Читать онлайн Экстрадиция: историко-правовое исследование бесплатно

§ 1. Правовые истоки экстрадиции, периодизация ее становления и развития

В литературе история экстрадиционного права рассматривается в неразрывной связи с генезисом права убежища. Это вполне объяснимо, поскольку указанные институты связаны генетически, имеют в качестве выдаваемого (или, наоборот, невыдаваемого) лицо, совершившее преступление, хотя и находятся при этом на диаметрально противоположных точках континуума. Применение одного института исключает применение другого. Если право выдачи преследует цель привлечения виновного к уголовной ответственности за преступление, совершенное на территории другого государства, то право убежища, возникнув, как и право выдачи преступника, в древности, выполняет иную функцию, обусловленную межобщинными отношениями, – ограничения кровной мести. Оно обеспечивало безопасность лица, ограждало его от самосуда. Убежищем могли выступать: шатер – у арабов; алтарь – у евреев; очаг любого дома – в Древней Греции. Константин Великий объявил таковым все церкви, а Феодосий II отнес к нему все здания, принадлежащие церкви. По законам Моисея вначале у евреев было три, а затем шесть городов, которые служили убежищем. Лица, скрывавшиеся в таком городе, не подлежали выдаче, а предавались суду общины (кроме убийц, которые выдавались потерпевшим)[1].

Ф. Ф. Мартенс считает, что институт экстрадиции начал складываться еще в Древнем мире[2]. Например, в Древнем Риме существовало правило aut dedere aut punier («выдать или наказать»). Гуго Гроций в связи с этим констатировал: «Государство, в котором находится тот, кто уличен в преступлении, должно или само по требованию другого государства наказать по заслугам преступника, или же предоставить это усмотрению соответствующего государства»[3].

Кстати сказать, именно с экстрадиции как правового института берет свое начало международное уголовное право[4].

Проблема периодизации становления и развития рассматриваемого института относится к числу дискуссионных. Так, в международном праве выделяются три периода в истории экстрадиции:

1) с древних времен до конца XVII в. – выдача в основном имела место в отношении политических преступников, а также в отношении еретиков и перебежчиков;

2) с начала XVIII до 40-х гг. XIX в. – растет число заключаемых договоров, согласно которым объектами экстрадиции выступают не только бунтовщики и перебежчики, в частности дезертиры и беглые военные, но и лица, совершившие общеуголовные преступления;

3) с 1840 г. – государства начали согласованную кампанию в отношении беглых преступников, совершивших деяния, не имеющие политических целей (об истории выдачи политических преступников см. следующий параграф настоящей работы) и наказуемые по общеуголовным законам[5].

При оценке этой периодизации института экстрадиции надо иметь в виду, что Ф. Ф. Мартенс оценивал историю его развития по состоянию на вторую половину XIX в., к тому же применительно к международному праву.

Ш. Бассиони увеличил количество этапов развития экстрадиции, добавив еще один период, длящийся с 1948 г.[6], «когда на первый план вышла необходимость построения системы международной безопасности и предупреждения преступлений против мира и безопасности человечества»[7].

Периодизация экстрадиции пока не получила завершенного вида. Имеющиеся лакуны (столетний разрыв в этапах), по сути, лишают ее научной ценности, не позволяют составить цельную, последовательную картину эволюции данного института.

Некоторые российские криминалисты в своих исследованиях использовали эти две периодизации, не внося в них какие-либо коррективы[8]. Другие предприняли попытки выделить этапы становления и развития института экстрадиции в России. Например, А. Г. Вениаминов выделяет пять таких этапов: периоды Киевской Руси, Московского централизованного государства, Российской империи, Советского государства и современность[9]. Уязвимость подобной периодизации очевидна: она не основана на собственно истории становления и развития экстрадиции, а исходит из общеисторической периодизации истории России.

