Читать онлайн Дом, где тебя ждут бесплатно
Глава 1
Дождь начался ночью, тихо, украдкой, как вор, застилающий мир серой пеленой. К утру он не кончился, не превратился в ливень, а так и остался висеть в воздухе - мелкий, назойливый, проникающий во все щели. Он был не водой, а состоянием. Состоянием Москвы в этот ноябрьский день, и состоянием души Анны Соколовой, стоявшей у свежей могилы на старом Николо-Архангельском кладбище.
Анна не чувствовала холода. Вернее, чувствовала, но где-то далеко, на периферии сознания, как посторонний шум. Основное пространство внутри было занято странной, ватной пустотой. Она смотрела на желтую глину, обильно поливаемую дождем, на венок из искусственных хризантем, уже поникших под тяжестью влаги, и думала о том, что земля, наверное, пахнет. Но запах не доходил до нее. Как и звуки. Слова священника, молодого, с жидкой бородкой и озабоченно-торопливым выражением лица, долетали до нее обрывками: «...прах... земля... упокой...». Они разбивались о какую-то невидимую стеклянную стену, отделявшую ее от происходящего.
Она была здесь, в своем черном кашемировом пальто, купленном на прошлогоднюю премию, в черных брюках и черных же кожаных ботинках, подошва которых сейчас медленно, но верно уходила в размокший грунт. Она была здесь своим телом - стройным, подтянутым, привыкшим регулярно посещать фитнес. Но ее сознание, ее «я» будто зависло где-то над этой сценой, наблюдая за ней со стороны. Вот стоит Анна Соколова, тридцати четырех лет, веб-дизайнер. Хоронит бабушку. Соболезнуйте.
За два дня до этого.
Они всегда созванивались по утрам, пожелать хорошего дня, да и просто услышать друг друга. Несколько дней назад, бабушка не ответила на звонок, потом еще на один, и ещё на один. Анна прыгнула в машину и поехала к ней.
Агафья Михайловна Соколова. Бабушка Агафья. Ей должно было исполниться семьдесят семь через месяц. Она умерла во сне, в своей старенькой московской квартире, как сказал врач скорой, от сердца. Быстро, не мучаясь. Это была единственная мысль, за которую Анна цеплялась последние дни, как за спасительную соломинку: Она не мучилась. Она просто уснула.
Быстрый ритм деловой Москвы, давно имеет решения для любых задач, в том числе и таких. Анна связалась с агентством, перевела аванс, обсудили вопросы: забрать тело, собрать документы и подготовить справки, организовать похороны, пригласить батюшку, заказать поминальный обед, и пр.
Всё быстро, аккуратно, без лишних эмоций, и доведено до автоматизма. В течение часа тело уже увезли в морг.
Анна опустошенно сидела на кухне, потом пошла в спальную комнату, растерянно накинула покрывало прямо на распахнутую кровать, поправила коврик на полу, потом поняла бессмысленность своих действий, огляделась. Подумала, что надо бы собрать какие-то бабушкины личные вещи, чтобы не оставлять их в пустой квартире. Нашла в шкафу небольшую картонную коробку с крышкой, и что-то машинально стала в неё складывать. После, почти на автомате, уже с коробкой в руках вышла из опустевшей квартиры, закрыла дверь, дошла до машины, положила её на заднее сиденье, и в состоянии лёгкой прострации поехала на работу.
Прощание. Вокруг стояли люди. Не толпа, но достаточно, чтобы образовать некий ритуальный полукруг. Анна скользнула по ним взглядом, не поворачивая головы. Человек пять соседей по дому, ещё три пенсионерки - давние бабушкины знакомые, телефоны которых она пару лет назад ей выписала, с наказом: если со мной чего, позвони, позови попрощаться. Еще две пожилые женщины – соседки по поселку «Прибрежный» где находился бабушкин старый дом. Они приехали вместе, на электричке, в цветастых плащах-дождевиках. Одна из них, Валентина Семеновна, та самая, с которой у бабушки было негласное соперничество у кого вкуснее соленые грузди, сейчас плакала, утирая глаза краешком платочка. Плакала искренне, по-человечески. Анна почувствовала укол стыда: почему не могу заплакать я?
Рядом - коллеги. Игорь из копирайтинга, в расстегнутой куртке поверх костюма, ежился от сырости. Рита из отдела проектов, делавшая вид, что ей очень грустно, но ее взгляд уже блуждал в сторону выхода. Они приехали, потому что так положено. Из чувства корпоративной солидарности и потому что иногда по пятницам они вместе собирались после работы, в каком-нибудь баре выпить по бокалу вина. Им всем предстояло вернуться в опенспейс на Ленинском проспекте, к своим мониторам, чатам и бесконечным правкам. Их жизнь не изменилась. Изменилась только её.
Ещё была Светка. Светлана Игоревна, как она теперь представлялась. Бывшая одноклассница, вернее, учившаяся в параллельном классе. Они не дружили, но Светка всегда умудрялась быть в курсе всех событий в жизни Анны. Сейчас она стояла чуть поодаль, в модном длинном пальто с палантином и в длинных сапогах, совершенно неподходящих для кладбища. Ее лицо было красноречивее любых слов: это было выражение не скорби, а острого, живого любопытства. Она изучала Анну, изучала обстановку, впитывала детали, чтобы потом где-нибудь за бокалом вина рассказать: «А вот представляешь, я была на похоронах бабки у Аньки Соколовой, той, что дизайнером… Да-да, та самая… Выглядела ужасно, конечно, подавленная… Да какое там наследство, квартиру понятно матушка её к рукам приберёт, Аньке разве что старый дом развалюха в селе достанется…»
Анна отвернулась. Дождь стекал за воротник пальто, холодной змейкой ползя по позвоночнику. Она вспомнила, как в детстве, когда они с бабушкой попадали под тёплый летний дождь в посёлке, та всегда говорила: «Это не дождь, Анечка, это небесный душ. Всех моет, всё чистит». И они бежали домой, смеясь, и бабушка растирала ей мокрые волосы большим пушистым полотенцем, пахнущим солнцем и ветром.
Теперь небесный душ мыл бабушкин гроб. И чистить, кажется, было уже нечего.
- Вечная память… - прозвучал финальный возглас. Священник замолчал, перекрестился. Кто-то из мужчин, нанятых агентством, сделал знак. Гроб на лентах начал медленно, прерывисто опускаться в яму. Сухой, неприятный скрежет лент о края могилы.
Звук первой горсти земли, ударившей о крышку, заставил Анну вздрогнуть. Это был самый страшный звук на свете. Окончательный. Бесповоротный. Тук. И все. Больше не будет чая с малиновым вареньем в граненых стаканах. Не будет бабушкиного голоса, тихо напевающего что-то под нос за вязанием. Не будет ее спокойных, мудрых глаз, в которых всегда можно было утонуть и найти покой.
Так уж получилось, что с бабушкой Агафьей у Ани всегда были куда более родственные, теплые и доверительные отношения, чем с матерью. Отец давно ушел, завёл другую семью и с Анной отношений не поддерживал. Мать в вечных поисках лучшей жизни, тоже дочерью особенно не интересовалась, а после того, как та закончила университет, так и вовсе перевела в статус «отрезанный ломоть». А чтобы сохранить видимость хороших отношений, перешла в разговорах с ней уменьшительно ласкательную форму общения.
И тут, сквозь ватную пелену, прорвалось первое острое чувство. Не горе. Паника. Стремительная, леденящая мысль: А кто теперь будет меня слушать? Кому я буду нужна просто так, без условий, без ожиданий?
Она сжала руки в кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Боль была реальной. Она помогала держаться.
Люди стали расходиться. Подходили, пожимали руку, говорили штампованные фразы. «Держись». «Соболезную». «Прими наши соболезнования». Анна кивала, благодарила, ее губы растягивались в нечто, отдаленно напоминающее улыбку. Она была похожа на робота, запрограммированного на ритуал скорби.
К ней подплыла, словно на парусах своего мехового палантина, Ольга Викторовна, подруга матери. От нее пахло дорогим, но тяжелым парфюмом, смешанным с запахом мокрой норки.
- Анечка, голубушка моя, - заговорила она густо, со слезой в голосе, которая, казалось, вот-вот прольется, но так и не проливалась. - Какое горе, какое несчастье… Агафья Михайловна… светлый человек… Ты как, родная? Одна совсем?
- Спасибо, Ольга Викторовна, справляюсь, - выдавила из себя Анна.
- Мамочка-то знает? Елена?
- Знает. Звонила ей утром, в день, когда бабушку нашла...
- Ах, да, конечно, они же в круизе… - Ольга Викторовна качнула головой, выражая целую гамму чувств: и понимание, и легкое порицание, и сожаление. - Ну, ничего, ты у нас сильная, самостоятельная. Все уладишь.
«Сильная. Самостоятельная». Эти слова звучали сегодня как проклятие.
Анна вспомнила тот разговор с матерью, в день когда она нашла бабушку. Пятиминутный сеанс связи через спутник. Мать, Елена, на палубе лайнера. Загорелая, ухоженная, в широкополой белой шляпе и солнечных очках. Синее-синее небо, синее-синее море. Идеальная картинка из рекламы жизни после пятидесяти.
- Анечка, солнышко, я просто в шоке, - говорила мать, и ее голос действительно дрожал. Но была ли это дрожь горя или просто плохая связь? - Мы не можем прервать круиз, ты же понимаешь, все оплачено… Ты справишься одна? Я знаю, ты справишься. Ты у меня взрослая, умная.
