Читать онлайн Падение в твою Пустоту бесплатно

Глава 1: Отпечатки

Тишина Архива была обманчивой – не пустотой, но густой, тяжёлой, сотканной из шелеста сотен тысяч страниц, скрипа старых переплётов под собственным весом и мерного тиканья настенных часов, отсчитывающих время, давно потерявшее значение для миров, заточенных в этих стенах. Но громче всего звучало моё собственное дыхание – осторожное, сдавленное, будто я боялась потревожить не только хрупкий пергамент под руками, но и само равновесие этого пыльного царства. И пыль… Боже, пыль была вездесущей субстанцией этого места. Мелкая, серая, вечная, как сама история, запертая в стенах из тёмного дерева и стали. Она оседала на белых хлопковых перчатках тончайшей вуалью, въедалась в линии ладоней, которые уже никогда не станут по-настоящему чистыми, и витала в строгих лучах холодного света от моей настольной лампы, превращая воздух в зыбкую материю времени. Я вдыхала её с каждым скупым вдохом, чувствуя, как мельчайшие частицы цепляются за слизистую горла, оседают где-то глубоко внутри. Как вина. Как неотвязная, въевшаяся память.

Передо мной, закреплённый в мягкие держатели из микропоры, лежал пациент: «Хроники Михаила», XVI век. Переплёт из когда-то роскошной, а ныне потрескавшейся и утратившей блеск телячьей кожи, страницы, пожелтевшие не только от времени, но и от небрежного хранения где-то в сыром подвале. Чернильные росчерки поблекли, корешок едва держал блок, а по краям форзацев ползла безжалостная паутина рыжеватых пятен плесени. Моя задача – укрепить корешок невидимыми японскими бумажными шпонками, аккуратно подклеить отходящие форзацы, вывести пятна специальным гелем на основе целлюлазы, не повредив хрупкую структуру бумаги. Это была ювелирная работа, где инструментами служили терпение, микроскопические дозы клея и абсолютная неподвижность руки. Работа искупления. Каждая спасённая страница – крошечный камешек, брошенный в бездонный колодец моей вины.

Я винила себя в смерти матери, умершей, рожая меня. Эта мысль всплывала сама собой, как всегда, когда кончики пальцев в перчатках прикасались к чему-то древнему, беззащитному перед временем. Непрошеная, резкая, как укол булавкой. Отец никогда не произносил этих слов вслух, но я знала: видела это в его глазах – в той мгновенной тени, что ложилась на его лицо в дни моих именин, в том, как его взгляд иногда скользил по мне, не видя меня, а видя пустоту, которую я оставила. Я была его живым напоминанием о невосполнимой потере, его проклятием и его единственным светом, слитыми воедино. А потом… потом я чувствовала себя причиной его гибели. Дважды «виновная». Испорченная вещь, несущая разрушение всему, к чему прикасается.

Я смочила тончайшую кисточку в дистиллированной воде, аккуратно удалив излишки о промокашку, и моё сердце замерло: сейчас одно неверное движение, чуть сильнее нажим, малейшая дрожь в пальцах – и крошечный фрагмент осыпающегося золотого обреза на краю страницы превратится в горсть бесполезной позолоты. Золото здесь – всего лишь пигмент, иллюзия прочности и вечности, как и всё в этом мире; одно мгновение небрежности – и частица истории, чья-то боль, молитва или любовь, запечатлённая здесь столетия назад, рассыплется в пыль навсегда. Как карьера отца и его репутация рассыпались на той проклятой выставке «Книги и Манускрипты», когда краснолицый коллекционер Тернер орал на него, тыча толстым пальцем в едва заметный надрыв на миниатюре Псалтыря, а все вокруг – коллеги, конкуренты, просто зеваки – смотрели со смесью ужаса и презрительного любопытства… А я, четырнадцатилетняя, глупая, переполненная гордостью за его работу и желанием разделить её красоту, неосторожно прислонилась к нему, желая что-то рассмотреть, и случайно толкнула его локтем. Его рука дрогнула. Микроскопическое движение. Но для Тернера этого было достаточно. Крик: «Несчастный! Бездарь! Ты погубил шедевр!» И лицо отца… Оно стало пепельным. Пустым. В нём не осталось ничего, кроме стыда и обречённости.

– Гарсия!

Голос Сьюзен Брайт, заведующей архивным отделом, прорезал тишину зала. Я вздрогнула так сильно, что кисточка выскользнула из пальцев, упав плашмя на открытую страницу. Сердце бешено заколотилось, выпрыгивая из груди, в горле встал комок ледяного, знакомого до тошноты ужаса. Ошибка, уже ошибка, я испортила! Кровь отхлынула от лица, оставив щёки ледяными. Я замерла, боясь пошевелиться, боясь увидеть след.

Сьюзен вошла в зал, её взгляд тут же метнулся к книге на столе. Её тонкие губы сжались, и идеально выщипанная бровь приподнялась, пока она делала шаг к столу, склоняясь над манускриптом. Я затаила дыхание, когда она оглядела страницу, затем подняла кисточку, аккуратно положив её рядом.

– Неужели вашим рукам незнакома ценность того, что они держат? – голос её был бархатной угрозой, едва слышным шипением змеи. – Поблагодарите судьбу, Гарсия. В иной раз ваша удача может иссякнуть.

Из меня вырвался прерывистый, неровный выдох, оставив горьковатый привкус пыли на языке; я медленно кивнула, не в силах произнести ни слова.

– К тебе, – продолжила Сьюзен, её строгая серая юбка-карандаш и белая блуза выглядели как униформа надзирателя, – клиент для работы над заказом. Диас.

Диас. Эта фамилия обожгла слух, хотя я никогда её не слышала, и повисла в пропитанном пылью воздухе внезапной тяжестью, как запах дорогого табака, дорогой кожи и чего-то… необъяснимо холодного, чистого, словно только что наточенное лезвие. Я поспешно, пальцами, которые не слушались, прильнула к странице под лампой, но там не было ни следа, ни пятнышка – лишь едва заметный отблеск влаги, быстро исчезающий.

– Он ждёт в кабинете три. Быстро, Ева. Он не из тех, кто любит ждать, – Сьюзен бросила на меня оценивающий взгляд, в котором читалось не столько беспокойство за клиента, сколько страх перед возможными последствиями для себя, и исчезла, затворив за собой тяжёлую дверь. Её шаги, отмеренные каблуками, быстро затихли в коридоре.

Он не любит ждать, как Тернер, или как отец в свои последние, самые тёмные месяцы, когда его требовательность к себе и ко мне перерастала в отчаянную, изматывающую ярость бессилия.

Я медленно сняла перчатки, будто снимала доспехи перед казнью, чувствуя влажность ладоней. Поправила скромную тёмно-синюю блузку и заправила непослушную прядь каштановых волос за ухо – жалкие, бесполезные попытки придать себе вид профессионала, а не перепуганной мыши. Дверь кабинета для переговоров номер три была приоткрыта, словно приглашая, или, скорее, подчёркивая, что ждать не станут. Я толкнула её, входя в прохладное, обшитое тёмным деревом пространство.

Он стоял у огромного окна, спиной ко мне, созерцая бесконечный, моросящий дождь, хлеставший по мутному стеклу. Он был очень высок; его подтянутый силуэт подчёркивал идеально сидящий тёмно-серый костюм, который, без сомнения, стоил больше моей годовой зарплаты. Осанка была безупречной – осанка человека, привыкшего владеть пространством и людьми, осанка безразличия и абсолютного контроля. Я замерла на пороге, вдруг осознав, насколько моя простая одежда и исходящий от меня запах клея и пыли не соответствуют этой роскоши и холоду.

– Мисс Гарсия.

Он обернулся не сразу, сначала закончив наблюдать за тем, как капли дождя сливаются в потоки на стекле, потом медленно, с почти кошачьей плавностью, повернул голову, и лишь затем – всё тело. Лицо его было гладко выбрито, кожа выглядела почти фарфоровой под тусклым светом кабинета, но именно глаза сразу приковали внимание – холодные, пронзительно-голубые, как осколки арктического льда. Эти глаза контрастировали с тёмными, почти чёрными волосами средней длины, небрежно уложенными, что добавляло его безупречному образу оттенок уверенности.

Его взгляд скользнул по мне – от моих стоптанных, хоть и аккуратно почищенных балеток, по скромной юбке, по блузке, к лицу, к непослушной пряди, снова выбившейся из хвоста, оценивающе, без тени человеческого тепла или простого любопытства, как опытный коллекционер, знающий цену вещам, рассматривает потенциальный лот на предмет скрытых дефектов. Я почувствовала себя вещью, экспонатом, возможно, дефектным.

– Мистер Диас, – выдавила я.

Он не улыбнулся, не сделал шага навстречу, не протянул руку, просто продолжил смотреть. В комнате витал его запах – дорогая кожа ремня и обуви, едва уловимая, но стойкая нотка пряной, древесной туалетной воды, а под этим – что-то ещё, тревожное, резкое, как запах озона после грозы, или… что-то глубинное, тёмное, исходящее от него самого. Боль? Неутолённый гнев? Экзистенциальная усталость, тщательно скрываемая под бронёй?

– Сьюзен Брайт утверждает, что вы лучшая в отделе по реставрации пергамента и ранних печатных книг, – его голос был ровным, бархатистым по тембру, но абсолютно лишённым тепла или заинтересованности, и это ощущалось как проверка меня: на прочность, на лояльность?

– Я… стараюсь, – проговорила я, сжимая руки за спиной в тщетной попытке скрыть предательскую дрожь в пальцах. Неверное слово. Глупое слово. Отец «старался». Изо всех сил. До последнего вздоха. И что это ему дало?

– «Стараюсь» – категорически недостаточно, мисс Гарсия, – он сделал один, единственный шаг вперёд, небольшой, но достаточный, чтобы пространство между нами сжалось, наполнившись ощутимым электрическим напряжением, а его серая броня оказалась на расстоянии вытянутой руки. – Для предмета, который требует моего внимания, необходимо совершенство. Абсолютное. Бескомпромиссное. Малейшая неточность, малейшая слабина…

Он не договорил, но смысл повис в воздухе тяжелее свинца: разрушение, конец.

Каждое его слово било точно по нарыву моего самого глубокого страха – требовательного коллекционера и совершенства. Картинки из прошлого хлынули лавиной: багровое, искажённое яростью лицо Тернера, его слюнявые брызги; бледное, как смерть, лицо отца, его глаза, полные немого ужаса и стыда… Потолок закачался, пол уплыл из-под ног, в ушах зазвенело, нарастая до оглушительного гула. Я почувствовала, как холодеют кончики пальцев, как подкашиваются колени. Не сейчас. Только не сейчас. Не при нём.

– Я… я не уверена, что…, – начала я, машинально отступая на шаг назад, ища взглядом хоть какую-то опору – строгие линии стеллажей с папками, холодный блеск сейфа в углу. Всё плыло, расплывалось в серой мути.

– Не уверены? – в его ледяных глазах мелькнуло что-то: не гнев, не раздражение, а скорее… азарт? Любопытство хищника, увидевшего слабину? Как будто моя нарастающая паника была именно той реакцией, которую он ожидал или даже провоцировал. Он снова шагнул вперёд, настойчиво, неумолимо сокращая дистанцию до минимума. Теперь я отчётливо чувствовала исходящий от него холод, тот странный, тревожный запах – чистого, свежего металла.

– Сьюзен расхваливала ваш перфекционизм и вашу исключительную деликатность. Именно это и требуется. Деликатная сила. Чтобы спасти то, что другие уже сломали. Безвозвратно, как они полагали.

«Спасти».

Это слово ударило в самую сердцевину моей души, в мою навязчивую, мучительную идею фикс: искупить, исправить непоправимое, спасти то, что когда-то погубило отца. Доказать, хотя бы перед самой собой, что я не просто испорченная вещь, несущая смерть и разрушение, но что моё прикосновение – пусть дрожащее, пусть отравленное страхом – может не только губить, но и возвращать к жизни.

Страх всё ещё сжимал горло свинцовой гирей, колотился в висках, но под ним, глубже, в самой подкорке, зашевелилось и выпрямилось что-то твёрдое, опасное, как решение шагнуть за край пропасти. Я подняла глаза, заставив себя встретить его стальной, бездонный взгляд.

– Что это за книга? – вопрос сорвался с моих губ тише шелеста страниц, но отчеканился в воздухе с неожиданной для меня самой твёрдостью. Страх, ледяной и неотпускающий, сжимал горло, но глубже, в самой сердцевине, тлела иная искра – жгучее, безрассудное желание искупиться. Ценой ли собственной жизни? Пожалуй, что да.

Идеальная линия его брови дрогнула на едва заметный миллиметр. Он ждал истерики, мольбы, покорного молчания – чего угодно, но не этого внезапного всполоха любопытства. Не этого вызова.

– «Псалтырь Святого Григория», – отозвался он, и слова его повисли в тишине, будто драгоценная пыль. – Северная Франция. Середина четырнадцатого столетия, если не ошибаюсь. Миниатюры… уникальны.

– В каком она состоянии? – не дала я паузе затянуться.

– Состояние… – он замолк, и его взгляд, тяжёлый и проницательный, принялся изучать меня, выискивая малейшую трепетную жилку на виске, малейшую судорогу в уголках губ. – …Безнадёжное. Реставрировать её можно лишь в одном-единственном месте.

Он выдержал ещё одну паузу, более долгую, давящую.

– Готовы ли вы к такому уровню совершенства, мисс Гарсия? Готовы ли вы… спасти то, что может быть потеряно для мира навсегда?

Страх всё ещё жил в каждой клетке, но теперь он был смешан с чем-то горьким, пьянящим: решимостью? Отчаянием, принявшим форму действия? Я смотрела прямо в его глаза. Я могла отказаться, вернуться к своей рутине, к безопасной, привычной пыли архива, но мысль о спасении того, что было сломано, о возможности исправить нечто столь древнее и ценное, захлестнула меня с новой силой. Это был мой единственный шанс доказать себе, что я не разрушаю, а созидаю, единственный путь к искуплению.

– Где? – спросила я. – И когда начинать?

Уголок его рта – узкого, с жёсткой линией – дрогнул; это была не улыбка, ни в коем случае, а намёк на что-то: удовлетворение охотника, загнавшего дичь в ловушку? Триумф обладания? Он медленно, с небрежной грацией, достал из внутреннего кармана безупречного пиджака тонкий серебряный футляр. Он извлёк визитку – чистые, строгие линии, ничего лишнего, только имя, начертанное элегантным шрифтом: «Джеймс Диас», и адрес: роскошный, закрытый район на холме.

– Завтра. Ровно в девять утра. Не опаздывайте.

Он протянул визитку. Его пальцы – длинные, ухоженные, но с неожиданно грубыми суставами – едва коснулись моих, когда я взяла маленький прямоугольник плотного картона. Прикосновение было кратким, холодным, как прикосновение оружия, но от него по руке, по всей руке, пробежал странный, контрастный импульс – короткое, острое покалывание, словно электрический разряд, но без боли, лишь с ощущением необычайной силы.

Он повернулся, без единого лишнего слова, и вышел. Я стояла посреди кабинета, прижимая карточку к груди так сильно, что углы впивались в кожу сквозь тонкую ткань блузки.

Я разжала пальцы, разглядывая визитку; профессиональное любопытство, заглушенное было паникой, снова зашевелилось, сильнее страха. Такой шанс выпадал раз в жизни: работа над настоящим сокровищем, а не над потрёпанными «Хрониками Михаила», в идеальных условиях, без отвлекающих звонков, без Сьюзен, дышащей в затылок. Это была возможность доказать себе, что я не застряла в прошлом, что могу справиться с чем угодно.

Да, он был пугающим, холодным как лезвие, и его требования граничили с безумием. Но разве не так ведут себя богатые коллекционеры, помешанные на своих сокровищах? Возможно, это просто его стиль, его способ проверки. А я… я устала от этой вечной пыли Архива, от рутины, от взглядов, которые видят во мне только тень отца. Этот проект был вызовом, шансом вырваться, скрасить бесконечные дни клеем и микроскопом чем-то по-настоящему значимым, пусть даже в стенах его неприступной крепости.

Пыль Архива медленно оседала вокруг, возвращаясь в своё вечное парение. Я вдохнула её знакомый, горьковато-сладкий запах – запах старых страниц, клея и… возможности. Завтра. Всего лишь завтра. Я посмотрела на визитку ещё раз. Ладони всё ещё дрожали, но уже не только от страха, а от предвкушения, от желания наконец прикоснуться к чему-то великому и доказать, что достойна этого шанса, хотя бы себе.

Глава 2: Крепость Диаса

Дождь хлестал по стеклу такси, будто хотел смыть саму машину с крутого серпантина, потоками грязной воды уносившегося в серую бездну города внизу. Я вцепилась в ремень своей скромной сумки с инструментами – кистями, тончайшими скальпелями, драгоценными рулонами японской бумаги – словно это был единственный якорь, удерживающий меня от возвращения в привычную, пыльную безопасность Архива. Каждый из этих инструментов был бережно приобретён на мои скромные сбережения, каждый рулон японской бумаги – почти реликвия, результат долгих поисков и экономии. Я не тратилась на себя, но на свою работу никогда не жалела.

Рядовые улочки с их вывесками и людьми давно остались позади, сменившись широкими, почти пустыми бульварами, где особняки прятались за высокими каменными стенами и деревьями, чьи кроны шумели под натиском непогоды, как встревоженные стражи. Воздух в салоне был спертым, пропитанным запахом дешёвого освежителя «Свежесть Альп», сырости от моего плаща и… страха перед тем, что ждёт за этими воротами.