Многие российские ученые начало истории экстрадиции связывают с межгосударственными актами раннего Средневековья. Однако при определении появления экстрадиции в российском праве и практике надо иметь в виду замечание Д. П. Никольского, ставящего под сомнение ее наличие в древние времена. Он пишет: «…в те времена не существовало самого международного права, а следовательно, не могло быть и выдачи в том виде, как мы ее понимаем теперь… Выдача основана на правовых нормах, признаваемых народами во взаимных своих сношениях. Но можем ли мы сказать, что в древности существовало сознание необходимости охраны международного порядка? Первобытные народы … чуждались взаимных сношений. Каждый народ жил обособленно, независимо, самобытно… как же при таких условиях могла существовать выдача? … Вспомним, какую роль в древности играл институт гостеприимства, по своему существу исключающий выдачу. Выдача как нарушение гостеприимства, освященного всеми древними культами, считалась в высшей степени безнравственным и преступным деянием… Государства … смотрели на иностранца как на врага, что… исключало возможность выдачи: зачем выдавать, когда можно самому казнить, изгнать, обратить в рабство»[10].

Автор приходит к выводу, что можно лишь говорить об отдельных случаях выдачи иностранного гражданина в древности, а не о выдаче как правовом институте, основанном на правосознании народов разных государств, на признании необходимости экстрадиции как меры, обеспечивающей международный правопорядок.

В российской (как дореволюционной, так и современной) литературе появление экстрадиции принято связывать с договорами с Византией, заключенными соответственно Олегом в 911 г., Игорем в 944 (945) г., Святославом в 971 г.[11]

Как нам представляется, это утверждение впервые подверг сомнению К. С. Родионов. На основании сопоставления всех дошедших до нас оригиналов договоров он пришел к выводу, что имеет место некорректная интерпретация ст. 14 Договора 911 г., в частности термин «злодей» истолкован как преступник. Между тем в указанной статье говорится об «удолжающем», т. е. оставшемся в долгу[12]. «…Вопреки распространенному в русской юридической литературе мнению, речь идет не о выдаче как международно-правовом институте, а о древнем обычае – личных репрессалиях[13], выражавшихся в принудительном возвращении самим кредитором своего должника и доставлении его собственными силами и средствами в суд для взыскания с него долга, т. е. об исполнении должником обязательства, регламентированного нормами гражданского права»[14].

Генезис института экстрадиции в России в целом характеризуется так же, как и в других странах Западной Европы. Следовательно, он не мог возникнуть раньше, чем в западноевропейских государствах, где его появление как международно-правового явления датируется не ранее XV в. Кроме того, надо иметь в виду, что с точки зрения государственного устройства для Киевской Руси была характерна система сюзеренитета-вассалитета; развитие феодальных отношений вело к раздробленности государства. Международные отношения, по сути, были в зачаточном состоянии, в русской жизни господствовало так называемое личное начало.

Д. П. Никольский, исследовав весь массив «Собрания государственных грамот и договоров» до XVII в., не выявил ни одного международного соглашения или сделки о выдаче преступников[15]. Имелись лишь внутригосударственные акты, так или иначе регламентировавшие выезд за границу. Например, в ст. 33 гл. 11 Соборного уложения 1649 г. говорится: «А от которых всяких чинов от помещиков и от вотчинников и с порубежных городов бегают за рубеж люди их и крестьяне, а быв за рубежом, пришел из-за рубежа, у старых своих помещиков и вотчинников жити не похотят, учнут просити воли, и тех беглых людей и крестьян распрашивая отдавати старым их помещиком из-за кого они бегали, а воли им не давати»[16].

Суть этой нормы проста: побег за границу не освобождал крестьян и холопов (людей) от крепостной зависимости. Аналогичного характера норма содержалась и в ст. 34 гл. 11 Соборного уложения.

Указом от 8 февраля 1716 г. «Об учинении в разных губернских городах и в прочих местах на дорогах к польскому рубежу застав и о непропуске за границу» было запрещено выпускать кого-либо в Польшу; причем запрет распространялся и на лиц, имевших подорожные, подписанные самим царем[17]. 20 ноября 1728 г. вышел Указ о наказании за подстрекательство к побегу в Польшу (либо вообще за границу); виновных в содействии переходу за границу предполагалось вешать[18]. Аналогичное наказание предусматривалось за покушение на подобного рода действия[19].