«Взрослая. Умная». Еще два синонима к слову «одиночество».
- Справлюсь, мам.
На следующий день мать позвонила уже сама.
- Анечка, ты как там? - Заказала всё через агентство? Молодец, правильно. Вот ещё, с её квартирой я сама вопрос решу, а ключи от старого дома в Прибрежном у соседа есть, Николай Петрович. Ты его помнишь? Старик с котом. Он все знает.
- Мать сделала паузу, и ее лицо на экране смартфона исказилось легкой, брезгливой гримасой. - Вообще, этот дом… Анечка, это же настоящая развалюха. Головная боль, честно говоря. Бабушка в последние годы бывала там, в основном летом, особо ничего в нём не делала. Решай сама. Может, продать? Хотя кто купит этот старый дом в такой глуши… В общем, с этим домом как решишь. Держись, доченька. Я потом еще позвоню, как только пристанем к берегу. Целую.
«Развалюха». Эти слова, брошенные через полмира, упали в ту самую пустоту внутри Анны и отозвались тихим, горьким эхом. Они обесценивали не дом, а память. Память о детстве, о летних каникулах, запахе сена и речной воды, о бабушкиных сказках на ночь под шум дождя по крыше.
- Анна Викторовна? - Ее окликнул один из работников ритуального агентства, молодой парень в слишком большом черном костюме.
- Мы закончили. Еще поминальный обед в кафе «Уют», там всё заказано, но оплатить надо будет на месте.
- Спасибо, я поняла.
- Соболезнования еще раз.
Он быстро удалился, радуясь, что его работа закончена.
Анна осталась одна. Полупустая аллея, мокрые деревья с голыми, черными ветвями, тянущимися к свинцовому небу. Где-то вдали гудел город - вечный, неумолимый, равнодушный. Она постояла еще минуту, глядя на свежий холмик, на который уже падали капли дождя, образуя мелкие лужицы в отпечатках подошв. Потом повернулась и пошла к выходу, к своей машине, припаркованной за пределами кладбища. Каблуки глухо стучали по мокрому асфальту.
«Поминальный обед в кафе «Уют» на Сухаревской в 14:00», - вспомнила она. Еще один пункт в программе. Еще один акт ритуала.
Обед прошел так же, как и похороны - правильно, безупречно и абсолютно бездушно. Длинный стол, застеленный синей скатертью, стандартный набор: борщ, селедка под шубой в салатнице, холодец с хреном, куриные котлеты с гречкой, компот из сухофруктов. Люди ели, чокались стопками с водкой («За упокой…»), говорили тихими голосами. Вспоминали бабушку.
- Она всегда таким чудесным вишневым вареньем угощала…
- Помню, как-то помогла мне сумку донести от электрички…
- Светлый был человек. Царство ей небесное.
Анна сидела во главе стола, кивала. Официант стоял чуть в стороне, периодически подходя, подливая компот тем, у кого пустел стакан. Она ловила на себе взгляды и читала в них: «Ну, слава богу, не наши похороны. И завтра все будет как обычно».
Игорь, пытаясь как-то разрядить обстановку, рассказал старый, не очень смешной анекдот. За столом вежливо улыбнулись. Анна почувствовала, как ее собственная улыбка застывает на лице, превращаясь в маску.
Она смотрела на тарелку с остывающей котлетой и думала о том, что последние три года ее жизнь была похожа на этот поминальный обед. Все правильно, все по протоколу. Работа - бесконечная верстка макетов, правки клиентов, токсичный начальник, считавший себя гением и унижавший подчиненных ради удовольствия. Вечера - либо перегоревшие за монитором, либо пустые разговоры с Максимом в дорогих, но безликих ресторанах. Отношения… Да были ли они? Было удобное соседство двух успешных, уставших людей, которые боялись остаться одни, но и создать что-то настоящее были наверное уже не способны. Она ждала от Максима шага, какого-то признания, предложения. А он, казалось, считал, что идеальные отношения - это когда ничего не меняется. Брак? Дети, ну какие дети? Зачем? Им и так хорошо. У них есть секс по расписанию, совместные походы в кино и раздельные счета. Анна вспомнила случайно подслушанный разговор Максима с матерью: - мам ну какая семья, какие внуки, мне пока этого точно не надо, ну а когда соберусь, там видно будет …
Она чувствовала себя как в аквариуме. Все видно, все прозрачно, но ты отделен от мира толстым стеклом, и никто не слышит, как ты кричишь. А кричать, впрочем, уже и сил не было. Наступило то, что психологи в одном модном ультрасовременном блоге называли «эмоциональным выгоранием». Когда не осталось сил даже на эмоции. Наступает цинизм, равнодушие, работа на автомате. Жизнь на автомате. А потом что… смерть на автомате?
И вот этот автомат сегодня хоронил единственного человека, который любил ее не за что-то, а просто так.
Когда последние гости, попрощавшись и еще раз пообещав «поддержать в любое время», разошлись, Анна заплатила по чеку - кругленькую сумму, которую бабушка, наверное, копила бы полгода - и вышла на улицу.
Было уже темно. Фонари зажигали на мостовых мокрые желтые круги. Дождь не прекращался. Он теперь казался частью города, его естественным состоянием. Она шла к своей машине, и ее шаги отдавались в тишине переулка глухим, одиноким эхом.
«Фольксваген Тигуан», серый, немаркий, купленный три года назад как разумное и практичное приобретение, стоял под фонарем. Анна села на водительское место, закрыла глаза и опустила голову на руль.
Тишина. Только мерный, убаюкивающий стук капель по крыше. И где-то глубоко внутри - тиканье. Тиканье ее собственного измотанного сердца. Она сидела так минуту, другую, десять. Не думая ни о чем. Просто слушая дождь и тишину в собственной голове.
Потом достала телефон. Десятки сообщений. Рабочий чат гудел: «Анна, клиент срочно требует правки по проекту «Солнечный ветер»!», «Где финальные макеты?», «Начальник в ярости». От Максима: «Как дела? Держись». Последнее - отправлено два часа назад. И все. Ни одного звонка. Ни одного человеческого «Как ты?».
Она набрала его номер. Руки дрожали, но голос, когда он ответил после третьего гудка, был у нее ровным, почти бесстрастным.
- Привет. Ну как ты? Все позади? - спросил Максим. В его голосе слышалась деловая участливость, как у врача, спрашивающего пациента после процедуры.
- Да, позади, - сказала Анна.
- Молодец. Я знал, что ты справишься. Ты же у нас крепкий орешек. Цветы дошли?
«Цветы». Да, огромная, безвкусная корзина роз и гербер от службы доставки. С визиткой агентства и запиской, напечатанной на принтере: «С глубокими соболезнованиями. Максим».
- Дошли. Спасибо.
- Отлично. Слушай, у меня тут завал на работе просто неподъемный. Этот новый проект… В общем, может, встретимся в среду? Как обычно, в «Буше»?
В этот момент что-то внутри Анны сломалось. Не с грохотом, а тихо, как ломается перемороженная ветка. Та ледяная, ясная пустота, в которой она пребывала весь день, вдруг сконцентрировалась в одну точку - острую, твердую, алмазную. Это было решение. Не эмоциональное, а глубокое, идущее из самого нутра, из того места, где прячется инстинкт самосохранения.
- Нет, Максим, - сказала она, и ее голос прозвучал на удивление спокойно и твердо. - Не как обычно. И не в среду.
На том конце провода воцарилась пауза. Не долгая, но красноречивая.
- Анна, ну что ты… Ты же в стрессе, все понятно. Не надо сейчас никаких решений…
Она положила трубку, не дожидаясь возражений, оправданий или, чего уж там, предложения немедленно приехать. Выключила телефон и бросила его в сумку.
Решение уже принято, - подумала она. В ее мыслях не было ни злости, ни обиды. Была окончательная, бесповоротная усталость. - Я устала. От всего. От этой вечной гонки. От ожидания чего-то, что никогда не случится. От нас. Мне нужно… остановиться. Просто всё. – Но это она скажет Максиму уже завтра.
Тишина в машине стала абсолютной.
И тогда она, наконец, заплакала. Не рыдая, не сотрясаясь. Слезы текли по ее щекам тихо, беззвучно, сами собой, смывая с лица маску собранности. Это были слезы не по бабушке. Это были слезы по себе. По той Анне, которую она потеряла где-то на пути из маленькой прилежной девочки в успешную московскую дизайнершу. По своему выгоревшему, измотанному «я».
Она вытерла лицо, рукавом дорогого пальто, завела машину и поехала домой. Дорога за лобовым стеклом плыла привычным кошмаром. Пробки, слепящие фары встречных машин, вездесущие камеры. Город, огромный, перенаселенный, враждебный. Миллионы огней в окнах, за каждым из которых кипела своя жизнь, своя драма, свое одиночество. Она была здесь песчинкой. Никому не нужной, незаметной песчинкой.
Выйдя из машины, открыла заднюю дверь, и забрала коробку, собранную в бабушкиной квартире, и которая так и пролежала на заднем сиденье все эти суматошные дни. Её квартира в панельной девятиэтажке на окраине, купленная несколько лет назад в ипотеку, встретила ледяным мраком и тишиной. Она не включила свет в прихожей, прошла в гостиную, сбросила влажное пальто на диван. В окна лился тусклый свет уличных фонарей, ложась на глянцевый пол холодными прямоугольниками. Все здесь было стерильно, идеально, как на фото в интерьерном журнале: серый диван, стеклянный столик, телевизор с огромным экраном, пара картин с абстракциями. Ничего лишнего. Ничего живого. Это было не жилище, а демонстрация статуса. Клетка. И ни одной безделушки, которая хранила бы память.
