Читать онлайн Полынная горечь Афгана бесплатно

Аннотация

В жизни удивительным образом все переплетается: война, кровь, любовь, деньги… Автор книги рассказывает о судьбах людей-свидетелей, участников и жертв событий, которых мы с вами – современники. Так не будем немыми созерцателями. Постараемся разобраться, почему рушатся режимы, растет пропасть между богатыми и бедными, возникают голод и болезни с огромной смертностью. Кто вершит нашими судьбами? Эта книга помогает искать дорогу к истине.

Вы представляете, что будет, если у нас вдруг демократия появится?.. Ведь это же будет засилье подонков демагогических! Прикончат, какие бы то ни было, разумные способы хозяйствования, разграбят все что можно, а потом распродадут Россию по частям. В колонию превратят…

Николай Тимофеев-Ресовский, советский биолог, генетик, 1975 год

Кто контролирует поставки продовольствия, тот контролирует людей. Кто контролирует энергетику, тот в состоянии контролировать целые континенты, кто контролирует деньги, тот в состоянии контролировать мир.

Генри Киссинджер, бывший госсекретарь США

Книга написана по мотивам реальных событий. Имена и фамилии вымышлены, совпадения случайны.

Пролог

Прошли сильные дожди с грозами, и в тайге наступило долгожданное жаркое лето. Я смотрю на часы. Скоро пять утра. Встаю. Умываюсь и, взяв самодельную поплавковую удочку и школьный рюкзак, в котором хлеб, банка тушенки, термос с чаем и мои любимые карамельки, выхожу во двор. Всходит солнце, огромное, ярко-оранжевое. Пахнет сосновой смолой, жужжат пчелы; мягкий порыв ветра доносит свежие запахи тайги. Под кустом лежит старый пес, он поднимает голову, зевает, кладет морду на лапы и посматривает подслеповатыми глазами из-под полузакрытых век. Сверху доносится звонкое цоканье. На ветке высоченной старой сосны распустив пушистый хвост сидит белка. Маленький грызун спрыгивает. Подбежав, останавливается поблизости, глядя бусинками глаз. Достаю кедровую шишку, бросаю под дерево, где сидит эта красавица. Из-за деревьев вырисовывается фигура отца.

– Не рано ли? – спрашивает он.

– Самый раз, – говорю я.

– Будь осторожен. Вчера в урочище Хмель Игнат видел медвежьи следы. Косолапый потоптал малину. А наша соседка тетя Нина ходила за ягодой у болота, задержалась до семи вечера, собралась домой и вдруг увидела медведя – метрах в пяти. Тот встал на задние лапы – она и упала. Мишка постоял, принюхиваясь, поворчал и ушел… В рубашке родилась.

Я живо представляю, как это было. Бойкая на язык соседка, работавшая в заготовительной конторе и не дававшая никому спуску, встретив медведя, вдруг оторопела, потеряла власть над собой. Говорю насмешливо:

– Так испугалась, что лососнула тунца. Медведь и засверкал пятками.

Отец улыбается.

– Возьми ружье, – говорит он и снимает с плеча старую курковую двустволку 16-го калибра. – Пуля тяжелая, мощный патрон. И запомни: увидишь следы – то его владения. Не вторгайся. Будет беда. Если встретишь, в глаза не смотри. Резких движений не делай. И не беги. Все равно догонит. Целься и стреляй в голову, между глаз и ушей. Или в сердце. Помни: неудачный выстрел будет стоить жизни.

Я прихватываю ружье и иду к реке. Пса не беру – отслужил. Признаки приближающегося конца налицо. Много спит, отказывается от еды и старается уединиться.

Проживаем мы на фактории (таежное поселение, основанное купцами в позапрошлом столетии) в большом бревенчатом доме, всего в двадцати километрах от заимки. Когда-то здесь обитал бобылем местный лесник. Помер. С тех пор мы с отцом и его другом Игнатом освоили дом, пообжили. Летом, когда наступали каникулы, я пропадал на заимке, собирал сухие ветки и мох, запасался на ночь дровами, разводил костер. После ужина остатки еды убирал в мешки и вешал на ветку дерева, пряча от мышей, а батя со своим напарником-чалдоном (казак, переселенец с Дона) Хмелем Игнатом зарабатывали на жизнь промыслом. Отец разрешал мне ходить в одиночку по лесу, считая, что это закаляет мужика, учит самостоятельности и независимости…

Ясное утро. Погода теплая и солнечная. Я иду по утоптанной тропинке, вдоль которой, радуя глаз, растут ярко-желтые одуванчики, оранжевые жарки. Воздух, насыщенный запахом разнотравья, полевых цветов, – такой знакомый и родной – наполняет грудь. Щебечут птицы. Перелетая с цветка на цветок, жужжат пчелы, над прогретыми полянами барражируют сытые июльские жуки, доносятся лягушачьи голоса. Обогнув болото, где соседка встретила медведя, и не увидев свежих медвежьих следов, выхожу на лесную поляну и иду на восход по еле заметной знакомой тропинке.

Чем ближе к воде, тем сильнее пахнет мокрой древесиной, свежей зеленью и рыбой. Впереди быстрыми скачками проносится пугливая кабарга и скрывается в кустарнике.

Подхожу к реке, к ветхому деревянному покосившемуся мостику. Метрах в пятнадцати от него, где речушка делает изгиб и течение замедляется, сажусь на пенек и долго не могу отвести глаз от реки, где в прозрачных водах затейливо преломляются солнечные лучи.

Встаю. Раскладываю снасти. Цепляю паута – муху-кровопийцу – и забрасываю. Стою жду – пусто. Не клюет, и я перехожу к коряжнику, где из воды торчит поваленное дерево. Снова закидываю удочку и сразу удар. Хариус! На килограмм. Темно-серый с зеленоватыми крапинками красавец со скрежетом зубовным расстается с крючком, виляя всем телом. Везуха. Ведерко быстро наполняется рыбой. Решаю: хватит рыбачить. На ум приходят слова отца: «Лишнего не бери. Знай меру. Взять можно столько, сколько тебе нужно».

Собрав снасти, я ложусь на спину и, закрыв глаза, подставляю лицо долгожданному солнцу. Расслабляюсь и незаметно погружаюсь в сон. Лафа – нет комаров и мошки. Просыпаюсь от того, что солнце припекло лицо. Парит. Поблизости посвистывают рябчики. В зеленой траве тараторят журчалки и мухи-жужжалы; стрекочут кузнечики, монотонно гудит шмель. Я встаю, раздеваюсь, спускаюсь с обрывистого берега. Под ногами шуршит и скрипит теплый крупный песок. Вхожу в студеную реку, от холода сводит зубы, обдает все внутри, пронизывает с головы до ног; сильное течение сбивает с ног, и я плыву. Слышится птичий гомон, среди которого выделяется громкое тревожное карканье ворон.

Выйдя из воды, взбираюсь на берег. Встаю во весь рост – замираю: в десяти шагах опрокинутое ведро и медведица с двумя малышами. Они с жадностью уплетают мой улов. Одежда и ружье у таежных разбойников. Первая мысль – убежать, исчезнуть, но не могу пошевелиться. Медведица поднимает морду. Встает на задние лапы. Огромная. Грозная. Оскалившаяся. Я чувствую себя маленьким, беззащитным перед этой звериной громадой. Огласив округу утробным рыком, медведица кидается. Один прыжок – и она на полпути от меня…

Часть

I

. Глава 1. Ночной шабаш

Зловещий праздник – шабаш ведьм. Смерть на взлете. Неожиданное предложение. Брифинг. На восточном базаре.

Ярко-красный кабриолет «форд Мустанг» пронесся по почти безлюдному в это время нью-йорскому авеню и подъехал к бару «Нептун». Заглушив шумный мотор, из машины вышла девушка и, переступив через порог, очутилась в просторном зале. В сиянии театральных прожекторов она увидела Адама, который изо всех сил терзал необычной формы гитару с нарисованными черепом и костями. Гитара издавала конвульсивные звуки рока, похожие на стоны, хохот и вой. На стене висел плакат: «Сюда войти может только тот, кто изучил музыку и математику – без знания этих предметов постигнуть философию невозможно». Такая надпись украшала арку над входом в академию Платона. О ней она рассказала Адаму, и он позаимствовал их, не понимая, что для пифагорейцев движение звезд и солнца воспринималось как таинственная музыка небесных сфер и песнь космоса. А рок – огненная лавина, которая выплескивается из преисподней, погружая душу во мрак хаоса, это пляска Сатаны на обломках разрушающихся миров. Судороги и хрип предсмертных мук и боли, говорила она Адаму. Но ее слова вызывали лишь снисходительную улыбку.

Пробравшись сквозь толпу неистовствующих тел, она садится за столик, где обычно отдыхают музыканты, и ждет, когда наступит пауза. Наконец звуки рока смолкают. Зажигается электрический свет. Подходит Адам Джонс и садится рядом – взмокший, уставший, он хрипло дышит. Тянется к свертку на столе, но Джана решительно пресекает его попытку, и он, откинувшись на спинку кресла, хмурится. Что-то бормочет.

Подходят его друзья-музыканты. Сверток идет по рукам. «Последний раз», – обещает Адам. Джана молчит, понимая, что она бессильна противостоять его слабости. Искоса смотрит на его прокуренные травой пальцы. Свои косяки он склеивал канифолью. От этого при курении на пальцах оставались темные следы. И грустно улыбается.

– Звонила Лора Кабо, – говорит Адам, вдыхая в себя дым «заряженной» сигареты. – Зовет к себе на шабаш ведьм. Обещает нечто грандиозное.

– Ты знаешь мое отношение и к ведьмаку и к наркотикам! К тому же происходит какая-то чертовщина: пленка после шабашных съемок почему-то всегда засвечивается. Я ничего не могу с этим поделать. Босс злится. Упрекает меня в нежелании работать. Будто я как профессионал ничего не стою. Как ты понимаешь, это не может меня радовать.

– Последний раз, baby (детка). Обещаю, теперь у тебя все получится. Ты лучшая! – Он наклоняется, чтобы запечатлеть поцелуй, но она успевает увернуться. Он поднимается, довольно ухмыляясь, и уходит вслед за музыкантами к сцене. Выглядит он свежо и бодро. Но она знает: это ненадолго.

Музыканты возвращаются к сцене, и по ушам опять бьет демоническая мистерия звуков, образ смерти и распада. Подозвав бармена, Джана заказывает свой любимый лимонад и снисходительно наблюдает за неистовой толпой, стремительно бросившейся на танцпол в клубящийся дым.

… Красный кабриолет «Мустанг» мчит по хайвэю. За рулем Джана. С ней Адам Джонс. Громко играет музыка. Они едут в небольшой городок Сейлем – пригород Бостона, штат Массачусетс. Это место официальных шабашей современных ведьм. Они выбрали его из-за того, что когда-то здесь проходили многочисленные судебные процессы по делу ведьм, приводились в исполнение смертные приговоры. Здесь накопилось много отрицательной энергии, благоприятной для проведения колдовских обрядов и ритуалов.

– Ах, как жаль, что я не родилась несколько веков назад, – говорит Джана.

– Почему? – спрашивает Адам.

– Чтобы возглавить отдел святой инквизиции.

Адам смеется.

– Инквизиция – последний аргумент королей, – говорит он. – Прошлой ночью я видел себя горящим в огне. Как ты думаешь, это было чистилище?

– Прежде чем получить доступ в рай, души грешников, не получившие прощения в земной жизни, горят в очищающем огне.

Она искоса поглядывает на него. Как он изменился за последние дни. Бледная кожа. Впавшие щеки. Темно-русая шевелюра торчком. Ей кажется, что с ней сидит тень человека, которого она знала. «Что за пошлость! Он мой друг, которого я люблю, – думает она. – Но что я могу сделать? Как ему помочь?»

Адам достает «заряженную» сигарету и смотрит на Джану долго-долго светло-карими глазами: «Ну пожалуйста-а-а, honey bunny(зайка)». Он глубоко затягивается, на лице блуждающая улыбка…

Дорожный указатель. Вот и Сейлем, до него каких-то тридцать километров. Их встречает «официальная ведьма Селейма» Лора Кабо. Этот титул она носит с 1975 года. В ее подчинении около двух десятков «титулованных» ведьм, среди них четверо мужчин и сотня ведьм-любительниц. Адам Джонс – почетный гость. Его музыка будит в них потусторонние силы, они испытывают прилив темной энергии. Джана Кригер – единственный фотожурналист, допущенный на шабаш.

Что может быть прекраснее ночного неба?! Невероятное скопление звезд. Они мерцают, завораживают своей красотой. Виден Млечный Путь. Но наступает лунное затмение, и часть неба становится темно-красного цвета. В эти минуты оно полно волшебства, нераскрытых, загадочных паранормальных странностей вселенной.

Шабаш в разгаре. Джана снимает на топовую камеру Canon. Раньше у нее был устаревший Nikon. На фотографиях каким-то необъяснимым образом обнаруживалась непонятная засветка. Может, в этот раз у нее все получится, и она докажет боссу, что с профессионализмом у нее все в порядке.

Рок похож на Вальпургиеву ночь, которая опустилась на землю. Звуковые волны сотрясают воздух и, как ветер, несутся в небо. Ведьмы и колдуньи собрались на свой зловещий праздник. Главная ведьма, продавшая душу дьяволу, держит святыню из алтаря для осквернения. Без поругания святыни сатана, как распорядитель шабаша, не может быть вполне удовлетворен. Она целует хвост козла. Гаснут свечи. Все погружается в вожделенную тьму, где нет ни запретов, ни законов…

Утром бледная заря встает над горизонтом. Солнечные лучи освещают маленькие надгробья ведьмам и инквизиторам, которые когда-то их убивали. Тишина. Никого нет. Все словно испарились. Старинный погост – символ беспредельной пустоты, место вечного упокоения. И только метла и веник, да забытая кем-то остроконечная шляпа напоминают о шабаше.

… Гостиничный номер. Джана, упаковав вещи в дорожные сумки, ждет Адама. Пора ехать. Он лежит на кровати. Лицо его бледное, худое, осунувшееся, щеки ввалились. Он поднимает голову:

– Меньше всего хочу умереть в гостиничном номере, – пугающе шепчет он. – Обещай похоронить, где покоятся мои предки.

– Не смей хоронить себя заживо, это плохая примета, – говорит она, доставая из сумки лекарства.

Еще вчера он почувствовал себя плохо. Внезапная усталость, тошнота, чрезмерное потоотделение. От госпитализации отказался. Она дала ему таблеток. Он выпил. И потребовал возвращаться в Нью-Йорк. Наконец он поднимается, и они покидают гостиницу.

По дороге в Нью-Йорк Адам Джонс умер. Сначала у него онемели руки и ноги, он пожаловался на головокружение. На заправке зашел в туалет. Долго не возвращался. Джана посигналила. Он вернулся, сел в машину. Был очень бледен, пахло героином – легкий запах уксуса. Включил магнитолу, поставил кассету своего последнего альбома и, сделав полную громкость, отбросил спинку сиденья. Закрыл глаза…

Она не заметила, когда он умер. Музыка умолкла, она спросила, как он себя чувствует. Он не ответил. Сидел, склонив голову на грудь, словно спал. В уголках губ пузырилась белая пена.

Его похоронили там, где он просил, – в старом обветшалом склепе. Он не позаботился о собственном уходе из жизни, и все расходы она взяла на себя. Оплатила участок у церкви в Даунтауне на Уолл-стрит, где покоились его предки. Стоимость погребения лишила ее всех сбережений.

Уже который день она в печали и депрессии. На звонки не отвечает. В понедельник перед обедом появилась Эшли, ее подруга, работающая вместе с ней в журнале. Только не в отделе иллюстраций, а литературы. «Босс требует, чтобы ты срочно приехала», – сказала она.

Кабинет босса на 17-м этаже. Она входит в кабину скоростного лифта, жмет кнопку. Лифт трогается. Она смотрит на свое отражение в зеркале и ужасается. Невеселые, печальные глаза, сама будто в воду опущенная. От красивой, привлекательной женщины и следа не осталось. Она закрывает лицо руками и с трудом сдерживает себя, чтобы не расплакаться.

В приемной босса маленькая пухлая белокурая секретарь Бетти.

– О, как я рада вас видеть, мисс Кригер, – говорит она и, надев маску скорби, произносит слова соболезнования: музыкальный мир и все добрые люди потеряли столь одаренного органиста.

– Гитариста, – уточняет Джана.

– Конечно, – соглашаeтся Бетти. – Можете не сомневаться, я разбираюсь в музыке. Проходите. Мистер Даниэл ждет вас.

Она входит в просторный кабинет босса. Даниэл сидит за столом и листает свежий номер журнала. На столе высокий стакан с пепси-колой. У него недовольный сонный вид. Увидев Джану, лицо его делается печальным, он приподнимается и жестом указывает на стул. «Такая популярность, – говорит он. – Умер, можно сказать на взлете…»

Она молчит. Ждет, когда он окончит свой монолог. Босс не любит, когда его перебивают. Это она усвоила, работая с ним не один год. Среди сотрудников журнала он пользовался непререкаемым авторитетом.

Входят Элизабет, София, Оливер и Лукас. Окружают ее, говорят слова скорби, сочувствия ее боли. Она смиренно слушает их соболезнования и благодарит. «Будем молиться за его душу», – говорят они и уходят. Босс, утешительно приобняв ее, ведет к окну и, глядя на фасад соседнего дома, тихо спрашивает: «Как прошло мероприятие? Можно ли в этот раз надеяться на качественные снимки?»

Она молча протягивает ему пленку с расплывшимися, нечеткими фигурами. Вытянув руку, некоторое время он молча рассматривает ее на свету.

– Чертовщина, – нервно говорит он. – Ни в какие ворота не лезет… Нужно обратиться к специалистам… У меня есть на примете такой. Он дока в области сверхъестественного. Ему неожиданно удалось запечатлеть в заброшенном доме загадочную человеческую фигуру со светящимися глазами. И даже вступить с ней в контакт. Он попросил ее назвать свое имя. Но, несмотря на все уговоры, она отказалась назвать имя. Что ты думаешь об этом?

– Я не хочу думать об этом.

– О`кей!.. Он хороший эксперт. Разберется. Оставь пленку.

Она кладет пленку на стол, намереваясь выйти из кабинета, но Даниэл просит ее остаться.

– У меня есть интересное предложение, – заявляет он и смотрит на нее в упор. Его смуглое скуластое лицо выглядит дружелюбно и ободряюще.

– Что за предложение? – насмешливо спрашивает она.

– Командировка в Афганистан… Надеюсь, это облегчит твои переживания. Смена обстановки всегда хороша, если нужно о чем-то забыть. Это прекрасная возможность смягчить боль. Как тебе мое предложение?.. Обещаю свободное перемещение по стране. Ты сможешь работать как среди советских военных, так и в гуще моджахедов.

– У меня есть время подумать?

– Нет. Принимать решение нужно немедленно. Просьба поступила из Госдепа. Они считают, что русские перегибают палку, уничтожают мирное население, преследуют религиозных деятелей и несогласных с их политикой.

«Траур не может продолжаться вечно», – думает она.

– Хорошо. Согласна.

– Вот и отлично, – говорит он. – Теперь мы имеем полное право опрокинуть по бокалу.

Он подходит к серванту, достает виски Бурбон. Разливает золотистую жидкость в бокалы с толстым дном и вертикальными стенками и ставит перед ней.

– За успешную поездку, – говорит он. Отхлебывает. И, взяв со стола конверт, дает ей.

– Что в нем?

– Письмо к Бурхануддину Раббани. Он один из исламских лидеров, объявивших джихад русским. Его отряды воюют против правительственных и советских войск. Он лучше других знает обстановку в стране.