Д. П. Никольский делает вывод, что принимаемые властями меры обусловлены тем, что «в то время о выдаче не могло быть и речи; если бы московское правительство было уверено, что его требование о выдаче русских беглецов будет уважено иностранным правительством, то и не считало бы нужным принимать такие строгие меры против беглых»[20].

В связи с изложенным также сомнительным представляется утверждение А. И. Бойцова, который на основании сказанного Ф. Ф. Мартенсом говорит о том, что имелись обязательства о выдаче преступников по договору Новгорода с немцами, заключенному в конце XII в.[21]

И. В. Очкасова утверждает, что нормы о выдаче преступников содержались в Русской Правде, в частности в ст. 5 и 8[22]. Ошибка автора становится очевидной при обращении к тексту указанных статей. В первой из них говорится: «Будет ли головник их в верви, зан(е) к ним прикладывает, того же деля им помогати головнику, либо си дикую виру, но спла(ти)ти им вообчи 40 гривен; а головничьство, (а то) самому головнику, а в 40 гривен заплатити ис дружины свою часть»[23].

Комментируя данную статью, Я. Н. Щапов отмечает, что она предусматривает случай уплаты виры вервью, «когда убийца – член общины и, как таковой, участвует (прикладывает) в денежной складчине для общих выплат от имени общины. Тогда община помогает преступнику в выплате виры в 40 гривен или… сама платит за него… Вторая часть статьи менее ясна. Кроме виры, преступник – член общины сам платит еще головничество, а что касается 40 гривен, то преступник участвует в их выплате вместе со всем коллективом»[24]. Таким образом, ст. 5 Пространной редакции Русской Правды устанавливает порядок выплаты виры и никакого отношения не имеет к выдаче преступника как международно-правовому акту.

Статья 8 Пространной редакции Русской Правды, на которую, как говорилось, ссылается И. В. Очкасова, существенно дополняет нормы, предусматривающие ответственность общины за преступление ее члена[25]. Другими словами, регулируемые ею отношения также находятся вне экстрадиционной сферы.

По мнению автора, в Соборном уложении 1649 г. получили развитие нормы о выкупе пленных, содержавшиеся в судебниках 1497 и 1550 гг. В первом из судебников содержится одна норма, посвященная пленным. В ст. 56 Судебника 1497 г. говорится: «А холопа полонит рать татарская, а выбежит ис полону, и он свободен, а старому государю не холоп»[26].

Государство прилагало большие усилия по возвращению пленных. В XVI в. даже существовал специальный налог – «полоняничные деньги», которые использовались для выкупа пленных[27]. Кроме того, освобождение бежавшего из татарского плена холопа могло рассматриваться как награда за участие в борьбе с татарами[28]. Указанные обстоятельства, по нашему мнению, нельзя интерпретировать как выдачу преступника даже в том случае, когда речь идет о признании сдавшегося в плен преступником. Достаточно сказать, что при экстрадиции выдаваемый не выкупается, за его выдачу государству места нахождения преступника деньги не выплачиваются, в противном случае выдача виновного в совершении преступления превратилась бы в банальную сделку. Кроме того, в такой ситуации речь не идет о наличии межгосударственного договора.

Судебник 1950 г. вообще ничего не говорит о пленных и их выкупе[29].

Как нам представляется, в литературе иногда смешиваются два социально-правовых явления, которые безосновательно именуются экстрадицией: выдача преступников как международно-правовой институт сотрудничества в борьбе с преступностью и выдача беглых холопов своим владельцам как внутригосударственная мера обеспечения порядка в стране, поскольку массовое бегство крестьян от своих хозяев ставило в опасность сокращением обрабатываемых земельных площадей, разорением феодалов. Именно с целью пресечения подобных действий правительством были приняты в 1581 г. Заповедные (заповедь – повеление, запрет) лета[30], а в 1598 г. – Урочные лета (срок давности сыска крестьян)[31].