Впрочем. Память… у неё остался старый бабушкин свитер. Прошлой осенью Анна попала под сильнейший ливень, когда была недалеко от бабушки. Поднялась, и дрожащей от холода рукой нажала на кнопку звонка. Бабушка Агафья всплеснула руками открыв дверь, и быстро отправила её под горячий душ. Когда разомлевшая Анна вышла замотанная в толстый махровый халат, на столике в зале её уже ждал круглый заварник душистого чая, с вазочкой полной малинового варенья. Домой она уходила с зонтом и в теплом вязанном свитере. И свитер… бабушкин свитер так и остался у неё. Потом заметила, что когда на душе становилось совсем уж невмоготу, если достать, положить рядышком на подушку и уткнуться в него носом, то все беды и невзгоды потихоньку отступали и она спокойно засыпала.
Анна прошла в спальню. Положила картонную коробку на кровать. Подошла к шкафу, достала с полки свитер, и застыла, прижав его к груди. В груди тоскливо щемило сердце. Потом подошла, села на край кровати. Сняла крышку с коробки.
Сверху лежали несколько тетрадок, записная книжка, какая-то мелочёвка с комода, а под ними бархатная сумочка. Небольшая, темно-синяя, с потертой позолоченной застежкой. Бабушкина сумочка. Та самая, в которой та носила пенсионное удостоверение, очки в футляре, платочек и всегда - пару мятных леденцов «Дюшес» для внучки.
Анна взяла сумочку. Бархат был теплым на ощупь, несмотря на холод комнаты. Она прижала ее к лицу и вдохнула. И тут ее накрыло.
Запах.
Это был не просто запах бабушкиных духов и пудры. Это был концентрированный аромат всего самого светлого, что было в ее жизни. Теплой печной выпечки. Сушеной мяты и душицы, которые бабушка собирала на лугу. Моченых антоновских яблок, хранившихся в бочонке. Свежеиспеченного ржаного хлеба. Воска от потухшей свечи. И еще что-то неуловимое, что можно назвать просто - запах дома. Запах безопасности. Запах безусловной любви.
Волна воспоминаний хлынула на нее, сметая ледяную плотину равнодушия. Вот она, маленькая, сидит на полу на теплом половичке и складывает домик из кубиков, а бабушка, прищурившись, вяжет у печки и тихонько напевает. Вот они идут на речку, и бабушка крепко держит ее за руку, а в другой руке у нее тканевая сумка с полотенцами и бутылкой домашнего кваса. Вот они пьют чай с вареньем из крыжовника, и бабушка говорит: «Смотри, видишь радуга в брызгах на окне. Это ангелы играют».
Анна сжала сумочку в руках, и по ее лицу снова потекли слезы. Теперь уже горячие, живые, очищающие. Она плакала, наконец, плакала не как автомат, а как человек. Как потерявший самое дорогое ребенок.
Когда слезы иссякли, оставив после себя странную, щемящую легкость, она открыла застежку сумочки. Внутри лежали знакомые предметы. Свернутый в аккуратный квадратик носовой платок с вышитым уголком. Пачка леденцов, уже немного слипшихся. Фотография - Анна лет десяти, в школьной форме с белым фартуком, стоит у яблони возле их дома. И - небольшой сверток, аккуратно завернутый в мягкую фланель.
Анна развернула ткань. И на темно-вишневый паркет, со звонким, чистым, почти музыкальным звуком, упал предмет.
Она замерла, потом медленно опустилась на колени.
На полу лежал ключ. Большой, массивный, явно старинный. Он не был похож на современные ключи. Его бородка сложной, ажурной формы, с несколькими зубцами разной длины. А головка… Головка настоящее произведение искусства. Она была отлита в виде идеальной, сужающейся к центру спирали. Спираль не просто украшение; она казалась символом, загадкой, закодированным посланием. Металл был темным, почти черным, но не ржавым, а будто прошедшим сквозь время и покрытым благородной патиной. В тусклом свете из окна спираль отливала мягким, матовым серебром.
Анна села на пол рядом, протянула руку, коснулась ключа. Он был прохладным. Она взяла его, сжала в ладони. Тяжесть металла ощущалась удивительно приятной, реальной. Провела большим пальцем по виткам спирали. Они были гладкими, отполированными бесчисленными прикосновениями.
И тут в ее сознании, в той самой глубине, где еще недавно царила пустота, вспыхнула крошечная искра. Искра не надежды - до надежды было еще далеко. Искра живого, настоящего любопытства, отголосок какой-то тайны. Что это за ключ? От чего? Что значит эта спираль? Почему бабушка хранила его так бережно, и всегда носила с собой?
Она сидела на полу, в холодной, темной, пустой квартире, сжимая в одной руке старый бабушкин свитер, пахнущий домом, а в другой - удивительной формы железный ключ от какой-то тайны. И медленно, по капле, пустота внутри начинала заполняться. Не чувствами еще, а вопросами. Вопросами, которые были гораздо живее и важнее всех рабочих проектов, правок клиентов и молчаливых ужинов с Максимом.
Анна подняла голову и посмотрела в темное окно, за которым был ее город - шумный, суетливый, равнодушный.
«Развалюха», - снова вспомнила она слово матери.
И вдруг поняла с абсолютной, неопровержимой ясностью: завтра ей точно не хочется идти на работу. Она напишет заявление на отпуск за свой счет, поругается с начальником, и ей будет все равно. Потом она бросит в старый спортивный рюкзак этот старый свитер, пару джинсов, футболки и свой ноутбук. Возьмет этот ключ, сядет в машину и поедет. Просто поедет на север, по Ленинградскому шоссе, а потом свернет на ту самую, знакомую с детства дорогу, ведущую вдоль речки к озеру и поселку с поэтичным названием «Прибрежный».
Потому что здесь, в этой идеальной, выхолощенной, одинокой клетке, ей больше нечего делать. Потому что единственное место на земле, куда она сейчас хочет, - это та самая «развалюха». Последнее место, где, как ей вдруг, иррационально показалось, ее еще могут ждать. Где, может быть, она найдет ответы на вопросы, которые даже не успела еще себе задать.
Ключ в ее руке постепенно согревался, впитывая тепло ее кожи. Холодный металл становился частью ее жизни.
Анна встала, подошла к окну. Дождь все шел, превращая огни ночной Москвы в расплывчатые цветные пятна. Миллионы жизней, миллионы одиноких огоньков. Ее огонек здесь гас. Но где-то там, в двух сотнях с лишним километрах к северу, в заброшенном доме с печкой и пахнущим яблоками чердаком, возможно, еще теплился другой огонёк, другая лампадка. Лампадка памяти. Лампадка, которую нужно было найти, чтобы не замерзнуть окончательно.
Она повернулась, положила ключ на комод рядом с коробкой. Завтра. Завтра все начнется.
«Ладно - прошептала она в тишину квартиры, которая так и не стала домом. - Жди меня. Я еду».
Глава 2
Серое утро зацепилось краем за грязные стекла панельных многоэтажек, когда Анна выезжала из двора. В её «Фольксвагене» на заднем сиденье лежал спальный мешок, коробка с минимальным набором посуды, запас продуктов на первое время, сумка с вещами; на пассажирском – рюкзак.
Город в этот утренний час был враждебен и тесен. Каждая минута в пробке на Ленинградке казалась насмешкой, проверкой на прочность. «Вернись, - шептали огни светофоров. - Вернись в свой понятный ад». Она стиснула зубы и включила дворники, смазывая мир в размытые полосы. Пейзаж за окном был знаком до тошноты: рекламные билборды с натянуто улыбающимися людьми, бесконечные стройки, забранные в зубастые конструкции фасады бизнес-центров. Это была территория, где она провела последние десять лет, вытачивая из себя успешного, эффективного, безликого профессионала. И теперь она сбегала. Не в отпуск, а подольше.
Через полтора часа, когда бетонные джунгли начали редеть, а на смену им пришли промзоны с дымящими трубами, на приборке замигал жёлтый значок бензобака. Нервы были натянуты струной, и эта мелочь вызвала приступ раздражения. Она свернула на незнакомую АЗС - не гламурную сетевую, а старую, частную, с облупившейся вывеской «Нефтепродукты». Заправлял её мужчина лет пятидесяти в засаленной куртке, с лицом, продубленным насквозь ветром и бессонницей.
- Полный 95-го? - спросил он, не глядя.
- Да.
- Стекла протру?
- Давайте, - кивнула Анна, выходя из машины, чтобы размять ноги.
Воздух здесь уже был другим - пахло не выхлопом, а топливом, влажной землёй и далёким, но чётким дымком костра. Она сделала несколько глубоких вдохов, и странное дело - ком в горле, сжимавший его с самого утра, чуть ослаб.
Мужчина методично чистил стекла, его движения были медленными, но точными.
- Далеко путь-то? - спросил он вдруг, и его голос оказался неожиданно мягким.
- В Прибрежный, - ответила Анна, сама удивившись своей откровенности.
Он на секунду замер, кивнул.
- Места хорошие, тихие, бывал там на рыбалке на озере. Нынче таких мест мало осталось, куда суета не долезла.