8:47.

Такси, вздрагивая на кочках, упрямо карабкалось вверх. Сквозь водяную пелену, сквозь потоки, бегущие по стеклу, наконец проступили очертания массивных кованых ворот. Архаичные, тяжёлые, украшенные каким-то абстрактным узором из переплетённых прутьев, они выглядели неприступнее стен средневекового замка. Водитель, бородатый мужчина лет пятидесяти, тихо присвистнул, впечатлённый, и потянулся к домофону с визиткой, которую я показала ему через решётку. Его толстый палец неуклюже тыкал в кнопки домофона, и металл ответил глухим скрежетом. Медленно, с неохотной торжественностью, створки начали разъезжаться, открывая взгляду перспективу подъездной аллеи. Тёмный, отполированный дождём камень вился лентой вверх, обрамлённый двумя рядами мрачных, промокших кипарисов, чьи силуэты казались траурными стражами этого места. Я мельком заметила отблеск объектива, спрятанного в одной из каменных колонн у ворот, и еле уловимый гул сервоприводов, подтверждающий, что эти ворота не просто старые, но и оснащены по последнему слову техники.

Особняк возник неожиданно, как мираж, выплывающий из серой мглы: серый, почти чёрный камень, лишённый каких-либо украшательств или лепнины; острые, высокие крыши, вонзающиеся в низкое небо; узкие, вытянутые окна, больше похожие на бойницы, чем на источники света. Ни намёка на показную роскошь, только сокрушительная мощь и аура глубокой, почти враждебной изоляции; он не возвышался над городом – он владел этим холмом, холодный, бесстрастный и абсолютно чуждый всему, что было за его стенами. Такси притормозило под широким каменным козырьком, защищавшим от потока. Я поспешно расплатилась, бумажки слегка дрожали в моих пальцах. В зеркале заднего вида мелькнул взгляд водителя – не просто любопытство или опаска, а что-то вроде жалости. «Да, вы явно не часто возите сюда таких, как я», – пронеслось в голове.

Дверь открылась беззвучно, до того как моя рука успела подняться к бронзовой ручке в форме львиной головы. На пороге, заливаемом косыми струями дождя, стоял мужчина лет пятидесяти. Безупречно сшитый чёрный костюм, под которым угадывалась подтянутая фигура. Ослепительно белые перчатки. Лицо – непроницаемая маска вежливости, без единой морщинки эмоций.

– Мисс Гарсия? – голос был лишённым полутонов тепла или приветливости. – Мистер Диас ожидает. Пожалуйте.

Шагнув за порог, я почувствовала, как воздух вырывается из лёгких. Холл впечатлял. Высоченные потолки, терявшиеся в полумраке где-то наверху. Стены, обшитые тёмным, отполированным до зеркального блеска деревом, в котором тускло отражались очертания предметов. Огромная хрустальная люстра, чьи бесчисленные подвески мерцали тусклым, холодным светом. Я уловила короткие, почти незаметные блики от полированных поверхностей – возможно, скрытые камеры или датчики.

Воздух был стерильным, неестественно чистым – смесь дорогой полироли для дерева, древнего камня фундамента и чего-то ещё… неуловимого, дорогого и глубоко чужеродного. Ни одной личной фотографии. Ни одной картины. Ни одной безделушки на массивных консолях. Бездушная, ледяная роскошь склепа. Мои мокрые, дешёвые балетки жалобно шлёпали по идеальному мраморному полу, оставляя мимолётные влажные следы, которые казались кощунством в этой стерильности.

Дворецкий – сомнений не было – скользнул вперёд абсолютно бесшумно. Его чёрный костюм сливался с полумраком коридора, а движения были отточены до совершенства, каждый шаг точно выверен, как у марионетки на ниточках – бесшумность была результатом многолетней тренировки, а не какой-то сверхъестественной особенности. Мы миновали анфиладу огромных гостиных. Они были совершенно пусты. Дорогая мебель, камины, в которых не тлело ни уголька, – всё выглядело как безупречные декорации для спектакля, который давно отыграли и забыли. Ни следа жизни, ни намёка на уют. Только эхо моих шагов – моих жалких шлепков и его абсолютной тишины.

Свернули в длинный, слабо освещённый коридор. Где-то в глубине особняка гулко, с металлической чёткостью пробили старинные часы. Звук отдавался эхом в каменных недрах дома, подчёркивая гнетущую тишину. Я крепче сжала ремень сумки, стараясь заглушить поднимающуюся волну клаустрофобии.

Он остановился перед высокой дубовой дверью. Дверь была массивной, украшенной сложной готической резьбой – переплетённые листья, фигуры, смысл которых терялся в тени. Он постучал дважды, но звук был так тих, что тут же растворился в окружающей тишине.

– Войдите.

Дворецкий распахнул тяжёлую дверь, отступив в сторону, чтобы пропустить меня. Я переступила порог, и воздух снова вырвался из лёгких, на этот раз – с тихим, сдавленным стоном восхищения и трепета.

Библиотека. Это слово казалось слишком мелким, слишком обыденным. Это был Храм. Святилище Книги. Пространство, где само время сгустилось до плотного аромата старой кожи переплётов, пчелиного воска, пыли столетий и… терпкого, насыщенного дыма дорогой сигары. Стены, вздымавшиеся к самому потолку, были сплошь скрыты за стеклянными витринами, за которыми теснились бесчисленные ряды фолиантов в потемневших кожаных переплётах, золотые тиснения на корешках которых поблёскивали в скупом свете.

Свет проникал сквозь высокие арочные окна – серый, рассеянный, подчёркивающий таинственность полумрака, выхватывая лишь пылинки, танцующие в его лучах, и массивный дубовый стол в центре, заваленный аккуратными стопками бумаг и ультратонким ноутбуком. У самого большого окна, спиной ко мне, замерла неподвижная фигура.

Джеймс Диас.

Он стоял так же, как вчера в Архиве. Тот же безупречный тёмно-серый костюм, который подчёркивал ширину его плеч, узость талии и скрытую силу. В его вытянутой руке, опущенной вдоль тела, дымилась сигара, тонкая струйка дыма которой тянулась кверху, медленно растворяясь в прохладном воздухе, вплетаясь в сложный букет запахов библиотеки. Это было странно, учитывая его требования к стерильности, но, похоже, его правила не распространялись на него самого. Он не оборачивался, завершая созерцание неистового дождя, бившего в огромное стекло. Его профиль в рассеянном сером свете был резким: чёткая линия скулы, идеальная гладкость недавно выбритой кожи, тёмные, почти чёрные волосы, аккуратно уложенные, но чуть длиннее и небрежнее сзади, касавшиеся воротника.

– Пунктуальность, – произнёс он наконец, медленно поворачиваясь ко мне всем телом. Голубые глаза неспешно скользнули по мне: от моих всклокоченных от влажности каштановых волос, по лицу, по скромной тёмной блузке и юбке, вниз, к моим промокшим, жалким балеткам, задержались на моей потрёпанной сумке с инструментами. Это был оценивающий взгляд, тот же, что и вчера: не любопытство, а инспекция, проверка товара на соответствие заявленным характеристикам после транспортировки, проверка, выдержала ли я сам факт приближения к его крепости. – Обнадеживающее качество, мисс Гарсия.

Он сделал несколько шагов в мою сторону. С каждым шагом запах сигары – глубокий, древесный, с нотами специй – становился ощутимее, смешиваясь с его привычной аурой дорогой кожи, тонкой, но стойкой нотки пряного, древесного парфюма, и снова – тот едва уловимый, тревожный, чуть резковатый оттенок, напоминающий запах озона после сильной грозы или… чистого, холодного металла. Он остановился, сохраняя почтительную, но ощутимую дистанцию.

– Ваше рабочее место, – лёгкий, почти небрежный кивок головы в сторону дальнего, хорошо освещённого угла огромного зала. – Условия работы включают полную стерильность. При первичном осмотре выявлен уникальный, агрессивный штамм плесени. Карантинные меры обязательны. Потому полная изоляция в рабочее время. Никаких контактов. Никаких вопросов.

Я повернула голову, следуя за его взглядом. И мир сузился, остановился, забыв о нём, о давящей роскоши, о страхе.

В глубокой каменной нише, залитой ярким, но абсолютно немерцающим, белым светом профессиональных реставрационных ламп, стоял стол. Широкая рабочая поверхность из безупречно белого матового материала, установленная на основание с бесшумной регулировкой высоты. Над ней – мощные линзы увеличительных ламп на гибких кронштейнах, способные выхватить мельчайшую деталь. Рядом располагались стеллажи: стройные ряды кистей всех мыслимых размеров и жёсткости – от беличьих до щетинных; скальпели с микроскопическими сменными лезвиями, острыми как иглы; рулоны японской бумаги разной плотности и прозрачности, похожие на свитки драгоценного шёлка; флаконы с растворителями и специализированными гелями для реставрации пергамента, выстроенные с военной точностью; промокашки, пинцеты, микрошпатели… Всё самое лучшее, самое дорогое оборудование, о котором я, работая в Архиве, могла только мечтать в своих самых смелых фантазиях.

– «Псалтырь Святого Григория» дожидается вашего прикосновения, – он подошёл к массивному, встроенному в стену несгораемому сейфу, замаскированному под панель из того же тёмного дерева, что и стеллажи. Длинные пальцы мелькнули над цифровой панелью, раздался почти неслышный щелчок, и тяжёлая дверь отъехала в сторону беззвучно. Оттуда, из глубины, он извлёк не коробку, а глубокий ларец. Тёмное, тяжёлое дерево, вероятно, морёный дуб, полированное до мягкого блеска. Внутри – бархат насыщенного синего цвета, глубокого, как ночное небо. С движением, исполненным странного, почти ритуального почтения, он перенёс ларец на безупречно белую поверхность стола.

– Условия неизменны в своей основе. Абсолютная концентрация в отведённое время. Беспрекословная осторожность. Ваш рабочий день здесь – строго с девяти утра до шести вечера. В эти девять часов вы принадлежите исключительно Псалтырю и моим правилам. Малейшее отклонение от указаний, любой несанкционированный контакт с внешним миром в стенах особняка в рабочее время… и проект для вас будет завершён. За этими стенами, после шести вечера – ваше личное время. Но помните: абсолютная, железная секретность. Ни единого слова о сути работы и о клиенте. Никаких «случайных» упоминаний в разговорах, намёков в соцсетях, перешёптываний со знакомыми.

Он сделал паузу, его глаза впились в меня, словно сканируя на предмет малейшей слабины.

– Ваша компенсация за безупречное молчание и высочайшее мастерство, – он назвал сумму. Цифра была настолько баснословной, что у меня физически перехватило дыхание, а сердце ёкнуло, – будет выплачена единовременно по успешному завершению проекта. Рассматривайте это как… весомый стимул к безукоризненному исполнению обязанностей. Но я интуитивно полагаю, мисс Гарсия, что для вас главной наградой является сама возможность вернуть к жизни эту красоту. Деньги – лишь приятный, хотя и существенный, бонус к профессиональной славе реставратора, справившегося с, казалось бы, невозможным. Не ошибаюсь?

Я подняла взгляд и встретила его ледяные, пронзительно-голубые глаза. Он был чертовски прав – плата была лишь цифрой на бумаге, абстракцией. Но возможность спасти это, прикоснуться к этой вечности, доказать себе и тени отца, что я могу – вот что заставляло кровь бежать быстрее, наполняло решимостью. Но его тотальный, безусловный контроль над моим временем здесь, его спокойная уверенность, что он купил не только мои навыки, но и мою дисциплину до минуты, мою покорность, – вот это зажгло во мне ту самую крошечную, но жгучую искру возмущения. Моё сердце колотилось. Согласиться на полную изоляцию, на этот тотальный контроль, казалось безумием; моя интуиция кричала об опасности. Но что, если это был единственный шанс? Единственный способ сбежать от повседневной рутины, от взглядов Сьюзен, от вечной пыли Архива, что напоминала о моих ошибках? Единственный шанс доказать, что я способна на великое? Я знала, что буду тосковать по своему обычному миру, но желание очиститься, доказать свою ценность, было сильнее.

Он приподнял крышку ларца плавным движением, словно открывая доступ к величайшей святыне.

Воздух вырвался из моей груди с тихим, сдавленным стоном, смесью восторга и священного ужаса. Даже израненный, измученный временем, «Псалтырь» был потрясающим. Толстый блок пергаментных листов, потемневший до глубокого охристого оттенка, с язвами плесени, чёрными пятнами влаги, надрывами по краям, местами осыпавшимся золотым обрезом. Но на тех страницах, что ещё сохранили целостность… Миниатюры. Фоны небесной лазури, утратившие яркость, но хранящие глубину; плащи святых – капли застывшей, потускневшей, но всё ещё живой киновари; нимбы, орнаменты, инициалы – золото, пробивающееся сквозь вековую грязь, сколы и утраты, излучающее немеркнущий, тёплый свет, казавшийся почти неземным в этом сером дне. Лики ангелов, едва различимые под слоем потемневшего лака и повреждений, но дышащие такой чистотой и кротостью, что щемило сердце. Это было… чудо. Искалеченное, умирающее, но дышащее. И оно взывало ко мне. К моим рукам. К моей надежде.

Профессиональный трепет пронзил меня насквозь, на мгновение вытеснив страх, клаустрофобию, давление его присутствия. Моя рука, будто помимо воли, потянулась вперёд, жаждая коснуться пергамента, ощутить его фактуру, оценить масштаб разрушений, начать немой, интимный диалог с этой древней болью. Я с силой сжала пальцы в кулак, впиваясь ногтями в ладонь. Он наблюдал: его ледяные голубые глаза неотрывно фиксировали каждую микротрещинку на моём лице, каждую дрожь ресницы, каждый микросдвиг мышц вокруг рта. Он читал меня как открытую книгу.

– Он… невероятен, – сорвалось с моих губ едва слышным шёпотом.

Джеймс приблизился ещё на шаг. Запах сигары, холодного металла и его изысканного парфюма сгустился вокруг меня, образовав плотное, дурманящее облако, и по спине пробежали ледяные мурашки. Его палец указал на конкретную миниатютуру – ангела со склонённой головой, чей лик был наполовину стёрт временем, а одно крыло разорвано глубокой трещиной.

– Начните с него. Детальнейшая оценка всего ущерба, микроскопическая фиксация и полный отчёт к пяти вечера. Также предложите методологию реставрации и оцените сроки. Ни шага в сторону без моего явного одобрения и никакой самодеятельности.

– Я осознаю условия, мистер Диас, – прозвучал мой голос, удивительно ровный и спокойный в собственных ушах, несмотря на бешеный стук сердца где-то под рёбрами. – Моя единственная цель здесь – Псалтырь. Ваши правила в отведённые вами часы будут соблюдены неукоснительно. Молчание – нерушимо. Остальное – несущественные детали.

– Прекрасно, – он отступил на шаг, его внимание уже скользнуло к бумагам на массивном столе, что было ясным сигналом, что аудиенция окончена. – Ваше время пошло, мисс Гарсия. В пять вечера я жду отчёт. Не разочаруйте меня.

Я осталась одна у белого стола, остро ощущая тяжесть чётко очерченных границ. Золотая клетка с таймером. Но передо мной лежала вечность. Израненная, но живая.

Я медленно, почти ритуально, натянула тончайшие белые хлопковые перчатки. Пальцы внутри них были тверды, дрожь ушла. Щелчок выключателя – яркий, сфокусированный луч лампы выхватил из полумрака страницу с ангелом, его стёртый лик, разорванное крыло. Мир сжался до этого клочка древней кожи, до каждой микротрещинки, до каждой утраченной частички пигмента.

Вне этих каменных стен, после шести, будет существовать другая Ева. Обычная. Свободная. Но здесь и сейчас, до самого вечера, она принадлежала только ему, этой книге и тихой ярости своего мастерства.

Глава 3: Золотая Клетка с Таймером

Тишина библиотеки не была пустой. Воздух густел от запахов: пыли веков и въевшегося в камень дыма дорогих сигар. А под всем этим – холодный, металлический шлейф его присутствия: кожа, парфюм, озон. Призрак Джеймса Диаса витал повсюду, окутывая каждый уголок этой мраморной тюрьмы даже в его отсутствие.

Я стояла у белого стола, чувствуя, как холод идеальной поверхности проникает сквозь тонкие хлопковые перчатки. Перчатки стали продолжением рук – точных, спокойных. Мои пальцы, обычно чуть дрожащие от напряжения, здесь были твёрды, послушны. Это место требовало абсолютной концентрации, и мой организм, кажется, инстинктивно подстраивался, отсекая лишние эмоции. Ангел под линзой мощной лампы был трагичен: лик стёрт, крыло разорвано трещиной, золото нимба осыпалось. Микроскоп открывал лунный пейзаж пергамента: кратеры утрат, горные хребты трещин, высохшие реки чужого, варварского клея. Каждый дефект – крик боли, эхо чужой ошибки. «Не моей, – подумала я с внезапной ясностью. – Пока нет». Эта мысль несла в себе горькую правду о моём прошлом, но здесь, в этом стерильном свете, она звучала как вызов, как обещание, что именно эту ошибку, в этот раз, я не допущу.