Соборное уложение 1649 г. действительно затрагивает отдельные вопросы регулирования международного сотрудничества. В гл. VI «О проезжих грамотах в иные государства» содержится правовая регламентация выезда за рубежи Московского государства, в основе которых лежит практика Посольского приказа[32], но при этом в ней, вопреки утверждениям И. В. Очкасовой, нет ни одной нормы, хоть как-то относящейся к экстрадиции.

О. А. Голикова ссылается на гл. X «О Суде» Соборного уложения, но положения этой главы также не затрагивают сферу выдачи преступников. Автор сама же пишет: «В нем (Соборном уложении. – А. М.) впервые в истории отечественного законодательства определяется правовой статус иностранца во время судебного процесса, регламентируется общий порядок выкупа военнопленных, поведение граждан Московского государства»[33].

Некоторые современные ученые[34] отсчет истории экстрадиции ведут с Договорной записи со Швецией от 19 октября 1649 г.[35], согласно которой страны условились выдавать всех перебежавших после 1 сентября 1647 г. лиц и «впредь никаких перебежчиков не принимать и с одной стороны на другую не подзывать и не подговаривать»[36].

Этим памятником русского права все перебежчики делились на две группы. К первой относились те, кто со времени Столбовского мирного договора[37], т. е. с 1617 по 1646 гг., переехал из Швеции в Россию. Этих «причинных и непричинных нашенных и иных всяких людей» решено было считать «безо всякой розни» русскими подданными. Аналогичное правило распространялось и на лиц, оказавшихся в Швеции, – они признавались шведскими подданными. «Любопытно, – отмечает Д. П. Никольский, – …русское правительство считало этих перебежчиков из Швеции как бы некоторым благодеянием неба, ниспосланным для умножения населения в России, потому обязалось выплатить за них шведскому правительству королевы Христины 190 000 руб., т. е. сумму очень крупную по тому времени. В “записи” подробно указан порядок выдачи и передачи этих денег в Швецию[38].

Во вторую группу входили лица, бежавшие из России в Швецию или из Швеции в Россию после 1 сентября 1647 г. Они подлежали взаимной выдаче. Эти перебежчики были крепостными крестьянами, помещики должны были сообщать об их побеге. Если же последние скрывали факт побега или искажали его обстоятельства (например, заявляли, что крепостные перебежали в Литву или умерли), то в случае выявления обмана помещик подлежал смертной казни, а в отношении перебежчиков направлялось требование об их выдаче. В случае смерти перебежчика в стране убежища его имущество должно было выдаваться стране-истцу.

Организацией выдачи занимались особые комиссары. Если перебежчик возражал против экстрадиции, утверждая, что бежал до 1 сентября 1647 г., то споры предполагалось «разводить крестным целованием». Лица, необоснованно включившие перебежчиков во вторую группу (т. е. прибывших в страну после 1647 г.), подлежали строгому наказанию.

Следует заметить, что Договорная запись обладала ретроактивностью, т. е. распространялась на деяния, имевшие место до ее принятия. На действия, совершенные после ее вступления в силу, распространялась ст. 2 °Cтолбовского мирного договора. Правом требования экстрадиции наделялись воеводы и губернаторы. Они же несли ответственность за невыполнение требования о выдаче беглого, а также возмещали убытки тому, «из-за кого тот перебежчик бежал», т. е. его господину, помещику.

Строго говоря, Договорная запись регулирует выдачу не преступников, а вообще иностранных подданных, независимо от того, обвинялись ли перебежчики в совершении какого-либо конкретного преступления[39]. Вероятно, логика составителей документа была следующей: коль скоро бегство как таковое само по себе влекло выдачу, то, следовательно, и всякий беглый преступник подлежал экстрадиции. Разумеется, документ не содержит определения условий выдачи, а тем более – каких-либо гарантий прав экстрадируемого. «Но тем не менее и в такой несовершенной форме этот договор допетровской эпохи доказывает, что и московскому правительству присуще было сознание если не солидарности, то, по крайней мере, интереса своего в международном обеспечении преследования преступников. Если бы такого сознания не было, то и самый договор не мог бы возникнуть»[40].