Она берет письмо. В голове вертятся мысли: «Босс все заранее предусмотрел. Знал, что я соглашусь. И письмо оказалось как будто кстати. Чего у него не отберешь, так это мозги. Он всегда использует их по назначению».

Когда Джана вышла из кабинета, ее босс позвонил в американское посольство в Кабуле и сообщил, что журналистка вылетает ночным рейсом и ее надо встретить, доставить к Раббани. Остальное она сделает на высшем уровне. Ее имя Джана Кригер. На другом конце провода послышалось удивленное восклицание: «Как, летит женщина? Ты прикалываешься, да?.. Невероятно! Это невозможно!» – «Вас это не должно смущать», – говорит босс. – «Ты уверен?» – «Абсолютно! Она специалист по ведьмам и прочей чертовщине. И с задачей справится как никто другой».

Он смотрит на часы. В Кабуле раннее утро. Вот почему советник посла был раздражен – дело не в женщине.

На стоянке чернокожий парковщик автомобилей Мартин Харт очень громко бранит сидевших в шевроле женщин: «Шлюхи, трансвеститы, – поносит их грубыми словами. Те не остаются в долгу – отвечают взаимностью. Толстуха с ярко красными губами и бедрами испуганной нимфы пискливо выкрикивает fuck you! (пошел ты)… fucking ass (долбаная задница)… fucking shit! (дерьмо), при этом показывая вытянутый вверх средний палец. Чем бы закончилась перебранка, нельзя было предугадать. Увидев Джану, Мартин перестает переругиваться, подходит. «Извините, мэм, – говорит он. – У меня утонченный внутренний мир, я не могу спокойно воспринимать факт наличия матерных слов. А эти педики и слова сказать не могут без сквернословия. Они думают, что ругательство – это круто. Вы слышали: она назвала меня долбаная задница… Вот дерьмо!»

42-я улица – одна из самых оживленных деловых улиц центрального Манхэттена. Джана торопится. Ей нужно еще устроить кошку Мари породы мейн кун. Она входит в дом. Горит свет, который она, торопясь, забыла выключить. Кошка встречает ее у порога. Мари для нее больше чем подружка. Сколько тайн она ей поведала! Если бы кошка могла говорить, она выболтала бы много секретов Джаны.

Но, увы!

– Прости, Мари, – говорит она, беря ее на руки и прижимая к себе. – Я снова должна тебя покинуть. Но ты умная девочка. На меня не обидишься, да?

Кошка мурлычет – хрипло, прерывисто, старательно.

Соседка, мадам Ваннеса, всегда выручает, она любезно соглашается взять к себе Мари, когда Джане приходилось отсутствовать дома. Мадам Ваннесе исполнилось 94 года. Она была одинока, держала четырех маленьких собачек и двух ревнивых сиамских кошечек, которые, в отличие от своей хозяйки, относились к Мари, мягко скажем, не совсем толерантно.

Джана стучит в стеклянную дверь. Появляется мадам Ваннеса.

– К вам приходили легавые, – говорит она.

– Что им надо, вы спросили?

– Конечно. Копы хотели задать вам пару вопросов. Это связано со смертью вашего друга – рок-музыканта, к сожалению, я не запомнила его имя… Мне не нравилась музыка, которой он увлекался. От нее быстро устаешь. Такое возбуждение, словно живешь в Нью-Йоркской подземке… И это при моем-то слухе. А как ее переносят те, у кого здоровые ушные перепонки?.. Знаете, Джана, я вам говорила еще до трагедии: прекратите сажать цветы в сердцах тех людей, которые не будут их выращивать. Я много прожила и видела, что музыкант не ваш человек.

– Мадам Ваннеса, – перебивает ее девушка, – так вы берете Мари?

– Конечно, дорогая, – отвечает дама. – У меня с Мари полный контакт. Мы же девочки. Должны понимать друг друга с полуслова.

Вечером Джана вызывает такси и едет в аэропорт. Рейс Нью-Йорк – Кабул ночной. До отлета еще есть время. Чтобы скоротать его, она идет в бар, откуда доносится приятная мелодия. Заказывает кофе, листает журнал и слушает музыку. За соседним длинным столом сидит группа молодых людей. Они шумно веселятся, шутят. В компании один в темных очках. Она несколько раз бегло взглянула на него. Ей не нравились люди, которые ночью носят очки с затемненными стеклами. Она считала, что таким людям есть что скрывать.

Подходит бармен. «Вот ваш кофе, мадам». Она благодарит. Только ушел официант, появляется тот, что в темных очках. «О, только этого не хватало», – думает она.

– Вы скучаете? – говорит он.

– Нет, не скучаю. Напротив, мне очень весело.

– Мне показалось, что вам скверно.

– Вам не показалось. У меня траур. Но я с этим справляюсь без посторонней помощи… Почему вы ночью в темных очках?

– Чтобы меня не узнали, – скромно отвечает он.

– Вы знаменитость?

– В музыкальном мире – да. Меня знают многие… А куда вы летите, если не секрет? – интересуется он.

– В Афганистан.

– Вы шутите?

– Нет, не шучу.

– Тогда давайте выпьем.

– За что?

– За ваше благополучное возвращение. – Он зовет бармена, чтобы тот принес спиртное. – Вы разве не знаете, что там идет война? Все воюют друг против друга.

Диктор объявляет посадку на самолет.

– Извините, мне пора.

– Берегите себя, – говорит он и снимает очки.

– Боже, Тейлор, зачем меня разыграл?

– Тебя проводить?

– Я дойду сама. Не ходи за мной.

– Мы еще увидимся?

– Вряд ли.

Она идет к выходу из кафе. В настенном зеркале видит, как бармен приносит спиртное. Тейлор опрокидывает оба бокала и стоит, глядя ей в след. С ним она встречалась задолго до Адама. За это время он успел измениться – обрюзг, одутловатое лицо, черные очки. Нет ничего странного, что она его не узнала, думает она, поднимаясь на борт самолета.

Стюардесса провожает ее в первый класс – образец роскоши и комфорта. Шампанское во время взлета, внушительного размера кресла, которые раскладываются в полностью горизонтальную кровать. Есть полукруглая барная стойка, под завязку набитая бутылками. Первый класс – бонус от босса. Самолет набирает высоту. И вскоре в динамике раздается голос пилота: «Летим на высоте 10 тысяч метров, температура воздуха за бортом минус 45 градусов». Можно расслабиться. Джана берет толстый журнал – путеводитель по Афганистану – и, откинув спинку кресла, рассматривает красивые иллюстрации – снимки достопримечательностей Афганистана. Дикая горная страна в картинках выглядит красиво и загадочно. Города. Памятники. Типичная афганская деревня, где время словно остановилось. Но какой она окажется наяву? Этот вопрос тревожит ее с первой минуты, когда она получила предложение от босса поехать в командировку.

Подходит стюардесса. Предлагает напитки. Джана просит бокал красного вина. Вино рубинового цвета. Пахнет акацией, магнолией и бабушкиной пудрой. Она делает глоток, жмет кнопку в подлокотнике, из-под ног выдвигается оттоманка, и ей кажется, что босс не такой уж сукин сын. Она оценила его предложение и благодарна ему. Права Эшли, что иногда босс может быть настоящим джентльменом.

Около 11 тысяч километров самолет преодолел за 13 часов 33 минуты. За это время она успела познакомиться с летевшими с ней одним классом пассажирами. Их было немного: два колоритных индуса, занимавшихся продажей драгоценных камней, помощник военного атташе посольства США в Кабуле мистер Тейлор и благообразного вида смуглый афганец. Навскидку ему было лет под шестьдесят, но оказалось, он намного моложе. Ему исполнилось всего 45. Зовут Назиром. Представился племянником свергнутого первого президента Афганистана Мухаммада Дауда. Окончил историко-археологический факультет Кабульского университета, затем учился в Лондоне. Интерес к родной стране не теряет, следит за событиями, которые там происходят. Он увлеченно рассказывает о жизни в Афганистане до свержения монархии. Спокойная, размеренная – жизнь без потрясений. Казалось, стабильность будет всегда. Но в 1963 году к власти пришел Мухаммад Юсуф – первый премьер-министр в истории, который не был членом королевской семьи. При нем в стране начались перемены. Главным событием того периода явилось принятие новой Конституции. В октябре 1964-го король утвердил ее. Был осуществлен ряд преобразований, ускоривших развитие капиталистических отношений и способствующих активизации общественно-политической жизни. В Конституции были важные положения: декларированное право на создание общественных организаций и политических партий. Появились многочисленные мусульманские течения как фундаменталистского, так и традиционного толка. В Кабульском университете возникли ультрареакционные исламские кружки. В 1965 году в Кабуле состоялся первый учредительный съезд Народно-демократической партии Афганистана. Вскоре НДПА распалась на две фракции – «Хальк» и «Парчам». В ночь с 16 на 17 июля 1973 года произошел государственный переворот, ликвидировавший монархию. Провозглашена республика. Переворот был осуществлен группой армейских офицеров под руководством бывшего премьер-министра – члена королевской семьи Мухаммада Дауда.

Назир сидит напротив нее.

– Почему произошел переворот? – спрашивает Джана.

– Я могу повторить слова Дауда, как он охарактеризовал положение в стране накануне своего прихода к власти и причины переворота. Я хорошо запомнил его речь. Он говорил, что несправедливая и антинародная политика монархического режима в последнее десятилетие, протест против нее всех слоев общества Афганистана, а также заметный прогресс в регионе и во всем мире в пользу свободы, против деспотизма, реакции и колониализма не могли оставить в покое и заставить замолчать совесть ни одного афганца-патриота.

Он считал, что в течение последнего десятилетия уровень жизни народа Афганистана неуклонно снижался, повседневные траты росли, тяжелый груз этих расходов с каждым годом становился невыносимым. Цены непомерно ползли вверх, а жалованье мелких чиновников и государственных служащих, заработная плата рабочих не превышали уровня «ешь столько, чтобы не умереть». Голод, безработица в несчастном обществе, бродяжничество в народе… Образование и национальная культура пришли в упадок. Господствовали бесправие, несоблюдение законности. Масштаб коррупции в правительственном аппарате стал позорным явлением, расхищались государственные средства, национальные богатства страны. Поборы, взяточничество, спекуляция, контрабанда, жульничество, расточительство распространялись на все сферы жизни. Никаких надежд на изменение ситуации, по его мнению, не оставалось, никакого пути, кроме свержения режима, не было.

Но приход к власти Дауда не всех устраивал. В адрес Дауда посыпались проклятия. Исламские лидеры уехали из Афганистана в Пакистан в «хиджрате», в «эмиграцию». Пройдя «военную подготовку», которая длилась три месяца, они вернулись в Кабул, и в нескольких провинциях Афганистана – Бадахшан, Логар, Лагман, Пактия, Нангархар – начались антиправительственные вооруженные выступления под руководством членов «Мусульманской молодежи». Стали восхваляться шахиды (члены фундаменталистских групп), погибшие в период правления Дауда. Это были первые шаги организованного сопротивления. Оно началось с периода нахождения у власти Дауда, а не с приходом русских.

– А что произошло дальше?

– В апреле 1978 года в Афганистане произошла национально-демократическая революция. Как всякая революция, она вызвала к жизни контрреволюцию. Началась непримиримая борьба.

– И когда она закончится?

– Когда одна из воюющих сил возьмет верх.

– Какой прогноз?

– Революция в Афганистане ведет борьбу не просто против внутренней контрреволюции (если бы это было так, то надо полагать, эта борьба была бы уже закончена и вопрос «кто кого» был бы решен в пользу революции). Но против контрреволюции в международном масштабе, против экспорта контрреволюции – одной из форм интервенции, против экономической и политической блокады. И в одиночку, без помощи СССР, она обречена на гибель. Это мой прогноз. Ни одна социальная революция не в состоянии одержать победу без интернациональной революционной солидарности.

– Не боитесь, что вас арестуют?

– Иншалла. На все воля Аллаха, – говорит он, улыбаясь. – Я держу нейтралитет. Какое-то время интересовался идеями НДПА, считая, что стране нужны глубокие социальные преобразования. Но то, что сейчас происходит, мне не по душе.

– Зачем вы летите в Афганистан?

– У меня там интерес скорее к бизнесу, чем к строительству социализма.

Все спят. Один из индусов так храпит, что заглушает шум двигателей. Его храп раздражает ее. Она включает свет над головой и продолжает изучать Афганистан в картинках, пока ею не овладевает дремота. Подобно морякам в «Одиссее» Гомера, которые, готовясь к встрече с сиренами, запечатали себе уши воском, она достает силиконовые бируши, вставляет в уши и, закрыв глаза, погружается в сладкий сон. Впервые после смерти Адама она спит безмятежно, крепко. И только голос стюардессы вынуждает ее пробудиться. Подняв спинку кресла и пристегнув ремни, она прижимается к стеклу иллюминатора. Белоснежные облака, пронизанные багряными лучами солнца, как будто летят вместе, причудливо меняясь и преображаясь. Вот ягненок резвится на лужайке, длиннохвостый дракончик проносится мимо, а тут зайчата играют в салки, пытаясь догнать друг друга. Самолет снижается, проходит сквозь плотные облака и в дымке виднеются крошечные домики, которые вскоре оказываются домами. Вот он какой Кабул, окруженный горами, проносится мысль. Самолет резко идет на снижение по спирали. Кажется, вот-вот свалится в пике. Она вжимается в кресло и про себя, шевеля губами, читает молитву «Отче наш».

Колеса касаются земли, самолет несется по аэродромной бетонной плитке, останавливается, затихают двигатели. Забросив за спину рюкзак и взяв дорожную сумку с личными вещами, кофр с фотокамерами, Джана идет к выходу. У трапа стоит высокий афганец в военной форме и моложавый мужчина, одетый по-европейски, с табличкой, на которой крупным шрифтом написано ее имя.

Она подходит, здоровается.

– Оливер, – представляется тот, что с табличкой. – Атташе по культуре. Багаж с вами?

– Все при мне, – отвечает Джана.

Они идут к небольшому зданию с вышкой. Кабульский международный аэропорт производит на нее грустное впечатление. Везде военная техника, люди в камуфляжной форме. Их так много, что пассажиры, одетые в цивильные костюмы, выглядят существами из другого мира. На шее у нее висит расчехленная фотокамера. Возле большой группы военных с сумками, чемоданами, шинелями и бушлатами она останавливается, чтобы сделать снимок на память. Но афганец что-то поспешно говорит Оливеру, и тот просит спрятать камеру, кивая в сторону военных. Она подчиняется, огорченно вздыхая.

Возле аэровокзала они садятся в автомобиль с дипломатическими номерами и едут в американское посольство, где Джана встречается с советником посла – кряжистым загорелым брюнетом в очках. Он сообщает, что звонил ее босс: предупредил о ее прилете и просил оказать всяческое содействие в получении карты журналиста и аккредитации в штабе 40-й армии.

– Завтра, надеюсь, мы вам все это вручим, – говорит он, дружески улыбаясь.

– У меня письмо к лидеру моджахедов Раббани, – говорит она.

– Оно вам не понадобится. Его нет в стране. Все вопросы с ним мы согласовали. Его командиры предупреждены о вашем приезде. Если возникнут трудности – обращайтесь к мистеру Оливеру, – произносит он прощаясь.

Оливер везет ее в гостиницу, где живут журналисты зарубежных информационных агентств. Здесь она узнает: моджахеды обстреляли аэродром. Есть жертвы, повреждено несколько самолетов, среди них тот, на котором прилетела.

Номер, где она поселилась, более чем скромный – кровать с жестким матрасом, старый шкаф, протертое кресло, потускневшее от времени зеркало на стене и одинокий кактус в керамическом горшке на подоконнике. Она подходит к окну. На пустыре дети запускают воздушного змея. В детстве она тоже любила это замечательное действо, захватывающее дух. Не один раз со своими сверстниками они отправляли своих «зверей» в лазурное небо под восхищенные возгласы зрителей. Чтобы радоваться жизни, нужно подольше оставаться детьми, подумала она, отходя от окна.

Муэдзин с вершины минарета красивым голосом пропел призыв к вечернему намазу. Стемнело. Она обратила внимание, что сумерек почти нет. Ночь наступает сразу и окончательно. Жизнь прекращается.

Ночью она просыпается от выстрелов. Кажется, бой идет под ее окнами – на пустыре, где еще недавно дети запускали своих воздушных змей. Она читает молитву и долго лежит, прислушиваясь к тому, что происходит за стенами отеля. Утром узнает, что моджахеды совершили нападение на гостиницу. Охрана и подоспевшие советские десантники сумели отбить атаку.

Выйдя из отеля, она видит следы ночного боя. Битое оконное стекло на асфальте, упавшее дерево, две сгоревшие машины на дороге… Под тутовым деревом стоит арба, запряженная тощим длинноухим ослом. Афганские военные грузят на нее тела убитых. Лицо одного имеет свирепый вид: глаза открыты, челюсть отвисает, сквозь приоткрытый рот виднеются редкие крупные зубы. Оскал смерти, проносится в голове и, подняв фотоаппарат на уровень груди, жмет кнопку «Пуск». Клацает затвор. Звук слышат солдаты. Они оборачиваются, выразительно смотрят на нее, издают отрывистый резкий звук и, ничего не сказав, продолжают укладывать трупы в телегу.

Подъезжает темно-зеленый автобус. Журналистов приглашают занять места в автобусе и везут в штаб 40-й армии, где должна состояться пресс-конференция представителей печати с командующим советскими войсками в Афганистане генералом Борисом Громовым.

Штаб располагался во дворце Тадж-Бек. Автобус подъезжает к небольшому зданию – контрольно-пропускному пункту, дальше в сопровождении военных журналисты идут пешком по плиточной дорожке, по обеим сторонам которой растут колючие кусты красных и желтых роз.

Войдя в здание, все поднимаются на второй этаж. В большом помещении их уже ждут советские военные. Генерал Громов, аккуратный, внешне привлекательный, благожелательно всех приветствует и коротко рассказывает о том, как складывается ситуация в стране, что правительство Афганистана взяло курс на национальное примирение. Состоялась лойя-джирга (большой всеафганский совет) по вопросам примирения. Афганцам удалось во многих вопросах найти пути сближения. Жизнь налаживается. Но не всем нравится политика мира, есть силы, заинтересованные в том, чтобы война в Афганистане не прекращалась.

– Какие это силы, вы могли бы уточнить? – спрашивает кто-то из журналистов.

– Это страны Запада во главе с США, – говорит генерал и перечисляет, сколько миллионов долларов выделила Америка на конфликт в Афганистане. Сколько вооружения и боеприпасов доставлено моджахедам. – Но вопреки этому мы делаем все, чтобы наступил мир. Население прозревает, многие начинают понимать, кто стоит за конфликтом, кто дирижирует им и подбрасывает поленья в костер гражданской войны. Эти люди переходят на сторону законного правительства. – Он называет количество моджахедов, сложивших оружие, и предлагает журналистам задавать вопросы.

– Что вы здесь делаете? – сухо спрашивает длинная худая дама истеричного вида, представившаяся сотрудником информационного агентства Великобритании. В зале слышится смех.

– Оказываем интернациональную помощь по просьбе правительства страны. Подчеркну – на законных основаниях. Для тех, кто не знает, могу напомнить. В декабре 1978 года между СССР и Демократической республикой Афганистан был заключен Договор о дружбе, добрососедстве и сотрудничестве. – Генерал берет лист бумаги и читает: – Статья 4 этого договора гласит: «Договаривающиеся Стороны, действуя в традициях дружбы и добрососедства, а также Устава ООН, будут консультироваться и с согласия обеих Сторон предпринимать соответствующие меры в целях обеспечения безопасности, независимости и территориальной целостности обеих Сторон».

– Как долго будете находиться в Афганистане?

– Окажем помощь стране от внешних угроз – уйдем.

– Можете назвать конкретную дату? – интересуется представитель американского издания.