Я выпрямилась, убирая планшет с зафиксированными повреждениями и предварительными схемами реставрации, когда услышала лёгкий, едва различимый щелчок где-то вдалеке. Почти сразу же послышались шаги. Твёрдые, размеренные, но с едва уловимым сбоем ритма. Он вошёл не из глубины библиотеки, а из коридора, откуда я и пришла. Должно быть, он наблюдал за мной, возможно, даже ждал, когда я завершу свой первый осмотр. Эта мысль вызывала лёгкую дрожь, но одновременно и странное ощущение признания моей работы. Диас был без пиджака, в белой рубашке с расстёгнутым воротником, что делало его чуть менее формальным, но парадоксально – не менее, а может быть, даже более угрожающим. Его лицо было непривычно бледным, глаза – яркие, острые, с напряжённой искрой внутри. Глубокая тревога, закованная в сталь, читалась в каждом его движении, в каждой черточке лица.

– Прогресс, мисс Гарсия?

Я отвела взгляд от микроскопа, стараясь не вздрагивать. Хоть я и привыкала к его внезапным появлениям, его давящее присутствие всё ещё ощущалось остро.

– Детальная фиксация завершена. Ангел требует немедленного вмешательства. Крыло на грани отрыва. Предыдущий клей – животный, XIX века, низкого качества – лишь усугубил ситуацию: кристаллизовался, стал хрупким. Любая вибрация или неосторожное движение… – Я протянула планшет, демонстрируя трёхмерные сканы и инфракрасные снимки повреждённых участков, полный отчёт с обоснованием методологии и оценкой времени, необходимого для каждого этапа.

Он взял устройство. Пальцы холодные, движение чуть резковатое, словно он с трудом сдерживал нетерпение. Откинулся спиной к краю своего массивного стола, который сам по себе был произведением искусства из тёмного дерева, погрузившись в чтение. Его взгляд скользил по экрану с поразительной скоростью, но без видимого выражения. Я стояла, наблюдая. Минуты тянулись, каждая из которых казалась бесконечной в этой напряжённой тишине. Запах озона сгущался вокруг него, становясь почти осязаемым, будто воздух вокруг него ионизировался от невидимого электрического поля.

– Четырнадцать часов тридцать минут, – произнёс он наконец, поднял глаза, и в его голосе проскользнуло недоверие и усталость. – На один фрагмент. А весь Псалтырь? Это месяцы работы, мисс Гарсия. Возможно, даже год, если следовать вашей скрупулёзности. Вы осознаёте масштаб?

– Осознаю, но спешка – гарантированная гибель для пергамента в таком состоянии. Это не конвейер, а микрохирургия на грани невозможного. Каждый этап требует просушки, проверки, стабилизации. Вы наняли меня не для скорости. Вы наняли для шанса спасти безнадёжное. Этот шанс требует времени и терпения. Беспрецедентного.

Он замер. Не гневно, но сосредоточенно. В его глазах я увидела некий внутренний расчёт, словно он прикидывал невидимые переменные. Взгляд скользнул по моим рукам в перчатках, замершим в ожидании, затем по самому Псалтырю на столе, словно он пытался оценить не только мою работу, но и само время, которое я требовала. Его собственные пальцы слегка сжали край планшета, и костяшки на мгновение побелели.

– Терпение – роскошь, которую не всегда можешь позволить. Особенно когда за твоей спиной стоит человек, для которого сроки – не абстракция, а вопрос выживания. Его разочарование измеряется не в утраченных фрагментах пигмента, а в очень конкретных, очень болезненных единицах. Для него и для тех, кто с ним связан. У нас есть примерно шесть месяцев, мисс Гарсия.

Воздух сгустился. Шесть месяцев. Это не просто сокращало сроки, это делало мою задачу практически невыполнимой. Человек за спиной – конкретный, опасный. Страх шевельнулся где-то глубоко, пытаясь сковать лёгкие, но был тут же подавлен волной профессионального любопытства и… вызова. Это была не просто работа, это была игра, ставка в которой, как выяснилось, была невероятно высока. Я не отводила взгляда.

– К чему такая спешка, сэр? – спросила я прямо, не давая страху взять верх. – Если цель – не уничтожить то, что пытаешься сохранить, то почему такие жёсткие рамки? Я должна понимать риски, для книги. И для себя.

Джеймс Диас смотрел на меня долгим, непроницаемым взглядом. Он взвешивал меня, мою дерзость, возможные последствия такой откровенности. Холодная расчётливость вытеснила всё остальное из его ауры, оставляя лишь некий хищный, внимательный покой. Его глаза были похожи на два ледяных озера, отражающих только моё собственное выражение.

– Кто этот человек, который диктует темп спасению шедевра? – произнесла я, наконец осмелившись.

– Уилсон Тейлор, – имя прозвучало как приговор, как звук надвигающейся бури. – Через полгода ожидается крупная выставка, на которой должен быть представлен «Псалтырь». Учитывайте, что он не ценитель красоты, мисс Гарсия. Он – инвестор. Человек, вкладывающий не в искусство, а во власть. Во влияние. Он не просто требует результатов, он калечит за их отсутствие или, что хуже, они остаются в таком состоянии, что предпочли бы исчезнуть. «Псалтырь» для него – не святыня. Это актив. Высокорисковый, высокодоходный актив, который должен быть приведён в презентабельное состояние к строго оговоренной дате. И сроки для него высечены не в календаре, а в плоти тех, кто их нарушил. Тейлор не прощает ни просрочек, ни ошибок. Его понимание «компенсации» выходит далеко за рамки финансов. Он измеряет её болью и кровью. Он требует совершенства и немедленных результатов любой ценой. Ясна ли вам теперь истинная цена промедления? Цена… ошибки?

Последняя фраза повисла в воздухе, густая и тяжёлая, как смог. Его стальные глаза впились в меня, ожидая не столько испуга, сколько глубокого, всеобъемлющего понимания. Не страх сжал горло, а холодная ярость – за книгу, за себя, за это извращённое отношение к сокровищу. Меня охватило острое, режущее чувство несправедливости. Я держала его взгляд, не отступая.

– Ясна. Цена ошибки – гибель того, что мы пытаемся спасти. И это касается не только ангела. – Я кивнула в сторону Псалтыря, лежащего в ларце, его повреждения казались теперь ещё более вопиющими. – Значит, Тейлору нужен не шедевр, а товар. И наша задача – превратить хрупкую вечность в… презентабельный актив в срок. Без права на ошибку.

Уголок его рта дрогнул. Не улыбка. Скорее тень… уважения? Или признание общего врага в лице этого Тейлора? Это было что-то новое в его обычно непроницаемом выражении лица.

– Именно так, – подтвердил он сухо. – Ваша методология утверждена. Но сроки… – он снова взглянул на планшет, а затем на меня. – Мы должны найти способ ускорить процесс, мисс Гарсия, не жертвуя качеством. А пока…

Он отодвинул планшет в сторону. Напряжение в его плечах чуть спало, но он сохранял абсолютный контроль.

– Четырнадцать часов тридцать минут. Начинайте завтра. – Его взгляд скользнул к ангелу под лампой, к его разорванному крылу. – Спасите ему крыло, мисс Гарсия.

Он развернулся и вышел, не проронив больше ни слова, оставив меня стоять у стола с отчётом, с ангелом, требующим спасения, и с именем Уилсон Тейлор, навсегда впечатанным в сознание.

Я сняла перчатки, чувствуя, как пульсирует кровь в кончиках пальцев: дрожь была не от страха, а от адреналина, от осознания игры, в которую ввязалась. Золотая клетка с таймером стала полем боя. Теперь я знала врага – невидимого, всесильного и безжалостного. И своего тюремщика, Джеймса Диаса, оказавшегося не только надсмотрщиком, но и капитаном на тонущем корабле, который сам боролся за выживание. Это знание не утешало, но давало ясность.

Я посмотрела на разорванное крыло ангела, лежащее в свете реставрационной лампы. Тень Тейлора легла на белый стол, но теперь она не парализовала, а мобилизовала. Мой страх перед Джеймсом Диасом растворился, уступив место сложному коктейлю из профессиональной ярости, вынужденного союзничества и леденящего осознания опасности, которую он назвал по имени. Впервые за долгое время я чувствовала себя не жертвой, а участником. Пусть пешкой в чужой игре, но пешкой, которая могла нанести удар. И я сделаю всё, чтобы этот удар пришёлся точно в цель – спасти Псалтырь, несмотря ни на что.

Глава 4: Трещины в Броне

Запах сигар Джеймса Диаса стал частью воздуха библиотеки, таким же постоянным, как пыль и терпкий аромат воска. Я вдыхала его, работая над Псалтырем, ощущая его незримое, но всепроникающее присутствие, словно он был призраком этой каменной крепости, её незримым надсмотрщиком. Мои дни были выверены до секунды: ровно в девять врата – не то ада, не то спасения – открывались, и безупречный дворецкий проводил меня в святилище, где я исчезала до шести.

Особняк дышал холодом Джеймса. Мрачный, подавляющий, скрывающий свои тайны за непроницаемыми стенами. Я почти не видела хозяина. Иногда он возникал в дверном проёме, как статуя, вырезанная из арктического льда. Его взгляд – ледяной, сканирующий – скользил по мне, по Псалтырю, по инструментам, оценивая прогресс, контролируя всё до мельчайшей детали. В эти моменты я чувствовала себя лабораторным экспонатом, безупречным механизмом, чьи винтики должны вращаться без сбоев. Он никогда не говорил лишнего: «Отчёт к пяти», «Сроки сжимаются», «Совершенство – не роскошь, а необходимость». Я не искала диалога. Моё искупление лежало на столе, под лампами, в крошечных фрагментах спасённого золота и киновари.

Я погрузилась в Псалтырь, как в пучину. Я вернула ангелу крыло – кропотливый труд микрохирурга, миллиметр за миллиметром. Теперь я боролась с тёмными пятнами на лазурном фоне небес. Часы сливались в недели. Временами мне казалось, что я растворяюсь в этом древнем мире, становясь его частью, его немым защитником. Это было искуплением. Но каждая восстановленная миниатюра напоминала о цене: моя жизнь за стенами крепости превратилась в призрак. Мир сузился до белого стола, увеличительных линз и вечной тени Тейлора.

Однажды вечером, когда сумерки уже крали краски из-за высоких окон, он вошёл. Но не шагами, а тяжёлым, сбитым дыханием. Резкий, обжигающий запах виски ударил в нос, перебив привычные ароматы библиотеки. Это был Джеймс, но совершенно другой. Без пиджака, воротник рубашки расстёгнут, галстук болтался, как петля. Лицо – пепельная маска, глаза – налитые кровью озёра, в которых бушевал неконтролируемый шторм. Он был пьян. Раненый зверь, сорвавшийся с цепи собственного железного контроля.

– Мистер Диас, с вами всё в порядке?

Мои пальцы впились в полированную кромку стола, будто ища спасения. Холодная волна узнаваемого, приторного ужаса подкатила к горлу – тот самый страх, что сопровождал всё моё детство, пахнущий дешёвым виски и мужской яростью. Он двигался к шкафу с механической точностью, извлёк хрустальный стакан и бутылку с густым, тёмным, как кровь, виски. Налил до краёв, одним движением опрокинул в себя и тут же налил новую порцию. Его голос, когда он заговорил, был низким и рваным, скрипящим, будто ржавая пила по камню.

– Тейлор… – он выдохнул это имя, и оно повисло в воздухе тяжёлым, отравленным облаком. – Дышит в спину. Каждую секунду. Словно стервятник, кружащий над добычей, которую чует, но не может пока клюнуть. Времени… Времени совсем не осталось. Воздуха не хватает.

Он отвернулся к ночному окну, в которое хлестал ливень. Спина, всегда прямая и неуступчивая, сгорбилась под гнётом незримой, но невыносимой тяжести.

– Они все уходят. Предают. В конце концов. Даже если запереть их здесь… в этих проклятых, непробиваемых стенах.

– Кто… «они»? – прошептала я, почти не осознавая своего вопроса.

Он медленно обернулся. Взгляд был затуманен алкоголем, но сквозь эту пелену проступало нечто иное – бездонная, леденящая тоска. Одиночество, которое точило его изнутри, оставляя лишь пустую скорлупу.

– Мои родители не погибли сразу. После… той аварии. Отец был гениальным хирургом, но аморальным дельцом. Основал сеть частных клиник. После аварии – овощ. Требовал дорогостоящего ухода в спецучреждении. Мать… она разбиралась в искусстве. Помогала отцу с инвестициями и горела изнутри. Она знала об его изменах. Сначала отчаяние, медленное угасание. А потом… они сбежали. Продали Тейлору свои доли в клиниках за бесценок, пока я был в школе. На те деньги… они пытались купить себе шанс в Швейцарии. Экспериментальное лечение. Бросили меня, шестнадцатилетнего, на растерзание «опекунам», которых нанял Тейлор и которые методично разоряли остатки империи. Первое время родители откупались от своей… обузы, от меня. Мне потребовались годы, чтобы собрать по крупицам эту правду. Каждый фрагмент, каждый документ – я вырывал его из когтей забвения. Я узнал, что они умерли там через два года. Они выбрали свою жалкую свободу. Предали. Оставили одного.

Тишина повисла густая, пропитанная болью и виски. Его слова, его раскрытая рана эхом отозвались в моей собственной бездне вины. Это было слишком знакомо. Инстинкт, сильнее страха, заставил меня ответить:

– Вы не были обузой. – Я встретила его воспалённый взгляд. – Они предали не вас. Они предали себя. Свою любовь и своё право называться родителями. Вы не были виноваты.

Он вздрогнул, словно от удара током. Мои слова, сказанные с такой убеждённостью, пронзили алкогольный туман. Он качнулся, потеряв равновесие. Я не думала. Просто шагнула вперёд, подхватив его под локоть. Тело было тяжёлым, горячим, пропитанным виски и отчаянием. Без слов, я повела его к массивному кожаному креслу у холодного камина. Он рухнул в него, откинув голову, прикрыв глаза рукой. Дрожь пробегала по его телу.

Тишина снова сгустилась, но теперь она была другой. Напряжённой, заряженной слишком большим откровением. Я стояла рядом, не зная, уйти или остаться. Он открыл глаза. Ледяная синева была затуманена болью и… вопросом.

– Почему ты? Почему ты такая? – Он неопределённо махнул рукой в сторону стола, Псалтыря. – Поглощённая… этим. Пылью. Тишиной. Словно за этими стенами… для тебя ничего нет. Разве у тебя… нет жизни? Вне этого?

Вопрос вонзился прямо в сердце. В эту странную, хрупкую минуту взаимного обнажения ложь была невозможна и не нужна.

– Нет, – выдохнула я, и слово прозвучало как приговор самой себе. – Моя «жизнь»… похоронена там же, где и репутация моего отца. Он был реставратором. Лучшим. Одна ошибка на глазах у всех сломала его. А я… – Я сглотнула ком в горле. – Я была причиной. Дёрнула его за рукав в тот роковой момент. Попросила показать книгу поближе. Его рука дрогнула… и Тернер… Я убила отца своей глупостью, своей потребностью быть ближе к его миру.

Я замолчала, осознав, что только что вручила ему отточенный кинжал – свою самую страшную тайну, своё самое глубокое проклятие.

Он смотрел на меня из глубины кресла. Алкогольная мгла в его глазах медленно рассеивалась, сменяясь острым, пронзительным осознанием. Он медленно поднялся. Каждое движение давалось ему с усилием, но в нём чувствовалась сфокусированная сила. Он сделал шаг ко мне. Я инстинктивно отступила, наткнувшись спиной на холодную столешницу.

– Так вот оно… – Его взгляд упал на Псалтырь, на аккуратно уложенные инструменты, на мои руки. – Даже спасая, ты несёшь разрушение. И чтобы ты ни делала, твоё прикосновение несёт гибель.

Его слова ударили с такой силой, что перехватило дыхание. Не гнев, а леденящее подтверждение моего самого страшного кошмара. Страх, смешанный с яростью от этой жестокой правды, обжёг мне лицо. Он поднял руку. Длинные пальцы, холодные, дрожащие от напряжения, коснулись моей щеки. Прикосновение было странным – не нежным, не агрессивным. Исследующим. Как будто он проверял реальность моего существования, своей догадки. Потом его пальцы сжались, не больно, но твёрдо, приподнимая мой подбородок, заставляя встретить его взгляд. Голубые глаза, теперь пугающе ясные, смотрели прямо в мои, в самую душу.

– Но ты не уйдёшь, – произнёс он тихо, и в этой тишине звучала железная воля. – Ты останешься здесь, потому что ты знаешь, как и я. Мы не можем иначе. Мы сломанные механизмы. И наши шестерёнки, – он сделал едва заметную паузу, – могут сцепиться только друг с другом. Чтобы хоть как-то продолжать двигаться. В этом аду.

Он резко отпустил меня и отвернулся. Его плечи напряглись, спина выпрямилась с усилием. Он не посмотрел больше ни на меня, ни на Псалтырь. Просто зашагал к двери, походка чуть неуверенная, но решительная. На пороге он остановился, не оборачиваясь.

– Завтра. В девять. Не опаздывай.

Дверь закрылась за ним бесшумно. Я осталась одна, прижавшись к столу, всё ещё чувствуя холод его пальцев на коже.

Я сняла перчатки. Руки дрожали не только от страха, но и от шока откровения. От осознания, что он видит меня, видит моё проклятие. И принимает его как часть сделки, как часть этого странного, извращённого союза в тени Тейлора.

В кармане дрогнул телефон. Я достала его, будто очнувшись от сна. Сообщение от Адама. Старый друг. Осколок прошлой, нормальной жизни.

«Как дела? Совсем пропала! Всё ок?»

Я уставилась на экран. Мир за стенами особняка казался плоским, ненастоящим картоном. «Нет жизни вне этого», – эхом отозвались его слова. И вдруг возникло жгучее желание доказать обратное. Себе? Ему? Хотя бы намекнуть, что я не полностью принадлежу его крепости.