В дореволюционной литературе появление экстрадиции как международно-правового акта связывают с указанной Договорной записью[41]. Причем отмечается, что «…Петровская реформа не создала международных отношений и договоров – они были и раньше Петра, но она сделала их более определенными, поставила их на более твердую почву. Дальнейшая история выдачи в России вращается главным образом около выдачи дезертиров из сухопутных армий и флота. Для первых заключались карательные конвенции, а относительно вторых говорилось в договорах торговли и мореплавания»[42].

Основы экстрадиции, заложенные в Договорной записи, получили дальнейшее развитие в Договоре России со Швецией 21 июня 1661 г. «О вечном мире между обеими державами» и конвенциях о выдаче 1798, 1801 и 1810 гг.

Статья 21 Договора содержит определение о выдаче преступников. В ней говорится: «…всех тех, которые после сего вечного миру и договору, для измены, душегубства, татьбы или для каковы причины то не может быть, так же и те, которые и без причины… перебегут одни или с женами и с детьми; и тем причинным людям, и всем перебежчиком, каковы природы они ни могут быть, с женами и с детьми, и со всем, что они украли, пограбили или инако с собою увезли, когда та часть, от которой они сбежали, о том попросит от другой части, без отказу назад выданы им быть, чтобы приехать им на свои прежние места».

Характеризуя эту норму, Э. Симсон указывает, что выдача распространялась не только на перебежчиков, как по Договору 1649 г., но и на преступников. Это обстоятельство подчеркивает прогрессивный характер экстрадиционного акта[43].

О собственных гражданах в Договоре ничего не говорится, поэтому может сложиться ложное впечатление о том, что они также входили в число экстрадируемых. Однако это не так. «Изъятие собственных подданных от выдачи было делом, которое разумелось само собою, так что не считали нужным упоминать о нем. Но также из определения Договора видно, что речь идет только о подданных требующей стороны. Говорится “без отказу назад выданы им быть, чтобы приехать им на свои прежние места”. Назад мог быть выдан тот, который раньше жил в области требующей стороны, только ее подданный»[44].

Если посмотреть на заключаемые в начале XIX в. договоры о выдаче с точки зрения географии, то очевидным становится непреложный факт: Россия, прежде всего, стремилась урегулировать отношения в экстрадиционной сфере с сопредельными странами. Так, 13/25 февраля 1804 г. был заключен договор о выдаче с Пруссией[45]. Выдаче подлежали:

1) все состоящие на военной службе в случае их дезертирства, независимо от их национальной принадлежности; лицо подлежало выдаче армии той страны, откуда был совершен последний побег. Правом требовать выдачу наделялись ближайшее военное или гражданское начальство;

2) преступники; при этом имела значение подсудность по месту совершения преступления, если виновного задерживали на территории государства, где было учинено деяние. Если же виновный бежал оттуда в государство, чьим подданным являлся, то суд последнего должен был наказать по своим законам. Сомнения относительно преступности и наказуемости деяния разрешались двусторонней комиссией, которой руководил представитель запрашивающего государства.

Требования о выдаче предъявлялись в России в губернские правления, в Пруссии в камер-военную и коронную волости.

8/20 января 1808 г. Россия заключила конвенцию с Австрией о выдаче дезертиров. Выдача последних была признана необходимой, чтобы предупредить возможные недоразумения, исключить поводы к спорам между государствами. 10 (24) марта 1810 г. была заключена конвенция о выдаче дезертиров-моряков. 26 мая (7 июня) 1810 г. страны заключили новую конвенцию (прежняя не была ратифицирована Австрией), буквально воспроизводящую предыдущий документ. Но и она просуществовала всего пять лет; 5 июня 1815 г. была принята другая конвенция, отличавшаяся от действовавшей до этого только редакцией ряда норм (14 июля 1822 г. она была дополнена новой статьей).

По сути, аналогичного характера конвенции Россией были заключены: 27 марта (8 апреля) 1812 г. со Швецией[46]; 13 (26 мая) 1816 г. с Пруссией (24 марта 1817 г. конвенция была дополнена новой статьей, а редакция ряда норм претерпела изменения); в связи с истечением срока действия этой конвенции 17 (29) марта 1830 г. была заключена новая конвенция.