– Нет. Мы с удовольствием вернемся на Родину, если вы прекратите поддерживать оппозицию. Это ускорит наш уход из страны. Западному обывателю внушается мысль, что вооруженная борьба афганской контрреволюции возникла как реакция на ввод в Афганистан ограниченного контингента советских войск. Что афганская контрреволюция воюет против иностранных войск. И как только они покинут Афганистан, то все встанет на свои места и проблема внутри Афганистана будет решена. Но при этом замалчивается тот факт, что к концу 1979 года, то есть к моменту ввода ограниченного контингента советских войск по просьбе афганского руководства, афганская контрреволюция при тайной поддержке из-за рубежа уже подняла контрреволюционный мятеж по всей стране и угрожала Кабулу. Она взялась за оружие не против советских воинских частей, их в Афганистане в то время не было, а против демократической власти.

Джана вспоминает, что в посольстве ее попросили задать генералу вопрос. Она поднимает руку: «Господин генерал, как вы считаете, есть ли сходство с войной США во Вьетнаме?»

– Ничего общего, – категорично говорит генерал. И поясняет: – У нас разные цели. Мы не ведем захватнических войн. Не поливаем страну ядохимикатами, не сбрасываем фосфорные бомбы. Мы оказываем помощь в строительстве демократического государства. Вас устраивает ответ, – он смотрит на бейджик, висевший у нее на груди, – госпожа Джана Кригер?

– Окей.

После брифинга им устраивают экскурсию по дворцу. Возле комнаты, где провел последние часы своей жизни Хафизулла Амин, останавливаются. Рослый капитан, одетый в маскировочный халат на голое тело, в кроссовках, с автоматом, приклад которого обмотан кровоостанавливающим жгутом, а магазины автомата скреплены попарно, патроны вверх-вниз, неожиданно говорит, что был свидетелем гибели премьер-министра, генерального секретаря ЦК НДПА и председателя революционного совета Афганистана Хафизуллы Амина. Журналисты заинтригованы и просят подробно рассказать детали его гибели. Капитану явно льстит интерес к его персоне. Он подробно рассказывает, что сначала Амина пытались отравить. Он пожаловался на недомогание. Советские врачи, которые не были посвящены в историю с его отравлением, промыли ему желудок, снабдили лекарствами. Он вернулся к себе. Начался штурм. Первыми во дворец вошли люди из мусульманского батальона, несшие внешнюю охрану дворца, и спецназ, прилетевший из Москвы. Амин уже догадался, в чем дело, и дал личной охране команду оказать сопротивление. Но оно было быстро подавлено. Их забросали гранатами. Амин пытался выскочить из комнаты, но перед ним разорвалась граната, дверь отлетела, он упал, будучи раненным осколками. Когда все было кончено, его нашли лежащим на двери. Капитан оглядывается по сторонам и уточняет, что дверь разобрали на сувениры. У него тоже есть кусок этой двери с каплями засохшей крови.

– Зачем он вам? – спрашивает Джана.

Он окидывает ее вопросительно-удивленным взглядом и хмыкает: «Сувенир». Вдруг он вытягивается, преображаясь в лице. Оно становится строгим, не выражающим эмоций. Мимо идут двое военных. Одного она узнает. «Мистер Громов! – поспешно зовет она. – Я американская журналистка Джана Кригер. Прошу дать мне интервью». «Я не возражаю», – говорит генерал и поручает капитану согласовать день и время. Он уходит. Журналисты смотрят на нее неприязненно, как на ворону в павлиньих перьях. Но ей безразлично. Она давно усвоила, что в профессии журналиста наглость – путь к успеху. Пусть завидуют.

С дворцовой террасы открывался красивый вид на Кабул. Вершины гор, окружавших город, окутаны белесой полупрозрачной дымкой. Сделав несколько пейзажных снимков, Джана спешит к автобусу, и они едут в гостиницу. Персонал отеля сидит у входа и глазеет в телевизор – идет индийский фильм. Сотрудникам гостиницы нет дела до постояльцев. Джана смотрит на часы: без пятнадцати два. Она решает пожертвовать обедом и съездить на восточный базар. Берет такси и едет к рынку. Рынок похож на большой муравейник. Торговля в самом разгаре. Она идет медленно, всматриваясь в лица. В основном это мужчины разных возрастов. Женщины встречаются реже. Часто их лица спрятаны под чачваном – повязкой для глаз. Но попадаются и с открытым лицом, с платком на голове и в джинсах. Отмечает про себя: в одиночку они не ходят. Шествуют по двое, трое или в сопровождении мужчин. Ее внимание привлек одинокий старик, сидевший на корточках, с большим тюрбаном на голове. Его лицо испещрено глубокими морщинами, словно шкура пещерного ящера. Он кажется древним, патриархальным отголоском прошлого. Увидев фотоаппарат, он приветливо улыбается, приосаниваясь. Она жмет затвор камеры. Раздается щелчок – есть! Она поднимает руку и жестом указывает в сторону гор на фоне синего безоблачного неба. Старик следит за ее рукой и смотрит вдаль. Она снова снимает, довольная, что кадр получился не постановочным, и снимок сможет украсить страницы любого издания.

Возле входа в дукан на корточках сидит меняла. На голове тюбетейка. Штаны задрались и видны худые щиколотки. Перед ним коробки, наполненные старинными монетами и мелкими безделушками. Он предлагает ей что-нибудь купить из своего товара. Она благодарит и заходит внутрь лавки. Здесь торгуют женскими украшениями из серебра и красивой прозрачной тканью из Индии и Пакистана. Она берет ткань, подносит ее к лицу. Торговец, расплываясь в улыбке, издает цокающий звук, означающий, что ткань ей подходит. Она выражает признательность, собираясь уйти, но он не отпускает, услужливо предлагает серьги в виде больших колец. Она смеется. Они напоминают ей гимнастические кольца. Положив руку на свою талию, она делает движение бедрами, которое похоже на то, как делают гимнастки. Продавец озадачен, смущен. Не желая его обидеть, она покупает сережки из серебра с маленькими сапфирчиками. Он провожает ее к двери, лопоча на непонятном языке слова благодарности.

Гуляя, она увлеклась и не заметила, как оказалась среди хмурых бородатых мужчин. Они разглядывают ее со всех сторон не стесняясь. Обступают. Страх овладевает ею. Она чувствует, как чья-то рука за ее спиной хватает за ремень фотокамеры, грубо тянет к себе. Что есть сил, она кричит: «Help!» (Помогите!) Откуда-то появляются военные. На рукавах – красные повязки. По голубым тельняшкам догадывается, что это русские. Тот, что пытался отобрать камеру, прячется в толпе. Один из военных спрашивает ее о чем-то. «Я американка», – говорит она. Военные в замешательстве. Переговариваются между собой. Наконец крепыш с пшеничными усами и двумя маленькими звездочками на погонах, тщательно подбирая слова, говорит на ужасном английском и после каждого слова спрашивает: андестен? андестен? Она кивает головой, понимая только отдельные слова, догадываясь, что она должна покинуть рынок. Одной оставаться здесь опасно. Ограбят. Женщина должна быть в сопровождении мужчины. «Понимаешь? Понимаешь?» – допытывался он. Она как китайский болванчик продолжала кивать головой. Потом он сказал что-то по-русски, и они рассмеялись. Проводили до такси, что-то сказали водителю. Тот вышел из машины, услужливо открыл перед ней дверь, она села на заднее сиденье, и они поехали.

В гостинице ее ждет Оливер. Он зол, что она пошла на рынок, не поставив его в известность. Отчитав ее как школьницу, плохо выучившую урок, он сообщает, что состоялся разговор с Бурхануддином Раббани и тот даст поручение моджахедам о встрече с нею. Потом Оливер приглашает ее поужинать в тени деревьев, насладиться вечерней прохладой. Она пьет лимонад со льдом, а он виски. Оливер оказался интересным собеседником. Он знаком с творчеством Адама. Одно время был увлечен его музыкальным стилем и композициями. Даже выучился играть на соло-гитаре. А потом осознал, что есть более интересное занятие, достойное мужчины. Какое это занятие, он не уточнил.

– Знаете, Оливер, я, пожалуй, тоже не откажусь от глотка виски, – говорит Джана. – Мне нужно снять напряжение.

Он удивленно поднимает брови.

– Извините, что я не догадался сам, но имейте в виду: Афганистан – мусульманская страна. Здесь не принято пить. Запрет! Особенно он касается женщин. Но с русскими в страну пришло и спиртное. И в этом смысле общество становится более толерантным.

– Бедные женщины. Им нелегко в Америке. Еще хуже в Афганистане. Эмансипация обошла эту страну.

На следующий день она из гостиницы не выходит, спит до обеда, а потом погружается в чтение газет и журналов на английском языке – их ей удалось раздобыть в посольстве. «Лучи джихада», «Джихад Афганистана» и «Паям-и вахдат» («Призыв к единству»). Еду ей приносят в номер. Перед тем как лечь спать, она собирает вещи, которые возьмет с собой в провинцию.

Во вторник рано утром появляется Оливер. Она еще нежится в постели, когда к ней в дверь стучит посыльный с ресепшен и сообщает, что ее ждут внизу, в фойе гостиницы. Быстро одевшись и взяв кофр с фотокамерами, она спускается на первый этаж. Но там никого нет. Она выходит на улицу и видит Оливера возле большого японского джипа. С ним совсем юный с черной гривой афганец. Неужели это и есть переодетый моджахед?

– Знакомьтесь, – говорит Оливер. – Юнус. Он поедет с вами.

– Джана, – говорит она, протягивая руку, и улыбается, глядя на черные как смоль завитки юноши, делавшие его похожим на очаровательную девушку. В машине сидит зрелого возраста водитель и с нескрываемым интересом наблюдает за ней. Он предлагает спрятать кофр и дорожную сумку в багажник – подальше от чужих глаз. Но она протестует, говоря, что все вещи должны оставаться с ней. Юнус садится рядом с водителем, она – сзади. И они едут. Юнус оказывается студентом Кабульского университета, бегло говорит по-английски. Доктор Сиртаки, к которому они едут, – его отец.

Глава 2. Афганистан – страна чудес

Мирные будни блокпоста. Истории вернувшихся беженцев. Чрезвычайное происшествие. Нелепая гибель. Секретное задание. Николь Винсент. Командирская учеба. Пьяный герой. «Пленный» без шкуры.

Небо синее, как сапфир, чистое, еще не тронутое утренней дымкой. Я смотрю на часы: без четверти четыре. Солнце, показавшись из-за горы, светит особенно ярко. С минуту разглядываю замысловато изломанную громаду гор Гиндукуша. Они буро-серого цвета – загадочные, окутанные тайной. И мне кажется, что там никогда не ступала нога человека. Утреннее наблюдение за природой положительно воздействует на мою психику.

От созерцания прекрасного отвлекает клацанье затвора и сухое покашливание. Оборачиваюсь на звук. Две головы выглядывают из окопа. Подхожу. Кряжистый пулеметчик Калинин и долговязый снайпер Власов с опухшими и немного сузившимися глазами встают во весь рост.

– Что за вид, Власов, выглядишь как китаец-алкоголик. Спал, что ли?

– Никак нет, товарищ старший лейтенант. У меня всегда утром сонные глаза, – оправдывается Власов.

– Что видели?

Власов достает из кармана блокнот и читает вслух:

– Движение началось минут двадцать назад. Прошли две бардухайки, один автобус и два бэтээра комендантской роты.

– Подозрительных передвижений не заметили?

– Никак нет.

Я прыгаю в окопчик, беру лежащую на бруствере СВД (снайперская винтовка Драгунова – 7,62 мм) и смотрю в оптический прицел. По шоссе проносятся два джипа с людьми, вооруженными стрелковым оружием. Кто они, куда спешат – одному Аллаху известно. Со склона спускается отара овец. Пастух с двумя мальчишками поторапливают отстающих овечек. Высокий с окладистой бородой чабан идет, прихрамывая, опираясь на увесистую палку. Я наблюдаю за ними, пока они не исчезают из поля зрения за небольшим холмом в саксаульнике и кустах джузгуна. Затем беру правее. На удалении километра – кишлак. Хорошо видны ближайшие к нам дувалы, хозяйственные постройки. Никого нет, люди отдыхают. Между мной и кишлаком большое поле. Недавно там цвели маки и тюльпаны, но в середине мая они отошли, остался небольшой зеленый участок, засаженный виноградом, и ближе к нам шелестит листьями огромная старая шелковица. Плоды поспели, и солдаты часто наведываются к ней, объедают. Но сейчас раннее время, и там нет никого.

– Держи, – говорю я, вручая Власову эсвэдэшку. – Будьте внимательны. Не дремать. Фиксируйте все передвижения.

– Разрешите вопрос? – говорит он. – Надолго мы здесь?

– Не знаю. А что тебе тут не нравится?

Он вздыхает.

– Раньше было лучше, – говорит он, опуская глаза. – «На боевые» ходили, караваны досматривали…

– Да, было дело под Полтавой… Решения принимаю не я. Начальству виднее, как нами распорядиться… Мой совет – об этом не думать.

Как ни странно, но Власов выразил и мое настроение. Наша основная задача – усилить блокпосты и обеспечить безопасный проход колонн по маршруту Кабул-Джелалабад-Кабул. Серые будни, однообразные. Дни мало чем отличаются друг от друга. А все из-за злополучного автомобильного колеса. Мотострелки, стоявшие здесь до нас, останавливали афганские грузовики и предлагали exchange (обмен) – колесо на несколько пачек сигарет. Афганцы – прирожденные торговцы – охотно соглашались. Как только машина отъезжала, сообщали на блокпост, что «колесо поехало. Встречайте». Грузовик тормозили, досматривали и обнаруживали колесо с маркировкой «Сделано в СССР». От греха подальше водитель отказывался от колеса. Такой трюк проделывали с машиной, которая ехала в обратную сторону. Они гоняли колесо туда-сюда, веселясь, пока это не стало известно руководству. На смену «шутникам» пришли мы, отряд спецназа, который до этого контролировал тропы и охотился за караванами, перевозившими оружие и боеприпасы. Духи называли нас «Кара-буран» (черная буря). В штабе пообещали: временно. Но нет ничего более постоянного, чем временное.

Иду по территории блокпоста. От прежних хозяев в наследство досталась обустроенная местность – с окопчиками, блиндажами, капонирами для техники. Командирская землянка отделана изнутри досками от пустых снарядных ящиков. Есть столовая – стены из самана, плоская крыша накрыта тентом от палаток. Прохожу мимо и слышу протяжную мелодию на незнакомом языке. На часах половина пятого. Вхожу внутрь. Пение прекращается. Тучный азербайджанец с большим мясистым крючковатым носом, внешне похожий на Алибабу из сказки о сорока разбойниках, режет картошку и ссыпает ее в котел.

– Завтрак по расписанию?

– А как же, товарищ командир. Когда это было, чтобы я подвел?

– Не обижайся. На то и щука в реке, чтобы карась не дремал. Отгадай, что мне сегодня снилось?

– Домашняя картошка с тушенкой, – смеется повар.

– Правильно. Откуда узнал?

– Так вы всегда об этом спрашиваете.

– Какой она должна быть?

– Нежной, слегка подрумяненной, чтобы во рту таяла.

– Абасов, знаешь, за что я тебя люблю? За догадливость.

– Разрешите уточнить? На завтрак или обед?

– Мой принцип: то, что можно сделать сразу, не откладывай на потом.

Он смотрит лукавым взором черных персидских глаз и согласно кивает головой.

Повар в боевых условиях – фигура важная. До Абасова довольствовались чем придется. В основном консервами – тушенка, каша пшенка, черный хлеб. Не случайно солдаты просились «на боевые». На взятом караване можно было разжиться продуктами и сладостями. Неправильное питание стало сказываться на здоровье. Появились болезни, связанные с нарушениями работы пищеварительной системы. Тогда и возникла мысль обзавестись хорошим поваром. Однажды мне предложили взять молодого солдата, только что прибывшего служить в Афганистан. Я посмотрел на него и чуть не разрыдался. Маленький, толстенький, с пухлыми щечками, как у хомячка, миндалевидными оленьими глазами – все выдавало в нем южного человека, причем родившегося где-то в глуши, вдали от цивилизации. К тому же ни бельмеса не говорившего по-русски.

– Да какой из него разведчик! – в сердцах сказал я.

– Бери, не пожалеешь, – уговаривал знакомый капитан-тыловик.

– Помнишь душанбинского повара? Такой же профи.

– Почему отдаешь? С чего такая щедрость?

– Для тебя берег, – улыбается он. – Ты же просил. Оставил бы себе, но у меня уже есть. Повар из Душанбе. Ты же знаешь, как он готовит! Но азер не хуже. Проверил.

Я согласился и ни разу не пожалел. Теперь трехразовое питание – завтрак, обед и ужин. Если до него готовили черт-те что – пустую баланду или жидкую кашу, в лучшем случае с запахом тушенки, то сейчас никто не пользуется сухим пайком. Он хранится на всякий случай. Чаеварка круглосуточно. По-русски, хоть и с заметным восточным акцентом, он тоже быстро заговорил. Удивительно, но понимал он меня с полуслова. Редкий дар.

Как-то он подошел ко мне и говорит: «Петух нужен». – «Зачем?» – «У нас в деревне говорят: без петуха и утро не настанет». Вот как! Кормить птицу есть чем, отходы девать некуда. Съездили на базар. Купили петуха. Чтобы он не скучал, прикупили с десяток курочек. Теперь у нас свой живой будильник и свежие яйца.

Однажды Абасов обратился с просьбой взять его «на боевые». «Повар – это моя профессия, – говорил он. – Но что я скажу, когда вернусь домой? Что служил в Афганистане, но пороха не нюхал?!»

В боевых условиях риск есть всегда. И никто из нас не застрахован от случайностей. Перспектива лишится высококлассного повара, который из топорища приготовит вкусное блюдо, не радовала меня. Но и отказать – как-то не по-мужски. Взял его в рейд. Нужно было пройти по горам значительное расстояние. Я распределил пулеметы, гранатометы, сошки, треногу, миномет. Плита досталась повару. Первое время держался стойко. Пыхтел. Потел. Старался изо всех сил. А потом свалился, придавленный железной плитой. «Не могу. Хоть стреляйте», – процедил сквозь зубы. Пришлось перераспределить груз. Пошел налегке. В перестрелке с духами вел себя храбро. Стрелял прицельно. Впечатлений набрался. И вернулся к поварским делам другим человеком. Был мне благодарен. Следил за тем, чтобы отвар из верблюжьей колючки или свежезаваренный зеленый чай всегда были у меня на столе. А чай в жару – первое спасение, он охлаждает организм.

Я выхожу из столовой. Солнце уже светит вовсю. Припекает. Иду к себе. Возле блиндажа бэтээр, на телескопической мачте которого победно реет выцветший красный флаг СССР. «Пора заменить на новый», – проносится мысль.

– Товарищ старший лейтенант, – зовет связист Андреев, высунувшись из люка БТРа, и подает шлемофон. – Вас Второй. – Я надеваю и жму тангенту.

– Снегирев! – кричит подполковник Веревкин. – Похоже, твой Чурбанов надолго слег, зажелтел, Первый решил, что ты – достойная замена. Принимай отряд… Чего молчишь?

– Есть исполнять обязанности. С какого времени?

– С этой минуты.

– Дела нужно еще принять.

– Принимай, кто мешает. Прокатись по блокпостам, в конце дня доложишь обстановку.

Обрадовался ли я? Не знаю. Но хлопот уж точно прибавится. Подразделение разбросано вдоль дороги на много километров.

Солнце припекает. На небе по-прежнему ни одной тучки. Я смотрю на часы. До девяти остается пятнадцать минут. По плану сегодня занятие со снайперской группой. Решаю: занятия не отменять. Проведу, а затем поеду знакомиться на другие посты.