Пальцы дрожали, когда я набирала ответ:

«Жива. Работаю. Тяжело. Как ты?»

Ответ пришёл почти мгновенно, наполненный привычной, неосложнённой теплотой:

«Ева! Рад слышать! У меня всё супер! Выныривай как-нибудь, давно не виделись! Расскажешь про свои древние книжки?»

Я прочитала его. Простая забота, обычная жизнь. Что-то в груди сжалось – тоска по чему-то давно забытому. По «Еве», а не по «Мисс Гарсия», винтику в машине Диаса. По возможности просто уйти. Но я была здесь. У белого стола. С Псалтырем. С моей виной. С его тенью. С нашим хрупким, опасным перемирием, скреплённым взаимным признанием в сломленности.

«Не уйдёшь», – эхом прозвучало в тишине библиотеки. Я положила телефон обратно в карман, не отвечая. Но зерно было посажено. Желание расслабиться, пусть на мгновение, зашевелилось где-то глубоко внутри.

Глава 5: Занавес Дождя

Утро было серым и тяжёлым, как свинцовая плита на груди. Я проснулась с ощущением вчерашнего прикосновения на щеке, словно клеймо холодных пальцев всё ещё тлело на коже, и горечью виски на языке – воображаемой, но оттого не менее реальной, отравляющей каждую клеточку. Воспоминания о его пьяном откровении, о моём собственном признании, о той ледяной силе, с которой он заявил «Ты не уйдёшь», висели в воздухе комнаты, словно невидимая пыль, мешающая дышать. Телефон безмолвствовал, его тишина казалась упрёком. Мир за окном, расплывчатый в пелене дождя, казался чужим, нереальным, словно его можно было стереть одним движением. Я надела самое обычное тёмное платье, не глядя в зеркало – незачем было видеть ту Еву, что была заперта внутри этих стен.

Дорога к особняку Диаса в такси была мукой, каждым поворотом серпантина приближая меня не просто к зданию, а к крепости, к его власти, к нашему странному пакту сломленных душ. Камни стен казались тяжелее обычного, кипарисы – мрачнее. Дворецкий встретил меня у дверей. Его безукоризненная маска ничего не выражала, но воздух вокруг него казался плотнее, наэлектризованным, словно он сам поглощал и удерживал напряжение минувшего вечера. Эхо вчерашнего витало в стерильных коридорах, отзываясь в каждом скрипе мрамора под моими шагами.

В библиотеке он уже ждал. Стоял у окна, наблюдая за нескончаемым ливнем. Безупречный костюм снова скрывал тело, безукоризненно сидя на широких плечах, но не мог скрыть следы ночи на его лице. Резче выступили скулы, глубже залегли тени под глазами, придавая голубизне озёр болезненную, почти лихорадочную глубину. Он не курил сигару. Воздух пах крепким кофе и… чистотой. Холодной, выверенной чистотой после бури, после хаоса. Запах виски был тщательно смыт, не оставив и следа. Он был Джеймсом Диасом, хозяином, вернувшимся в свою роль.

Он обернулся, когда я подошла к столу. Наши взгляды встретились – коротко, остро, словно два клинка, соприкоснувшиеся в воздухе. В его глазах мелькнуло неловкость? Стыд? Или просто глубокая усталость от необходимости восстанавливать контроль, натягивать маску обратно?

– Мисс Гарсия, я…

Джеймс Диас запнулся. Это было так же неестественно, как трещина в граните, как если бы гравитация внезапно изменила направление. Он, человек абсолютного самообладания, потерял голос.

– Вчерашний вечер… Моё поведение было неприемлемым. Непрофессиональным. Алкоголь… не оправдание. Мои личные демоны не должны были вырваться наружу. И уж тем более… – Его взгляд скользнул по моей щеке, где он касался меня, и быстро отвёл в сторону, словно это прикосновение жгло его самого, – …не должны были касаться вас. Приношу извинения.

«Приношу извинения». Фраза звучала чужеродно в этом пространстве абсолютного контроля, как и его бледность, его лёгкая дрожь. Он избегал прямого взгляда, фокусируясь на корешках книг за моей спиной, на чём-то неодушевлённом, безопасном. Эти вымученные, почти выдавленные из него извинения, давали мне странное, опасное чувство… власти? Или просто показывали глубину его падения, трещину в его броне, и отчаянную, даже жалкую попытку залатать эту брешь, вернуться в привычную роль?

– Я понимаю, – тихо ответила я. Что ещё можно было сказать? Принять извинения? Простить? Не было смысла в этих социальных ритуалах. Мы были связаны не вежливостью, а общей бездной и общим врагом. – Это не повлияет на работу. Псалтырь ждёт.

Он кивнул, коротко, почти с облегчением, приняв мои слова как границу, которую пока не стоит переступать, как негласное соглашение о том, что эта тема закрыта. Его взгляд наконец встретился с моим, и в нём мелькнуло что-то – признание общей уязвимости? Благодарность за то, что я не стала добивать, не воспользовалась его слабостью?

– Хорошо. Продолжайте, – его голос обрёл немного привычной твёрдости, но она была приглушённой, словно обёрнутой в вату невысказанного извинения, вату напряжения. – Отчёт к пяти. Тейлор запросил обновление.

Он развернулся и пошёл к своему столу. Я видела, как напряжены его плечи, как сжаты кулаки, как он буквально впивается пальцами в край стола, чтобы не дрогнуть. Это была не просто формальность, не просто рутина. Это была битва за восстановление себя, за возвращение в те железные доспехи, что он так тщательно выстраивал годами. Он сражался с демонами, и вчера я увидела его без шлема и лат.

Я надела перчатки. Механические движения успокаивали, возвращали в привычный ритм: проверка лампы, настройка микроскопа, выбор тончайшей кисти. Передо мной был сложный орнамент, потемневший от времени и небрежного хранения, требовавший филигранной работы. Но мысли крутились вокруг него, Джеймса Диаса. Вчерашние признания. Его извинение. Его попытка снова стать Неприступным Джеймсом Диасом, хозяином крепости. Но трещина была видна. И она меняла баланс сил между нами, делая нашу динамику сложнее, опаснее. Моя решимость спасти Псалтырь, моя профессиональная ярость теперь смешались с новым пониманием – я была не просто наёмницей, а частью его личной битвы.

Пылинки танцевали в луче лампы, словно крошечные звёзды в неподвижном воздухе. Библиотека дышала тишиной, но теперь это была тишина перемирия. Хрупкого, зыбкого, основанного на взаимно обнажённых ранах и необходимости продолжать бой. Мы были союзниками поневоле, капитаном и механиком на тонущем корабле под флагом Тейлора. И это перемирие было страшнее открытой вражды, потому что оно требовало доверия, которого не было.

Внезапно в кармане завибрировал телефон. Я достала его, удивлённая. За стенами крепости кто-то помнил обо мне. Сообщение от Адама:

«Сегодня вечером свободна? Давно не виделись. Ужин в шесть? Выбирайся из своего книжного склепа!»

Я посмотрела на электронные часы на столе. 11:07. Ужин в шесть… В шесть. Моё законное время свободы начиналось ровно в шесть. Как он отреагирует? Вспомнились его слова, сказанные с такой стальной уверенностью: «Ты не уйдёшь», «Ты принадлежишь Псалтырю и моим правилам до шести». Но после шести – моё время. Это было в правилах. Я имела на это право.

Внутри поднялась волна. Не просто желание увидеть Адама, не просто тоска по нормальной жизни, а острая, почти физическая потребность доказать. Себе. Ему. Что за этими стенами есть что-то ещё, что мир не заканчивается на его мраморных полах и старинных фолиантах. Что я не полностью растворена в его мире боли, контроля и пыли. Что «Ева», та Ева, которая когда-то смеялась и жила полной жизнью, ещё существует.

Я набрала ответ, пальцы чуть дрожали от возбуждения и предвкушения:

«Да. Заедешь за мной в шесть?»

Ответ прилетел почти мгновенно, наполненный привычной, неосложнённой теплотой Адама, его неизменным оптимизмом:

«Конечно! Ровно в шесть буду! Где тебя забрать? Скинь адресок!»

Я замерла. Адрес. Правило Диаса, произнесённое холодным, не терпящим возражений голосом: «Абсолютная, железная секретность. Ни единого слова о сути работы и о клиенте». Адрес особняка? Он не был прямо запрещён. Но это был ключ к его крепости. К его убежищу. К его тайне. Это был акт неповиновения.

Я быстро нашла адрес на карте телефона – Улица Кленси, 17 – и, сделав глубокий вдох, отправила.

«Улица Кленси, 17. Жду в шесть».

Я сунула телефон обратно в карман, ощущая прилив странного возбуждения и тревоги, смешанный с осознанием того, что я переступила черту. Мой маленький бунт. Моя попытка сохранить кусочек себя, свою идентичность.

Работала я с лихорадочной сосредоточенностью, словно время могло ускользнуть. Каждый мазок, каждое движение скальпеля было выверено. Время текло странно: минуты тянулись, а часы пролетали. Когда электронные часы на столе показали 17:59, я отложила инструмент с финальной точностью, идеально завершив текущий этап. Ровно в 18:00 я сняла перчатки, аккуратно прикрыла Псалтырь защитным полотном, словно укладывая ребёнка спать. Движения были чёткими, осознанными. Ритуал завершения работы и… начала моей короткой, украденной свободы.

Я направилась к выходу. Дворецкий уже ждал у дверей, бесстрастный, как всегда, его белые перчатки казались яркими пятнами в полумраке. Он открыл тяжёлую дверь. Вечерний воздух ударил в лицо прохладой и запахом приближающегося дождя, несущего озон и свежесть.

И он был там. Знакомая машина Адама, яркая и обыденная, стояла у массивных кованых ворот. Он сам стоял рядом, нетерпеливо улыбаясь, махал рукой. Его обычная, неотягощённая жизнерадостность, его простота и теплота казались ослепительно ярким пятном на фоне мрачной готики особняка, его неприступных стен. Ощущение нормальности, такое давно забытое, такое желанное, сжало мне горло.

Я сделала шаг навстречу. И вдруг – острое, необъяснимое чувство. Шестое чувство? Вина? Я резко обернулась.

Мой взгляд невольно потянулся вверх, к высоким арочным окнам библиотеки. В одном из них, том что выходило прямо на подъездную аллею, четко вырисовывалась неподвижная фигура. Джеймс Диас. Окно было лишь слегка освещено изнутри, превращая его в подобие театральной рамки, где он играл роль безмолвного наблюдателя.

Тонкая сигарета в его руках (не привычная сигара – а значит, это не ритуал, а нервная привычка) тлела в полумраке, как единственная кровавая точка в темноте. Ритмичные подрагивания этого огонька напоминали пульс – слишком ровный, слишком спокойный для того, что происходило внизу.

Он не просто стоял. Он нависал. Его поза, абсолютная неподвижность, сама геометрия его силуэта против света – всё это было тщательно выверенным посланием. Не любопытство, не беспокойство. Взгляд скульптора, оценивающего свою ещё недоделанную статую. Владельца, проверяющего послушание питомца.

Особенно чётко это понимание ударило в тот момент, когда я осознала: он смотрел не на Адама, не на машину, не на сцену в целом. Только на меня. Его лицо скрывали тени, но в этом и заключался весь смысл – он стал воплощённым Наблюдателем, олицетворением того вечного контроля, от которого мне не уйти.

Это не было грубым нарушением нашего негласного договора. Это было его уточнением. Он дал мне достаточно верёвки, чтобы я могла почувствовать вкус свободы – ровно до того момента, когда он решит затянуть петлю. В этот миг небо разверзлось. Ливень обрушился стеной, такой плотный и яростный, что мгновенно скрыл особняк, окно, его силуэт за непроглядной водяной пеленой. Мир сузился до шума воды, стекающей потоками, и размытых огней машины Адама, мелькающих сквозь водную завесу.

Я резко повернулась и бросилась под проливной дождь к машине, чувствуя, как холодные струи хлещут по лицу, смывая пыль и напряжение крепости. Моя свобода началась. Но я знала, что невидимые цепи крепости Диаса протянулись за мной сквозь ливень. А этот дождь был не просто водой. Он был занавесом, за которым скрывался его неумолимый взгляд и тень Уилсона Тейлора, напоминавшая, что сроки тикают, а цена ошибки – гибель всего.

Глава 6: Пыль и Пепел

Кафе «Уютный Уголок» утопало в тёплом свете ламп, запахе свежесваренного кофе и гомоне голосов. Это был мир, настолько противоположный мрачной тишине и стерильности особняка Диаса, что казался перегретым, слишком ярким. Я сидела напротив Адама, сжимая в руках кружку с обжигающе горячим шоколадом, пытаясь впитать его обыденное, жизнерадостное присутствие.

– Ну, и как тебе твоя новая берлога? – спросил он, заедая кусок пиццы. Его глаза, карие и открытые, смотрели на меня с искренним любопытством. – «Улица Кленси, 17» – звучит солидно. Богатый клиент, да? Надеюсь, платит соответственно твоему таланту «воскрешателя ископаемых»!

Он засмеялся своим лёгким, беззаботным смехом. Я попыталась улыбнуться в ответ, но губы плохо слушались.

– Клиент… требовательный, – вымучила я, избегая его взгляда. – Работа сложная. Очень древняя рукопись.

Каждое слово давалось с трудом, как будто я говорила на чужом языке. Как описать Диаса, Псалтырь, ту атмосферу тотального контроля и ледяного давления? Как объяснить, что «требовательный» – это мягчайший эвфемизм?

– Ну, тебе не привыкать к сложностям, – махнул он рукой, не замечая моего напряжения. – Помнишь, как мы в десятом классе твою бабушкину Библию восемнадцатого века «реставрировали»? Скотчем и клеем ПВА? Господи, кошмар!

Он снова рассмеялся, и это воспоминание из другой жизни на секунду согрело меня изнутри. Но тут же нахлынула волна тоски. Та Ева, с клеем ПВА и смехом, казалась такой далёкой, почти чужой.

– Помню, но это… не то, Адам. Совсем не то. Здесь… – Я запнулась, поймав себя на том, что вот-вот сорвусь и расскажу слишком много. О правилах. О секретности. О его взгляде в окно. – Здесь всё по-другому. Очень тихо. И… пыльно. По-особенному пыльно.

Адам посмотрел на меня внимательнее, его улыбка слегка потускнела.

– Ты выглядишь… уставшей, Ева. Очень. И какая-то… отстранённая. Как будто ты физически здесь, а мыслями – там, в своём пыльном склепе с древним фолиантом. – Он протянул руку через стол, коснулся моей. Его пальцы были тёплыми, живыми. Так не похожими на ледяное прикосновение в библиотеке. Я едва не дёрнулась. – Тебе правда нормально? Может, этот клиент… слишком давит? Если что – ты знаешь, я всегда помогу. Вытащу тебя оттуда. Устроим бунт!

Он подмигнул, пытаясь разрядить обстановку.

Его забота, такая простая и искренняя, обожгла меня сильнее шоколада. Вытащу тебя. Но как объяснить, что я сама загнала себя в эту клетку? Что мне нужно это искупление? Что тень отца и угроза Тейлора не отпустят?

– Всё в порядке, правда, – сказала я, насильно заставляя себя звучать убедительнее. Я убрала руку из-под его ладони. – Просто работа поглощает. Как всегда. Я… привыкну.

Привыкну к его контролю?

Мы говорили ещё о чём-то – о его проекте, о старых друзьях, о новом фильме. Я кивала, поддакивала, пыталась улыбаться. Но мои мысли постоянно уносились обратно на улицу Кленси, 17. К холодному свету ламп над белым столом. К молчаливому призраку Джеймса Диаса, который, я была уверена, уже знал, что я здесь.

Адам довез меня до моей скромной квартирки в тихом районе. Дождь всё ещё накрапывал.

– Позвони, если что, хоть ночью! – крикнул он в окно машины, прежде чем уехать. Его фары растворились в мокрой темноте, оставив меня стоять под крыльцом, ключом в дрожащей руке.

Моя квартира встретила меня тишиной и запахом пыли. Не той, благородной, вековой пылью Архива или библиотеки Диаса, а обычной, бытовой – запустения. Я не была здесь толком с тех пор, как начался проект. Комнаты казались чужими, декорациями из прошлой жизни. Я включила свет – резкий, неласковый. Потушила. Предпочла темноту и шум дождя за окном.

В душе я пыталась смыть ощущение особняка, запах дыма и виски, ледяной призрак Джеймса. Но вода была просто водой. Она не смывала ни чувство вины, ни странную связь, возникшую между нами после вчерашнего признания и прикосновения.

«Мы сломанные механизмы. И наши шестерёнки… могут сцепиться только друг с другом».

Его слова эхом отдавались в тишине ванной.

Я легла в постель, но сон не шёл. Перед глазами стояли то открытое лицо Адама, его простые заботы, то – пронзительно-голубые глаза Диаса, полные боли и контроля, то – израненный лик евангелиста Луки под лупой. Два мира. Один – тёплый, нормальный, но ставший чужим. Другой – холодный, опасный, но единственный, где я чувствовала своё жалкое подобие цели. Искупление или свобода? Яркий свет кафе или вечная пыль библиотеки? Я ворочалась, пока за окном не посветлело.

Глава 7: Тень Замка

За окном такси не прекращался монотонный дождь, превративший мир в размытое серое полотно. Капли упрямо выстукивали ритм на крыше, словно пытались синхронизироваться с учащённым стуком моего сердца – тревожным метрономом, отсчитывающим последние минуты перед встречей с тем местом. Знакомый серпантин вился вверх, как змея, ведущая к кованым воротам, которые когда-то вызывали трепет, а теперь лишь заставляли сжиматься живот от тяжелого, ледяного предчувствия. Их силуэт, расплывающийся за завесой дождя, казался мне символом всего, от чего я не могла убежать.