Он сказал это с такой простой убеждённостью, будто констатировал факт: трава зелёная, вода мокрая. И в его словах не было ни осуждения, ни подобострастия. Было спокойное признание иного выбора.
- А там… жить можно? - сорвался у неё вопрос, детский и беспомощный.
Мужчина посмотрел на неё прямо. Глаза у него были светлые, усталые.
- Дом есть?
- Есть. Старый.
- Значит, и жить можно, - заключил он, как будто всё было очевидно. - Дом - он главное. Всё остальное приложится.
Он закончил, принял деньги, дал сдачу мелкими купюрами.
- Счастливо. Не гоните по нашей дороге, там после дождей ямы, водой скрытые. Только ходовую убьётё.
Он махнул рукой и пошёл к своей будке. Этот мимолётный контакт, этот короткий разговор с незнакомцем, который увидел в ней не московскую даму на иномарке, а просто человека на перепутье, оказался первой ниточкой, связующей её с новым миром. Миром, где ценят не скорость, а осторожность, не статус, а наличие места, где его ждут.
Она тронулась с места, уже соблюдая его совет, сбавив скорость. И как будто вместе со скоростью замедлилось время. Рекламные щиты исчезли совсем. Их сменили бескрайние поля, чёрные, вспаханные под зиму, уходящие черными полосами под самые тучи. Перелески стояли, как острова в этом буром море, - оголённые, мокрые, торжественные в своей нагой осенней красоте. Дождь перестал быть размытым пятном за стеклом; теперь она видела каждую каплю, цепляющуюся за травинки у обочины, каждую лужу, в которой небо отражалось свинцовым бликом.
Она уезжала из города, мысли понемногу успокаивались «раскладываясь по полочкам», взвешивались принятые решения и разбирались сомнения. Обстоятельный, внутренний диалог.
«Что ты делаешь, Анна? Ты бросаешь карьеру. Ты разрушаешь отношения. Ты зарываешься в какую-то глушь, в дом, который, скорее всего, гниёт по углам. Ты сошла с ума. А если мама права. Макс прав. Все они правы, а ты - избалованная дура, устраивающая побег от реальности».
Глаза затуманились. Она резко свернула на грунтовую площадку, раньше служившую, судя по вывеске, придорожным кафе, а ныне заросшую бурьяном. Заглушила двигатель. Тишина обрушилась на неё - абсолютная, звенящая, нарушаемая только шелестом моросящего дождя по крыше и далёким карканьем вороны.
Она достала телефон. Включила его. Мир немедленно ворвался в салон вибрацией десятков уведомлений. Рабочие чаты, письма, спам. И три пропущенных вызова от Максима. Он не писал. Он звонил. Это было в его стиле - не тратить время на тексты, решать вопросы голосом.
Она не стала слушать голосовые. Набрала номер. Сердце билось где-то в горле.
Он ответил почти сразу, голос собранный, деловой, но с лёгкой примесью укора.
- Наконец-то. Я уже думал, ты сбежала. Где ты?
- Еду, - голос её звучал хрипло. Она сглотнула.
- Послушай, Анна, - его тон смягчился, перешёл в снисходительно-терапевтический. - Я всё обдумал. Ты в стрессе. Потеря близкого человека - это тяжело. Но бежать, ломать всё… Это не решение. Давай ты доедешь до этой своей… деревни, выспишься, и завтра мы спокойно всё обсудим. Я может даже смогу приехать.
В его словах не было ни капли злого умысла. Была уверенность человека, который знает, как устроен мир, и пытается навести в нём порядок. И от этой уверенности её передёрнуло.
- Максим, я не «ломаю». Уже всё давно сломалось. Просто ты не замечал.
На том конце пауза.
- Что это значит?
- Это значит, что я последние три года - как робот. Я просыпаюсь, делаю работу, которая меня не радует, встречаюсь с тобой, потому что тебе так удобно, а мне не так страшно быть одной, а вечером одна ложусь спать и молюсь, чтобы утром не было так же. Бабушкина смерть… она не сломала меня. Она просто заставила увидеть, что я, моя жизнь уже давно пустое место. Я как тень самой себя, в дорогой одежде.
- Это чушь, - отрезал он, и в голосе впервые прорвалось раздражение. - У тебя прекрасная карьера. У нас всё стабильно. Мы - успешная пара. Чего тебе не хватает?
Слово «стабильно» прозвучало как приговор.
- Мне не хватает жизни, Максим! - вырвалось у неё, и голос дрогнул. - Мне не хватает ощущения, что я хоть кому-то нужна просто так, а не, потому что я «хороший дизайнер» или «удобная спутница». Мне не хватает ожидания нового утра, которое хочется встретить. Мне не хватает… дома.
- Дом - это квартира. Которую мы, потом, сможем выбрать вместе…
- Нет! - перебила она, и это «нет» прозвучало тихо, но с такой необратимой твёрдостью, что он замолчал. - Нет, Максим. Я уже не хочу выбирать квартиру с тобой, тем более когда-то потом. Я не хочу «обсуждать спокойно». Я устала. От тебя. От работы. От этой всей… предопределённой стабильности ведущей в … никуда. Я больше не могу.
Тишина в трубке стала густой, тяжёлой.
- И что, ты теперь будешь в этой деревне картошку растить? - спросил он, и в его голосе зазвучала ядовитая насмешка, последнее оружие задетого самолюбия.
- Не знаю, - честно ответила Анна. Её злость уходила, оставляя после себя только печальную усталость. - Может быть. А может, просто буду слушать, как стучит дождь по крыше, смотреть в окно, и дышать свежим лесным воздухом. Для начала и этого хватит.
- Ты разрушаешь наше будущее.
- У нас не было будущего, Максим. Ты сам это знаешь, извини… я, случайно услышала твой разговор с мамой… Было длинное, комфортное настоящее, без будущего со мной. И мне такое настоящее, стало больше не нужно. Прощай.
Она положила трубку, снова выключила телефон и бросила его в бардачок. Руки дрожали. Но на душе, впервые за долгие месяцы, стало пусто и светло. Как после долгой, изматывающей болезни, когда прошёл кризис и осталась только слабость и понимание, что худшее позади. Она выплакала все слезы ночью после похорон, свернувшись калачиком на кровати, в обнимку со старым свитером. Сейчас было сухо и горько, но чисто.
Она снова завела машину и тронулась в путь. Дорога свернула с трассы, превратившись в двухполосную ленту, петляющую между полей. Леса становились чаще, гуще. Воздух за стеклом, даже через систему фильтрации, казался другим - влажным, свежим, пахнущим грибной сыростью и прелой листвой. Она открыла окно на щелочку. Холодный поток ударил в лицо, но он был живительным.
Пейзаж менялся, как кадры замедленного кино. Вот мелькнул мост через Шошу, потом дорога повела вдоль Волги - тягучей, свинцовой, в белой дымке испарений, с неподвижными, словно заснувшими, берегми. Вот промелькнула деревенька - пять домов, курятник, дымок из трубы, который поднимался столбом в неподвижном воздухе и медленно растекался по серому небу. Она проезжала мимо старой, недавно восстановленной церкви из красного кирпича, у которой была новая маковка с золотистым крестом. Время здесь не было линейным. Оно наслаивалось, как геологические пласты: современная вывеска сельпо соседствовала с домом века XIX, покосившийся сарай контрастировал с аккуратной автобусной остановкой из современных материалов.
И вот, после очередного поворота дороги, за которым лес расступился, показался он - Посёлок Прибрежный. Не современный ухоженный коттеджный посёлок «европейского уровня», как могло бы показаться из названия, а именно старый, настоящий посёлок, выросший когда-то вокруг рыболовецкой артели и дома отдыха. Он стелился по пологому берегу большого, почти морского озера, утопая в деревьях. От центральной, ещё асфальтированной, но в заплатах, улицы разбегались в стороны грунтовые дорожки. А сразу за посёлком начинался лес.
Анна снизила скорость до минимума, став незримой наблюдательницей. Жизнь здесь не кипела, но тлела - ровно, неугасимо. Дымок из труб говорил о том, что дома жилы. Из открытых ворот гаража доносилось равномерное постукивание молотка. На лавочке у колонки сидели двое стариков в телогрейках, не разговаривая, просто глядя на дорогу. Они проводили её взглядами, не выражающими ни удивления, ни интереса - просто фиксация факта: проехала чужая машина.
Дома были разными, и в этой разности читалась летопись. Были крепкие пятистенки, сложенные ещё из кондового леса, с резными наличниками, покрашенными когда-то в яркую зелень или синь, теперь потускневшими, но не утратившими достоинства. У них были аккуратные палисадники, где даже сейчас алели кусты шиповника и торчали султаны золотых шаров очитка. Были серые, обшитые тёсом «советские» домики послевоенной постройки с крохотными окошками. Были и пара-тройка новых, кирпичных, с панорамным остеклением и высокими заборами - островки иного мира, встроенные, но не ассимилированные.
И чем дальше к озеру, тем дома становились старее, а расстояния между ними - больше. И наконец, в самом конце улочки, которая уже была скорее накатанной в траве колеёй, под сенью двух исполинских клёнов, она увидела его.
Сердце её ёкнуло и замерло.
Дом. Бабушкин дом. Не развалюха. Ни капли.