Подходит старший сержант Можаев, докладывает: снайперская группа готова к занятиям. Место для стрельбы находится неподалеку, в лощине, оно оборудовано самодельными мишенями. Я спускаюсь по склону. Солдаты стоят и курят.

– Становись, – командует Можаев.

Я осматриваю строй из семи человек.

– Начнем с физической подготовки, – говорю я. – Что должен контролировать снайпер?

– Сердце и дыхание, – отвечают солдаты.

– Почему?

– Если сердце бешено стучит и человек задыхается после тяжелого подъема в гору, вряд ли стоит ожидать от него меткой стрельбы…

– Правильно! Товарищ старший сержант, приступайте.

Можаев выходит на середину строя. Кашляет для солидности и зычным голосом командует:

– Сделать 50 приседаний за 60 секунд, – говорит он. Все приседают. – Следующее упражнение. Согнуться и, не сгибая ног в коленях, коснуться земли ладонями рук.

Я стою в стороне и наблюдаю, как идет разогрев. Старший сержант продолжает:

– Удерживая товарища на спине, преодолеть дистанцию 100 метров.

Взгромоздив на спину товарища, солдаты бегут в горку. Я прикидываю: подъем равен примерно пролету из 50 ступенек. Они возвращаются взмокшие, как после бани. Власов, просидевший в окопе ночь, приходит последним. Его глаза-китаешки раскрылись. Приобрели обычный размер. Тренировка пошла на пользу.

– Стрельба из положения лежа, – говорю я. – Шесть выстрелов. Все пули должны быть в мишени.

Солдаты ложатся, целятся, стреляют.

Сквозь выстрелы слышу, что меня кто-то зовет. С горки скатывается переводчик-узбек рядовой Усманджанов. Все зовут его Усманом. Подходит. «Товарищ командир, к нам гости, делегация», – кивает он в сторону шлагбаума.

– Кто? Что им надо?

– Афганцы, они шумят, говорят, что им нужны вы. Я сказал, что вы заняты. Но они требуют.

– Пойдем, если требуют. Киселев, продолжайте занятия.

Подхожу к афганцам. Это пастух с двумя малышами. Их я видел утром в оптику прицела. Чабан тараторит о чем-то, жестикулируя одной рукой, другой опирается на увесистую палку.

– О чем он? – смотрю на Усмана.

– Они наши соседи, – говорит он, – из кишлака. Мужик – пастух. Это его дети. Они ему помогают. Жалуются, что военные забрали у них барана . И это не первый раз. Скот им не принадлежит. Хозяин, когда узнает о пропаже, шкуру с них снимет.

– Когда и где это произошло?

Отвечают одновременно, показывая в сторону, где расположен взвод старшего лейтенанта Дубова. На душе становится гадко. Ну вот. Стараешься выстраивать добрые отношения с соседями, а один такой случай – и все коту под хвост.

– Едем. Они тоже с нами, – говорю Усману.

Малыши радостно взбираются на броню и садятся рядом. Пастух подняться не может – не сгибается нога. Его сажаем внутрь боевой машины и – вперед на соседний пост, где произошел инцидент. Подъехали, и я понимаю, что афганцы не соврали. Баран уже зарезан.

– Ну и что ты скажешь? – спрашиваю у Дубова. Он кряжистый, в прошлом занимался греко-римской борьбой, бычится:

– Почему я должен тебе отвечать? Я такой же, как ты.

– Потому что я исполняю обязанности командира отряда.

Дубов робеет. Оправдывается:

– Я забочусь о людях. Они забыли вкус нормальной еды. А тушенка уже поперек горла. Ты же в курсе. – Он тычет двумя пальцами в свою глотку – по толщине она не уступает сказочному борцу Бамбуле.

Я молчу. Решаю выслушать, что он еще придумает в свое оправдание. Дубов стреляный воробей. Тот еще жук. В отряде его зовут гуттаперчевым: он гибкий по характеру, предприимчивый, способен выкрутиться в любой ситуации. Вот и блокпост оборудован лучше других. Я был в его блиндаже – обвешан фотографиями и вырезками из цветных иностранных журналов. Женские лица, полураздетые барышни. На видном месте красуется древнее кремневое охотничье ружье (мультук). На полу пестрые трофейные коврики. Пепельница – желтый пластмассовый корпус итальянской мины TS 2,5 – всегда полна окурков. По соседству бассейн. Под него он приспособил РДВ-5000 (резервуар для воды емкостью 5 кубов). Ну не засранец?! Выменял он резервуар у саперов. Воду сбросил из горного ручья. Свой оазис. Однажды Дубов, потеряв бдительность, спрятался от зноя в бассейне. Провод от 123-й радиостанции провел к шлемофону, тангента под рукой. В случае чего всегда на связи. И надо было такому случиться – нагрянул командир с проверкой. Часовые проглядели, не успели предупредить Дубова. Увидев бассейн, прохлаждающегося в нем летеху, командира чуть кондрашка не хватил. «Ты что там делаешь? – заорал он. – Выходи». А сам быстро разделся и прыгнул в бассейн. Когда вынырнул, позвал Дубова. «Почему у меня нет? Временно управление переношу к тебе». – «Понял», – ответил Дубов. И вскоре такой же бассейн появился в штабе полка. Теперь Дубов мечтает соорудить баню. Она, по его мнению, более целебна. В ней тоже можно спасаться от жары.

Оправдательный монолог Дубова затягивается, и я прерываю его.

– Дубов, перестань «стриптизить». Барана, похоже, оживить нельзя. К утру соберешь деньги и компенсируешь урон, – требую я, запрыгивая на броню.

Афганцы довольны. Карабкаются вслед за мной. Дубов разозлен. В бешенстве. Слышу, как он роняет вслед: «Вот так-так! Ни хрена себе расклад».

«Ну и сука! Умоешься, – улыбаюсь я. – Он, видишь ли, заботится о людях, которые забыли вкус «нормальной еды», а я о международных отношениях и мирном сосуществовании».

Утром приезжает Дубов и привозит муку, деньги и старый японский бензоагрегат.

– А это зачем? – интересуюсь.

– Бонус, – говорит он, – чтобы вину загладить.

– Мать честная, Дубов, оказывается с совестью у тебя все в порядке.

– Он не штатный, трофейный.

– Прости, что хорошо о тебе подумал.

Дубов хмурится, буравя меня взглядом.

– Ладно, не сердись. Едем. Выкурим трубку мира.

Напрямик к кишлаку не более десяти минут. Но на броне прямиком не махнешь, пришлось объезжать рисовые поля, виноградники. Минут через двадцать – на месте. В кишлаке – свой сельский отряд самообороны из местных жителей, посты наблюдения. Они засекли, когда мы свернули в их сторону, и ждали. Среди тех, кто нас встречал, выделялся благообразным видом высокий, статный, с густой черной крашеной бородой и мясистым приплюснутым носом, как у боксера-профессионала, мужчина лет шестидесяти. Но я мог ошибаться: многие афганские мужчины выглядят намного старше своего возраста. Зовут его Самандар. Он сардар – наиболее зажиточный крестьянин в кишлаке. Можно сказать, местный феодал. Он отдает распоряжения, и все слушаются его, почтительно склоняя голову и прикладывая руку к сердцу. Он приглашает нас к себе домой, чтобы закрепить добрососедские отношения.

Я даю команду выставить охранение и не расслабляться – смотреть в оба. Со мной идут Дубов, Усман и трое солдат. Двигаемся по единственной центральной улочке, с обеих сторон подпираемой высокими, в человеческий рост, глинобитными заборами – дувалами, сделанными из рубленой соломы, смешанной с глиной, за которыми виднеются жилища с плоскими крышами. Нищета проявляется во всем. «Не кучеряво живут, – говорит Дубов, – у нас и то покомфортнее». «Не все же такие оборотистые, как ты», – подтруниваю я.

Входим во двор. На участке много тутовых деревьев. По узкой дорожке направляемся к добротному большому дому, сложенному из необожженного кирпича и окруженному хозяйственными постройками. Оставив обувь у входа, заходим в помещение. В комнате панорамные окна и есть балкон-терраса. Все традиционно – на полу большой цветастый ковер, уставленный чайниками, пиалами (чашки без ручек) и глубокими тарелками с угощениями. Лежаки с подушками вдоль стен.

Садимся в круг, поджав под себя ноги. Рядом кладу автомат, понимая, что мирный кишлак может вмиг превратиться в поле боя. Усман садится на корточки возле хозяина. Солдаты остаются стоять во дворе.

Как выяснилось, Самандар – хозяин отары. Он привстает, приложив руку к сердцу, и все умолкают. Он делает поклон в нашу сторону и закатывает длинную цветастую речь. Усман едва успевает переводить. Смысл ее сводится к тому, что жители кишлака тронуты поступком шурави. Раньше здесь стояли другие советские, были случаи, когда исчезали животные. Но на жалобы никто не реагировал. Жители кишлака хотят дружбы и мира с шурави и надеются на их помощь и взаимопонимание.

Когда он умолкает, я задаю вопросы и удивляюсь дремучести этих людей. Большинство из них имели приблизительное представление об Апрельской революции. А о том, что в стране идет аграрная реформа, и вовсе не слышали. «Кто такой Амин?» – спрашиваю я. Слышали, но должность назвать не могут. «А Бабрак Кармаль?» – «Был такой. Его привезли русские». «А Наджибулла?» Знают, что «он главный в стране. Был врачом, но стал коммунистом».

Темный лес! Ну и что тут скажешь! Как же далеки эти люди от тех идей, которые им предлагают руководители из Кабула. Пока ехали, я обдумал свою речь. Смысл моего выступления сводился к тому, что империалистические круги пытаются помешать строительству новой жизни в Демократической республике Афганистан. В своих преступных целях они не гнушаются никакими средствами, прибегают к клевете, шантажу, прямому военному вмешательству. Тактика не новая. В свое время мировая реакция пыталась сделать это и в отношении моей страны. Против молодой Советской России поднялась внутренняя контрреволюция, была предпринята интервенция четырнадцати империалистических держав. Но народ, борющийся за свою свободу и прогресс, победить нельзя. Собирался сказать им об этом, но передумал. Воздержался, понимая тщетность моей попытки достучаться до их средневекового сознания. Афганская деревня – это замкнутая изолированная ячейка общества, где не могли появиться люди со стороны, новые идеи.

– Ночью у нас были гости, – говорит Самандар нахмурившись.

Мы с Дубовым переглядываемся.

– В ночное время появляются какие-то люди, они распространяют листовки и призывают объединяться в борьбе с безбожным правительством и шурави, которые помогают этому руководству страны.

– Но у вас есть свой деревенский отряд. Почему позволяете чужакам бродить ночью по кишлаку? – спрашиваю я, глядя на сидевшего возле Самандара моложавого с иссиня-черными волосами афганца – командира отряда самообороны по имени Муатабар.

Услышав мой вопрос, он хмурится, поглаживает подбородок, поросший ухоженной бородой, и, выдержав паузу, прикладывает руку к груди, говорит:

– Они считают: власть в Кабуле захвачена безбожниками, коммунистами, которые привели в Афганистан иностранцев и хотят уничтожить исламские ценности. Долг каждого мусульманина встать на защиту своей религии, начать джихад против неверных и их афганских прислужников. – Он достает из кармана несколько листов и подает мне, а затем продолжает повествование о зачастивших в кишлак гостях.

Я слушаю его и думаю: сколько он еще продержится, соблюдая нейтралитет. У меня нет сомнения, что, в конечном счете, он примет сторону тех, кто пропагандирует доступные крестьянину ценности. Проверенные, испытанные лозунги. Простые для понимания любого крестьянина в отличие от многочисленных «измов», с которыми обращались к крестьянам изредка наезжавшие из города уполномоченные партии. Неумение и неспособность новой власти привлечь на свою сторону беднейшие слои крестьянства, неоправданное ущемление на данном этапе интересов сельской буржуазии, форсирование аграрной реформы и самоустранение от работы в афганской глубинке – все это создает благоприятные возможности для усиления в деревне влияния контрреволюции. И не далек тот день, когда жители кишлака, которым мы всячески стремимся помочь, ударят нам в спину. Дело только времени.

– И все же, почему не прогоните чужаков? – спрашиваю. – Мы готовы вас поддержать.

– Нет-нет, – протестует Самандар, меняясь в лице. – Мы благодарны вам за помощь, не хотим с вами враждовать, но и со своими братьями конфликтовать тоже нет резона.

Тертый калач, думаю я. Как тут быть? Да никак. Фитиль классовой борьбы в полуфеодальной отсталой стране – всех против всех – подожжен. И пока он не сгорит дотла, мир не наступит. Они сами должны разобраться во всем. Неподготовленные реформы руководства ДРА дали в руки афганской контрреволюции такой мощный социально-экономический рычаг, которого она еще никогда не имела. Она наращивает работу среди беднейших слоев населения, которые колеблются, не понимая, кто прав. Если они не знают, разве кто-то должен за них решать? Пусть будет так, как они хотят. «Иншалла!» (Дай бог), – говорю я.

Смотрю на часы. Прошло полтора часа как мы здесь. Вкусные лепешки с кунжутом, приготовленные в тандыре, съедены, крепкий, наваристый чай выпит. Что ж, пора и честь знать.

Зову сержанта Киселева, чтобы он принес значки с изображением Ленина. Он возвращается. Я вручаю их Самандару со словами: «СССР – Афганистан – дружба». Афганцы внимательно рассматривают главного советского коммуниста. Но когда приносят муку, сахар и сгущенку, радости нет предела.

Поездка была небесполезной. Мы узнали поближе своих соседей, что они хотят мира, добрососедских отношений с нами. Но расслабляться нельзя. Ухо нужно держать востро. Осмотрительность на Востоке не будет лишней.

***

Еду в Джелалабад. Задача – обеспечить безопасность делегации, которую возглавляет заместитель премьер-министра Республики Афганистан – председатель комитета по делам беженцев Мухаммад Хасан Шарк. С ним едут видные деятели культуры Афганистана: известный художник и плакатист, руководитель секции художников Ахмад Шах Бехманиш, знаменитый певец и композитор Машор Джамал и еще несколько человек. Подъезжаем к гостинице «Мир», в ней нашли временное пристанище те, кто недавно вернулся на родину из Пакистана. Они стоят возле палаток, под раскидистыми кронами цветущей акации, и молча наблюдают за приехавшими из Кабула важными персонами.

Встречает многочисленных гостей хозяин гостиницы Дзугурулло.

– Все эти люди пришли вчера, сегодня ждем еще одну группу, – говорит он и предлагает премьер-министру пообщаться с беженцами. Они идут к палаткам. Ко мне подходит молодой парень. Протягивает худую руку. Говорит: зовут Хабибулло. Родину он покинул не по политическим соображениям, переводит Усман. Служил в армии. Бандиты захватили его семью и угрожали расправой. Поддавшись их давлению, он покинул свою часть и ушел в Пакистан. Провел там семь лет. Интересуюсь, сложно ли было вернуться домой.

– С первой попытки это не удалось. На границе вместо пакистанских пограничников беженцы наткнулись на банду. Бандиты избили нас. Погнали назад. Через несколько дней я снова ушел. На этот раз удачно. Что с моими родными, я не знаю.

Многие подходят и рассказывают свои истории. И все в один голос утверждают, что путь на родину нелегок. Чинятся искусственные препятствия. И если раньше, до вступления в силу женевских соглашений, возвращению беженцев мешали иранские и пакистанские власти, то сегодня это делается преимущественно руками афганской оппозиции.

Захир, ему двадцать шесть лет, из них семь провел на чужбине – сначала в Иране, потом в Пакистане. Одно время работал каменщиком. Последние два года до возвращения на родину – водителем. Ему еще посчастливилось: зажиточный соотечественник в Пешаваре нанял Захира в качестве водителя грузовика.

– Большинство моих земляков, – рассказывает Захир, – живут на чужбине в ужасных условиях. Им с трудом удается сводить концы с концами. Я был свидетелем страшных картин: афганцам, пожелавшим уехать на родину, самозваные судьи и палачи из лагеря «непримиримых» отрезали носы, уши, кисти рук, а иных уничтожали. В расправах активное участие принимали и пакистанцы. Были случаи, когда части регулярной пакистанской армии окружали районы «мятежных поселений», оцепляли их колючей проволокой, а подходы к ним минировали, превращая тем самым эти поселения в концентрационные лагеря. Теперь, – вздыхает Захир, – слава Аллаху, все позади.

К нам присоединяется еще один беженец – Саид Ахмад. Теперь он работает в комитете по делам беженцев. Пять лет назад он оставил родной кишлак и с большим потоком иммигрантов ушел в Пакистан. Сначала жил в лагере, в дырявой палатке. Через несколько месяцев понял: так долго не протянет. Решил попытать счастья в другом месте. Ему удалось перебраться в Иран. Но попал, как говорится, из огня в полымя. Вместе с группой парней его призвали на «священную войну за ислам в Афганистане».

Саид Ахмад оказался в специальной диверсионной школе, расположенной в пригороде Тегерана. В ней обучалось одновременно около 1200 человек в возрасте от семнадцати до сорока лет. В учебных классах изучалось подрывное дело, тактика. Все занятия, рассказывает он, вели кадровые офицеры иранской армии. После трех месяцев обучения его направили на стажировку на ирано-иракский фронт, где он принимал участие в боевых действиях. После окончания стажировки Саида стали готовить к переходу ирано-афганской границы. И летом минувшего года в составе группы из двадцати человек он перешел на территорию провинции Герат. Через несколько дней с ночного привала ушло шесть человек, не пожелавших воевать против собственного народа. Вскоре по тем же причинам покинул банду и он.

– Теперь я полноправный гражданин Республики Афганистан, – говорит он, с гордостью показывая новенький паспорт, полученный в кабульском управлении по делам репатриантов. – Но сердце по-прежнему болит за соотечественников, остающихся пока на чужбине. Верю: настанет день, когда все афганцы вернуться на свою землю…

Премьер-министр со свитой идут в гостиницу. Я следом. В спальном помещении сейчас никого нет. Кровати расставлены в один ряд. Работник гостиницы монотонно говорит: «Гостиница рассчитана на двести семьдесят мест. А людей прибыло уже в пять раз больше. Завтра их еще прибавится. После провозглашения политики национального примирения в Афганистан вернулись более ста тысяч беженцев. С каждым днем их поток возрастает, и без международной помощи тут не обойтись». Премьер обещает помощь и требует от своего помощника, чтобы тот сделал подробную запись всего необходимого в своей тетрадке.

… Еще вчера дул ветер с песком, и погода была отвратительная. Но сегодня ясный солнечный день, голубое безоблачное небо. Я планирую проехать по маршруту, но прибежали знакомые мальчишки, говорят, что бензоагрегат, который подарили шурави, перестал работать. Просят помочь починить.

Движок японский, не новый, но был в исправном состоянии. Скорее всего, сломался из-за неправильной эксплуатации. Отправляю прапорщика Борисова с двумя солдатами, разбирающимися в технике, чтобы они починили и показали, как правильно с ним обращаться.

Вскоре они возвращаются. «Диагноз» подтвердился. Афганцы залили какую-то жидкость, после чего техника перестала работать. Пришлось агрегат промыть, настроить, и он завелся, затарахтел, как новенький, говорит Борисов.

В обед привозят почту. Пришло письмо и мне. Мать пишет, что у отца прихватило сердце, но он держится, ждет, когда я приеду, чтобы сходить в тайгу на охоту. Приходила Юля, сообщила, что едет работать в Ленинград к своей старшей сестре…

Новость мне не нравится. Ее сестра, жившая с нами в деревне, пользовалась нехорошей славой. Чему она ее научит, чем сможет помочь?..