Его слова – произнесённые тем вечером между глотками виски, пропитанные откровенностью и чем-то ещё, – до сих пор звенели в голове, как набат. То ледяное прикосновение, оставившее на щеке невидимый ожог, было не угрозой, а констатацией факта.

«Не уйдёшь».

И я не уходила. День за днём, вопреки страху, вопреки внутреннему голосу, шепчущему «беги», я возвращалась. Добровольно. Как будто в этом было моё проклятое искупление.

Такси резко подбросило на размокшей кочке, и мои пальцы судорожно впились в ремень сумки, будто это был единственный якорь в бушующем море.

Внутри – инструменты, мой жалкий арсенал в этой безнадёжной битве за чужое бессмертие. Ворота распахнулись с театральной медлительностью, словно неохотно допуская меня в своё царство. Аллея кипарисов, мрачных и вытянувшихся в скорбном молчании, казалась сегодня не стражем, а похоронным кортежем, ведущим к главному монументу – серой громаде особняка, постепенно проявлявшейся из дождевой пелены.

Он возник внезапно – массивный, подавляющий, лишённый даже намёка на гостеприимство. Не крепость, нет… Ледяная глыба, отколовшаяся от какого-то забытого кошмара. Эта мысль пронзила сознание с болезненной ясностью, заставив сглотнуть горький комок страха.

«Просто работа, – попыталась я убедить себя, – сложная, изолированная работа». Но рациональные доводы тонули в нарастающей панике, которая уже пустила в моей душе крепкие, цепкие корни.

Машина замерла под массивным каменным козырьком, и на мгновение мне показалось, будто само здание затаило дыхание. Дверь особняка распахнулась беззвучно, как пасть хищника, давно привыкшего к своей добыче. Дворецкий возник в проеме – безупречный, как отполированный механизм, его белые перчатки безжизненно приняли мой плащ, впитавший всю сырость и грязь внешнего мира.

Коридоры встретили меня ледяным молчанием. Каждый шаг моих потрепанных ботинок отдавался глухим эхом, преувеличенно громким в этой стерильной тишине.

Шлёп. Шлёп. Шлёп.

Звук казался нарочито грубым, вызывающе неуместным в этом царстве безупречности, где даже воздух казался отмеренным по линейке. Кожа на спине заныла от невидимого давления – я чувствовала на себе пристальное внимание скрытых камер. Их невидящие стеклянные зрачки, спрятанные в панелях из красного дерева, в позолоченных рамах пустующих картин, неотрывно следили за каждым моим движением. Сегодня их взгляд ощущался особенно остро – холодные прицелы, впивающиеся в спину, фиксирующие каждый жест, каждый вздох. Тотальный контроль, проникающий под кожу, превращающий даже дыхание в отчет для кого-то незримого.

Мой храм, моя святыня, место, где когда-то жила магия творения – сегодня и оно утратило последние следы былого очарования. Белоснежный стол, залитый безжалостным светом ламп, больше не напоминал алтарь искусства – лишь операционный стол под слепящими прожекторами, где я, словно хирург, вскрываю плоть веков.

Псалтырь лежал раскрытым на странице с евангелистом Лукой. Его лик, кропотливо вызволенный мной из тьмы времени, проступал на пергаменте, как призрак, явившийся не по своей воле.

Работа шла.

Ангел обрел крыло. Лазурь неба очистилась от наслоений копоти и забвения. Казалось, это должно было наполнять гордостью, давать силы… Но сегодня спасенный фрагмент оставил во рту лишь горький привкус. Каждый восстановленный миллиметр – не победа, а лишь шаг к следующему этапу каторги. К новым бесконечным часам в этом каменном склепе, где вечность была не даром, а проклятием.

В дальнем конце библиотеки, за массивным дубовым столом, сидел Джеймс. Он не работал – он выжидал. Его руки лежали на столешнице, пальцы сложены в идеально ровную, но напряженную пирамиду. Голова была слегка повернута в мою сторону – ровно настолько, чтобы я могла видеть его профиль, но не разглядеть выражение.

Его взгляд поймал меня еще в дверном проеме и не отпускал, пока я пересекала зал. Ни слова. Ни кивка. Только это невыносимое, всевидящее молчание, под тяжестью которого я чувствовала себя как под микроскопом – разобранной на атомы, изученной до последней мысли.

Мои пальцы скользнули в белые хлопковые перчатки – хрупкий барьер между мной и древним пергаментом. Фикция защиты. Инструменты аккуратно разложились передо мной в привычном порядке, но сегодня их холодный блеск казался чужим. Я делала вид, что готовлюсь к работе, в то время как его молчание давило на виски, густое и тяжёлое, как ртуть. В нём читалось нечто большее, чем просто угроза – напряжённое ожидание, будто я была подопытным кроликом в его жестоком эксперименте.

Краем глаза я заметила беспорядок на его столе: стопки документов с мелким, нервным почерком, старинные фолианты, явно не относящиеся к Псалтырю. Он не просто ждал – он погружался в свою тайную работу, лишь изредка бросая на меня беглые, но пронизывающие взгляды. Как врач, проверяющий показания приборов у тяжелобольного пациента. В эти моменты я чувствовала себя очередным экспонатом в его коллекции – сломанным механизмом, который он пытался понять, чтобы лучше разобраться в собственных поломках.

Мысль перенесла меня в Архив. Там пыль была живой – тёплой от дыхания столетий, наполненной шёпотом страниц и дружелюбным скрипом старых кресел. Я боялась тогда только одного – неосторожным движением повредить хрупкие страницы. Теперь же страх разросся, как плесень: боязнь опоздать, сделать лишний жест, выдать усталость дрожанием рук. Даже слишком громкий вздох мог стать предательством. Я научилась бояться всего. Но больше всего – не угодить ему.

Озарение нахлынуло внезапно, леденящей волной, смывая последние остатки самообмана. Дом Диаса никогда не был крепостью для Псалтыря – он был тюрьмой для меня. В этом заключалась вся разница: крепость защищает, тюрьма же существует лишь для того, чтобы запирать, контролировать, дробить волю на мелкие осколки. Его безупречные правила, навязчивая секретность, этот пронизывающий взгляд, неотступно следующий за мной, камеры, притаившиеся в стенах – всё это были звенья одной цепи. Пусть золотые, усыпанные бриллиантами, но неумолимо сжимающиеся вокруг.

И каждый день одна и та же дорога – под монотонный аккомпанемент дождя по крыше такси, сквозь строй мокрых кипарисов, похожих на скорбных часовых, к этим чёрным кованым воротам… Это был не путь на работу. Это был ежедневный ритуал добровольного заточения.

Мои пальцы сжали кисть с такой силой, что тонкий корпус затрещал под давлением. Перед глазами вспыхнул образ, яркий и болезненный: я, промокшая до нитки, бегущая под проливным дождём к огням машины Адама. К его простой, громогласной улыбке, разгоняющей тучи. К теплу, которое обжигало после этого ледяного дома. К нормальной жизни, которая казалась такой близкой – прямо за этими каменными стенами, – но с каждым днём становилась всё призрачнее, как мираж в пустыне.

Этот миг воспоминания стал последним глотком воздуха перед погружением в ледяную бездну. И теперь, возвращаясь сюда, я кожей ощущала, как массивные каменные стены особняка смыкаются за моей спиной – не для защиты, а наглухо запирая, как дверь склепа. Дорога к Диасу больше не вела к работе или искуплению – она превратилась в путь на Голгофу, где каждый поворот серпантина, каждый скрип раскрывающихся ворот отмерял шаг в бездну, приближая момент окончательной потери себя.

Минуты тянулись, словно расплавленное стекло. Удары старинных часов, доносящиеся из глубин особняка, отзывались спазмами в напряжённом желудке. Я механически делала вид, что работаю, но под тонкой тканью перчаток ладони покрылись липкой испариной. Его взгляд прожигал спину, заставляя каждый позвонок сжиматься в животном предчувствии опасности. Почему он молчит? Что скрывает это ледяное спокойствие? Я чувствовала себя лабораторной мышью в преддверии решающего, смертельного опыта.

Неожиданно он поднялся – плавно, как тень – и направился к высоким застеклённым витринам. Его пальцы безошибочно нашли потрёпанный фолиант среди безупречных томов. Устроившись в кресле у мёртвого камина, он открыл книгу с почти ритуальной торжественностью. Ни сигары, ни виски – только он, пожелтевшие страницы и эта давящая тишина, ставшая третьим участником нашего странного противостояния.

Его молчаливое присутствие оказалось хуже прямого наблюдения. Физически он был погружен в чтение, но я кожей ощущала, как его внимание приковано ко мне. Каждый мой вздох, каждое движение кисти происходило под незримым контролем – будто невидимые нити соединяли мои нервы с его сознанием. Я пыталась сосредоточиться на повреждениях пергамента, на тончайших трещинах в краске евангелиста Луки, но его молчание действовало как магнит, вытягивающий из меня последние капли спокойствия.

Когда после обеда напряжение стало невыносимым, я отложила инструменты. Стакан воды в дрожащих руках, взгляд в окно – за стеклом все так же лился дождь, серый и бесконечный, как сама эта тюрьма.

И тогда он заговорил. Не поднимая глаз от книги, ровным голосом, будто диктовал погодный прогноз:

– Мистер Адам Харрис. Двадцать два года. Архитектор. – Перелистывание страницы прозвучало как выстрел. – Фирма «Классик-Дизайн». Улица Милтон, 8, квартира 14. – Пауза. Его палец скользнул по тексту. – Обладает… жизнерадостным нравом. Предпочитает пиццу, футбол и… – губы искривились в подобии улыбки, – довольно пошлые анекдоты.

Он наконец поднял глаза. Ледяные. Бездонные.

– Надеюсь, вчерашний вечер оправдал ваши ожидания?

Кровь ударила в виски, оставив лицо ледяным. Пол под ногами внезапно потерял твердость, и я вцепилась в край стола, чтобы не рухнуть. Его слова обожгли сильнее раскаленного металла – он не просто знал, он вывернул наизнанку всю мою жалкую попытку сохранить островок нормальности. За одну ночь. До мельчайших деталей. Адрес. Работа. Даже эти глупые анекдоты, которые Адам рассказывал с таким простодушным смехом.

В горле встал ком, когда до меня дошла вся глубина этой слежки. Он владел не только моим временем в этих стенах – он контролировал каждый мой шаг за их пределами. И демонстрировал это с такой… убийственной небрежностью. Как кошка, играющая с мышью перед смертельным укусом.

– Вы… вы следили за ним? За мной? – вырвалось у меня.

Он наконец поднял глаза от книги.

– Я обеспечиваю безопасность проекта, мисс Гарсия. Абсолютную безопасность и секретность. Любое внешнее вмешательство, любая… утечка информации представляет угрозу. Особенно сейчас. – Он отложил книгу и медленно встал. – Ваш друг Адам, конечно, безобиден. Как щенок. Но щенки иногда лают и привлекают внимание. Внимание… которое нам сейчас категорически не нужно.

Он медленно подошёл к столу, открыл верхний ящик и извлёк оттуда свёрнутую газету. Бумага шуршала, как змеиная кожа, когда он бросил её на мой безупречный рабочий стол, прямо рядом с драгоценным Псалтырем. Газета развернулась, обнажив зловещий заголовок в деловом разделе, набранный жирным чёрным шрифтом:

«ТЕЙЛОР ДАВИТ: ИНВЕСТОР УГРОЖАЕТ СОРВАТЬ СДЕЛКУ ИЗ-ЗА 'ПРОСРОЧЕННОГО АНТИКВАРИАТА»

Чуть ниже, не менее ядовитый подзаголовок:

«Источники сообщают о нетерпении Уилсона Тейлора в отношении конфиденциального реставрационного проекта, ассоциированного с Дж.Д. Сроки горят»

Я почувствовала, как в ладони впиваются собственные ногти. Имени не было, но инициалы «Дж.Д.» и намёк на реставрацию… Это был он. Это был Псалтырь. Тейлор начал игру в открытую, вынося сор из избы, зная, что это заденет Диаса. Он создавал шум – именно то, чего мы так старались избежать.

– Он знает, что проект здесь. Знает, что сроки горят, и намеренно поднимает волну, чтобы спровоцировать ошибку. Найти слабое место. – Его взгляд впился в меня, сканируя каждую микротрещину в моём выражении лица. – Ваша… «прогулка», мисс Гарсия, была не просто нарушением условий конфиденциальности. Она стала риском. А сейчас любой риск – это фатальная угроза. Вы протянули Тейлору нить. И он непременно начнёт тянуть.

Он сократил расстояние между нами одним плавным движением, и внезапно я ощутила всю опасность его близости – не физическую, а ту, что исходила от самого его существа.

– Вы действительно полагали, что у вас есть выбор? Что существует какая-то «жизнь» за пределами этих стен? – В глубине его голубых глаз вспыхнуло что-то первобытное, дикое, словно прорвавшееся сквозь ледяную броню. – Вы ошибались. С той самой секунды, когда переступили этот порог, с момента, когда ваши пальцы впервые коснулись страниц Псалтыря, вы принадлежите этому.

Его палец резко опустился сначала на газетный заголовок, затем на древний манускрипт, оставив невидимые метки на обоих.

– Вы принадлежите мне. Этой работе. До самого конца – будь то победа или гибель. Ваши… ужины, – губы искривились в гримасе отвращения, – роскошь, на которую у нас нет права. Роскошь, которая может разрушить всё.

Отступив на шаг, он снова превратился в того холодного стратега, каким я его знала. Но теперь я видела – под этим льдом бурлит вулкан.

– Отныне вы покидаете дом только в сопровождении. Прямой маршрут – сюда и обратно. Никаких отклонений. Никаких встреч. Никаких контактов без моего личного одобрения. – Из внутреннего кармана он извлёк сложенный лист. – Дополнение к нашему договору. Подпишите. Немедленно.

Он положил бумагу передо мной рядом с газетой. Текст был мелким, но ключевые фразы бросались в глаза: «…соглашается на ограничение свободы передвижения…», «…разрешает мониторинг коммуникаций…», «…принимает меры безопасности, включая сопровождение…».

Я смотрела на бумагу, потом на Псалтырь, на его едва различимый лик Луки, потом на Джеймса. Страх сменился ледяной яростью. Яростью загнанного зверя.

– Это… это тюрьма, – прошептала я.

Он наклонился чуть ближе, его лицо оказалось в сантиметрах от моего. Голубые глаза горели холодным пламенем.

– Нет, мисс Гарсия, – прошептал он в ответ. Его дыхание пахло мятой и сталью. – Это война. А на войне бывают осаждённые крепости. И дезертиров расстреливают или сдают врагу. Выбор за вами. Подпишите или собирайте вещи. Но помните: если вы уйдёте, Псалтырь погибнет. Тейлор не даст мне времени найти замену. А ваша репутация… – Он усмехнулся, коротко и беззвучно. – …будет похоронена вместе с ним. Вы станете дочерью неудачника, которая сбежала и прикончила последний шедевр. Трехкратной убийцей. Окончательно и бесповоротно.

Его слова попали в самую сердцевину моей боли, точно вскрыли старую рану. В ту самую вину, что годами грызла меня изнутри. В страх повторения прошлых ошибок. В ненасытную жажду искупления.

Мой взгляд метнулся между газетой с её кричащими заголовками о Тейлоре и хрупкими страницами Псалтыря. Лик евангелиста Луки, полустёртый временем, смотрел на меня с немым укором.

Искупление или свобода?

Пыль веков или пепел поражения?

Выбора не существовало.

Тот единственный пьяный вечер откровения превратился в оружие против меня. Я сама вручила ему нити, которыми он теперь дергал, заставляя танцевать под свою дудку.

Рука сама потянулась к ручке. Пальцы сжали её так, что хрустнули суставы. Я не смотрела на Джеймса – только на строки договора, расплывающиеся перед глазами от невыплаканных слёз. Подпись вышла размашистой, небрежной – клякса на репутации, печать добровольного рабства.

Он взял документ, бегло скользнул взглядом по последней странице. Ни тени триумфа – лишь ледяное удовлетворение солдата, получившего приказ.

– Работайте, – бросил он через плечо, уже отворачиваясь. – Время на исходе, а ошибки непозволительны.

Я осталась наедине с дрожью, сотрясавшей мое тело, будто в малярийном бреду. Белые перчатки на руках казались теперь не защитой, а кандалами. Золотая клетка, столь тщательно выкованная, наконец захлопнулась – и ключ был выброшен. Ни отсрочки, ни условного освобождения. Только бесконечная пыль древних фолиантов, всевидящие камеры и тяжелый взгляд надзирателя. А над всем этим – призрак Тейлора, размытый за дождевыми потоками на стекле, но оттого не менее реальный.

Пыль и пепел.

В этом теперь заключалась вся моя вселенная. Выход из нее вел лишь в небытие.

Но в самой глубине, под толщей отчаяния и страха, теплилась искра. Микроскопическая, почти неосязаемая, но неистребимая. Мысль о свободе не умерла – она лишь впала в спячку, как семя в вечной мерзлоте, сохраняя под ледяной коркой память о солнце. И ждала. Терпеливо и молча.