Он стоял, отступив от дороги, за невысокой, покосившейся в нескольких местах, но всё ещё целой оградой, с воротами, и калиткой сбоку. Это была не избушка, а именно дом - двухэтажный, срубленный из толстенных, почерневших от времени, но не тронутых гнилью брёвен. Резной фронтон, наличники с резными символами, давно утратившие позолоту, но сохранившие чёткость линий. Крыша из тёмного шифера, крутая, чтобы скатывался снег. Одно стекло на втором этаже было заменено на новое, пластиковое - единственная уступка времени, кричащая вкрапление. Дом казался не заброшенным, а спящим. Он не просил о помощи. Он ждал. Ждал своего часа и своего человека.
Анна заглушила двигатель и несколько минут просто сидела, глядя сквозь лобовое стекло, заляпанное дорожной грязью. Все сомнения, вся усталость куда-то отступили. Осталось только щемящее, до боли знакомое чувство. Она узнавала его. Узнавала высокое крыльцо с навесом, где бабушка ставила горшки с геранью. Узнавала ту самую яблоню во дворе, теперь голую и мокрую. Узнавала форму окон, силуэт трубы…
Она вышла из машины. Морось почти прекратилась. Воздух был насыщен запахами: озёрной воды, мокрой древесины, дыма и ещё чего-то сладковато-прелого - возможно, палых яблок, оставшихся под деревом. Тишина была не городской, глухой, а насыщенной тихими звуками: где-то капало с крыши, шуршала в сухой траве мышь, далеко-далеко каркала ворона.
Калитка отворилась с протяжным, мелодичным скрипом, который она помнила с детства. Двор был запущен, но не захламлён. Трава пожухла, но сквозь неё угадывались контуры дорожки к колодцу-журавлю и к маленькой, покосившейся бане в глубине участка.
На крыльце, под навесом, прямо на верхней ступеньке, сидел старик. Рядом, подобрав лапы и свернувшись в идеальный рыжий калачик, дремал огромный полосатый кот. Старик был в тёмно-зелёном грубом кардигане, надетом поверх клетчатой рубашки, и в простых рабочих брюках. На коленях он держал резную трость с набалдашником в виде головы какого-то зверя. Его лицо, обрамлённое седой, аккуратно подстриженной бородой, было суровым и неподвижным, как у старинного идола. Но глаза… Глаза были живыми, пронзительно-голубыми, и смотрели на неё с внимательным, оценивающим спокойствием.
Она медленно подошла к крыльцу, чувствуя, как под этим взглядом что-то внутри нее сжимается и выпрямляется одновременно.
- Анна Викторовна, - сказал он. Его голос был низким, немного хрипловатым, но очень четким, без старческой дребезжащей ноты. - Доехала. И слава богу.
- Николай Петрович, - выдохнула она. - Здравствуйте.
Он кивнул, одним резким движением поднялся, опираясь на трость. Кот тут же встал, потянулся, выгнув спину дугой, и внимательно, с нескрываемым любопытством, уставился на Анну своими янтарными глазами.
- Ключи, - старик протянул ей связку с двумя массивными, почерневшими от времени ключами. - Большой - от двери. Меньший - от калитки, хоть она и не запиралась никогда при Агафье. Замки смазал, петли подтянул.
Анна взяла холодные ключи. Они были неожиданно тяжёлыми.
- Спасибо. Очень вам признательна.
- Пустяки, - отмахнулся он. - Дом не терпит запустения. Ветшает. И молодец что позвонила перед выездом. Я сейчас только подошёл ключи отдать, но сегодня с утра уже был, печь протопил - чтоб холод в доме не стоял, да сырость кости не ломила. Свет есть, проводка старая, но исправная. Вода хочешь в колодце, хочешь в колонке во дворе, чистая, с глубины, хочешь из речки или озера носи. В доме бак на печи на сто литров - греется, когда топишь. Для умыться и посуду ополоснуть хватит.
Он говорил коротко, отрывисто, но в каждой фразе была конкретная, осязаемая забота. Не любезность, а именно забота хозяйственного соседа о вверенном ему объекте.
- Если что, - он кивнул тростью в сторону, - я через два дома. С зелёной крышей и флюгером в виде петуха. Запомнишь. А этот бездельник, - он ткнул тростью в сторону кота, который тут же начал тереться о его ноги, - Тихон звать. Если что срочное – зови, у него слух отменный, услышит, прибежит, а надо так и меня приведёт.
И, не дожидаясь ответа, Николай Петрович развернулся и зашагал через калитку по тропинке, идущей вдоль ограды. Он шёл быстро и уверенно, трость лишь слегка касалась земли. Тихон бросил на Анну последний оценивающий взгляд, мяукнул (звук был удивительно низким и хриплым) и побежал вслед за хозяином, его рыжий хвост мелькнул в серых сумерках и пропал.
Анна осталась одна. Стояла, сжимая в руке ключи, вдавившие в ладонь узорные бороздки. Потом медленно поднялась на крыльцо. Дерево ступеней, стёртое поколениями ног, было твёрдым и надёжным. Она вставила большой ключ в замочную скважину - массивную, чугунную. Повернула. Раздался глухой, сочный щелчок, полный достоинства и силы. Замок поддался не сразу, с лёгким сопротивлением, как бы проверяя её право.
Дверь открылась беззвучно.
И её обняло.
Не просто тепло. А живое, печное, сухое тепло, которое пахло. Пахло так, что у Анны перехватило дыхание. Это был тот самый, памятный с детства, букет: сушёная мята и мелисса, печёное дерево, воск, сладковатая пыль старой бумаги и едва уловимая, но стойкая нота антоновских яблок. Ни сырости, ни затхлости, ни пыли. Только этот густой, тёплый, обволакивающий аромат дома.
Она переступила порог, скинула промокшие сапоги на половик у двери. Сени были тёмными, но из приоткрытой двери в комнату лился тёплый, золотистый свет - не электрический, а живой, дрожащий. Она вошла.
Большая комната, которую бабушка называла гостиной, была такой, как в памяти, но призрачной, словно проявленной на старой фотографии. Массивный стол под белой, с вышитыми по краям васильками, скатертью. Две горки с посудой за стеклами, в которых тускло, отражался свет. Русская печь - большая, с боковой лежанкой, покрытой лоскутным одеялом. На её боку тепло, почти ласково, цвели синие изразцы.
И на столе, около красивой настольной лампы, стоял одинокий гранёный стакан в жестяном подстаканнике. Из стакана поднималась тонкая, почти невидимая струйка пара.
Анна подошла, как заворожённая. Рядом со стаканом лежал клочок бумаги, оторванный от тетради в клетку. Надпись была сделана химическим карандашом, угловатым, но твёрдым почерком:
«Попей чайку. Отдыхай. Осваивайся помаленьку».
Ни подписи, ни имени. Но и не нужно было.
Она взяла стакан. Он был тёплым, почти горячим. Как он мог сохранить тепло за долгие часы, если Николай Петрович, печь еще с утра топил? Она поднесла его к лицу, вдохнула глубоко, с закрытыми глазами. Аромат был крепким, травяным, с горьковатой ноткой иван-чая и сладковатым послевкусием душицы. Тот самый, бабушкин рецепт «для согрева души».
Она опустилась на лавку у стола, прижала тёплый стакан к щеке. И почувствовала, как по её спине, от копчика до самого затылка, проходит долгая, размягчающая дрожь. Это не были слёзы. Это было растворение. Растворение того ледяного панциря, в который она заключила себя в Москве. Он таял под теплом печи, под запахом дома, под простыми словами на клочке бумаги.
Она сидела так, не двигаясь, может, пять минут, может, полчаса. Слушала тишину. Но это была не пустая тишина. Она была наполненной. Тихим потрескиванием дров в печи, хотя если печь топили ещё с утра, давно должны были бы прогореть. Едва слышным скрипом половиц, будто дом потягивался во сне. Где-то на чердаке послышался мягкий, передвигающийся звук - будто кто-то осторожно переставил с места на место старый сундук.
И в этот момент она поняла окончательно и бесповоротно. Она не ошиблась. Она приехала в правильное и очень нужное ей место. Она приехала домой.
Глубокий, спокойный вздох вырвался из её груди сам собой. Она отпила глоток чая. Он был именно таким, каким должен был быть.
«Осваивайся помаленьку, - повторила она про себя слова записки. - Хорошо. Я попробую».
И где-то над её головой, под самой крышей, в ответ на её мысли, кто-то тихо, довольно, муррр-р-р-ркнул.
Глава 3
Вечер наступал мягко, без резких скачков. Свет за окнами не гас, а медленно сгущался в синеву, потом в фиолет, и наконец в чёрный бархат, прошитый единственной жемчужной нитью - восходящей луной.
Анна вышла на улицу, с трудом отодвинула ржавый засов на воротах, распахнула их сминая разросшуюся траву, загнала машину во двор, заперла обратно ворота, проверила калитку. Потом осторожно в свете фар, опасаясь наткнуться на пенёк или ветку в высокой траве, объехала дом и оставила машину на относительно ровной площадке.
Вернувшись в дом, Анна не включала верхний свет. Она осторожно нажала выключатель стоявшей на столе в гостиной красивой настольной лампы - круглой, с абажуром из матового витражного стекла и бронзовым завершением. Свет от неё был тёплым, живым, трепетным. Он не освещал, а очерчивал островки уюта: стол, печь, уголок с креслом-качалкой.
Она разобрала рюкзак, повесила в прихожей на деревянную вешалку пальто. Перенесла из прихожей спальный мешок, расстегнула его как плед, застелила на лежанку - ту самую, широкую, тёплую от печки. Это было её первое решение: спать здесь, под толстым лоскутным одеялом, в самом сердце дома.