Не успеваю дочитать письмо – входит прапорщик Борисов. Вид угрюмый, удрученный, словно в воду опущенный. Даже очки с затемненными стеклами, с которыми никогда не расстается, снял.

– Плохо дело, – говорит он, – у нас ЧП. Пропали рядовой Сидоров и сержант Дерябин. Искали, но нет нигде. Как сквозь землю провалились.

– Всех опросил?

– Да. Никто не знает.

– Так уж никто не знает? Вызови сержанта Гущина и Усмана.

Приходят Гущин и Усман. Вид нашкодивших котов, как будто знают что-то, но не хотят признаться.

– Каждая секунда дорога, – говорю я. – Пока будете из себя целок изображать, немогузнаек, ваши товарищи могут нуждаться в помощи. Времени мало. Где они?

Сержант молчит. Усман трет кулак ладошкой. Нервничает. – Может, пошли в кишлак, чтобы починить агрегат, – говорит он.

– Откуда знаешь? Они что – специалисты-электрики? Агрегат починили без них.

Он тупит глаза, заливаясь краской, молчит. И с крайней неохотой продолжает:

– Сидоров расспрашивал меня, как будет по-афгански самогон. Поймут ли его афганцы, если он скажет exchange? (обмен). Я спросил, зачем ему это надо? Он сказал, что у него есть что-то, что он предложит им обменять на самогон. Но я, товарищ командир, его предупреждал: нельзя ходить. Секир башка будет! Он говорит: не бойся. Все будет хорошо… Вы же знаете его, если что задумал, обязательно выполнит. Потом я видел, как он с Бобо, который с прапорщиком ходил в кишлак чинить агрегат, о чем-то разговаривал.

– Бобо ко мне. Срочно!

Приходит Бобо, маленький, с коротким ежиком на голове, глаза отводит в сторону.

– Рассказывай.

– А что рассказывать, товарищ старший лейтенант. Достал он меня своими просьбами – принеси да принеси. Говорит: «Я без этого никак не могу. Жизнь тоскливая. Живем одним днем. Не знаем, что будет с нами завтра». Показал топорик, который решил обменять на спиртное, спросил: тянет ли он на две кишмишовки? (самогон из винограда, расфасованный в полиэтиленовые пакеты).

– И…

– Я отказался, а часов в одиннадцать видел, как он скатился вниз в том месте, где уборная, и оврагом ушел в сторону кишлака.

– А ефрейтор Дерябин?

– Они же друзья с Сидоровым. Он догадался, куда тот ушел. Когда Сидоров через час не вернулся, попросил меня шум не поднимать. Никому не говорить. Он подумал, что Сидоров выпил и задержался в кишлаке. Он сходит за ним и приведет.

– С оружием?

– Да.

– А Сидоров?

– Нет.

Картина проясняется. Я объявляю тревогу. На бронетехнике едем в кишлак, несколько человек встречают нас. Вид встревоженный, не улыбаются.

– Беда, – говорит Самандар. – Ночью к нам приходили чужие. Раздавали листовки, предлагали идти к ним в отряд.

– Где они сейчас?

– Ушли.

– А как же ваш отряд самообороны? Почему пустили в кишлак?

– Э, силы неравные. Они хорошо вооружены. Их много. Вот, – он протягивает мне несколько листков размером с школьную тетрадь. Я отмахиваюсь – не до листовок. Прошу Усмана спросить: видели ли они шурави и если да, то где?

Они о чем-то долго толкуют между собой, эмоционально жестикулируя. Я терпеливо жду. Наконец Усман говорит:

– Сидоров приходил к ним. Сначала он зашел к Акраму, – Усман пальцем тычет на щупленького мужичка с козлиной бородкой. – Предложил топорик и попросил за него кишмишовку. Но у него самогона не было. Сидоров настаивал. Тогда он повел его к соседу, к тому, что рядом стоит. Тот дал ему две кишмишовки в целлофане и вывел из кишлака, от греха подальше, чтобы шурави не заблудился и не попался на глаза чужакам. Дальше он пошел один.

– Спроси, он пил?

Афганец отрицательно кивает, цокая языком: джок-джок.

– А кто к вам наведывался с листовками, чьи это люди?

– Мулы Абдул Самада.

Абдул Самад – главарь банды, орудующей в провинции. В его отряде около ста штыков. На шурави он пока не нападал, но доставалось подразделениям афганской армии. По информации, что была у меня, он подчинялся Гульбеддину Хекматияру. Состав у него был переменчивый. Людей то прибавлялось, то убывало.

Нельзя терять времени. Нужно искать пропавших солдат. И мы в сопровождении афганцев движемся по его маршруту. Возле последнего дувала останавливаемся, не обнаружив никаких следов. Наш провожатый говорит, что в этом месте они расстались, и шурави пошел один.

Мы идем дальше. По обеим сторонам извилистой тропинки – густой дикий кустарник. Под ногами мощение из выступающих над землей камней. Идти неудобно. Приходится все время смотреть под ноги, чтобы не упасть. И вдруг я вижу распластанное тело Сидорова. Под головой лужа крови. Наклоняюсь. Он не дышит. Неподалеку – целлофановый пакет с коричневой жидкостью. Еще один, раздавленный, в стороне. От него стелется тошнотворный запах афганского самогона.

Что могло произойти? Следов борьбы – ушибов, синяков – я не вижу.

– Смотрите, – зовет сержант Киселев. В руках он держит острый гранитный камень, на котором следы запекшейся крови.

– Мог споткнуться и упасть. Или камнем убили, – предполагаю я. – Но где ефрейтор Дерябин?

Вопрос повисает в воздухе.

Что делать, как поступить? Осмотрев все вокруг, даю команду возвращаться на базу.

Вернувшись, приказываю построиться в каре. Тело солдата лежит на плащ-палатке. Я открываю митинг-прощание. «Суровая реальность войны, – говорю я. – Погиб наш товарищ. Глупо погиб. Бессмысленно. Нелепо. Из-за личного недомыслия, нарушив дисциплину, устав… Прощайтесь с товарищем и делайте выводы. Задумайтесь, к чему может привести один безрассудный шаг».

Становится тихо, только монотонно тарахтит бензоагрегат машины связи. За спиной кто-то бормочет себе под нос: «Афганистан страна чудес, зайдешь в кишлак и там исчез».

Пропускаю мимо ушей. Отхожу в сторонку. Подходит замполит старший лейтенант Ефремов, недавно прибывший из Союза. Предыдущий получил контузию и был переведен в Киевский военный округ.

– Что доложим в штаб? – говорит он.

– Пиши как есть.

– Может, не будем акцентировать на самогоне, а напишем, что Сидоров ходил чинить движок. Возвращался. Споткнулся. Упал. Ударился головой о булыжник. Примерно так все и было?!

– Так да не так.

– Если честно рассказать, что произошло, пострадают родители, они будут лишены льгот, – продолжает Ефремов.

– А ефрейтор Дерябин?

– Без вести пропал. Мы же не знаем точно, где он и что с ним. Может, жив.

Мини-митинг окончен. Солдаты рассеиваются по территории. Тело Сидорова помещено в десантный отсек БТРа. Его отвезут в медсанбат, а затем на родину. Сопровождать «груз 200» будет прапорщик Борисов. Сидоров его земляк. Осталось соблюсти формальности: написать рапорт командованию и письмо родителям солдата. У замполита есть шаблон – ничего придумывать не нужно. Он протягивает мне лист с готовым текстом, остается только заполнить пробелы. «Уважаемые (нужно вставить фамилию имя и отчество)! Ваш сын проявил мужество и героизм, выполняя интернациональный долг в Афганистане…»

– Помянем, – предлагает офицер. – Есть бутылка водки высшей очистки из зерна «Экстра», купил еще в Союзе за 20 копеек. – Соглашаюсь. Опрокидываю рюмку не чокаясь, и выхожу на свежий воздух. Мирно тарахтит бензоагрегат. Проносясь над головой, зловеще крякает птица. Я беру снайперскую винтовку и спускаюсь в овраг, к мини-полигону. Стрельба по мишени приведет мои мысли в порядок, успокоит. Проверено.

Ночь выдалась беспокойной. Где-то в горах слышны выстрелы и разрывы. Откуда и кто стреляет – непонятно. Потом пальба и взрывы стали раздаваться совсем неподалеку – рукой подать. Прислушиваюсь: со стороны заставы старшего лейтенанта Дубова. Но связи с ним почему-то нет. Обстановка непонятная. Наобум срываться не стал. Вскоре все затихает. Мысль, что это было, не дает уснуть. Наконец-то под утро уснул, но ненадолго. Встал. Вышел во двор. Подошел к машине связи: «С Дубовым удалось связаться?» – «Да. Связь наладили, он сказал, что приедет и сам доложит».

На завтрак гречневая каша, два яйца всмятку, масло и крепкий чай. Вместо чая пью отвар из верблюжьей колючки. Я подсел на него по совету знакомого врача из Кабульского госпиталя Юры Немытина, который считает, что растение содержит много полезных веществ. Первое средство при желудочно-кишечных расстройствах. Входит Дубов. Физиономия счастливая – уже хорошо. На сердце легчает. Садится напротив.

– Почему на связь не выходил?

– Аккумулятор сел.

– У тебя стреляли?

– Да. Докладываю, – говорит торжественно, – духи погнали стадо баранов на наше минное поле. Прощупывали. Сотни три, если не больше.

– Духов?

– Баранов.

– Как же ты сумел их сосчитать?

– Примерно. На глазок прикинул. Пытались их отогнать, но они ни в какую – прут и прут. Ну и стали, сам понимаешь, подрываться.

– Расскажи кому-нибудь другому.

– Да вот тебе крест, – он бьет себя по лбу. – Обижаешь, Снегирев. Мы ж с тобой одну бурсу заканчивали.

– Ладно, проехали. Потери есть?

– Нет. Все обошлось. Духи отступили… Я вот привез двух. Лучших отобрал. Не пропадать же мясу.

– Кого ты привез?

– Баранов.

Повар стоит довольный. Когда он подошел, я не заметил. Улыбается, его нос расплывается на пол-лица. По глазам вижу, он уже прикинул, что приготовит из свежей баранины.

– Что скажешь, Абасов?

– Рис нужен. Черный, продолговатый. И я сделаю такой плов… У вас нет риса? – спрашивает он у Дубова.

– Я вам что – зампотыл? – злится тот.

Прибегает связист.

– Из штаба… Кто? Он не назвался, – говорит связист, подавая шлемофон.

Выхожу из столовой, за мной Дубов увязывается. Подхожу к машине связи.

– Слушаю.

– Снегирев, у тебя свежая баранина появилась? – По голосу узнаю кадровика майора Кузина. – Откуда информация? Земля слухами полнится. Надеюсь, не откажешь? Подбросишь. Орден подоспел. Сам знаешь, обмыть надо.

– Ну что там? – спрашивает Дубов.

– Что?! А то, что это уже не первый случай, когда к тебе на территорию забредают бараны. Просил спросить, почему к другим не ходят? У тебя что – мины верблюжьим навозом обмазаны?.. Или ты их чем-то подкармливаешь?

– Хотел как лучше, но мой душевный порыв здесь не поняли, – обижается он.

– Ладно, езжай. Минное поле восстановить. Охранение усилить.

Когда он уехал, зову Абасова.

– Штаб реквизировал одного барана. Прапорщику передай, чтобы отвез.

– Я так мечтал приготовить баранину, – говорит он. И мне кажется, что из его маслянистых иссиня-черных миндалин вот-вот брызнут крокодильи слезы.

Смотрю строго.

– Екарный бабай, не начинай давить на жалость. Тебе что, одного мало?

– Он привез всего двух маленьких барашков. Килограммов по двадцать. Не больше кошки. Я хотел на вертеле приготовить. Вам и замполиту глаза и яйца. И повод есть. Слышал: скоро награды придут, а вам очередное звание.

– Скажи, Абасов, за что все так любят баранину?

Его крупные черты лица застывают. Появляются две складки между бровями. Сейчас он похож на восточного мудреца.

– От деда слышал, что овечки и барашки живут, пасутся и не догадываются о своей тяжелой кончине, в отличие от телятины, говядины и свинины.

– В ней нет гормона страха? Что ж получается, – говорю, – человек знает, что смертен, значит, до барана он не дотягивает?

… Душно. Замачиваю простынь, укрываюсь и так засыпаю. Просыпаюсь под петушиное кукареканье. Интересно наблюдать за петухом и его гаремом. Петух ведет себя благородно со своим семейством. Я наблюдаю за ним и не перестаю удивляться тому, как он ухаживает за курочками, оберегает их. Найдет зернышко – сам не ест, зовет курей. Снеслась курица – он доволен, кукарекает. Оповещает. Одним словом, добрый, заботливый хозяин гарема. Но есть у него любимая курочка. На насесте сидит рядом с петухом. Шустрая, стервозная, которая везде успевает… Мои мысли перебивает шум. Он доносится из курятника. Может, незаметно подкралась лиса или еще какой-нибудь хищник повадился? – проносится в голове. Поднимаюсь, иду подышать свежим воздухом и заодно посмотреть, из-за чего куриный переполох.

Яркая заря на востоке. Первые лучи солнца освещают вершины гор. Куры угомонились. Ничего подозрительного не видно. За курятником, метров сто, пост. Подхожу. Рядовой Денисов спит, обняв автомат. Его товарищ Фролов настолько увлечен рассматриванием чего-то в прицел СВД, что не слышит моих шагов. Я громко кашляю. Оба вскакивают. Спрыгиваю в окопчик.

– Чем любуемся? – беру винтовку, прилаживаю приклад к щеке.

– Лучше не смотрите, – говорит Фролов, смутившись.

Я направляю ствол в том направлении, куда смотрел солдат. И оторопеваю. Молодой афганец пялит (совершает акт содомии) ослицу.

– Я-то думаю: чем мой отличник боевой и политической подготовки так увлечен?! И часто такое кино?

– Бывает. Один и тот же по утрам разминается.

Вдруг я вижу за бруствером яичную скорлупу.

– А скорлупа откуда?

Оба мнутся, молчат.

– Кто яйца таскает из курятника?

– Всего три взяли, – говорит Денисов.

– И как это называется?

– Больше не будем. Я деревенский. День начинался с сырого яйца. Так захотелось, что не удержался. Последний раз.

– А молодого угостил?

– Да.

… Ночью будит длинная пулеметная очередь. Спросонья кажется, что духи напали. Не одеваясь, хватаю автомат и выскакиваю из блиндажа. В лунном свете из окопа выглядывают бледно-серые головы рядового Матвеева и сержанта Мазурика.

– Кто стрелял?

Стоят с видом провинившихся. Молчат. Вздыхают. Повторяю вопрос.

– Матвееву показалось, – выдавливает из себя сержант.

Ну что тут скажешь?! Не долбоебы? Хотя я понимаю: такое бывает. Неожиданно одолевает дрема, пробуждаешься и не сразу понимаешь, где ты. Мозг не успевает прийти в рабочее состояние, обработать информацию. Срабатывает инстинкт. Палец жмет на спусковой крючок. И лишь услышав стрельбу, просыпаешься и понимаешь: случайный выстрел.

Возвращаюсь к себе, ложусь, прибегает дежурный связист. «Вас требует Второй», – выпаливает он и выбегает. Я следую за ним.

– В одиннадцать быть в штабе, – слышится в трубке.

Возвращаюсь, снова ложусь, но спать уже не хочется. Разгрузить мозг не удается. Мысли крутятся в голове. Зачем вызывают? Конечно, из-за Сидорова и Дерябина. Один погиб, второй бесследно исчез. А ты как думал, Снегирев, за это по головке погладят?..

После завтрака еду в штаб. Дорога необычно пуста и свободна. Но километров через десять останавливаемся – пробка. Афганские сарбозы держат движение в обе стороны. Впереди чернеет сожженная военная техника. Подходит ухарского вида – пышные черные усы, картуз с высокой задранной кверху тульей – афганский капитан. Усман уважительно с ним здоровается, спрашивает, что случилось. «Моджахеды, – говорит он, – утром сожгли афганскую колонну 8-й пехотной дивизии. Есть убитые, раненые». Когда будет восстановлено движение, он не знает. Нужно еще разобрать завалы.

Расклад не очень благоприятный, думаю про себя. Полный вася! И принимаю решение: ехать в объезд. Кричу механику-водителю, чтобы объезжал по полю. Офицер машет – нельзя, могут быть мины. Я не обращаю внимания на его слова. Тороплю водителя. Рядовой Михеев резко дает вправо, вытянув шею, всматривается в бурозем – нет ли сюрприза? Тяжелая машина медленно ползет вдоль разбитой афганской колонны. Наконец выруливаем на дорожное полотно, и Михеев выжимает из своей ласточки все соки, стараясь наверстать упущенное время.

В штаб прибываю вовремя. За три минуты до назначенного времени. Подполковник Сулимов, начальник разведки, и капитан Васнецов, его помощник, стоят у входа в штабную палатку и курят. Увидев меня, они тушат сигареты, и мы входим внутрь.

На столе лежит командирская сумка, развернута секретная топографическая карта масштаба 1:50000 и небольшой коробок – догадываюсь: с наградами. Сулимов приглашает сесть, а сам остается стоять.

– Доложите, что у вас произошло?

Я рассказываю все как было. Утаиваю только причину, по которой Сидоров оказался в кишлаке.

– Вы считаете, это несчастный случай? – уточняет он.

– Думаю, да.

– А второй? Что с ним?

С ним сложнее. У меня нет никакой информации. Предполагаю: его захватили люди Абдул Самада.

– Почему так считаете?

– Больше некому. Все мелкие бандгруппы в районе подчинены ему.

– Да, он в последнее время усилил свои позиции и в провинции, и в партии, людей у него заметно прибавилось. Стал активничать. Значит, говорите, его рук дело?..

Я киваю.

– А сам уйти не мог?

– Нет. Мотива не было. Один из лучших сержантов. Представлен к медали «За отвагу».

– Хорошо, о нем мы еще поговорим, – говорит Сулимов. – Есть информация, что в ближайшие дни из Пакистана выйдет караван. Нужно встретить.

Вот это да! У меня отлегло от сердца. Значит, вызвали не для разгона.

Сулимов продолжает:

– Но поручение необычное, – говорит он. – Секретное. О нем в отряде должны знать только вы. Понятно?

– Так точно! – поспешно отвечаю.

– Груз не интересует. – Он вынимает из командирской сумки фотоснимок и кидает на стол, как карту. Она ложится обратной стороной, и я вижу надпись чернилами «Николь Винсент». – Вот кто нам интересен, – говорит он, переворачивая фото, и я вижу крупным планом фотопортрет женщины. Черты лица правильные. Светлые волосы, густая челка спадает на лоб. Глаза мягкие, едва заметная, легкая улыбка. Не красавица, но и не дурнушка. «Ни хрена себе расклад», – думаю про себя. А вслух:

– Кто она?

– Француженка. Известная журналистка. Очень лживая, беспринципная. Наш идеологический противник. Придумывает небылицы. Распространяет их по всему миру. И вот еще что. Группу нужно будет переодеть в афганскую одежду.

– Зачем?

– С Ахмад Шахом Масудом у нас временное перемирие. Слово нужно держать. Караван сопровождают его люди. Есть идея стравить Масуда с Абдул Самадом. Нужно добыть улики, что нападение на караван совершили его люди. Масуд в это поверит. Они принадлежат к разным партиям. Как это сделать, подумайте. Главное, операция должна быть безуликовой. И без потерь. Подберите двенадцать человек.

– Почему двенадцать?

– Мне нравится это число… Оно счастливое. Насколько я помню, у Христа было столько апостолов. Когда выйдет караван, мы будем знать за день. – Он опирается на стол широко расставленными руками, потом берет красный карандаш и прочерчивает предполагаемый маршрут каравана. «Устроить засаду лучше всего здесь, – карандаш упирается в карту. – Тут хороший рельеф и отличные пути отхода. Пока они будут соображать, вы успеете исчезнуть».