Глава 8: Игры в Тени

Дни, следовавшие за первыми шагами в особняке, были похожи на жизнь внутри идеально отлаженного, бесшумного механизма пыток. Каждое утро ровно в 8:45 черный внедорожник с тонированными стеклами, напоминающий движущийся склеп, появлялся у моего дома. Из него выходил человек в строгом темном костюме, без белых перчаток. Его звали Маркус. Высокий, поджарый, с каменным лицом и глазами цвета утреннего льда, которые видели всё и ничего не выражали. Он не здоровался. Просто открывал дверь машины и ждал, пока я сяду, словно была не человеком, а грузом. Дорога до особняка проходила в удушающей тишине, нарушаемой лишь монотонным шумом двигателя и нервным, учащенным биением моего сердца. Он провожал меня не до ворот, а до самого порога библиотеки, где меня принимала уже знакомая безупречная тишина и ледяной взгляд Джеймса Диаса, уже ждущего за своим массивным столом.

Вечером повторялось то же самое, только в обратном порядке. Ни остановок, ни случайных разговоров – лишь неотступное, глухое чувство наблюдения, от которого невозможно было скрыться даже в собственном доме. Моя квартира, когда я возвращалась, больше не казалась убежищем – она превратилась в продолжение той же невидимой тюрьмы. Стены будто сжимались, истончались, становились проницаемыми для его незримого присутствия, и я ловила себя на мысли, что даже здесь, за закрытой дверью, он где-то рядом.

Куда можно было бежать? К кому обращаться? Все мои связи, скромные сбережения – всё это меркло перед его возможностями. Мир сузился до этих стен, до салона машины, до холодного великолепия его особняка. Порой мне казалось, будто я слышала шаги за дверью, или что в щели между жалюзи притаился чужой взгляд – может, это Маркус, а может, просто игра воображения, но страх был сильнее разума.

Я почти перестала брать в руки телефон. Однажды ночью, в отчаянной попытке почувствовать хоть какую-то связь с прежней жизнью, я потянулась к нему, чтобы написать Адаму – хотя бы одно слово, хотя бы намёк на то, что я ещё жива. Но пальцы замерли над экраном, будто между мной и клавишами лежал невидимый барьер. Каждое сообщение казалось прослушанным, каждый звонок – записанным. Даже мысль о коротком «Привет» вызывала волну паники, сжимала горло, заставляла сердце биться так громко, что, казалось, его слышно даже сквозь стены.

Диас купил не только моё время. Он отнял покой, приватность, само ощущение, что где-то ещё существует безопасность.

Работа над Псалтырем стала единственной реальностью, единственным островком хоть какого-то смысла в этом безбрежном море контроля. Но и этот остров оказался минным полем, каждый шаг по которому требовал предельной осторожности. Я счищала слои потемневшего лака, укрепляла крошащийся пергамент микрошпонками, подбирала оттенки утраченных красок с ювелирной точностью, почти с религиозным трепетом. Каждый шаг требовал сверхконцентрации, полного погружения. И каждый шаг сопровождался его присутствием.

Он не занимал кресло у камина постоянно, но его присутствие витало в воздухе, незримое и неотвязное. Его шаги теперь чаще раздавались в библиотеке – мерные, тяжёлые, нарушающие прежнюю тишину этих стен. Он подходил ко мне внезапно, без предупреждения, возникая за спиной, как тень. Я чувствовала, как он наклоняется, заглядывая через плечо, его дыхание – ровное, почти бесшумное – касалось моей шеи тёплым, влажным потоком, и по спине рассыпались мурашки, будто под кожей пробежали десятки крошечных паучков.

Он задавал вопросы – чёткие, сухие, выверенные. Казалось бы, ничего личного, только работа. Но в каждом слове, в каждой паузе перед ответом сквозила проверка. Это не была помощь. Это был допрос – изящный, почти вежливый, но от этого не менее беспощадный.

– Почему именно этот оттенок киновари? Обоснуйте. – Рискнете укрепить этот участок шпонкой? Или предпочтете гель? – Оцените временные затраты на восстановление этого инициала. С точностью до часа.

Он наблюдал не только за работой – он изучал меня.

Каждый мой жест, каждый вздох попадали под его неумолимый анализ. Он видел, как дрожат мои пальцы, когда я беру скальпель – этот хрупкий, почти невесомый инструмент, от которого зависит судьба веков. Замечал, как я закусываю нижнюю губу, когда сосредотачиваюсь, оставляя на ней едва заметные следы зубов. Считывал ритм моего дыхания – учащённое, когда я нервничаю, ровное и глубокое, когда погружаюсь в работу.

Я чувствовала себя словно под микроскопом, где исследуют не только древний пергамент, но и каждую мою эмоцию, каждую физиологическую реакцию. Он проверял не только мои профессиональные навыки – он тестировал мою устойчивость к стрессу, мою выдержку, мою преданность.

И вот однажды, когда я особенно долго работала над микроскопическим надрывом на краю страницы, стараясь с хирургической точностью нанести каплю реставрационного геля, я ощутила, как воздух вокруг сгустился.

Его тень накрыла стол, перекрыв свет.

– Вы дрожите, мисс Гарсия, – констатировал он. – Усталость? Нервы? Или… что-то еще? Недостаточная концентрация?

Я не ответила, сжимая кисточку так, что пальцы онемели. Внутренне боролась с желанием крикнуть, чтобы он отстал. Он молча протянул маленький пластиковый контейнер. Внутри лежали две идеально белые таблетки. Без опознавательных знаков, без намека на название или состав.

– Для концентрации, – пояснил он. – И для спокойствия. Примите.

Я посмотрела на таблетки, потом на него. В его глазах читалось только ожидание подчинения, и ледяная, не терпящая возражений воля. Внутри меня все протестовало, кричало от отвращения, но я уже была слишком сломлена, слишком истощена, чтобы сопротивляться. Горечь собственного бессилия стояла во рту, но я не могла ничего сделать.

Я протянула руку к контейнеру и, не задавая лишних вопросов, проглотила таблетки. Вода из стоящего рядом стакана обожгла горло ледяным холодом, хотя, казалось, должна была смягчить горечь. Через полчаса дрожь в пальцах утихла, а мысли внезапно прояснились – неестественно, почти пугающе. Они стали острыми, как скальпель, и такими же безжизненными. Я словно наблюдала за собой со стороны: страх растворился, оставив после себя странное, механическое спокойствие. Это было пугающе эффективно. Он не просто контролировал мои действия – он перестраивал мою химию, мой разум, методично стирая во мне все, что делало меня… мной.

Вечером, когда Маркус отвозил меня домой, в машине царила непривычная тишина. Не та тяжелая, гнетущая, а… пустая. Будто все звуки, все эмоции остались где-то далеко, за толстым слоем стекла. Я смотрела на размытые огни города, проплывающие за тонированным окном, и не чувствовала ничего. Ни страха, ни гнева, ни даже тоски. Только пустоту и остаточную, химическую ясность, которая делала мир плоским, как страница из старой книги. Дома я рухнула в кровать и провалилась в сон – тяжелый, бездонный, без снов, без мыслей, словно меня накрыло свинцовым покрывалом.

На следующий день таблетки уже ждали меня на столе, аккуратно разложенные рядом с инструментами. И на следующий. И на следующий. Они стали частью ритуала. Частью системы. Он контролировал не только мое тело, не только мой маршрут – он регулировал мое сознание. Мои эмоции. Мою волю.

***

Однажды, когда сумеречный свет уже сливался с тенями, превращая мастерскую в подобие старинной гравюры, а мои пальцы с механической точностью выводили последние штрихи утраченного фрагмента нимба святого Луки, в дверях появились двое.

Диас вошел первым – его массивный силуэт на мгновение перекрыл поток желтоватого света из коридора. Но внимание сразу привлек второй человек – невысокий, ссутулившийся, словно постоянно готовый извиниться за свое существование. Его очки с толстыми линзами искажали глаза, делая их похожими на слепые пятна на бледном лице. Он держал в руках узкий металлический чемоданчик, холодно поблескивавший в свете ламп.

Воздух вдруг стал гуще. Я почувствовала, как в висках застучало – не страх, нет. Просто тело, вопреки химической апатии, распознало опасность.

– Мисс Гарсия, – голос Джеймса был ровным, но в нем появилась новая нота – что-то вроде делового интереса, лишенного личного, что-то от оценщика. – Это доктор Эллиот. Он проведет оценку вашего текущего физического состояния. Проект вступает в критическую фазу. Мы не можем позволить сбоев из-за… переутомления или любых других факторов.

Доктор Эллиот поставил чемоданчик на свободный угол стола с такой осторожностью, будто размещал бомбу. Защелка открылась с тихим, почти медицинским щелчком. Внутри, на бархатных ложементах, лежали инструменты – слишком чистые, слишком точные, неестественно блестящие под матовым светом ламп. Хромированные щупы, датчики с тонкими иглами, пробирки с цветными маркировками. Ничего лишнего.

Он не улыбнулся. Даже не кивнул – просто поднял взгляд, и его глаза за толстыми линзами на мгновение поймали отражение света, став двумя плоскими кругами белого. Его жест – ладонь, повернутая к стулу – не требовал ответа. Не предполагал отказа.

– Пожалуйста, снимите перчатки и закатайте рукав.

Я замерла, ощущая, как внутренне сжимаюсь в комок. Осмотр? Здесь? При нём? Горячая волна стыда разлилась по телу, оставляя после себя ледяное чувство унижения. Казалось, даже воздух вокруг стал плотнее, тяжелее, наполненным немым осуждением. Я чувствовала себя обнажённой – не просто лишённой одежды, а лишённой кожи, границ, всего, что могло хоть как-то защитить.

Мой взгляд самопроизвольно потянулся к Джеймсу. Он стоял чуть поодаль, скрестив руки на груди – его поза была спокойной, почти расслабленной, но в ней читалась та же бесстрастная внимательность, с какой он изучал редкие манускрипты. В его глазах не было ни капли смущения, ни тени сочувствия. Только холодный, аналитический интерес.

– Это… необходимо? – прошептала я, чувствуя, как кровь приливает к лицу.

– Крайне, – резко ответил Джеймс. – Ваше здоровье – ресурс проекта. Его нужно поддерживать в оптимальном состоянии. Доктор Эллиот лучший в своем деле. Он обеспечит это. Мы не можем рисковать.

Я медленно сняла перчатки. Мои пальцы – обычно такие точные, такие послушные в работе с хрупкими пергаментами – теперь предательски дрожали, выдавая внутреннюю бурю, которую я отчаянно пыталась задавить. Каждое движение казалось неестественным, будто я разучилась управлять собственными конечностями.

Доктор Эллиот действовал с методичной, почти хирургической точностью. Жгут на предплечье затянулся с мягким шуршащим звуком, кожа под его пальцами стала холодной и чужой после обработки антисептиком. Игла вошла резко – острое, внезапное вторжение, от которого перехватило дыхание. Но я не издала ни звука. Только ощутила, как по венам разливается жгучее унижение, параллельно с темной струйкой, наполняющей пробирку.

Он взял вторую пробирку. Потом третью.

Манжета тонометра сдавила руку, словно удавка. Яркий луч фонарика в глазах заставил мир на мгновение расплыться в ослепительном пятне.

– Глубоко вдохните.

И все это время я чувствовала на себе взгляд Джеймса Диаса. Не наблюдательный – изучающий. Не любопытствующий – оценивающий. Как будто я была редким экземпляром в его коллекции, который внезапно потребовал внеплановой реставрации.

В какой-то момент я поймала себя на мысли, что смотрю на свои руки, как на что-то отдельное от себя. На эти вены. На эту кожу. На эту кровь в пробирках.

Они превратили меня в инвентарный номер.

И самое страшное?

Это работало.

Я действительно начинала чувствовать себя вещью.

– Небольшая тахикардия. Повышенный уровень кортизола, – отчеканил доктор, убирая инструменты. – Показатели стресса на верхней границе нормы. Но функционал не нарушен. Рекомендую продолжать текущую фармакологическую поддержку и добавить легкий седативный препарат на ночь для улучшения качества сна.

Он достал из чемоданчика два флакона с белыми этикетками, где были набраны лишь цифры и буквенные коды. Поставил их рядом с привычными таблетками для концентрации.

– Дозировка указана. Не отклоняться.

Джеймс кивнул.

– Благодарю, доктор. Маркус отвезет вас.

Доктор Эллиот закрыл чемоданчик и вышел, не оглянувшись, словно его миссия была полностью выполнена. Джеймс подошел к столу, взял новые флаконы, рассмотрел их с той же холодной, отстраненной внимательностью, с какой он осматривал Псалтырь.

– Вы слышали рекомендации, – сказал он, ставя флаконы обратно. – Соблюдайте режим. Ваше благополучие имеет значение для успеха.

Мое благополучие было нужно ему, как смазка нужна шестеренкам машины – чтобы механизм не заклинило раньше времени. Он заботился не обо мне, а о своей цели: полностью контролировать каждый аспект моего существования.

После их ухода библиотека поглотила меня своей гнетущей пустотой. Тиканье старинных напольных часов, обычно едва различимое, теперь гулко разносилось под сводами, сливаясь с учащенным стуком моего сердца. Каждый звук отдавался в висках болезненным эхом.

Мой взгляд скользнул по оставленным на столе предметам: медицинским флаконам с бесстрастными этикетками, блестящим инструментам, аккуратно разложенным, будто для следующего использования. А там, среди этого холодного порядка, лежал лик святого Луки – спасенный, завершенный, но внезапно ставший чужим. Его глаза, которые я так тщательно восстанавливала, теперь смотрели на меня с безмолвным укором.

В горле встал ком. Желудок сжался спазмом. Я вдруг осознала всю глубину своего падения: я не была здесь реставратором. Я была заключенной в позолоченной клетке. Подопытным кроликом. Живым инструментом в его безумной игре против Тейлора. Каждая моя мысль, каждое движение, даже воздух в легких – все принадлежало ему.

На шатких ногах я подошла к витрине, где за стеклом дремали древние фолианты. Их страницы, пожелтевшие от времени, все же оставались нетронутыми – не изуродованными чьей-то маниакальной заботой. В темном стекле отразилось бледное существо с впалыми глазами. Я не узнала это лицо. Призрак. Тень. Еще один экспонат в его коллекции.

Где-то в глубине души шевельнулось что-то теплое, человеческое – последний проблеск меня настоящей. Но он угасал с каждым ударом этих проклятых часов, отсчитывающих мое превращение в еще одну вещь в его кабинете редкостей.

«Мы сломанные механизмы. И наши шестеренки… могут сцепиться только друг с другом».

То, что когда-то звучало как признание родственных душ, теперь отдавалось в моих ушах смертным приговором. Мы оказались сцеплены в странном, болезненном симбиозе – он стал одновременно и моей тюрьмой, и спасением, источником тех самых таблеток, что давали призрачное ощущение покоя и мнимого искупления. Я же для него была всего лишь инструментом, живым щитом против Тейлора, воплощением его амбиций. И выхода не существовало – только путь вперед, в пропасть, с драгоценным Псалтырем в руках и химической ложью, текущей по моим венам.

Именно тогда мой взгляд упал на массивный сейф, искусно встроенный в стену. Дверца была приоткрыта – едва заметно, но достаточно, чтобы привлечь внимание. Такая небрежность? У него? Это противоречило самой его сути, той безупречной точности, с которой он всегда действовал. Нет, это не могло быть случайностью. Это была проверка, ловушка, расставленная с холодным расчетом. Он ждал, наблюдал, предвкушал мой следующий шаг.

Я приблизилась, чувствуя, как адреналин разливается по телу ледяными волнами, как кровь стучит в висках, заглушая все другие звуки. Сердце бешено колотилось, когда я заглянула в узкую щель. Внутри, кроме ожидаемого синего бархатного ларца с Псалтырем, лежало нечто неожиданное – небольшая металлическая коробка, старая, потертая, с почти стершейся гравировкой. И рядом – современный пистолет, угрожающе черный, лежавший так естественно, будто был привычной частью этого места.

Оружие. Здесь, в святая святых его библиотеки, рядом с древним текстом, который он так яростно защищал. Что это значило? Какую связь имел этот пистолет с Псалтырем? С Тейлором? С той сложной игрой, в которую я оказалась втянута? Какие еще тайны скрывали эти стены?

Я понимала – это не было небрежностью. Не могло быть. Слишком уж очевидным, слишком провокационным выглядел этот «случайный» просчет. Это было послание. Вызов. Испытание моей преданности или, возможно, проверка моей решимости. Рука сама потянулась вперед, дрожа уже не от страха, а от внезапно вспыхнувшей ярости и жгучего желания докопаться до истины.

И в этот самый миг, когда пальцы уже почти коснулись холодного металла, в коридоре раздались шаги. Твердые, размеренные, не оставляющие сомнений в том, кто приближается. Его шаги.

Я отпрянула от сейфа, будто получила удар током, и в три прыжка оказалась у рабочего стола. Кисть в моих дрожащих пальцах выглядела жалкой маскировкой – я не могла даже ровно держать инструмент, не то что делать вид работы. Воздух предательски свистел в пересохшем горле, сердце колотилось так, что, казалось, его стук слышен на другом конце особняка.

Дверь открылась. Он вошел, и пространство вокруг сразу же сжалось, наполнилось тем особым напряжением, которое всегда сопровождало его появление. Его взгляд – тяжелый, всевидящий – сначала остановился на мне, затем медленно, намеренно перешел к сейфу. К той самой приоткрытой дверце.

Но на его лице не дрогнул ни один мускул.

Спокойными, почти церемонными движениями он подошел к сейфу. Толкнул дверцу – она закрылась с мягким, но отчетливым щелчком. Затем повернул ручку замка. Металлический звук разнесся по библиотеке, гулкий и бесповоротный, как приговор. Как захлопнувшаяся ловушка.

– Что-то случилось, мисс Гарсия? – спросил он, поворачиваясь ко мне. – Вы выглядите… взволнованной.