Наскоро приготовила ужин на печи: согрела банку тушёнки, заварила свежий чай из бабушкиных запасов, найденных в жестяной банке с надписью «Мята» от руки на наклейке из лейкопластыря. Ела за большим столом, и её одинокий ужин в огромной, наполненной тенями комнате не казался одиноким. Комната была наполнена памятью. Она чувствовала это кожей. Стены, вобравшие в себя сто лет разговоров, смеха, тишины, молчали, но это было не гнетущее молчание пустоты, а терпеливое - молчание ожидания.
После ужина она помыла посуду в тазу с горячей водой из бака на печи. Вода пахла дымком и железом. Каждое действие - растопить печь (дрова, щепа и береста лежали аккуратно сложенными в корзине у печурки), набрать воды, даже выбросить мусор - было ритуалом, медленным и осмысленным. Здесь нельзя было сделать всё наспех. Дом требовал участия, уважения к процессу.
И вот, когда все дела были переделаны, наступила ночь. Настоящая, деревенская ночь, где темнота за окном абсолютна и непроницаема. Анна потушила лампу, бегом на цыпочках, забралась на лежанку, прикрылась одеялом и. Только слабое малиновое мерцание сквозь щели печной дверцы освещало комнату, отбрасывая на потолок причудливые, пляшущие тени.
Сначала она заснуть не могла. Слишком много впечатлений, слишком резка была смена декораций. Тело помнило вибрацию города, постоянный фоновый гул. А здесь была тишина. Не абсолютная: где-то скрипели половицы, остывая, потрескивали угольки в печи, за окном шуршал, цепляясь за обшивку, поднявшийся ветер. Но эта тишина была иной - глубокой, объёмной, живой.
И тогда она услышала.
Сначала это были просто звуки старого дома. Но потом её слух, отточенный годами жизни в панельной коробке, где каждый шум был враждебен (соседи, лифт, улица), начал различать нюансы. На чердаке, прямо над её головой, раздался мягкий, чёткий звук. Не скрип. Скорее, шаг. Один. Потом второй. Не спеша, с расстановкой. Как будто кто-то не слишком тяжёлый, переваливаясь с ноги на ногу, ходит по полу. Потом послышался шорох. Нет, не шуршание мыши. Это был ровный, метущий звук, похожий на то, как веником проводят по сухому полу. Ш-ш-ш… пауза. Ш-ш-ш… Пауза.
Сердце Анны на секунду замерло, потом забилось чаще. Разум, воспитанный на логике и скепсисе, тут же выдал серию рациональных объяснений: ветер, осыпающаяся труха, естественные звуки древесины, кот или белка. Но что-то более глубокое, инстинктивное, шептало другое. Этот звук был… осознанных действий. И это был звук бытовой, возни по дому, не было в нём угрозы.
Она лежала, затаив дыхание, вслушиваясь. Шаги прекратились. Шорох тоже. Воцарилась тишина. И вдруг - ясно, почти осязаемо - её охватило чувство. Не страх. А странное, почти детское успокоение. Как будто её укрыли сверху дополнительным, невидимым одеялом. Как будто кто-то большой и добрый, занятый своими неспешными хозяйскими делами, дал понять: всё в порядке. Я здесь. Спи.
Её веки отяжелели. Дыхание выровнялось. Последнее, что она осознала перед тем, как провалиться в глубокий, без сновидений сон, - это лёгкий, тёплый запах свежеиспечённого хлеба, которого в доме не могло быть. Он витал в воздухе секунду и растворился.
Она проснулась от непривычной тишины. Не было гула машин, будильника, соседского перфоратора. Был только ясный, чистый свет, лившийся в окно, и громкое, ликующее карканье вороны где-то на крыше. Анна потянулась, чувствуя ломоту в непривычных местах от дороги и лежанки, но и невероятную, забытую лёгкость в голове. Как после долгого, хорошего лечения. Воздух в доме под утро посвежел, и выбираться из под тёплого, толстого одеяла не хотелось, от слова совсем.
Печь почти остыла. Нужно было её растопить. Она с некоторой опаской собрала щепу, положила дрова по памяти, скопированной с бабушкиных движений много лет назад. Подожгла. И… всё получилось с первой попытки. Огонь охватил щепу весело и быстро, не дымя, не гаснув, как будто дрова и печь ждали именно этого момента, этой конкретной растопки. Анна сидела на корточках перед открытой топкой, грея озябшие руки, и наблюдала, как пламя лижет поленья. Это было гипнотически красиво и просто.
Потом она решила разобрать вещи, найти блокнот и ручку - хотела записать первые впечатления. И тут обнаружила, что её любимая авторучка, подарок коллег на день рождения, дорогая не ценой, а привычкой, пропала. Она обыскала рюкзак, карманы пальто - нет. «Выпала в машине, - с досадой подумала она. - Или на заправке». Машину она осмотрела позже, когда пошла за сумкой, - ручки там не было. Немного расстроившись (мелочь, а неприятно), она вернулась в дом готовить завтрак.
И увидела её. Ручка лежала на краю стола, на той самой вышитой скатерти, где вчера стоял стакан с чаем. Она лежала параллельно краю стола, колпачком к окну, аккуратно, словно её только что положили. Анна замерла. Она точно, сто процентов, не приносила её сюда. И не могла её не заметить, протирая стол вечером.
Она медленно подошла, взяла ручку. Она была тёплой. Не от солнца, а как будто её только что держали в ладони. Анна сжала её в пальцах, привычное движение успокоило. «Странные дела, - подумала она, но без страха. Скорее, с любопытством. - Очень странные дела».
После завтрака она решила посвятить день дому. Настоящему знакомству. Она начала с гостиной. Открыла створки горки. За стеклом стояли сервизы - простые, гжельские, с трещинками; несколько изящных фарфоровых чашечек с позолотой, явно дореволюционных; рядок небольших гранёных фужеров на ножках из синего стекла. В буфете пахло полынью - от веточек, лежащих на полках против моли.
На стенах висели фотографии в рамках под стеклом. Анна подходила к каждой, стирала пыль рукавом. Вот юная, строгая красавица в высоком воротничке - прабабушка Софья, она узнала её по портрету в мамином альбоме. Вот группа людей у этого же дома, но с резным крыльцом (его теперь не было): мужчины в картузах, женщины в платьях в пол, дети - всё серьёзно, в объектив не улыбаются. 20-е годы, наверное. Вот её бабушка, Агафья, лет двадцати, в платье в горох, смеётся, запрокинув голову, и стоит рядом молодой военный… Дедушка, которого Анна не застала. А вот и она сама, лет пяти, с чумазой физиономией, сидит на том самом крыльце и что-то жуёт. Бабушка обняла её за плечи. От этой фотографии стало тепло и щемяще больно одновременно.
В углу стоял сундук. Не киношный, окованный железом, а большой, крепкий, крашенный коричневой краской, с облупившимися углами. Анна попыталась открыть его - он был не заперт, но крышка оказалась тяжёлой. Внутри царил порядок. Сверху лежали стопки ткани: домотканые половики, вышитые рушники с петухами и геометрическим орнаментом, скатерти. Пахло лавандой. Под тканями - книги. Старые, дореволюционные издания в твёрдых переплётах: Гоголь, Тургенев, журнал «Нива» за 1910 год. И тетради. Много тетрадей в коленкоровых переплётах, исписанных разными почерками. Сердце Анны ёкнуло - это же архив! Сокровище! Но она сдержала порыв сразу всё вываливать. Всему своё время.
После нескольких часов исследования у неё закружилась голова от впечатлений и пыли. Она села в кресло-качалку, которое стояло у окна, выходящего в сад. Решила на минуту отвлечься, залезть в телефон - проверить, не рухнул ли мир без неё. Она включила мобильный интернет. Слабый сигнал ловился только у окошка ближе к подоконнику.
Почта, мессенджеры… Она пролистывала их без интереса. Рабочий чат гудел по инерции. Максим не писал больше. Было тихо, захотелось чего-то простого и душевного. Она вспомнила, пару лет назад сеть буквально взорвало стихотворение «За что любит девочку в садике мальчик…» - видео, песни, открытки с цитатами, и пр. Поиск выдал с десяток листов с результатами. Она открыла первую же ссылку в поиске - стихи.ру, перешла по ссылке. Прочитала стих, потом мысленно повторила последнее четверостишие:
«За что любит дед всю седую старушку?
За то, что ворчит ему ночью в подушку.
За то, что как в детстве, ест кашу зевая,
И главное просто за то, что живая».
Анна грустно улыбнулась: да это явно не их с Максимом случай, когда мало быть живой, надо ещё быть молодой и соответствовать высокому статусу успешной женщины. Пролистала дальше, на следующее по списку стихотворение - «Приходи посмотреть на меня». Она ткнула в заголовок.
На экране появился текст, простой, без выкрутасов шрифта.
Приходи посмотреть на меня.
Приходи ясным днем или утром -
когда плещет по небу заря,
это солнце спокойно и мудро,
дарит свет, согревая теплом,
обнимая озябшие за ночь:
землю, речку и маленький дом
опустевший нечаянно напрочь.
Анна замедлила чтение. Слова, простые и точные, как гвозди, вбивались прямо в душу. «Опустевший нечаянно напрочь» - это же про этот дом! Про неё!
Отдохни, посиди на скамье,
глядя в синью умытое небо.
Посиди, доверяя себе,
веря свято во всякую небыль.