Он потирает руки.

– Сам бы сходил, но капитан Васнецов просится, – говорит он улыбаясь. Васнецов выходит и вскоре возвращается с мешочком.

– В нем афгани, – говорит Сулимов. – Купите местную одежду…

Он берет со стола коробок и кладет в мешочек к деньгам.

– Чуть не забыл: пришли ордена и медали. Не все, остальные будут позже. Москва помнит о нас. Труд ценит. За выполнение задания обещаю орден Красного Знамени. Я слов на ветер не бросаю.

Возвращаюсь к себе.

–Ну что? – спрашивает замполит.

– А то, что меня отстранили, и теперь ты исполняешь обязанности.

– Это не лучшее решение, – говорит он задумчиво, меняясь в лице.

Я не стал его испытывать.

– Извини, пошутил. Зови Абасова. Пусть готовит стол.

Приходит Абасов.

– Работы прибавилось. Пришли награды.

Когда повар уходит, я говорю замполиту:

– Подбери двенадцать лучших бойцов. Есть задание.

– Что за задание?

– Караван. Помнишь, как в песне: «Вот идет караван по зыбучим пескам и везет анашу в свой родной Пакистан, караванщик Али забивает косяк, две затяжки больших – и кайфует чувак», – а тут мы. И подул ураган. О, Аллах, помоги. О, Аллах, нас спаси.

– Не кажется тебе, что это безумие.

– О чем ты?

– Двенадцать человек?! Это же безрассудство.

– Не ссы. Будет маленький караванчик.

Он обижается.

– Я не боюсь. Но зачем зря рисковать?

– Приказ не обсуждается. Времени в обрез. Нужно еще съездить в дукан и купить афганскую одежду.

Составляю пофамильный список участников операции. Определяю размер одежды и обуви, и еду в город к знакомому дуканщику. Вручаю ему список необходимой одежды. Он читает по слогам, хитро сощурившись, но лишних вопросов не задает. Одинаковый фасон, рубахи, черные жилетки, кроссовки, десять шапок-пуштунок (мягкий головной убор с круглой вершиной из верблюжьей шерсти светло-серого цвета), две чалмы. На оставшиеся деньги Егоров предлагает купить магнитофон. «Без музыки, – говорит он, – тоскливо». Я соглашаюсь. Берем магнитолу «Шарп» с мощными колонками. Помирать – так с музыкой. Благо фискальные чеки не нужны.

К «Сопоту» (Международный фестиваль песни в Сопоте, Польша, 1977-1980 гг.) мы готовы. Абасов с заданием справился – приготовил барашка на вертеле, очень вкусное блюдо – пальчики оближешь. Я вручаю награды. Замполит включает магнитолу. Из динамиков льется заунывная восточная мелодия – скрежет зубовный. Я прощу Егорова подобрать нормальный репертуар. Он обещает. Но сейчас за неимением ансамбля поем сами. Объявляю конкурс на лучшее исполнение песни под гитару. Приз – бараньи яйца, которые Абасов приготовил для меня. Желающих – море. Все хотят заполучить приз. Выигрывает пулеметчик рядовой Марков за песню «Батальонная разведка».

Ночью иду проверять посты. Свежий чистый воздух. Вдали силуэты величественных каменистых гор с посеребренными вершинами. Они не могут не вызывать восхищения. Если бы не опасность, которая подстерегает здесь на каждом шагу, – не жизнь, а здравница. Пока иду, мельком вспоминаю о предстоящем задании и о том, что нужна «улика». Вдруг меня осеняет. Люди Абдул Самада – частые гости соседнего кишлака. А что если организовать засаду и захватить кого-нибудь из них?..

Провожу рекогносцировку. Подбираю место для организации засады. К нему можно скрытно подойти, а неподалеку в лощине спрятать от посторонних глаз БТР.

В полночь распределяю снайперов и жду. На рассвете по дороге пыхтит старенький автобус, битком набитый людьми, примостившимися даже на крыше. Следом гремит афганская танковая колонна – шесть Т-55 и один БРДМ (бронированная разведывательно-дозорная машина) на базе 157-го ЗИЛа, который после каждой перегазовки оставляет за собой клубы черного дыма. Наконец появляется джип тойота синего цвета с антенной, торчащей над кабиной. Приметы совпадают с теми, что сообщили жители кишлака. Три человека сидят в кузове, двое внутри. Еще раз напоминаю: нужен исправный автомобиль, а тот дух, что сидит в кабине рядом с водителем, не должен пострадать.

Дело сделано. Операция прошла удачно. Снайперы не подвели – не зря столько времени уделял стрельбе. Возвращаемся на базу. Машину прячем, накрыв маскировочной сетью, а духа допрашиваем. Одет он в местный костюм «пирантумбон» – длинная ниже колен рубаха с вышитым воротом и широкие штаны. На голове пуштунка, и в сандалиях на босу ногу.

– Имя?

– Абдулбаки.

– Откуда родом?

– Провинция Нангархар, кишлак в горах, в 40 километрах от Джелалабада.

– Семья?

– Нет.

– Сколько лет?

– 43.

– Почему не женат?

– Нет калыма, чтобы уплатить выкуп за невесту. Заработаю и женюсь. Есть на примете десятилетняя девочка, – довольно ухмыляется он.

– Ну и что ты скажешь, – замечаю я, глядя на Усмана.

– Врет, – отвечает он. – Калым ему под силу – он установлен шариатом, а еще правительство своим указом практически отменило его. – Он кивает на руку афганца и делает неприличный жест. – Часы дороже, чем калым, – говорит он и просит афганца больше не врать.

– Из какой банды? – продолжаю я.

– Командир доктор Сиртаки.

– Почему доктор?

– До этого он был врачом, известным человеком в провинции.

– Кому он подчиняется?

– Мулле Абдул Самаду.

– Почему пошел в банду?

Он долго тянет с ответом, потом говорит:

– Верю в Аллаха. А руководство Афганистана – безбожники. Шурави тоже.

– В какую партию входит отряд Абдул Самада? В «Хезб-е Джамиат-е Ислами Афганистани»?

– Нет, – отвечает и качает головой. – Исламская партия Афганистана. Лидер Гульбеддин Хекматияр.

«Отлично, – думаю я. – Караван сопровождают люди Ахмад Шаха Масуда, который входит в Исламское общество Афганистана (ИОА)».

– У вас есть русские?

– Да. И двое узбеков. Взяли в прошлом году.

– Почему решил, что узбеки?

– Я тоже узбек. Разговаривал. Они сказали.

– А русские?..

Он сидит на коленях, поджав под себя ноги, сжимает и разжимает кулаки, разминая руки после веревки.

– Шурави? – переспрашивает. – Взяли одного.

– Когда это было?

– На прошлой неделе. С автоматом 5,45 мм. Редкий калибр. У нас таких еще не было.

– В каком месте?

Он кивает в сторону кишлака.

– Где староста Самандар?

– Да.

– Где он сейчас?

– Мулла Абдул Самад отдал его доктору Сиртаки. Был еще один шурави. Без оружия. Убивать не хотели. Он упал и разбил себе голову.

– Говоришь, один у доктора Сиртаки. Где он их держит?

– Не знаю, он не держит на одном месте. Перемещает.

– Погибнуть боишься?

– Нет. Если моджахед погибнет от рук неверного, он попадет в рай. Там ждут его райские кущи и гурии.

Я улыбаюсь. Странная мысль мелькает в моей голове: «Он не женится: в раю красавиц раздают бесплатно. Калым не нужен».

Я встаю. Допрос закончен.

– Отдыхай, – говорю я. – Еще понадобишься. Путь в рай нужно заслужить.

Он зло усмехается.

Я иду к себе. Вскоре появляется Усман. Подает бумаги, которые изъяли у Абдулбаки. «Это, – говорит он, – указания Хекматияра командующим фронтами провинций Гилменд, Кундуз и Нангархар. Они дают представление о «хозяйственной деятельности» контрреволюции».

Читаю подстрочный перевод. «В большинстве освобожденных районов остались незасеянными посевные площади, принадлежащие лицам, которые, опасаясь зверских нападений со стороны русских, ушли из страны в качестве беженцев. Некоторые командиры с целью облегчить положение моджахедов используют эти земли, засевая их и затем распределяя урожай между моджахедами района.

Основным условием использования земли является наличие согласия ее владельца. Без разрешения владельца земли любое посягательство на нее считается незаконным.

В случае если владелец земли является коммунистом и состоит на службе у врага или является плохим мусульманином, то разрешается использовать эту землю до следующего указания.

Вынужденно эмигрировавший землевладелец, безусловно, считается владельцем своей земли. Командиры соответствующего района не имеют права вмешиваться в вопросы пользования этой землей.

Всем правоверным командирам, которые встали на путь восстания ради защиты ислама, соблюдения шариата и установления справедливости, приказывается строго соблюдать положения этого документа в своих отношениях с землевладельцами».

Второе указание предписывало:

«Поскольку основу нашей народной экономики составляет земледелие, наши крестьяне и землевладельцы должны обрабатывать землю и уделять посевам должное внимание.

Поскольку леса и сады считаются вторым важным богатством нашего мусульманского народа, наше население должно уделять большое внимание их сохранению и уходу за лесами и садами, как фруктовыми, так и обычными, категорически воздерживаться от спиливания плодоносящих и неплодоносящих деревьев.

Всем моджахедам и мусульманскому населению категорически рекомендуется воздерживаться от рубки леса и деревьев общественного владения, таких, как посадки вдоль дорог. Те, кто будет игнорировать данное распоряжение, будут считаться приспешниками и помощниками русских и их местными агентами. Они будут признаны контрреволюционерам, врагами ислама и мусульман и в случае подтверждения такой деятельности будут приговариваться к тяжелым наказаниям».

Мотив написания этого приказа мне понятен. Опасаясь засад, мы делали все, чтобы вдоль дорог было как можно меньше зеленых насаждений.

… После обеда приезжает капитан Васнецов и сообщает две новости: первая, что караван в пути и в условленном месте должен быть не позже пяти часов. Я прикидываю время. Понадобится около двух часов, чтобы выдвинуться на позицию и занять места. «Значит, выходим в полночь», – говорю я. А вторая: мне присвоено очередное воинское звание капитан.

Объявляю построение. Проверяю экипировку, снаряжение. Предупреждаю – идем налегке. Только штатное вооружение. Автоматы, пулемет, снайперская винтовка, рация. Никаких спецназовских штучек. После инструктажа объявляю группе отдых.

Возвращаюсь к себе, снимаю тужурку и ложусь на жесткую кровать. На душе тягостно, помимо легкого напряжения, которое присуще мне всегда, когда предстоит боевая задача, прибавилось еще неизвестное мне ранее чувство. И связано оно было, похоже, с Николь Винсент. Фото француженки у меня в командирской сумке. Встаю. Достаю фотокарточку. И снова ложусь. На снимке женщина лет тридцати. Весь сыр-бор затевается из-за нее. И мне придется стрелять в женщину. Почему я не отказался, проносится в голове мысль. Она не покидает меня с того времени, как я получил задание. Не отказался – обрадовался, что пронесло с ЧП, и промолчал. Сулимов мое молчание понял по-своему, как согласие. А может, расчет был именно на это? Что я на все соглашусь, лишь бы не заострялся вопрос о рядовом Сидорове и сержанте Дерябине? Сулимов опытный психолог, думаю я, проваливаясь в дрему. Во сне я вижу отца. Мы с ним в тайге на охоте. Встретили олениху. У нее красивая милая мордочка. Я стою за спиной отца и недоумеваю: почему он не стреляет?.. Стрелять или не стрелять в некомбатантов – журналиста, медика, священника? По законам войны – грех великий. Так учили, так внутренне осознается…

– Товарищ капитан, пора вставать.

Открываю глаза. Вижу прапорщика Борисова. Подымаюсь. На полу фотография Николь – уронил, когда засыпал.

Звездная ночь. Божественно красива луна. Странное чувство охватывает меня. В памяти всплывают чьи-то слова: «Приходят люди. И уходят люди. Только луна остается». Солдаты, одетые в афганскую одежду, в лунном серебристо-фиолетовом освещении выглядят необычно и загадочно. Бегло осматриваю. Вместо дедовских подсумков иностранные разгрузочные жилеты-«лифчики». Обуты в новенькие кроссовки «Пума» и «Найк». Только Мазурик в ношеных, на толстой подошве. Подарок московской комсомольской организации, чьи представители побывали перед Новым годом у нас в гостях. Он считает лапти везучими. Выражать недовольство не стал. Делаю вид, что не заметил. Чего только человек не придумает, чтобы себя успокоить.

– Настроение? – спрашиваю я.

– Приподнято-боевое! – отвечают заученно хором.

– По машинам!

Выдвигаемся на двух машинах, по шестеро. На первой я, на второй – капитан Васнецов. Спать он не ложился, считая, что днем нельзя выспаться про запас. Но вид у него бодрый. И вдруг я вспоминаю о пленном духе Абдулбаки. Останавливаемся. Возвращаться – плохая примета. «Моторин, приведи духа, – говорю я. Сержант несется к яме, где сидит пленный. В боковое зеркало вижу, как он тащит афганца, который упирается. Он напуган и не понимает, куда его везут в ночь. Возле машины он плюхается на землю. Его подхватывают и забрасывают в кузов. Едем, не включая фар. Луна ярко освещает окрестности.

Тихая ночь. Мы несемся по безлюдной дороге. Лишь бы не пролететь. Впереди должен быть поворот направо. Вот и он. Сворачиваем и сбрасываем скорость – ухабы. Рессоры скрипят на каждом препятствии. На развилке берем еще правее. И тут в душу закрадываются сомнения – не сбились ли мы с пути? На рекогносцировку выезжал днем. А ночью все видится по-другому. Местные предметы, служившие ориентиром, словно кто-то подменил. Они приобрели искаженные очертания. Не хватало заплутать. Командую остановиться. Выхожу из машины. Достаю карту. Подходит капитан Васнецов.

– В чем дело? Почему остановились? – говорит недовольно.

– На всякий случай, уточнить, что едем правильно.

Он приседает, разминая ноги. Потом уверенно говорит:

– Едем правильно. Впереди, в трехстах метрах отсюда, заброшенная кошара. От нее еще три километра. А дальше пешком вон на ту сопку, – он кивает в сторону возвышения, над которым нагло светит желтый диск луны. Единственный свидетель, от которого не спрятаться, не утаиться, думаю я про себя. – За сопкой, – продолжает он, – дорога, по которой пойдет караван. Не будем зря терять время, – говорит капитан и возвращается к машине.

Самым трудным оказывается отрезок, который приходится преодолевать пешком. Козья тропа круто взбирается вверх. Ноги наливаются и начинают мелко дрожать, пот льется ручьем, гулко бьется сердце. «Подъем в гору тяжелый, зато спускаться будет легко», – успокаиваю себя.

Наконец добираемся к месту засады. Дорога, по которой пойдет караван, хорошо просматривается, а мы защищены замысловатыми складками местности. Место выигрышное. Удачно выбран маршрут отхода группы. Еще раз напоминаю: «Огонь открывать после моего выстрела. Не увлекаться. Расходуем по одному магазину – и уходим. Главное – беречь себя». Рассредоточиваю людей так, чтобы они могли видеть друг друга. Возвращаюсь на свою позицию. Капитан Васнецов лежит на спине, забросив ногу на ногу, словно греет брюхо на пляже где-нибудь в Крыму, и отрешенно смотрит в небо. Раздается пронзительный звериный вой, противный слуху.

– Шакалы поблизости, – говорит Васнецов, прислушиваясь.

Вой, визг, тягучие и высокие звуки, похожие на скрежет пилы по заржавевшей поверхности металлических ворот, от которых кровь стынет в жилах, так же внезапно прекратились, как и начались.

– Раньше доводилось слышать? – интересуется Васнецов.

– В тайге нет шакалов. Слышал волчий вой, медвежий рык, сердитое тигровое рычание.

– Представь, служил бы в Союзе. Слушал бы лекции замполитов о том, как загибается капитализм. Состарился. И в запас. Никаких впечатлений. Скукотища! А здесь шакалы. Утробное рычание, – говорит Васнецов и неожиданно спрашивает: – Где стрелять наблатыкался?

– С отцом с пяти лет ходил на охоту. Потом стрелковый клуб.

Он долго лежит молча. Потом снова спрашивает.

– О чем мечтаешь?

– Эх, – говорю я, – сейчас бы проснуться утром в охотничьей таежной заимке, а на календаре начало июня, тебе 9 лет и впереди вся жизнь. Представляешь, вся жизнь!..

– Странно, что тебя в детство потянуло. А я бы не хотел возвращаться. Непростое оно у меня было. Батя пил. Рано отправился на тот свет. С отчимом отношения не сложились. Драться он любил. Как только что – сразу кулаки пускал в дело. Пока маленьким был, терпел. А вырос – не выдержал, ответил. Да так, что ему лечиться пришлось. Ушел я из дому. Поехал к бабке. Она в небольшом поселке в Белгородской области жила. Добрая. Жалела меня. Послала она меня как-то в военкомат навести справки о своем брате, который погиб в войну. Я приехал. Познакомился с майором из военкомата. Фамилия у него чудная была – Семирозум. Помог он мне. Дал справку о моем дядьке, который погиб в октябре сорок первого под Москвой, возле Волоколамска. А когда я собрался уходить, он спросил, нет ли желания в военное училище поступить. Я обрадовался. Как нет?! Я даже мечтать об этом не мог. Школу еле на тройки окончил. Должен был идти служить в армию. Он говорит: пришла разнарядка в Киевское общевойсковое. Вот тебе шанс. Испытай себя. И я поехал. А дальше сплошное везение. Не только поступил в училище, но еще на разведфакультет попал. Училище окончил с красным дипломом… за счет жопы, усидчивости. Сокурсники в увольнение идут, а я тетрадь, учебник в руки – и наверстывать упущенное… Знаешь, это моя восьмая операция в Афгане. На крайней чуть не погиб. Спас портсигар. Теперь я с ним не расстаюсь. – Он достает из нагрудного кармана железную сигаретницу. Показывает отверстие от пули. Открывает. Она под завязку набита сигаретами.

– Угостите, товарищ капитан, – просит Мазурик, он расположился неподалеку и слышит наш разговор.

– Бери, – капитан протягивает папиросницу. – Только кури в кулак, чтобы не видно было.

– Не новичок, у вас девятый, а у меня третий караван, – говорит сержант, чиркая спичками о подошву «везучих» кроссовок. Огонь не загорается. – Странно, – ворчит он, – что с ними?

– Эх, молодежь, – насмешливо говорит офицер. – Чему вас только в школе учат. – Он прокручивает колесико бензиновой зажигалки из стали. Вспыхивает фитиль. Сержант наклоняется. Его нос освещается ровным пламенем, и на нем на мгновение появляются мелкие конопушки.

– Какие специалисты вам «оперы» пишут? – спрашиваю я.

– Эту операцию придумал я, – гордо говорит капитан. – Сулимов долго не хотел утверждать… А что, тебя что-то смущает?

– Есть момент, – говорю я. – Стрелять в женщину – не моя тема. Зверя стрелял. В духов стрелял. Тут безальтернативно. Понимаю: враг. Или ты, или тебя… Медведя без нужды тоже не подстрелю. Он мне мужика напоминает. А тут женщина…

Васнецов привстает и насмешливо спрашивает:

– А она тебе кого напоминает?

– Человека.