– Нет, – выдавила я. – Просто… сложный участок. Устала.

Он подошел ближе, остановился напротив. Его тень накрыла меня и стол, поглощая свет.

– Усталость – враг совершенства, – произнес он тихо. – И враг нашего общего дела. Примите вечернюю дозу, точно по инструкции, и ложитесь спать.

Он посмотрел на часы.

– Маркус ждет вас у выхода. Не задерживайте его.

Он не спросил, видела ли я содержимое сейфа. Не стал ничего объяснять. Просто стоял, и это молчание было страшнее любых слов. В воздухе повисло новое, незримое напряжение – тяжелое и липкое, как предгрозовая атмосфера. Пистолет. Металлическая коробка. Что скрывалось внутри? Документы? Доказательства? Или что-то, что связывало его с Тейлором? Это было больше чем оружие – это оказалось ключом, разомкнувшим новый уровень в его опасной игре.

Когда Маркус отвез меня домой, я механически закрыла дверь на все замки, хотя прекрасно понимала: эти железные засовы бессильны против его всепроникающего контроля. На кухонном столе, как всегда, ждали аккуратно расставленные флаконы с таблетками для концентрации, для сна и для «спокойствия». Рука сама потянулась к вечерней дозе. Горький привкус растворился на языке, и я замерла в ожидании привычного химического забвения.

Но на этот раз облегчение не приходило.

Я лежала в темноте, и перед глазами стоял тот самый черный пистолет, резко контрастирующий с синим бархатом ларца. Его холодный блеск прорезал сознание, а в такт пульсу стучал вопрос: что еще скрывает этот особняк? Игра, в которую я оказалась втянута, оказалась многослойнее, опаснее, чем я могла предположить. Теперь я знала слишком много – и это знание жгло изнутри, не давая покоя.

Ирония ситуации была горькой: единственной защитой от этой опасной правды становились именно те таблетки, что превращали меня в послушную марионетку. Я зажмурилась, чувствуя, как химическая волна наконец накрывает сознание, но даже она не могла стереть образ того пистолета. Он стал символом новой реальности – реальности, где я была одновременно и заложницей, и соучастницей.

Пути назад не существовало. Только движение вперед – вглубь лабиринта, где древний Псалтырь служил щитом, а черный пистолет в сейфе напоминал о негласных правилах этой игры. О цене, которую придется заплатить за поражение. О той грани, за которой заканчивается притворство и начинается нечто настоящее, смертельное, необратимое…

Глава 9: Трещины во Льду

Химический туман стал моей новой реальностью. Мой мир сузился до блеска ламп над Псалтырем и холодной ясности, которую дарили таблетки. Утренняя доза приносила острый укол бритвенной ясности, холодной и безэмоциональной. Я видела каждую пылинку, каждый изгиб пергамента с нечеловеческой четкостью, но не чувствовала ничего, кроме этой самой четкости. Мир обрел плоские, жесткие очертания, а вечерняя доза приносила тягучее забвение – глубокую, свинцовую бездну без сновидений, куда я проваливалась, не оставляя следов. Я превращалась в идеальный инструмент, безупречно выполняющий свою функцию: руки были тверды, взгляд сфокусирован, а страх загнан в дальний угол подсознания, придавлен фармакологией, но не уничтожен. Лик евангелиста Луки под моими руками расцвел, обретая былую глубину и кротость. Золото нимба засияло, словно только что нанесенное. Это было чудо, сотворенное руками узницы, чей разум висел на химических нитях, словно марионетка.

Джеймс наблюдал постоянно. Его присутствие ощущалось физически – плотное, неумолимое, как смена атмосферного давления перед грозой. Я научилась распознавать его приближение по едва уловимому изменению воздуха, по специфическому ритму дыхания, который становился чуть слышнее за моей спиной. В последнее время он появлялся в библиотеке чаще, его шаги – размеренные, намеренно громкие – раздавались несколько раз в час, будто он проверял, запоминал, фиксировал каждый мой жест.

Его рука, холодная и уверенная, теперь часто оказывалась рядом с моей на столе, когда он указывал на какую-то деталь. Пальцы – длинные, с безупречно подстриженными ногтями – ложились рядом так близко, что я чувствовала исходящий от них холод. В первые недели от такого вторжения в личное пространство перехватывало дыхание, но теперь я научилась сохранять каменное выражение лица, делая вид, что не замечаю этого вторжения. Его прикосновения стали частью пейзажа, как мебель в этой роскошной тюрьме.

Но в этот вечер все пошло не так.

Я работала над особенно сложным орнаментом – витиеватым переплетением виноградных лоз в углу страницы. Требовалась ювелирная точность: каждый штрих должен был идеально повторять вековые линии оригинала. Руки, обычно такие послушные, сегодня предательски дрожали – возможно, от усталости, накопившейся под слоем стимуляторов, возможно, от начинающейся ломки.

И случилось неизбежное.

В самый ответственный момент, когда кисть с каплей малиновой киновари почти касалась пергамента, в предплечье пронзила острая судорога. Пальцы дернулись непроизвольно, и кисточка сорвалась, оставив на безупречной поверхности крошечное, но яркое алое пятно. Оно выглядело вопиюще – как кровь на снегу.

Я замерла, чувствуя, как по спине разливается ледяной пот. В комнате воцарилась гнетущая тишина, нарушаемая только тиканьем старинных часов. И тогда за моей спиной раздался знакомый, размеренный звук – его шаги. Он приближался, уже видел, уже знал. Его дыхание стало слышно четче, а запах дорогого одеколона с нотками кожи и бергамота заполнил пространство вокруг.

Воспоминания об отце и Тернере обрушились на меня, как ледяной водопад, смывая химическую апатию. Перед глазами вновь возник тот страшный день: отец, качающийся на веревке в полумраке гостиной, его перекошенное лицо. И Тернер, бьющейся в истерике, с пеной у рта кричащий: «Испорченная вещь! Несчастный! Бездарь!» Его голос эхом отдавался в моих висках, пронзая искусственное спокойствие, оставленное таблетками.

Я почувствовала, как кровь отливает от лица, оставляя кожу холодной и липкой. Пальцы непроизвольно сжались, ногти впились в ладони. Все мое существо напряглось в ожидании взрыва – того самого уничтожающего взгляда, который я видела у Тернера, тех самых слов, что разрывают душу на части.

Но взрыва не последовало.

Тишина. Густая, плотная, давящая на грудную клетку. Я не решалась поднять глаза, боясь увидеть в его взгляде то же самое презрение, ту же самую ярость.

– Не двигайтесь, – его голос прозвучал неожиданно близко, прямо у моего уха. Он не был гневным, но казался концентрированным. Диас стоял прямо за мной, его дыхание касалось моей шеи, теплое, но ровное. Его рука, длинная, с ухоженными, но сильными пальцами, легла поверх моей, всё ещё сжимавшей злополучную кисть. – Вы дрожите. Это адреналин и страх. Я чувствую это. Глубоко вдохните и медленно выдохните.

Я послушалась, машинально; моё тело подчинялось его голосу. Но где-то глубоко, под слоем покорности, шевельнулся маленький, едкий протест. Его пальцы обхватили мою руку, нежно, но твердо, направляя кисть с другой, чистой кисточкой, смоченной в специальном растворителе.

– Капля нужна микроскопическая, – прошептал он у самого моего уха, его тело почти касалось моей спины, пока он вел мою руку. – Попади точно на пятно, не задевая орнамент. Давление – минимальное, веди от края к центру.

Я чувствовала тепло его груди сквозь тонкую ткань рубашки, а ровный гул его сердца, столь непохожий на мой бешеный стук, создавал сюрреалистичный контраст. Эта внезапная, нежеланная близость пугала своей интимностью. Я отчаянно сопротивлялась ей, не веря происходящему, и в тот же миг ощущала себя одновременно его частью, марионеткой на невидимых нитях, и – парадоксально – невероятно защищенной.

Кисточка коснулась кляксы, а растворитель начал свою работу. Я чувствовала каждую микровибрацию в его руке, передающуюся моей, их синхронное движение. Доверие к его точности было иррациональным, но абсолютным в этот момент.

– Вот так. Теперь промокашка. Аккуратно. Не три, а промокни.

Его дыхание было теплым у моего уха. Мы двигались синхронно, как единый, сложный механизм. Пятно побледнело, затем исчезло, оставив лишь едва заметное изменение фактуры пергамента, почти неразличимое. Неидеально, но катастрофы удалось избежать.

Он отпустил мою руку. Его тепло исчезло, и я почувствовала внезапный холод и опустошение. Облегчение смешалось со стыдом и странной дрожью, не связанной со страхом, но с этой внезапной близостью. Я все еще не решалась обернуться.

– Кризис миновал, – произнес он, отходя на шаг. Но что-то в нем изменилось: напряжение? Или усталость, прорвавшаяся сквозь привычный контроль? – Но это предупреждение, мисс Гарсия. Ваши ресурсы на пределе. Химия – не панацея. Она лишь маскирует усталость, не устраняя её. Вам нужен настоящий отдых.

Он посмотрел на часы.

– Сегодня вы уезжаете раньше, в четыре. Маркус отвезет вас домой. Примите вечернюю дозу и ложитесь спать. Не включайте компьютер, не берите в руки телефон. Только сон.

Его забота, выраженная в терминах управления ресурсами, всё же прозвучала необычно. Не как приказ надсмотрщика, а как рекомендация капитана корабля механику, от которой зависит жизнь всех на борту.

– Хорошо, – прошептала я, наконец обернувшись. Его лицо было бледнее обычного, под глазами – глубокие тени, словно он сам не спал ночами. В его взгляде, обычно таком нечитаемом, мелькнуло что-то знакомое – то же истощение, что грызло меня изнутри. Бремя Тейлора, бремя этой войны, давило и на него. Мы были на одной тонущей лодке, скованные одной цепью.

В четыре Маркус отвез меня домой. Я выполнила инструкцию: приняла таблетку и погрузила спальню в темноту, пытаясь уснуть. Но химическое забвение не пришло. Вместо него пришли образы: его рука, ведущая мою, его тепло, его дыхание на шее; его тень, накрывающая меня у стола; его усталые глаза. И черный пистолет на синем бархате, который я видела ранее. Я ворочалась, пока за окном не заалел рассвет.

Утро встретило меня не просто серым – оно было мрачным, давящим. Маркус, как всегда, ждал у подъезда. Его каменное лицо показалось мне сегодня особенно бесстрастным, словно он предчувствовал что-то. Дорога в особняк была похожа на путь на эшафот. Предчувствие беды висело в сыром воздухе, пропитанном запахом приближающейся грозы.

В библиотеке царила непривычная тишина. Не та, торжественная тишина храма, а гнетущая, тревожная, звенящая от напряжения. Джеймса не было за его столом. Псалтырь лежал под покрывалом на моем столе, словно ожидая своей участи. Я медленно подошла, сняла шелк и замерла.

На открытой странице, рядом с почти законченным ликом Луки, лежал предмет: маленький, полированный кусочек темного дерева, вырезанный в форме стилизованного крыла ангела. Тот самый ангел, с которого я начинала работу здесь, тот, что так напоминал мне отца, с разорванным крылом, которое я чинила. Это новое крыло было целым, идеально вырезанным, отполированным до теплого, матового блеска. На нем не было ни позолоты, ни краски – только сама фактура дерева, его глубокая текстура, раскрытая и чистая.

Рядом с деревянным крылом лежала записка на листе обычной, плотной бумаги. Текст был написан от руки, четким, угловатым почерком, который я узнала бы из тысячи, почерком Джеймса Диаса:

«Для напоминания. Даже сломанное может обрести иную форму целостности. И лететь. – Д.Д.»

Я взяла деревянное крыло в руку. Оно было теплым, гладким, удивительно живым на ощупь, словно в нём билось собственное сердце. Это был не подарок в обычном смысле, слишком личное, слишком… уязвимое для подарка. Скорее, это было признание. Признание в том, что он видел мою борьбу, мою ошибку, мою боль, мою потребность в искуплении. И, возможно, в том, что его собственная «сломленность» тоже ищет какую-то иную форму целостности, способную взлететь, несмотря на трещины.

Д.Д. Джеймс Диас.

Сердце бешено заколотилось, не от страха, а от чего-то другого. От ошеломления? От неловкости? От какой-то запретной, пугающей надежды на понимание? Я сжала деревянное крыло в ладони, чувствуя, как его края впиваются в кожу, напоминая о реальности. В этот момент дверь библиотеки открылась.

Он вошел, не спеша. Выглядел опустошенным. Темные круги под глазами были еще глубже, лицо осунулось, кожа казалась серой. Он был в темном свитере и брюках, без пиджака – неслыханная неформальность, разрушающая его обычный образ. В руке он держал пустой стакан, от которого, как и от него самого, исходил густой, терпкий запах виски. Пьяным он не выглядел. Скорее, он был разбит. Обессилен долгой осадой, истощен до предела. Его броня была не просто с трещинами, она буквально рассыпалась на глазах.

Его взгляд скользнул по моему лицу, затем упал на деревянное крыло, зажатое в моей руке, на записку на столе. Ничего не изменилось в его выражении, не было ни смущения, ни объяснений. Он просто подошел к своему сейфу, ввел код. Дверца открылась с тихим шипением. Он достал ту самую металлическую коробку и пистолет, лежавшие рядом.

Я замерла; леденящий страх сдавил горло. Воздух стал плотнее, наэлектризованнее. Он положил коробку и оружие на свой стол, прямо перед собой и повернулся ко мне. В его глазах не было угрозы, лишь усталость – глубокая, экзистенциальная, всепоглощающая.

– Вилсон Тейлор, – произнес он тихо, имя звучало как грязное пятно на торжественной тишине библиотеки. – Он не просто инвестор. Он был партнером моего отца. До того, как родители решили сбежать, бросив меня и обломки компании. Тейлор скупил долги. Собрал компромат. Он владеет мной. Этот проект… – он кивнул в сторону Псалтыря, лежащего на моем столе, – …моя последняя попытка вырваться. Отдать долг. Очистить имя. Но он не хочет, чтобы я вырвался. Он хочет, чтобы я сломался. Как сломался твой отец. Чтобы доказать, что я такой же неудачник. Как и они.

Он посмотрел на металлическую коробку.

– Здесь… доказательства его махинаций и моей слабости. Моего страха. Пистолет… на случай, если Тейлор решит ускорить развязку. Или если я решу, что игра не стоит свеч.

Он говорил не для оправданий, а выкладывал карты. Показывал дно своей бездны. Открывался, как я когда-то открылась ему, показав свою вину за отца. Это был его собственный «занавес дождя», опускающийся между нами, скрывающий его боль, но обнажающий его истинную, отчаянную сущность.

– А Псалтырь? Откуда он у вас? Он же… бесценен. И никто не знал о его существовании, – выдохнула я, вспоминая его статус и невероятную редкость. Такой артефакт не купить просто так.

– Лучше тебе не знать, каким способом он оказался у меня. Достаточно того, что это было необходимо для моей… свободы и для обеспечения будущего, которое Тейлор хочет у меня отнять.

– Почему… почему вы мне это говорите? – выдохнула я, все еще сжимая деревянное крыло.

Он сделал медленный шаг, затем ещё один, сократив расстояние между нами ровно до той дистанции, когда уже чувствуешь тепло чужого дыхания, но ещё можно притвориться, что его нет. Его запах – терпкий аромат выдержанного виски, горьковатый шлейф дорогих сигарет и что-то ещё, глубинное, тёмное, что можно было назвать только одним словом: отчаяние – окутывал меня плотнее, чем самый толстый зимний плащ.

– Потому что ты здесь, – сказал он просто. – Потому что ты видела пистолет. Потому что твои руки, – его взгляд скользнул по моим пальцам, всё ещё сжимающим крыло, – умеют возвращать к жизни сломанных ангелов. Ты знаешь, что даже самые повреждённые вещи заслуживают второго шанса.

Пауза растянулась, наполняясь тиканьем старых часов где-то в глубине дома.

– И потому что… – он сделал последний шаг, и теперь между нами не осталось никакого безопасного пространства, – ты не сбежала. Ни после той ошибки. Ни после унижения с доктором. Даже когда дверь была открыта, и весь мир звал тебя прочь… Ты осталась.

Он замолчал. Его глаза – эти бездонные, выцветшие от бессонных ночей голубые озёра – держали меня в плену, словно сквозь толщу льда проглядывало нечто невысказанное.

Признание.

Горькое, как дым после сожжённых мостов, признание того, что в этой безумной войне, в этой тюрьме из древнего камня, пожелтевшего пергамента и немого страха, мы стали сообщниками. Последними, кто ещё понимал истинную цену ставок и глубину нашего падения.

– Мы уже прошли точку невозврата, Ева. – Моё имя сорвалось с его губ впервые за все эти недели. Не холодное «мисс Гарсия» – просто Ева. Оно звучало неестественно, будто чужой язык, будто давно забытая колыбельная, которую когда-то пела мать. – Оба. С Псалтырём или без – Тейлор не выпустит нас из своих когтей. Но с ним… – Его пальцы сжались в кулаки, сухожилия резко выделились под кожей. – У нас есть шанс. Жалкий. Искалеченный. Но шанс. Доведи это до конца. Помоги мне. И я… – Голос дал трещину, словно слова, которые он пытался произнести, обжигали ему горло раскалённым железом, – …сделаю всё, чтобы твоя жертва не канула в пустоту. Чтобы ты не стала просто ещё одной безымянной могилой на обочине чужой войны.