Следует особо сказать о договорах России с Пруссией и Австрией о выдаче политических преступников. 7 (19) ноября 1833 г. Россия заключила соглашение с Австрией, согласно которому предусматривалась выдача политических преступников. Поводом к этому послужило Польское восстание 1830 г. Необходимо отметить отношение Австрии к исполнению обязательств по этой конвенции. Во время указанного восстания она выдавала России политических преступников, а отказ в выдаче князя Чарторыйского[47] и графа Ледоховского[48] мотивировала тем, что политические преступники выдаче не подлежат.

В связи с непрекращающейся деятельностью польских активистов уже после подавления восстания Татищев инициировал заключение конвенции между тремя странами – Россией, Австрией и Пруссией. По плану соглашения, составленному князем Паскевичем, государства обязались: 1) оказывать помощь войсками в случае бунта в одной из стран; 2) выдавать преступников, виновных в измене или «возмущении»; 3) поляки, состоящие под надзором в одном государстве, должны быть под ним и в другом; 4) в вольный г. Краков предполагалось ввести войска указанных государств.

Проект конвенции, разработанный Татищевым, состоял всего из трех статей. Согласно ст. 1 государства должны были сформировать корпус военных из 15–20 тыс. чел., который будет использоваться для подавления восстания. В соответствии со ст. 2 все «решения уголовных и гражданских судов взаимно обязательны». На основании ст. 3 пограничные сношения должны быть строго регламентированы; имения, в которых находились подданные разных государств, следовало реорганизовать, создав поселения с жителями, имеющими единое подданство.

Соглашение не было одобрено договаривающимися странами. В меморандуме от 9 июня 1832 г. отмечалось, что «в основе конвенции должны лежать: 1) “солидарность интересов 3 держав в сохранении спокойствия в польских владениях” и 2) “общность прав и обязанностей”, поэтому державы обязаны выдавать преступников, обвиняемых в посягательстве “на верховные права монархов и существующий порядок”. Для этого необходимы: взаимная гарантия, вспомогательные войска, выдача преступников, занятие Кракова, надзор за всеми подозрительными личностями и преследование тайных (“патриотических”) обществ»[49].

Конвенция между указанными странами была согласована только в 1833 г., а обнародована 6 февраля 1834 г.

С указанной конвенцией в определенной связи находилась Берлинская конвенция 3 (15) октября 1833 г., предусмотревшая для России, Австрии и Пруссии право на взаимную выдачу преступников и помощь в борьбе с бунтовщиками и нарушителями законного порядка.

В этот же период времени в России был подготовлен проект уголовного уложения Российской империи 1813 г.[50] Уложение не упоминает выдачу преступников, а ряд вопросов, связанных с совершением преступления за пределами территории России, регламентирует при характеристике подсудности уголовных дел. Так, в § 108 Уложения говорится: «По сему Уголовному уложению судятся и за вины свои наказываются <…>

2) Все подданные российские, учинившие вне России такое преступление, коим общественная безопасность государства нарушена, как то: измену или предательство, подлог государственной печатью, делание фальшивой монеты, или ассигнаций, или банковских билетов и т. п.

3) Всякий из российских подданных, учинивший вне России преступление, нарушающее права частного гражданина из российских же подданных, буде он никаким иностранным судилищем за ту свою вину судим не был.

4) Всякий иностранец, учинивший вне России преступление, нарушающее общественную безопасность Российского государства, буде он может быть захвачен в России или истребован от иностранного правительства».

По сути, в этой статье к экстрадиции относится лишь положение о возможности требования выдачи виновного государством места его пребывания. В остальном же речь идет о действии уголовного закона в отношении лиц, совершивших преступление вне пределов России.

С 1834 по 1866 гг. вопросы экстрадиции чаще всего регламентировались в актах, в целом посвященных торговле и мореплаванию, хотя в это же время Россией был заключен ряд конвенций, предметом регулирования которых являлась выдача преступников.