– Знаешь что, – восклицает он, – прекращай распускать нюни. А то я сейчас расплачусь… Поздно! Она не женщина. Она враг. Идеологический. Думаешь, почему духи вокруг нее так вертятся? Потому что она обливает нас грязью. Участвует в провокациях. Создает фальшивки. Деньги таким способом отрабатывает. Это, по-твоему, нравственно? Этому есть оправдание?.. Мы пытались с ней поговорить. Наш человек разговаривал с ней. Объяснял, что врать некрасиво. И знаешь, что она ответила? У вас столько денег нет, чтобы я замолчала. Что делала, то и буду делать. Как прикажешь с ней поступить?.. Она враг. Непримиримый. А с врагами только одно средство хорошо… Догадываешься какое?.. Ликвидация. Нет человека – нет проблемы. Тут, как ты сказал, безальтернативно.

Он снова ложится, забросив ногу на ногу. Курит, выпуская дым причудливыми кольцами. Я смотрю на сигаретный дымок, который струится в воздухе, и молчу. Продолжать полемику нет смысла. Логика у него железная. Видно, роли палача мне не избежать, как бы я этого ни хотел. В нагрудном кармане лежит фото, оно не дает мне покоя, я физически ощущаю его присутствие. Достаю и всматриваюсь в фотографию чуть ли не с замиранием сердца. Большие глаза, резко очерченные губы, чувственный рот, насмешливый и гордый. Лицо приятное, но при лунном свете выглядит неестественно бескровным. Бледным. Оно словно мерцает странным холодным излучением – таинственно и загадочно. Интересно, в загробном мире куда она попадет – сразу в рай или в ад?

– Скажи, Снегирев, почему луна повернута к земле одной стороной? – примирительно говорит Васнецов. – Что с ней не так, как думаешь?

Я прячу фотокарточку и, подняв голову, смотрю на полную луну. Говорю вполголоса:

– Это ее таинственная загадка. Вообще спутница нашей грешной земли непостижима. Идеальное место для одиночества. Нет суеты, конфликтов, человеческих страстей и выстрелов – райское место.

– Хотел бы там побывать?

– Обожаю полную луну с детства. Она напоминает мне рыжие блины, которые мама пекла в марте на масленицу. Мне нравится рассматривать ее мертвую поверхность. В ней есть тайна и загадочность. Но побывать там – вряд ли. Загадка исчезнет. Да и что бы я там делал? – И декламирую: – «Мертвецам все равно: что минута – что час, что вода – что вино, что Багдад – что Шираз. Полнолуние сменится новой луною. После нашей погибели тысячи раз».

– Типун тебе на язык. Но что не отнять – у тебя тонкая, поэтическая душа, – насмешливо замечает он.

– Слова не мои. Был такой персидский философ и поэт Омар Хайям.

Томительно тянется время. Капитан больше не задает вопросов. Видно, увлекся своими мыслями. Я смотрю на часы. Без десяти пять. Чувствую усталость. Странно, думаю я, капитан спать не ложился, а выглядит свежо, я выспался, и все равно меня одолевает дремота. Это последнее, о чем я думаю, проваливаясь в сон. Просыпаюсь в половине шестого. Всего каких-то сорок минут, и я снова бодр.

Слышатся звуки и чей-то шепот: идут.

Выглядываю. Капитан Васнецов подает мне бинокль.

– Минут через пятнадцать будут здесь, – говорит он.

Смотрю. Насчитываю с полсотни верблюдов и десятка два всадников.

– А что, если караван мирный? – говорю я, возвращая бинокль.

– Какая разница! У нас конкретная задача. Выстрел. И уходим. Задерживаться опасно. Рядом кишлак. Могут прийти на помощь, чтобы отбить караван. – Он чешет за ухом. – Слышал, что ты везучий, – вдруг говорит он.

– Не люблю, когда так говорят. Везение – штука капризная, и легко можно спугнуть. Вон у Мазурика спички не зажглись, хотя кроссовки у него фартовые.

– Кроссовки тут не при чем, – отзывается сержант. – Спички слишком пересохли, и сера отваливается.

Я поднимаюсь:

– Всем встряхнуться, – говорю я и обхожу боевую позицию.

… Я лежу, прижив гладкий приклад СВД к щеке. Снайпер – что рыбак, должен быть спокойным, обладать терпением, глядеть в оба. И ждать, когда покажется цель… Ну где ты, Винсент? Но ее нет. Одни угрюмые разбойничьи лица. «Может, мне повезет. Информация окажется ложной, и она не пошла с караваном?» – проносится в голове. Снова прижимаюсь глазом к линзе прицела. Притороченные к верблюдам безоткатные орудия, минометы, реактивные снаряды в деревянных ящиках.

Все как всегда. Тогда тоже было утро. Вылетели на перехват каравана на «пчелках» (вертолеты Ми-8). Прикрывали «крокодилы» Ми-24. Тот караван был намного больше. Только верблюдов под две сотни.

– Есть, – говорит Васнецов, глядя в бинокль. – Явилась, не запылилась.

Я всматриваюсь в то место, куда он указал. В поле зрения попадает верблюд. Он идет, переваливаясь на длинных ногах, покачиваясь, и, задрав небольшую голову с круглыми ушами на длинной, слегка изогнутой шее, презрительно оттопырил отвисшую губу. Сквозь просветляющее напыление объектива животное имеет зеленовато-синий цвет. Верблюд отводит голову в сторону и в полукрестии прицела появляется Николь с мальчиком-поводырем, сидевшим впереди нее. Яркая накидка развевается на ветру. Цветная косынка прячет волосы.

– Долго выцеливаешь, – торопит капитан, – стреляй.

Я не реагирую на его слова. Молча наблюдаю за объектом. Эх, бача, что же ты здесь делаешь? Закрываю глаза, стиснув зубы. Тайга все видит, проносится в голове. Через мгновение открываю и радуюсь: верблюд с наездниками прячется за естественным препятствием, стреляю с мыслью: тайга все видит. Начинается пальба. На секунду показывается верблюд, но на нем нет малыша и Николь.

Я доволен, что все разрешилось как-то само собой. Если француженка – идеологический враг, изрыгающий негативные мысли на мою страну, то бача в моей душе вызывал только теплые чувства. Зову Усмана, и мы идем к Абдулбаки. Усман развязывает ему руки. Я возвращаю его автомат и требую бежать к каравану.

Он стоит, вымученно улыбаясь. Не верит моим словам. Проходит секунда, две…

– У тебя есть шанс, – говорю я. – Обещаю: в спину стрелять не буду. Но если не подчинишься – застрелю.

Усман взбадривает афганца прикладом. Тот, оглядываясь, медленно идет к склону, поросшему чахлой травой. Потом вдруг срывается и бежит сломя голову. Мне ужасно не хочется стрелять в него. Я закрываю глаза. Проходит минута, две. Открываю и вижу, как он валится, не добежав до каравана. На душе осадок. Чувство гадливости. Я солгал ему. Возможности остаться в живых у него не было.

Отдаю команду:

– Уходим!

По одному скатываемся вниз к машинам. Едем. Боевой задор постепенно отпускает. На ум приходит Абдулбаки, который так и не успел жениться, которого я обманул, не оставив ему шанса. И теперь он, мечтавший стать шахидом и погибнуть от неверных, вряд ли попадет в рай. Чернооких гурий ему не видать, как и земной невесты. Я чувствую к нему жалость. Но мог ли я поступить иначе?.. Хочу забыть его, выкинуть из головы как можно быстрее. Успокаиваю себя – ничего личного – война, которая все спишет. Но спишет ли?!

На смену Абдулбаки приходит Николь с мальчиком на толстогубом верблюде. Ей повезло больше. Я подарил ей жизнь. Но об этом она вряд ли когда узнает. Ее судьба больше меня не волнует.

Возвращаемся на базу. Об истинной цели операции никто не догадывается. Все уверены, что задача – стравить моджахедов из разных группировок. Подходит капитан Васнецов. Предлагает прогуляться. Мы идем к обрыву, на дне которого журчит неглубокий ручеек.

– Уверен, что задача выполнена? – интересуется он.

– Духов стравили. Начнутся разборки. Разве этого мало? – говорю я.

– А баба? Что с ней?

– Пойди проверь, – говорю я, а про себя думаю: «Не было бы малыша – какую бы причину я придумал в свое оправдание?». И вслух: – Как думаешь, бача не пострадал?

– Мальчишка?! Он будущий душман. Слишком ты сентиментален, Снегирев. Знаешь, как духи с нашими пленными поступают? С живого летчика, который попал им в руки, содрали кожу и повесили на крючках в мясной лавке. Недавно захватили водителя «наливника», поиздевались жестоко – обрезали уши, вспороли живот, набили рот землей и носили по кишлакам. А потом отдали детям, чтобы те добивали ножами. Ты офицер разведки, если задание не выполнил – пойдешь под трибунал. Помни мои слова. Подтвердится моя догадка, доложу: упустили ее по твоей вине. Я не хочу из-за тебя рисковать репутацией.

Я молчу, а про себя думаю: «Странное у него понимание критериев реноме».

Он уезжает, а я – к Дубову с проверкой: восстановил ли он минное поле? День проходит в суете. К вечеру одолевает усталость. Ложусь и тут же проваливаюсь в сон. Но быстро просыпаюсь. Встаю и иду проверить посты. Затем разжигаю костер и бросаю фотокарточку француженки в огонь. Долго смотрю, как толстая бумага, изгибаясь, скукоживаясь и скручиваясь, словно дождевой червь, сгорает целиком в пламени огня. Аллес! Нет больше Николь. Но на душе отчего-то пусто, тошно. Хоть караул кричи. Бужу замполита, вспомнив о его бутылке водки, припасенной «на всякий случай», из которой мы отпили всего по рюмке, помянув Сидорова. «Выпить осталось?» – спрашиваю. Спросонья он долго не может вникнуть, о чем это я. Потом осознает, поднимается, встает и достает из тумбочки початую бутылку. Я беру бутылку и разливаю в стаканы. Он морщится. «А не слишком ли рано для выпивки?» – «Что значит рано? В Китае еще вчера, а в Европе уже завтра. Пару капель не помешает. Я слышал, что утренний алкоголь убивает клетки мозга, но не все, а только те, которые отказываются пить». – «Да! Конечно. Я тоже где-то читал!» – вздыхает он и берет стакан. Я представляю, с каким отвращением он будет пить. Но вместо сочувствия испытываю садистское удовольствие. Мне хочется разделить плохое настроение еще с кем-нибудь. И я не виноват, что он попался мне на пути.

– Виктор, – говорю я. – Что такое репутация? Вам в училище об этом рассказывали?

Он задумывается, медлит с ответом.

– Это только мнение… Внешний образ в глазах окружающих. Общественная оценка. Это то, что о тебе думают люди твоего круга.

– Это то, что думаешь обо мне ты, солдаты, начальство?

– Да.

– Это то, что легко потерять? Репутация помогает, а иногда мешает продвижению по карьерной лестнице? Снижает уровень доверия?

– Да. Почему тебя это волнует? У тебя проблема?

– Покажи мне офицера, у которого нет никаких проблем, и я найду у него шрам от черепно-мозговой травмы. Это любимое выражение моего бывшего командира майора Байды. А что касается проблемы, волнует ли она меня, то есть вопросы. Решил для себя разобраться… Я с отцом в тайгу с малых лет любил ходить. Как-то увидели капкан, а в нем редкий баргузинский серебристый, с проседью, соболь. Красивый зверь. Головка темная, а мех светлый, песочно-желтый. У соседки нашей шапка из такого. Ей муж добыл. Она гордилась. А все женщины ей завидовали. Я отцу говорю: давай возьмем, мать порадуем. А он ни в какую. Говорит: «Нельзя брать чужого». – «Как же нельзя, он ничейный?» – «Не твое – не бери. Здесь такой закон. Тайга все видит». Не понял я тогда отца.

Как-то прилетел его друг из Москвы. Плывем в заливчике. Видим – поплавки качаются, кто-то сети поставил. И рыба бьется. Друг его говорит: «Тряхнем сети?!» Отец не соглашается. «Нельзя, – говорит, – сеть чужая. Так не принято. В тайге чужое не возьмут – закон». – «Ну пару щучек», – не унимается друг. – «Нет», – твердо говорит отец. Плывем дальше. Глухарь сидит. Москвич снова: «Петрович, хлопнем – и поедем». – «Нет, не наш участок. Нельзя чужого брать». Потом я его спросил, почему он другу отказал. Ведь никто бы не узнал. – «Я, – говорит мне отец, – всегда старался не делать ничего, за что было бы стыдно». Не понимал я его тогда. И только став взрослым, понял: делать то, за что потом будет стыдно, нельзя. И знаешь почему? Потому что тайга все видит, все знает, всегда остаются следы. Знающий человек увидит: кто был, что делал, зачем приходил.

– Для вас тайга – бог?

– По типу. Но он там, где-то высоко, а тайга рядом. Наблюдает. Кто-то же должен следить за репутацией.

Освежаю стаканы. Поднимаем и чокаемся.

– Будем жить, – говорю я.

– Я вот о чем думаю, – говорит Виктор. Видно, тема его заинтересовала всерьез. – Одну и ту же информацию можно подать по-разному. В одном случае это опорочит репутацию, а в другом – улучшит.

– Продолжай.

– Невозможно изображать хорошего человека. Для всех быть хорошим тоже нельзя. Нужно расставлять приоритеты, жить согласно личным ценностям.

– Что ценится всеми людьми и положительно отражается на репутации?

– Честность, открытость, профессиональная компетентность, психическая устойчивость, – перечисляет он, – и много других черт и качеств.

– Хотя этот образ может иногда не совпадать с тем, кем ты на самом деле являешься… Люди стремятся казаться лучше, желают повысить свою репутацию, к примеру, перед руководством, не заботясь о самом себе. И тем самым предают свою душу, совесть. Значит, прав батя, говоря, что тайга все видит.

– С любой военной идеей нужно переспать, – говорит замполит, непрозрачно намекая, что пора завязывать метафизический дискурс. Он зевает и смотрит на часы. Слышится петушиное пение. Мать честная, скоро рассвет.

– Откуда у петуха внутренний будильник? – спрашиваю я, разливая остатки водки.

– Ты еще спроси, что первично – курица или яйцо. Я лучше анекдот расскажу: «Идет мужик по базару и выбирает петуха. Смотрит одного: вялый, другого – вообще импотент. А тут стоит грузин и продает петуха. Не петух, а зверь в человеческий рост. Подходит мужик к грузину и спрашивает:

– Ну что, твой петух кур топчет?

– Абэжаешь дарагой, кур топчэт, авэц топчет, каров топчет, а вчэра, слушай, на мэня так посматрэл! Даром забэрай!»

Выпиваем остаток. На часах без пятнадцати пять. Какое счастье, можно еще вздремнуть!

… Сегодня день командирской учебы. Большая штабная палатка полна офицеров. Брезентовый полог, чтобы продувал ветер и не было душно, поднят. Видный собой комдив, недавно получивший генерала, дает слово полковнику Афанасьеву из оперативного отдела армии. Лысый, как бубен, лектор становится за маленькую трибуну, установленную на солдатской тумбочке. Вид у полковника жалкий. Из-за избыточного веса он постоянно потеет – все время обтирает лоб. «Тема лекции, – говорит он, – «Вооруженные формирования». – И продолжает: – Основной военной единицей организованной контрреволюции на территории ДРА является боевая группа, состоящая из 15-20 человек (это количество весьма условно: в зависимости от задачи могут создаваться более крупные или меньшие группы). Помимо командира, в такой группе, как правило, имеются прошедшие специальную подготовку специалисты по стрельбе из РПГ, миномета, пулемета, по минированию. Один из членов группы выполняет обязанности муллы. Характерная особенность группы – хорошее знание местности и способность быстро и скрытно перемещаться по местности, в том числе труднопроходимой, в ночное время. В одном из наставлений по военному делу для афганских контрреволюционеров, в частности, говорится, что каждый боец должен быть в состоянии идти в течение 24 часов через горы и пустыни, имея груз весом 36 кг, куда входит оружие, боеприпасы, продовольствие.

Основные виды военных операций боевой группы: ночные засады и нападения на мелкие населенные пункты и гарнизоны, засады на дорогах и нападения на небольшие и слабо охраняемые автоколонны и одиночные средства транспорта…»

– Подполковник Кузнецов здесь? – вдруг вмешивается комдив.

– Так точно! – офицер встает, прижав руки к бедрам.

– Доложите, почему у вас ездит одиночный транспорт, да еще в ночное время?

– Виноват, товарищ генерал. – Это был единичный случай. Перед выездом у второго бэтээра оказался неисправным пулемет… Больше такое не повторится.

– Садитесь. Подобные случаи есть и в других подразделениях. Вот справка… – он трясет бумагой, – если еще раз повторится – буду наказывать. Продолжайте, товарищ полковник.

Полковник, успевший вытереть лоб и испить глоток воды, продолжает перечислять бандитские акции: «Подрыв опорных мачт ЛЭП, минирование дорог, проникновение на окраины городов, террористические акции в отношении советских граждан, в том числе военнослужащих, активистов НДПА, должностных лиц народной власти, сочувствующих ей афганцев, в первую очередь учителей, мулл, активисток-женщин. Акты диверсий – обстрел общественных зданий, экономических объектов, электростанций, уничтожение школ и так далее.

Несколько групп (8-10, иногда более) объединяются в отряд, несколько отрядов составляют «фронт». Как правило, в масштабах провинции действует 3-4 «фронта». В некоторых районах страны вооруженные формирования контрреволюции носят названия «батальон» и даже «дивизия». Например, «дивизия Хазрата Хамзы» от ИОА в Гератской провинции. Но это все те же мелкие боевые группы, действующие, как правило, самостоятельно и лишь изредка объединяющиеся в более крупные формирования.

Практикуется создание укрепленных баз в труднодоступных горных местностях, которые служат долговременными опорными пунктами для вооруженных формирований контрреволюции. На этих базах накапливается оружие, боеприпасы, снаряжение, медикаменты, продовольствие, На склады свозится все, что доставляется из Пакистана или Ирана, и все, что захватывается на дорогах. Как правило, на базах в качестве жилых и складских помещений служат пещеры, вырытые в отвесных скалах, что делает их почти неуязвимыми от ударов с воздуха. Пещеры имеют разветвленные ходы сообщения, вертикальные стволы иногда с примитивными подъемниками, телефонной связью. Район такой базы окружен эшелонированной обороной, активно используется минирование всех подходов, завалы, засеки, пристрелянные огневые точки. Особое внимание уделяется противовоздушной обороне.

На таких базах размещается командование – обычно на уровне командующего «фронтами» провинции, – госпитали, средневековые тюрьмы-зинданы. Здесь разрабатываются планы операций на территории провинции, отсюда уходят на операции боевые группы и отряды. Такие базы существуют в Нангархарской провинции в районе Тора бора, где обосновался бывший учитель географии командующий «фронтами» провинции Абдул Каюм, в округе Хост, в районе границы с Ираном.

Контрреволюция пыталась создать «освобожденный район» в стратегически важной долине реки Панджшир. Используя отсутствие активности афганской армии в этом районе, популярный среди контрреволюционеров военный руководитель вооруженных отрядов ИОА Ахмад Шах Масуд назначил в плодородной долине, протянувшейся приблизительно на 70 км при ширине до 12 км, местные контрреволюционные органы власти со всеми соответствующими внешними атрибутами: мечетями, школами, тюрьмами. В военном отношении территория долины была разделена на 16 зон, в каждой имелась своя «группа обороны» численностью до 50 человек. Задачи «групп обороны» – принять на себя первый удар правительственных войск, поэтому они были немобильными, находились в хорошо оборудованных укрытиях, имели на вооружении крупнокалиберные пулеметы, в том числе зенитные.