Он не предлагал свободы. Не сулил счастья. Только сделку – более честную, чем прежде, ведь карты наконец легли на стол лицом вверх. Договор между двумя изломанными душами на краю пропасти, где на кону стояли пистолет на полированном дереве и хрупкое крыло ангела в моих дрожащих пальцах. Сделку, где единственной валютой стало доверие, выкованное в аду взаимных манипуляций и горького признания собственной сломленности.

Мои пальцы скользнули по теплой древесине крыла, ощущая под неровным лаком обещание целостности. Затем взгляд поднялся к нему – к его осунувшемуся лицу, к синеве под глазами, к тем самым голубым глазам, где вместо привычной стальной решимости мерцала отчаянная надежда загнанного зверя, ищущего последнего союзника перед прыжком.

– Я доведу это до конца, – прозвучало тихо, но с неожиданной сталью в голосе. – Но больше никаких таблеток, Джеймс.

Его имя сорвалось с губ как вызов, как новый пункт в нашем кровавом договоре.

– Хочу спать без химического забвения. Чувствовать усталость в костях. Ощущать… боль. Даже если это опасно. Я отказываюсь быть просто инструментом. Я требую остаться человеком.

Он изучал меня долгим, пристальным взглядом. Не оценивающим – понимающим. Как будто впервые видел не подчиненную, а равную. Наконец, едва заметный кивок.

– Хорошо, – в этом единственном слове было больше уважения, чем во всех наших прошлых разговорах. – Рискнем. Но если ошибёшься… – фраза повисла в воздухе, завершенная молчанием. Пистолет всё так же лежал на столе. Тень Тейлора всё так же маячила за окном. А цена провала оставалась неизменной – наши жизни.

Джеймс замер на мгновение, его взгляд скользнул между металлической коробкой с доказательствами и пистолетом, лежащим на полированной поверхности стола. В свете настольной лампы оружие блестело как предостережение.

– Это лучше хранить в моём кабинете, – его голос внезапно приобрёл ту самую, знакомую сталь. – Здесь… слишком опасно.

Он поднял коробку с неестественной осторожностью, будто в ней находились не документы, а взрывчатка замедленного действия. Пистолет исчез в складках его пиджака с профессиональным движением человека, слишком хорошо знакомого с оружием.

Перед тем как выйти, он взял флаконы с таблетками. Без колебаний, без драматизма – просто разжал пальцы. Пластиковые контейнеры с грохотом покатились по дну металлической урны, и этот звук эхом разнёсся по кабинету, будто хлопок судьи на старте нового этапа нашей игры.

– Работайте, Ева, – он уже держал руку на дверной ручке. – Нам осталось недолго.

Дверь закрылась, и я осталась наедине с деревянным крылом в руках – тёплым, почти пульсирующим под пальцами, как что-то живое. В груди клубилось странное чувство – страх, смешанный с опустошением, но где-то в глубине, под грудой развалин, теплилось что-то… похожее на надежду.

Химический туман в сознании постепенно рассеивался, обнажая мир во всей его болезненной чёткости. Каждая эмоция резала по живому, каждый звук достигал барабанных перепонок с невыносимой ясностью. Это было мучительно. Это было прекрасно. Впервые за последнее время я чувствовала – по-настоящему, каждой клеткой тела.

И где-то там, за дверью, в своём кабинете с пистолетом в ящике стола и компроматом в сейфе, он испытывал то же самое. Мы были связаны теперь не просто обстоятельствами – двумя ранеными хищниками, нашедшими друг друга в кромешной тьме. Двумя игроками, поставившими всё на одну партию. С Псалтырём как нашим знаменем и тенью Тейлора, нависшей над обоими.

Трещины в его ледяной броне стали моими ориентирами в этой новой, ещё более опасной игре, где мы наконец стояли на равных – оба с оружием, оба с секретами, оба с ножом у горла друг друга. И почему-то именно это делало наш союз прочнее всех прежних договорённостей.

Глава 10: Свинец и Шелк

Тишина, наступившая после отказа от таблеток, ощущалась не благодатной, а скорее хирургической. Каждый звук – скрип пера, тиканье старых часов, моё собственное дыхание – резал слух. Свет от ламп, прежде просто холодный, теперь выжигал сетчатку. Главным же врагом оставалась боль. Неострая, глухая, она жила где-то за грудиной, сжимая лёгкие и отдаваясь тяжёлым свинцом в каждой конечности, напоминая о каждой трещине в душе: о Тейлоре, о вине, о хрупкости Псалтыря под моими, вновь обретающими чувствительность, пальцами. Джеймс это чувствовал.

Первые проблески серого света, похожие на размытую акварель, только начали вырисовывать контуры библиотеки, когда он вошел. Не в безупречном костюме – властителя и стратега, а в темном свитере с высоким воротником, который смягчил его обычно острые, как лезвие, очертания. Но больше всего поразило другое: его босые ступни, бесшумно ступающие по леденящему камню пола. Этот жест – такой интимный, такой немыслимо уязвимый – кричал либо о предельном доверии к этому проклятому месту, либо о глубочайшей, сокрушительной усталости, сбросившей даже оковы обуви.

В руках он нес два термоса, от которых шел слабый пар, и плед землистого оттенка, свернутый небрежным рулоном.

Он молчал. Его взгляд, отягощенный тенями под глазами – густыми, как сажа, как сама эта предрассветная тьма, – скользнул по моему лицу, задержавшись на моих руках. Они лежали на краю стола, бледные и окаменевшие от бессонного напряжения, будто высеченные из мрамора отчаяния.

Потом он совершил нечто немыслимое: поставил один термос и развернутый плед прямо на мой рабочий стол. Рядом с микроскопом, вторгаясь в священное пространство инструментов, в самое сердце моего кропотливого искупления. Этот жест был громче любых слов: его дар предназначался не алтарю его власти, а моему алтарю – алтарю, превратившемуся из места искупления в жалкий оплот выживания.

Не глядя на меня, Диас направился к массивному креслу у мертвого, черного от золы камина – тому самому, где когда-то сидел сломленный и пьяный дух этого места. Он укутался пледом с ног до подбородка, словно эта грубая шерсть была последним щитом от всего мира. Открыл свой термос.

Воздух наполнился густым, обволакивающим ароматом наваристого бульона – чувствовались коренья, томившаяся долго говядина, что-то простое и древнее, как сама земля. Он поднес крышку-чашку к губам, закрыл глаза, глубоко вдыхая пар, и в этом мгновении он перестал быть неприступным владыкой каменной крепости. Он стал солдатом в окопе перед рассветной атакой: изможденным, уязвимым, пугающе – человечным. И в этой человечности таилась новая, незнакомая опасность. Я смотрела на термос и плед, понимая: инструкций не было, лишь молчаливый договор. «Выживай. Как я».

Когда я открыла свой термос, в меня ударил аромат горячего шоколада: густого, тёмного, с горьковатой ноткой настоящего какао и едва уловимым оттенком… перца чили. Это было неожиданно, смело, словно вызов всепроникающей серости.

Я налила. Тепло чашки в дрожащих руках стало якорем в море боли. Глоток за глотком я пила горячее, горько-сладкое, с огненной искрой в послевкусии. Это была жизнь, не химия.

Мы не обменялись ни словом; библиотеку наполняли тиканье старинных часов, шорох шерсти, когда он шевелился, мои попытки заглушить стук сердца в висках и тихие глотки. Он не наблюдал за мной, его взгляд был устремлён в пустоту камина или в бездну собственных мыслей. Я наблюдала краем глаза, осторожно, как за редким зверем у водопоя.

Я взяла тёплое, гладкое деревянное крыло, несущее память его жеста, и положила его на стол рядом с термосом. Это был не талисман, а скорее безмолвный ответ: «Я здесь. Я помню твой жест. Я держусь».

Его взгляд скользнул по крылу, потом медленно поднялся и встретился с моим. В усталых синих глубинах не было удивления, был лишь короткий, чёткий кивок – признание: «Я вижу. Я помню тоже».

Он неожиданно встал, скинул плед и подошёл к одной из высоких витрин, где за стеклом спали другие древние фолианты. Открыв её ключом, висевшим у него на цепочке (я раньше этого не замечала), он выбрал не самый роскошный, небольшой томик в потёртом кожаном переплёте без золота. Принёс его к моему столу, положил рядом с Псалтырём, не касаясь его, и открыл.

Внутри оказались не тексты, а ботанические зарисовки – тончайшие акварели с изображением цветов, трав, листьев, которые, хоть и не были шедевром иллюминирования, были исполнены с любовью и вниманием к детали, оставаясь при этом хрупкими и почти невесомыми. Он перевернул несколько страниц и остановился на изображении колючего чертополоха, написанного с такой точностью, что казалось, вот-вот уколешься. Его длинный, удивительно нежный для такой руки палец коснулся изображения.

– Мать, – произнёс он тихо, это было первое слово за день. – Она… любила сухие травы. Запахи. Говорила, в каждой травинке – история земли.

Он провёл пальцем по нарисованному стеблю.

– Этот альбом – единственное, что я вынес из их спальни перед тем, как опекуны опечатали дом. После их… отъезда, – он не сказал «побега», но боль в слове была осязаемой. – Иногда… красота прячется в колючках. И требует терпения, чтобы её разглядеть. Как и твоя работа. Как и люди.

Он не смотрел на меня; его взгляд, тяжелый и полный невысказанного, был прикован к альбому, к хрупкому чертополоху, застывшему между страниц. Это был не просто экскурс в прошлое – это было приношение. Так же, как когда-то он подарил мне деревянное крыло и поделился со мной шоколадом в термосе, а теперь он вручал мне осколок своей души. Он приоткрыл щель в своей броне, показав не язву старой раны, а хрупкий огонек – память о чем-то светлом и настоящем, что существовало «до». До предательства, до Тейлора, до всей этой крови и пыли. И тончайшей нитью он связал тот далекий свет с настоящим – с моей работой, с нами, с этим тихим утром в библиотеке.

Я молча протянула руку к термосу. Горячий металл обжег пальцы, но это было приятно – ощущение, пробивающееся сквозь онемение. Я налила густого, темного шоколада в его пустую чашку и просто поставила ее перед ним на стол.

Его взгляд скользнул с альбома на чашку, с чашки – на меня. И в глубине его глаз, обычно скрытых непроницаемой сталью, что-то дрогнуло. Это не была улыбка, и даже не нежность – это слово слишком громко для того, что случилось. Это была тихая, бездонная благодарность, узнавание того, что я поняла правила этого странного, нового ритуала. Он взял чашку. Его пальцы – длинные, умелые, всегда такие уверенные – на миг коснулись моих, когда я убирала руку.

Прикосновение было мимолетным, почти случайным. Но в тишине библиотеки оно прозвучало громче любого слова. Искра. Ток. Молчаливое признание того, что броня треснула с обеих сторон. Никто не отпрянул. Воздух застыл, густой и сладкий от запаха шоколада, тяжелый от невысказанного перемирия, заключенного в этом касании.

– Спасибо, – прошептал он.

Я вернулась к столу. Рука почти не дрожала. Боль отступила, не исчезнув, но утратив свою власть. Я взяла самую тонкую кисть для прорисовки света в глазах святого – того самого света надежды, который я вдруг ощутила в каменной гробнице библиотеки. Миллиметр за миллиметром я продолжала работать, в то время как Джеймс сидел рядом, под грубым пледом, пил шоколад и смотрел на ботанические зарисовки матери, иногда скользя взглядом ко мне, к моей работе, к деревянному крылу на столе, молча присутствуя.

Он не сказал больше ни слова о прошлом, не говорил ни о Тейлоре, ни о пистолете в сейфе. Но когда Маркус пришёл (ровно в шесть), Джеймс встал.

– Маркус, проводи мисс Гарсия. И… – он сделал едва заметную паузу, – убедись, что она поужинала. Горячим.

Это было не протокольно, а глубоко лично – забота не о ресурсе, а о человеке. Маркус, чьё каменное лицо не дрогнуло, кивнул.

Я собрала вещи, положив деревянное крыло в карман; оно было тёплым, как и память о шоколаде с перцем, о ботаническом альбоме, о его пальце на рисунке чертополоха, о мимолётном прикосновении рук и о его взгляде на работу Луки.

Мы не касались друг друга, не говорили о чувствах. Но за этот день тишины, обмена термосами, шерстяных пледов, ботанических альбомов и молчаливого признания через деревянное крыло, мы перешагнули порог. Из сообщников по необходимости мы стали… союзниками по выбору, связанными не только страхом и болью, но и хрупкими нитями понимания, доверия и странной, обжигающей, как перец чили в шоколаде, близости. Пистолет оставался в сейфе, тень Тейлора висела за окном. Но в каменном сердце крепости Диаса затеплился огонёк – маленький, хрупкий, но настоящий. И завтра мы снова будем стоять плечом к плечу у белого стола, охраняя его.

Глава 11: На Острие Бритвы

Дни после обмена термосами и пледами текли в новом, тревожном ритме. Библиотека больше не ощущалась просто тюрьмой или храмом книги; она стала полем битвы, где сражались не только с разрушительным временем на пергаменте, но и с невидимыми стенами, возведёнными между нами. Тень Тейлора сгущалась с каждым днём, превращаясь из абстрактной угрозы в ощутимый гнёт, витавший в самом воздухе. Сводки новостей, которые Джеймс больше не скрывал – газетные вырезки, лежащие на его столе, частые, короткие звонки, обрываемые резким, нервным жестом, тихие обрывки телефонных разговоров – красноречиво говорили о финансовом давлении, близком к удушающему.

Его лицо стало ещё резче, а тени под глазами – глубже. В голубых глазах, вместо привычного льда, теперь постоянно горел напряжённый, почти лихорадочный огонь – огонь человека, загнанного в угол, но не сломленного. Он курил чаще: сигары сменились на более крепкие сигареты, и запах виски стал постоянным, едким фоном, смешиваясь с ароматом старой кожи и пыли.

Работа над Псалтырем продвигалась с болезненной медлительностью. Каждый спасённый фрагмент золота, каждый восстановленный завиток орнамента давался ценой невероятной концентрации. Я постоянно ощущала его взгляд на себе. Но теперь это был не только контроль надсмотрщика; в нём читалось что-то ещё – потребность в подтверждении, что он не один в этом каменном гробу, что я всё ещё здесь, у белого стола, с ним. Это невидимое присутствие давило почти так же сильно, как тень Тейлора. Моё тело, лишённое химического щита, отвечало на напряжение учащённым сердцебиением, лёгкой дрожью в конечностях, свинцовой тяжестью в мышцах после долгих часов работы.

Однажды вечером, когда серые сумерки уже полностью поглотили сад за высокими окнами, а в библиотеке царил лишь мерцающий свет моих ламп и тусклое сияние хрустальной люстры, я боролась с особенно коварным участком – микроскопическим надрывом на краю страницы. Работа требовала ювелирной точности: укрепить волокна пергамента невидимой шпонкой, не повредив хрупкую краску. Руки дрожали от усталости и накопленного нервного напряжения, от постоянного ощущения его взгляда. Каждая капля клея под мощной лупой казалась океаном, каждое движение пинцета – шагом по канату над пропастью.

Я почувствовала его приближение раньше, чем услышала шаги – тяжёлые, отмеренные, как удары метронома, отсчитывающего последние минуты перед бурей. Он остановился за моим стулом, не касаясь меня, но его присутствие ощущалось физически – тепло, исходящее от него, запах виски, дорогого табака и холодной стали. Электрическое напряжение в воздухе нарастало.

Он не спрашивал о прогрессе, просто стоял молча, созерцая мою работу, мои руки, сжимавшие тончайшие инструменты. Его дыхание было ровным, слишком ровным, будто тщательно контролируемым. Я чувствовала тяжесть его внимания на затылке, как физическое давление. Это вывело меня из ритма. Пинцет дрогнул в моих пальцах. Острый кончик микрошпателя, который я держала в другой руке, соскользнул и вонзился мне в подушечку указательного пальца левой руки, не защищённую перчаткой – я сняла её для большей чувствительности.

– Ай! – резкий, сдавленный вскрик вырвался сам собой. Капля крови, алая и яркая, как киноварь на пергаменте, выступила на бледной коже. Я инстинктивно отдёрнула руку, роняя шпатель на стол с тихим звоном. Боль была острой, но не сильной. Гораздо сильнее был стыд за свою неловкость и эту демонстрацию слабости перед ним.

– Глупость. Где перчатки, Ева? Этот инструмент не прощает небрежности.

В следующее мгновение его рука протянулась и мягко, но неотвратимо взяла мою травмированную руку за запястье. Не грубо, скорее как хирург, фиксирующий конечность. Его прикосновение было твёрдым, тёплым, неожиданно лишённым обычной ледяной дистанции.

– Дай посмотреть, – скомандовал он, уже тише, но всё так же властно.

Он повернул мою руку ладонью вверх, чтобы лучше видеть порез. Его глаза, такие голубые и такие напряжённые, прищурились, оценивая повреждение. Казалось, он сканировал не только ранку, но и дрожь в моих пальцах, бледность кожи.

– Глубоко, но не опасно.

Он потянулся к стерильной упаковке с микроскопическими спиртовыми салфетками, всегда лежавшей на столе среди инструментов. Ловким движением вскрыл упаковку, извлёк салфетку.

– Держись, – предупредил он. – Будет жечь.

Он прижал салфетку к порезу. Резкий запах спирта ударил в нос, смешавшись с его запахом и запахом библиотеки. Я вздрогнула от холода и жжения, стиснув зубы, чтобы не вскрикнуть снова. Его рука, державшая моё запястье, была непоколебима. Он вытер кровь одним точным движением, обнажив маленький, но глубокий порез. Потом взял вторую салфетку, повторил действие.