«Веря свято во всякую небыль»… Шаги на чердаке. Найденная ручка. Тёплый чай после долгой дороги. Разве это не «небыль» для её прежнего, циничного «я»?
Походи по двору. У крыльца
надышись ароматом цветочным,
чтобы сладкая эта пыльца
жизни трещины склеила прочно.
Слёзы, неожиданные и жгучие, подступили к горлу, затуманили взгляд. Она читала дальше, всхлипывая, не пытаясь сдержаться.
А когда заалеет закат,
ветер робко потянет прохладой,
когда стихнет наш маленький сад
за нестройной плетёной оградой,
уходи, не тревожась ничем,
как уйдёт, ни о чем не печалясь,
этот день, что прожит насовсем,
по-английски, с тобой не прощаясь.
Приходи посмотреть - хоть тайком,
хоть во сне приходи и не часто,
в твой родительский маленький дом,
где лампадкою теплится счастье.
Последние строки она прошептала вслух, через рыдания. «Где лампадкою теплится счастье». Это было послание. Прямое, как стрела. Не дому, а ей. Или дому через неё. Или ей через дом. Это был диалог, в который её включили против её воли, и от которого теперь не было сил и желания отказываться.
Она долго сидела, уткнувшись лицом в спинку кресла, давая волю слезам. Это были не слезы горя. Это были слёзы признания. Капитуляции перед чем-то большим, чем она. Перед правдой стихов, правдой дома, правдой своей собственной, измученной души, которая наконец-то нашла тихую пристань, чтобы выплакать накопившуюся усталость.
Когда слёзы иссякли, стало легко. Невесомо. Она умылась ледяной водой из кувшина (слёзы смыло, а лёгкость осталась), надела куртку и вышла во двор. Ей нужно было воздуха. И нужно было «пройтись по двору», как в стихах.
День понемногу клонился к вечеру хрустально-ясный, чуть морозный. Первый в этом ноябре иней с утра серебрил пожухлую траву, крышу бани, голые ветви яблони, а сейчас оттаял. Она обошла дом кругом, касаясь ладонью тёплых от осеннего солнца стен. Заглянула в баню - пахло берёзовым веником и пеплом. Подошла к колодцу-журавлю, качнула его - скрип стоял на весь посёлок, из глубины с гулким плеском поднялось ведро, полное прозрачной, искрящейся на солнце воды. Она зачерпнула горсть, выпила. Вода была ледяной, вкусной, с лёгким железистым привкусом от ведра и чего-то ещё, минерального.
И тут она услышала за калиткой причмокивающий звук подошв по мокрой земле. К калитке подходила женщина, лет семидесяти, в ярком цветастом платке, ватнике и с авоськой в руке.
- Аннушка! Родная! А я смотрю - дым из трубы пошёл! Значит, приехала! - голос был громким, радостным, без тени сомнения или церемоний.
Женщина, не дожидаясь приглашения, открыла калитку и бодро зашла во двор.
- Валентина Семёновна? - улыбнулась Анна.
- Она самая, голубушка! Ну дай-ка я на тебя погляжу не в городском наряде! - Женщина отставила авоську, взяла Анну за плечи и отодвинула на расстояние вытянутой руки. Внимательные, как буравчики, глаза изучали её с ног до головы. - В маму… нет, в бабушку! В Агафьюшку нашу! Та же стать. Только глаза мокрые и грустные очень. Ты чего наплакалась что ль, бедовая?
Анна, оглушённая напором, только кивнула.
- Ну, ничего, ничего, - Валентина Семёновна сразу сменила гнев на милость, потрепала её по плечу. - Дом тебя вылечит. Он у вас живой. Вот, принесла тебе пирожок с капустой. Своя капуста, свой лук. Не магазинная дрянь. И яичек деревенских десяток. Неси, ставь в холодок, в сени.
Анна, покорённая, взяла авоську.
- Спасибо огромное… Проходите в дом, чайку попьём?
- А чего не пройти? Пройдём! - решила Валентина Семёновна и направилась к крыльцу, явно зная дорогу лучше хозяйки.
Через десять минут они сидели за столом, пили чай с пирогом, который оказался невероятно вкусным. Валентина Семёновна без умолку рассказывала. Про то, какие вкусные шанежки выходили у её бабушки Агафьи, про то как тонула корова у соседа, про то, что молодые в новый дом не въезжают - ссорятся, про цены в местном магазине. Анна слушала этот поток, чувствуя, как он омывает её, как шумный, но безобидный ручей. Это была жизнь. Настоящая, не приукрашенная, пахнущая пирогами, печным дымком и лесом.
- …а твоя-то бабушка, Агафья, - переключилась вдруг Валентина Семёновна, отхлёбывая чай из блюдца, - она в последний год, как приезжала, всё больше с нашим архивариусом, с Колей Петровичем, шепталась. У него, знаешь, вся история посёлка в коробках. Так вот, ходила она к нему, книги там какие-то смотрели, бумаги старые. Я как-то спросила: «Агафья, ты чего историю свою роешь?» А она мне, знаешь, как глянула… - Валентина Семёновна понизила голос до конспиративного шёпота. - «Валя, - говорит, - не историю. Я память ищу. А она, память-то, иногда в таких местах лежит, что и не догадаешься». Вот так. Загадочно. Я думала, может, клад искали? - Она хитро прищурилась.
Анна замерла с куском пирога в руке. Клад искали…
- Николай Петрович… он что, всё знает про наш дом?
- Коля-то? - Валентина Семёновна махнула рукой. - Он про все дома знает. И кто в них жил, и что стены видели. Мужик он закрытый, но если разговорить… А с твоей бабушкой они дружили давно. Она ему книги из города привозила, он ей… ну, бумаги какие-то. Умные они оба были. Не чета нам, дуракам деревенским. - Она сказала это без обиды, с гордостью.
Они допили чай. Валентина Семёновна, насытившись общением и убедившись, что «дитя московское» не замёрзнет и не умрёт с голоду, собралась уходить.
- Вы заходите ещё, - сказала Анна на прощание, и сама удивилась, что говорит это искренне.
- Обязательно! Мёду ещё принесу, своего! - крикнула та уже с калитки и скрылась за плетнём.
Анна осталась во дворе. Солнце уже клонилось к лесу, окрашивая небо в нежные, акварельные тона: розовый, сиреневый, жемчужный. «А когда заалеет закат…» - вспомнились строки.
Она посмотрела на дом. На тёплый свет в окнах, который она оставила, включеную лампу. На дымок из трубы, тонкой серой нитью, уходящий в просинь. И поняла, что Валентина Семёновна, сама того не ведая, дала ей направление.
Завтра. Завтра она нанесёт визит соседу-архивисту. Николаю Петровичу. Нужно поблагодарить за чай и заботу. И… спросить. Спросить про бабушку. Про память. И про то, что искали они в старых бумагах.
Она повернулась и пошла в дом. В её кармане лежала чудесным образом найденная ручка. А в голове, строчка за строчкой, теплился стих, как та самая лампадка счастья, которую только предстояло разжечь в полную силу.
Глава 4
Утро опять началось с морозца, выбелившего траву и нарисовавшего причудливые фрактальные узоры на стёклах. Анна, напившись кофе из турки и съев яйцо «от Валентины Семёновны», решила, что откладывать визит к Николаю Петровичу нет причин. Она вспомнила указание: «через два дома, с зелёной крышей и флюгером в виде петуха». Пряча в карман ручку, ключ-спираль (иррациональное чувство подсказывало, что он может быть темой разговора), она вышла на улицу.
Два дома оказались не соседними, а стоящими через один пустой, заросший бурьяном участок. Дом Николая Петровича действительно был с тёмно-зелёной, покрытой мхом шиферной крышей, а на коньке красовался флюгер - силуэт задиристого петуха, который сейчас, в безветрие, замер, уставившись клювом в лес. Дом был чуть меньше бабушкиного, но такой же основательный, бревенчатый, с пристроенной стеклянной верандой, которая хоть и смотрелась несколько чужеродно, но вполне уместно.
Анна постучала в дверь с кованой ручкой. Почти сразу же из-за угла дома появился Тихон. Кот сел на тропинке, умыл лапу, внимательно посмотрел на неё и громко, требовательно мяукнул. Дверь открылась.
- Входи, - сказал Николай Петрович, как будто ждал её. - Сапоги можешь не снимать, полы не мытые.
Она всё же стряхнула снег с обуви о скобу у порога и переступила порог. И замерла.
Она ожидала увидеть обычный деревенский интерьер. То, что открылось её глазам, было скорее гибридом дома, архива и музея естественной истории. Большая просторная комната была залита утренним светом с веранды. Вдоль стен стояли не полки, а настоящие стеллажи, сбитые из досок, доверху заставленные папками, картонными коробками, книгами в потёртых переплётах, коллекциями камней, окаменелостей и гербариев в рамках. На стенах висели не только фотографии, но и карты: старинные, рукописные, на кальке, современные топографические. На большом столе царил творческий хаос: лупа, чертёжные инструменты, рассыпанные фотографии, несколько толстых фолиантов и микроскоп. Пахло старым деревом, пылью, чаем и чем-то ещё - возможно, сушёными травами или воском.
- Не пугайся, - усмехнулся Николай Петрович, заметив её ошеломлённый вид. - Я не Плюшкин. Просто история – вещь материальная. Её нужно хранить в подходящих сосудах.
Он был в том же кардигане, но поверх рубашки с чистым наглаженным воротничком. Выглядел собранно, даже торжественно. Кот Тихон прошмыгнул внутрь и запрыгнул на широкий подоконник, свернувшись калачиком на солнце.