Пользуясь передышкой в военных действиях в районе самой долины и стремясь продлить эту передышку, Ахмад Шах стал активно распространять свое влияние в других провинциях страны, сохраняя видимость миролюбия в Панджширской долине. Мобильные отряды Масуда проникали в другие провинции, устанавливали связь с местной контрреволюцией, склоняли к взаимодействию вооруженные отряды других контрреволюционных организаций, что вызывало беспокойство и недовольство в штаб-квартирах в Пешаваре. Что самое опасное – эти отряды стали выходить на автомагистраль Кабул – Термез, основную дорогу, связывающую ДРА с Советским Союзом. В планы Масуда входило создание трех основных «зон сопротивления». Первая – район от дороги Кабул – Джелалабад на север к провинции Бадахшан, вторая – район от Бадахшана на запад вдоль границы с СССР до города Мазари-Шариф и третья – центральный район между Панджширской долиной и Кабулом.

Надо отметить, что в лице Ахмад Шаха Масуда, таджика по национальности (долина реки Панджшир заселена горными таджиками), афганская исламская контрреволюция обрела представителя нового поколения. Набираясь опыта ведения вооруженной контрреволюционной борьбы непосредственно на территории Афганистана, он стал критически относиться к своим теоретическим наставникам в Пешаваре, погрязшим в междоусобной борьбе за власть, за получение зарубежных подачек. В адрес Масуда из Пешавара посыпались обвинения в предательстве, отходе от джихада. Но ему удалось убедить свое руководство в Пешаваре, что его передышка в джихаде носила тактический характер, и он был прощен. Ему был присвоен титул главнокомандующего фронтами провинций Каписа и Парван…»

Генерал смотрит на часы, а потом на языке глухонемых показывает, чтобы лектор закруглялся. Полковник скороговоркой перечисляет вооружение боевых отрядов афганской контрреволюции, делая акцент на информации, что с подачи американцев в Афганистан поступают портативные зенитные ракеты «Стингер», и завершает выступление.

Комдив подводит итоги служебно-боевой деятельности: хвалит одних и журит других за то, что играют не в преферанс (преферанс он считает интеллектуальной игрой), а в дурака. И приступает к раздаче пряников тем, кто, по его мнению, их заслужил.

– Водку в офицерской среде пили всегда, – говорит он иронично. – Вопрос не в том, что пьют, а сколько и по каким случаям; умеют ли после употребления спиртного себя вести… Гаврилов! – обращается он к сидевшему в первых рядах офицеру.

– Я! – поднимается, сутулясь, зрелого возраста худощавый капитан с белой прядью в черных волосах.

– Вы снова взялись за старое?

– Ну, как-бы… никак нет. Это самое… Уважительная причина, – мямлит тот.

– Причина?

– Сын родился… Такие дела…

– Чей сын?

– Майора Завьялова.

– Ну ты и гусь лапчатый! А скандал в военторге кто устроил. Тоже Завьялов?..

– Так вот… того… она…

Комдив поворачивается к сидевшему рядом начальнику политотдела, они шушукаются о чем-то, и он продолжает:

– Не прекратите пить – найдем более достойное место службы. Или уволим к чертовой матери. Я вот не отношу себя в этом вопросе к совсем уж непьющим. Но я всегда знаю, с кем, когда и сколько можно выпить и есть ли для этого повод…

Устроив «разбор полетов» и «раздав пряники» вкупе с наказаниями, комдив заканчивает совещание на хорошей ноте. «В дивизию приехали артисты – Кобзон, Розенбаум и с ними еще какая-то певица, имя которой не запомнил».

***

Сегодня я был ошарашен. Из штаба пришло указание писать представление на лейтенанта Апанасенко к присвоению ему звания Героя Советского Союза. Поручаю замполиту. Но тот ни в какую. «Писать не буду, – говорит он, – какой из него Герой?!» Мне понятны эмоции офицера. Лейтенант Апанасенко хорош был тем, что умел ходить строем и соображать на троих. Замполит брался за его перевоспитание, даже партийно-комсомольский актив мобилизовал. Грозился привлечь к ответственности, что никогда тот не вступит в партию – лейтенант был кандидатом в члены КПСС, но все меры оказались неэффективными. И тогда лейтенанта Апанасенко сослали с глаз подальше в горы, как шутили сослуживцы, охранять орлов на «мраморной горе». Взвод усилили танком Т-62, с большим трудом затащив его туда. «Мраморная гора» нависала над долиной. Имела стратегическое значение. С нее хорошо просматривалась вся низина, по которой шли караваны из Пакистана.

А недавно мы стали свидетелями грандиозного ночного салюта. До утра раздавались оглушительные взрывы, долина освещалась как днем. Никто не мог понять, что случилось. И только утром стало известно, что на воздух взлетел караван, перевозивший взрывчатку, реактивные снаряды и мины. А устроил красочный огненный фейерверк лейтенант Апанасенко. В ту ночь, как выяснилось, он не мог уснуть. Залез в танк, сел на место наводчика и, вращая пушкой, стал смотреть в прицел. Вдруг в долине мигнул огонек, и он случайно нажал на спуск. Снаряд улетел и угодил в середину каравана, груженного боеприпасами.

– Ну скажи, разве можно раздолбая, выпивоху представить героем? Это же дискредитация высокого звания, – возмущается Егоров, пристально глядя мне в глаза.

– Прецеденты были, – говорю я. – Мне отец, подводник, рассказывал, что был знаком с Маринеско. Так вот, Александр Иванович Маринеско, командир подводной лодки С-13, капитан 3-го ранга, совершил «атаку века» – потопил корабль «Вильгельм Густлоф» и транспорт «Штойбен». За это его представили к Герою Советского Союза. Политработники возмутились. Мол, склонен к частым выпивкам, бабник, словом, такой-сякой, нехороший. Звезду зарубили. Героя не дали. Но до сих пор не стихают споры: справедливо с ним поступили или нет… Ты как считаешь?

– Не знаю, – сухо говорит Ефремов.

– Напишем, а наверху пусть сами решают – давать или не давать.

… Двое суток дует сухой ураганный ветер «афганец» с пылью и песком. Пыль стоит стеной. В двух шагах ничего не видно. Ноздри, уши, рот забивает песком. Сквозь завесу «афганца» соседние отроги с трудом просматриваются; силуэты гор – молочно-белесые. Вечером где-то далеко яростно сверкают молнии, высвечивая вершины скал. К утру ветер стих, небо прояснилось, очистилось от туч, и я решаю отвезти в штаб представление на Апанасенко. Кадровик майор Кузин с глазами Робин Гуда (а какие у защитника бедных глаза?) мельком читает текст, кладет бумаженцию на рабочий стол, на котором папки бумаг с документами, а в маленьких горшках кактусы и россыпь мелких и крупных камней, которые офицер привозит из каждой командировки. Он любит ими хвалиться. Этот орлец из Кундуза, этот хризолит из Газни, а этот из Баграма. Как он их различает, мне непонятно. Обратил внимание, что после каждой поездки в гарнизон у Кузина на груди прибавлялись награды. В моем отряде спецназа нет ему равного по их количеству, даже мой друг Денис Давыдов, который служит в 103-й дивизии ВДВ, на счету которого немало удачных рейдов по духовским тылам, уехал в Москву учиться с меньшим иконостасом, чем у этого столоначальника.

Кузин роется в бумагах, достает и подает мне график плановой замены офицеров в следующем году. Интересуется, где бы я хотел служить. «Хочу учиться», – говорю я.

Он озадачен.

– Стра-анно, – протягивает он. – Все просятся в Германию, Венгрию или на худой конец в Польшу.

– А я не хочу как все. Живу по принципу: учение свет, а не учение – тьма.

– Хорошо, – соглашается он, – подумаю. С тебя «пленный» без шкуры.

– Где ж я его возьму?!

– Поручи Дубову – он руку уже набил.

– У него все мины на строгом учете. Да и бараны его блокпост стороной обходят – не дятлы. Жизнь их тоже чему-то учит.

– Слушай, Снегирев, не умничай. Ты хочешь учиться или тебе бараньей шкуры жалко? – Он смотрит на меня глазами страдающего волка. Вот-вот жалобно заскулит.

Глава 3. Сапфир наудачу

Долгая дорога. В гостях у доктора Сиртаки. Экскурсия в карьер. Королевский подарок. Ограбление.

Джана дремлет, изредка поглядывая в окно. Пейзаж скучен. Никакого разнообразия. Юнус о чем-то болтает с водителем. С тех пор, как они выехали из Кабула, прошло немало времени. Сначала на дороге было много машин – ярко разрисованные орнаментом с цветами и арабской вязью большие грузовики, автобусы, битком набитые людьми; «татры», «тойоты» и «мерседесы». Но чем дальше удалялись от столицы, тем их становилось меньше. Чаще стали попадаться на обочине остовы подбитых танков, сгоревших бензовозов. Она снимала их на камеру, не выходя из машины. Вдоль дороги мелькают руины разоренного кишлака со следами пуль и осколков на стенах из необожженного кирпича с обвалившимися перекрытиями… В склоне горы видны вырытые маленькие гроты. «Что это?» – спрашивает она у Юнуса. «Жилища дервишей», – отвечает он. Возле придорожного рынка останавливаются. Палатки и грязные повозки. Мрачные женские силуэты в черных длиннополых одеждах. Одеяния скрывают женщин с головы до ног. Едва успев выбраться из машины, Джана сразу попадает в плотное кольцо людей. Интерес в глазах, улыбки, вопросы на непонятном языке. Внимание всех привлекает ее фотокамера. Подъезжает желто-белая «тойота»-такси. Из нее выходят вооруженные люди. Юнус зовет ее сесть в машину. Он на взводе. Она послушно ныряет внутрь. И они едут дальше.

Впереди афганский пост. Военный с красным жезлом требует съехать на обочину. Останавливаются. Подходят солдаты, предлагают выйти из машины. Осмотрев салон, требуют открыть багажник. Исследовав машину и не найдя ничего подозрительного, интересуются: кто они, куда едут. Юнус отвечает и просит Джану показать документы. Она подает солдату паспорт и аккредитацию журналиста. Тот долго вертит документы в руках и возвращает. Можно ехать.

Юнус, расслабившись и, глядя по сторонам, продолжает расспрашивать Джану о жизни в Америке. Его интересует все: как живут американцы, сколько получают, какие предпочитают смотреть фильмы. По ходу замечает, что в его стране любят индийское кино. На понравившийся фильм могут ходить по нескольку раз. Похоже, что ему особенно интересна тема бракосочетаний. Он не понимает, как можно жениться на девушке без калыма.

– У тебя есть невеста? – спрашивает Джана.

– Мне нравится девушка, с которой я учусь в университете, – говорит он. – Ее зовут Элина. Она из хорошей семьи. Но отец требует, чтобы я женился на Розе. Она дочь его друга, который погиб во время военного переворота. Ей всего десять лет. Придется ждать, – говорит он негромко.

– А если ослушаться?

– Нельзя. Отец проклянет.

– Твой отец воюет против правительства Афганистана. На чьей стороне ты?

– Отец не ставит меня перед выбором. Он считает, что сначала я должен получить образование. Потом он хочет, чтобы я поехал в Германию или Америку, где развита медицина. Попрактиковался. И только когда у меня появится жизненный опыт, вернулся в страну и работал. К тому времени, считает он, у нас уже будет новая власть и жизнь поменяется.

– А чем тебе эта не нравится?

– Не знаю. Революция – это всегда плохо. Насилие. Я не люблю жестокость. Отец считает меня мягкотелым. Когда я вижу подневольных людей, всегда прошу отпустить их. Он говорит, что я в мать.

– А где мать?

– Ее со всеми моими сестрами – их у меня шестеро – отец отправил в Индию к дальнему родственнику. Он думает, они там будут в безопасности.

Впереди еще один пост. Их опять останавливают. И опять солдаты требуют выйти из машины и показать документы. Джана снова подает свой паспорт и аккредитацию журналиста. Сарбозы долго разглядывают их, совещаются. Потом один из них показывает на фотокамеру. «Что они хотят?» – спрашивает Джана. – «Они требуют документы на нее», – говорит Юнус. – «Но у меня нет других документов». Она достает двадцатидолларовую бумажку и протягивает солдату. Тот разглядывает купюру, не понимая ее ценности. Подходит его товарищ. Он показывает ему банкноту. Они совещаются. Юнус, устав ждать, объясняет, сколько будет денег, если банкноту обменять на афгани. Сумма производит на служивых впечатление. У них загораются глаза. Подходит офицер с одутловатым лицом. Глаза смотрят настороженно. Он быстро вникает в ситуацию. Любезно улыбается, отдает честь и, прикрикнув на солдат, разрешает следовать дальше.

– Это последний пост правительственных войск, – говорит Юнус. – Дальше места, контролируемые моджахедами.

Машина съезжает на узкую, покрытую щебенкой дорогу и катится по откосу вдоль обрыва, внизу которого живописная ровная долина, разбитая на угодья. Минут через пятнадцать они добираются до кишлака и, проехав по узкой улочке, оказываются у деревянных ворот, возле которых толкутся вооруженные люди. Увидев Юнуса, они пропускают машину во двор. Огромный, под два метра ростом, рыжий охранник с голубыми глазами идет рядом с машиной и гортанным голосом сообщает по рации о гостях.

В глубине двора на укрытой виноградом террасе их уже ждет хорошо одетый холеный мужчина с мусульманскими четками в руках. На лице дружелюбная улыбка. Джана догадывается, что это и есть отец Юнуса доктор Сиртаки. Юнус выходит из машины. Джана – следом за ним. Отец спешит навстречу. Целует сына в лоб, обнимает его. Пока они радуются встрече, она успевает заметить, что во дворе есть бассейн с голубой водой, с десяток розовых кустов и развешанные тут и там клетки с попугаями. В большой клетке в ярком оперении, похожий на индейского вождя, важный ара, еще в одной волнистые попугайчики, которые, прижавшись бок о бок, нежно перебирают друг у друга перышки. Она глубоко вдыхает. Приятно пахнет розами, олеандром, левкоями и чем-то еще ей неизвестным.

– Джана, – зовет Юнус. Она подходит. – Знакомьтесь, это мой отец доктор Сиртаки.

Она лучезарно улыбается. Полунаклонившись, доктор прикладывает правую руку к сердцу.

– Я не ожидал увидеть такую ослепительную красавицу, – говорит он.

– Не преувеличивайте. Несмотря на то что лесть приятна ушам, я не люблю ее. Фальшь не лучший способ понравиться женщине.

– Прошу пощады. Не хочу на глазах сына быть поверженным. Какой пример я ему подаю?!

Он ведет ее в дом, показывает комнату, в которой она может отдыхать; комнату сына, на случай если ей что-нибудь понадобится.

– К сожалению, женщин в доме нет. Только кошка. – Он кивает в сторону лениво развалившейся на подушке рыжей красавицы.

– Каких кровей?

– Абиссинка. Древнейшей породы.

– У меня тоже есть кошка Мари. Мейн-кун. Большая, – говорит Джана, жестом показывая крупные размеры кошки.

– Я, как практикующий доктор, рекомендую своим клиентам мур-мур – терапию.

– И как?

– Говорят, помогает. Причем, заметьте, бесплатно. Денег она за свои сеансы не берет. – Он смеется. – Бедные люди благодарят за совет.

– Откуда вы знаете английский?

– Я много учился. Сначала в Кабуле, затем в Лондоне, даже в Советском Союзе. Немного говорю по-русски.

– Я тоже, – смеется она. – Впервые услышала на брифинге в штабе армии и на центральном базаре Кабула, когда меня пытались ограбить, но спасли русские. Они часто повторяли – андестен, андестен и бля, бля.

Доктор Сиртаки едва сдерживает смех.

– У русских, – говорит он, – есть слова, без которых они не могут обходиться. Они должны были еще сказать: ё* твою мать.

Джана повторяет за ним и отрицательно качает головой.

– Странно, – задумчиво говорит он. – Значит, это были не русские.

Вечереет. Солнце катится к закату. Край неба окрашивается в желто-розовый цвет. Они пьют чай в беседке в окружении цветов, которые благоухают, распространяя приятный аромат.

– Вы ведете врачебную практику? – спрашивает она.

– В стране идет война. Практикую от случая к случаю, чтобы не потерять навыки.

– Какие отношения с русскими?

– Мы стараемся не вступать с ними в прямой конфликт. Только при острой необходимости. Пытаемся договариваться. Дело в том, что они плохо разбираются во всех наших внутренних хитросплетениях. В каждом кишлаке есть вооруженный отряд. Много партий, под чьими знаменами находятся отряды моджахедов. Партии тоже враждуют между собой. Даже правящая имеет два крыла – «Хальк» и «Парчам». Первое представляет беднейшие слои населения, а второе – интеллигенцию, богатых людей. Одно время я тоже увлекся идеями равенства, справедливости, строительства социализма. Но потом разочаровался. Почему? Я человек традиционных взглядов. Мы, мусульмане, должны проповедовать ислам. А нам предложили путь Советского Союза – стать безбожниками, строить коммунизм. А тех, кто с этим не согласен, сажать в тюрьмы. Сегодня мы переживаем трудные времена. Противоречия в стране нарастают. Даже я не всегда понимаю, что у нас происходит. А что говорить о бедных слоях населения, безграмотных, обездоленных. Чтобы создать отряд, не нужно много денег. Они нужны вначале, чтобы купить оружие, боеприпасы. А дальше деньги на пропитание они сами себе добудут.

– Когда уйдут русские, наступит мир?

– Что вы! До них шла война, при них продолжается, и после того, как они уйдут, она не закончится.

– А когда наступит мир?

– Я учился в России, изучал диалектику. Классиков марксизма-ленинизма. Даже знаю русское выражение – зри в корень. Если бы между мировыми державами не было конкуренции, война в стране закончилась бы давно. Кто-то обязательно взял бы верх. Подчинил всех остальных. И наступил бы мир. Афганистан – разменная монета. Мировые державы, воспользовавшись гражданской войной, поддерживают воюющих оружием, боеприпасами, идеологическими догмами. Война будет идти до последнего афганца. Однако завоевать Афганистан никому не удастся. Покорить страну пытался полководец Александр Македонский, он дошел до этих мест. Рыжие с голубыми глазами – это потомки воинов Александра Македонского, – говорит он. Она вспоминает охранника, встретившего их у ворот. – В 1842 году, – продолжает он, – была уничтожена британская шестнадцатитысячная армия, уцелел только один человек. И русские уйдут, – уверенно говорит он.

Солнце прячется за горы, и небо заметно тускнеет. Сиртаки привстает, подливает ей чаю в маленький пузатый стаканчик и продолжает.

– Люблю поэзию Омара Хаяма, – вдруг говорит он.

– Я с ней не знакома, – честно признается Джана.

– «О горе, горе сердцу, где жгучей страсти нет. Где нет любви мучений, где грез о счастье нет. День без любви – потерян: тусклее и серей, чем этот день бесплодный, и дней ненастья нет». Он берет стаканчик, делает глоток и продолжает: – Я читаю стихи, чтобы психологически разгрузиться. В них есть ответы на многие вопросы, которые волнуют людей. «Мы не знаем, протянется ль жизнь до утра… Так спешите же сеять вы зерна добра! И любовь в тленном мире к друзьям берегите. Каждый миг пуще золота и серебра». Или вот еще рубаи о жизни и любви: «Наслаждайся жизнью, люби, будь счастлив сейчас, а не потом».

– Какие замечательные слова, – говорит Джана.

Подходит Юнус, и они о чем-то вполголоса переговариваются.

Ночь тиха. Воздух чист. Любуясь красотой темного иссиня-фиолетового неба, на бархате которого рассыпаны мерцающие далекие звезды, она думает о превратностях судьбы, об Адаме, который где-то там, далеко, в неизвестной ей галактике, может, сейчас, в этот миг, чувствует то же, что и она. Состояние блаженства, радостного душевного подъема.

Поблизости в клетках дремлют попугаи. Один попугай забавно повернул голову за спину и спрятал клюв в перьях. Джана ежится. Ее жест замечает Сиртаки.