- Проходи, садись, - кивнул старик на массивный дубовый стул у стола, сам сел в кожаное кресло с высокою спинкой. - Чай будешь?
- Если не сложно, - сказала Анна, опускаясь на стул. Её взгляд скользнул по ближайшей полке: «Метрические книги села Прибрежное, 1890-1910», «Полевые дневники экспедиции 1953 г.».
Николай Петрович неторопливо поставил на электрическую плитку старый эмалированный чайник.
- Ну что, Анна Викторовна, - начал он, пристально глядя на неё своими голубыми глазами. - Дом принял?
Вопрос был задан так, будто речь шла о живом существе.
- Кажется, да, - осторожно ответила она. - Спасибо вам ещё раз за чай, за печь… И за ручку.
Она вытащила ту самую ручку из кармана и положила на стол. Николай Петрович взглянул на неё, уголки его глаз дрогнули - почти улыбка.
- За ручку не меня благодари. Хозяин порадовался гостю. Он любит порядок. А терять хорошие вещи - непорядок.
- Хозяин? - переспросила Анна, решив не делать вид, что не понимает.
- Домовой. Или дух дома. Или, если угодно, душа дома, вложенная в само дерево и кирпичи. Называй как удобнее. Он там в доме есть. И, судя по всему, ты ему не чужая. Тихон, кстати, тоже подтверждает. - Он кивнул на кота, который, услышав своё имя, открыл один глаз. - Он тоже как домовой, дураков и людей с плохим сердцем к порогу не подпускает, а своим помогает. Может домовые как раз с котов и получаются, больно уж повадками схожи.
Чайник зашумел. Николай Петрович заварил чай в большом фарфоровом чайнике с ручкой, обвязанной бечёвкой.
- Валентина Семёновна, в гости вчера заходила, сказала, бабушка с вами общалась, - начала Анна, когда он разливал чай по стаканам. - Она что-то искала.
- Она искала нить, - поправил её старик, садясь обратно. - Нить, которая связывает вашу семью. Её мать, Галина Алексеевна, геолог, человек сугубо материального мира, оборвала эту нить, сочтя её суеверием. А Агафья Михайловна пыталась найти концы, чтобы снова сшить полотно семьи. Она чувствовала разрыв. И он её мучил.
- Какой разрыв? - Анна наклонилась вперед.
Николай Петрович взял со стола папку, потрёпанную, завязывающуюся на тесёмки. Раскрыл. Внутри лежали не бумаги, а фотографии, аккуратно наклеенные на картонные листы с пояснительными надписями.
- Вот ваш дом. 1905 год. - Он повернул папку к ней.
На пожелтевшем фото стоял не просто дом, а усадьба. Тот же сруб, но с обширной террасой, с резным крыльцом, с беседкой в саду. У крыльца - группа людей: мужчина в поддёвке, женщина в длинном платье, дети, нянька.
- Ваш прапрадед, Владимир Николаевич Оболенский, отставной полковник. Его жена, Анна Петровна, ваша тёзка. Они построили этот дом как летнюю резиденцию. Жили в основном в Москве и Петербурге. Здесь - душа. Там - долг. Уже тогда начался раскол.
Он перелистнул страницу. Фото 1917 года. Та же терраса, но люди в ней - молодая, невероятно красивая женщина с высоко заколотыми волосами (Софья) и мужчина в простой косоворотке, но с умным, одухотворённым лицом. Они сидели рядом, но между ними была дистанция - не физическая, а какая-то иная.
- Софья Владимировна. И Арсений, иконописец. Он расписывал местную часовню. Они… понимали друг друга. Но время было не их. Революция, война. Арсений пропал. Софью с детьми чудом не тронули - слишком уважали в округе, она лечила травами, помогала всем. Но дом опустел. Душа его, та, что создавалась поколениями, ушла в тень. В спячку.
Он перелистнул ещё. Фото 1937 года. На нём стоит женщина в грубом пальто и сапогах, с геологическим молотком в руке. Галина. Лицо суровое, закрытое.
- Галина Алексеевна. Она вернулась сюда ненадолго, после института, а так всё больше по экспедициям. Искала в земле правду - полезные ископаемые. А дом, видимо, искал в ней - душу. Не нашёл. Она называла всё это «пережитками». Забила чердак, заколотила некоторые комнаты. Оберег…
Он запнулся, отхлебнул чаю.
- Оберег? - тихо спросила Анна.
- Каждая старая семья имела что-то вроде талисмана. Не обязательно золото. Чаще - вещь, наделённая смыслом: икона, книга, даже камень с особым свойством. Это была не ценность, а якорь. Он держал род на месте, напоминал, кто они и откуда. Говорят, у Оболенских он был. И связан с домом. Галина, кажется, отвергла и его. Или просто не смогла найти. А Агафья… ваша бабушка… она пыталась. Она перерыла все бумаги, что остались от Софьи. Думаю, она что-то знала, но не успела… или не решилась сделать последний шаг без тебя.
Сердце Анны бешено колотилось. Она невольно сжала в кармане ключ.
- Что это мог быть за оберег? Где его искать?
Николай Петрович откинулся в кресле, его взгляд стал отстранённым.
- Трудно сказать. Он мог быть спрятан в самом доме - в потаённом месте, которое знал только глава семьи. После, возможно Софья. Или… его могло и не быть в материальном виде вовсе. Иногда оберег - это знание. Легенда. Песня, которую поют в семье из поколения в поколение. У вас в роду были сильные женщины. Возможно, оберег связан с женской линией. Потому и тебя дом сразу принял.
В этот момент Тихон, мирно дремавший на подоконнике, вдруг поднял голову, насторожил уши и прыгнул на пол. Он подошёл к Анне и начал настойчиво тереться о её ноги, громко мурлыча. Николай Петрович внимательно наблюдал за этой сценой, и на его суровом лице наконец проступила явная, одобрительная улыбка.
- Вот видишь? Официальное признание. Тихон редко ошибается.
Анна, смущённая, погладила кота за ухом. Тот в ответ тыкался мокрым носом в её ладонь.
И в этот самый момент в дверь постучали. Три чётких, официальных удара.
Николай Петрович взглянул на часы.
- Войдите! Буркнул он и поднялся.
Дверь открылась, и в дом вошёл мужчина в полицейской форме. Он был высоким, широкоплечим, но не грузным. Форма сидела на нём небрежно, но чисто. Фуражка была в его руке, и Анна увидела короткую, аккуратно подстриженную темно-русую шевелюру и внимательные карие глаза, которые сразу, оценивающе скользнули по ней, по комнате, по Николаю Петровичу, собирая информацию.
- Николай Петрович, - кивнул он старику знакомым, уважительным кивком. Голос был ровным, спокойным, баритональным. - Здравствуйте. Извините, что помешал.
- Ничего, Никита Сергеевич, - ответил хозяин. - Как раз кстати. Знакомься: Анна Викторовна Соколова, новая хозяйка дома Оболенских. Анна, это наш участковый, Никита Дубравин.
Анна встала. Она вдруг остро ощутила, как выглядит: в старых джинсах, простом свитере, без макияжа, волосы собраны в небрежный хвост. Никита сделал шаг вперёд, протянул руку. Его ладонь была широкой, тёплой, с шершавыми мозолями на внутренней стороне пальцев.
- Дубравин, - представился он ещё раз. - Приятно познакомиться.
- Соколова, - ответила Анна, почувствовав, как её ладонь на мгновение затерялась в его. - Взаимно.
Их взгляды встретились. Его глаза были не просто карими. Они были тёмными, как торфяная вода, и таким же непрозрачным на первый взгляд. Но в глубине, кажется, теплился острый, живой ум. Он смотрел не подозрительно, но очень внимательно, изучающе. Анна почувствовала странную смесь неловкости и интереса.
- Я, собственно, по служебе, - сказал Никита, обращаясь больше к Николаю Петровичу, но боковым зрением продолжая наблюдать за Анной. - Новая жительница, оформление регистрации, если будет постоянная… Но это потом. Пока просто представиться. И напомнить о мерах безопасности. Посёлок тихий, но не глухой. Машины чужие иногда проезжают. Замки на двери у вас есть?
- Есть, - сказала Анна, находит голос. - Старинные, но крепкие.
- Крепкие - хорошо, - кивнул Никита. - Но старинные… Ключи обычно массивные, их нелегко потерять. Но и подобрать или выбить - тоже. Советую просто быть внимательной. Свет на крыльце оставляйте на ночь. И если что-то заметите странное - шум, чужих людей - сразу звоните. Мой номер Николай Петрович даст.
Он говорил профессионально, без панибратства, но и без казёнщины. Чувствовалось, что он знает свой участок и людей на нём.
- Спасибо, - сказала Анна. - Обязательно.
- Дом у вас интересный, - вдруг добавил Никита, и его взгляд на секунду оторвался от неё, скользнул по стенам, как будто он пытался представить его планировку. - Много укромных уголков. С историей. Такие дома… притягивают разное внимание. Не только хорошее.
- Ты о чём, Никита? - спокойно спросил Николай Петрович.
Участковый слегка пожал плечами.
- Да так. В районе пару недель назад была попытка кражи из старого дома. Искали, видимо, антиквариат. Ничего ценного не нашли, но дверь сняли с петель, внутри всё перевернули. Будьте осторожнее. Времена нынче… - Он не договорил, но смысл был ясен.