В этот период в России шла работа над Уложением о наказаниях уголовных и исправительных. В проекте экстрадиции посвящалась только ст. 11, однако концептуальные основы экстрадиции, заложенные в нем, нельзя уяснить должным образом без обращения к ст. 7–9 Уложения. Их целесообразно процитировать полностью.

Статья 7: «Действие постановления сего уложения распространяется на преступные деяния, учиненные вне пределов России:

1) когда русскими подданными учинены преступления или проступки;

2) когда русскими подданными учинены нарушения в государствах, с коими о наказуемости таких нарушений существуют особые договоры;

3) когда иностранцами учинены преступления или же такие проступки, коими они посягали на права русских подданных».

Статья 8: «При применении статьи 7 соблюдаются следующие правила:

1) уголовное преследование не возбуждается:

– если деяние не запрещено законом места его учинения, за исключением случаев, в статьях… означенных;

– если виновный отбыл за учиненное им деяние наказание, или был оправдан, или освобожден от наказания по приговору иностранного суда, вошедшему в законную силу;

– если деяние относится к числу тех, по коим, согласно ст. 11, не допускается выдача;

2) уголовное преследование возбуждается не иначе, как по требованию подлежащих иностранных властей или по жалобе потерпевшего, если виновный посягнул на права иностранного государства или иностранных подданных;

3) наказание уменьшается в порядке, статьей 53 установленном, если виновный уже отбыл часть назначенного ему по приговору иностранного суда наказания, или если законами места учинения деяния полагается наказание менее против определяемого в сем уложении; правило сие не распространяется на деяния, статьями… предусмотренные».

Статья 9: «Русские подданные, отбывшие за границей наказание за деяние, именуемое по уложению преступлением, по возвращении их в Россию приговариваются русским судом, в особо установленном порядке, к лишению прав и к отдаче под надзор полиции, а отбывшие наказание за деяния, статьями… предусмотренные, приговариваются и к поселению»[51].

Таким образом, в указанных статьях регламентируются два принципиальных момента: действие уголовного закона в пространстве и действие уголовного закона в отношении лиц, совершивших преступления вне пределов России. Кроме того, в ст. 8–9 закрепляются правила наказания лиц, учинивших преступления на территории другого государства.

Статья 11: «Иностранцы, учинившие вне пределов России преступление или проступок, подлежат выдаче, согласно с существующими о том договорами или по установившимся началам взаимности, если они не были по законам, действовавшим в России, за то деяние наказаны, оправданы или освобождены от наказания в установленном порядке.

На том же основании подлежат выдаче, если в сем отношении существует взаимность со стороны державы, требующей выдачи:

1) иностранцы, учинившие преступления или проступки, хотя бы и вызванные политическими побуждениями или совершенные совместно с политическим преступлением или проступком или по поводу таковых;

2) иностранцы, обвиняемые в посягательстве на жизнь или здоровье главы иностранного государства.

Не подлежат выдаче иностранцы, учинившие преступление или проступок политические, направленные против иностранного государства и соответствующие преступлениям или проступкам, предусмотренным статьями… сего уложения»[52].

Статья 11 проекта уложения – новелла в российском уголовном законодательстве. Редакционная комиссия учла замечания на законопроект, в том числе и поступившие от зарубежных криминалистов (например, Листа, Гейера и др.), общественных организаций (например, С.-Петербургского юридического общества и др.)[53] Ее появление – пример заимствования нормы из зарубежного законодательства, а также реализации положений науки международного права. Но при всем этом признано, что «начала выдачи должны быть установлены законами уголовными и уставами уголовного судопроизводства, в связи с принятыми в них началом ответственности за преступления и проступки, совершенные за пределами государства, так как оба эти института пополняют и обусловливают друг друга»[54].

В окончательной редакции указанные выше нормы нашли отражение в ст. 168–175 гл. 2 Уложения 1845 г. Собственно же выдаче посвящена лишь ст. 173, в которой говорится, что русские подданные, совершившие преступление на территории России и бежавшие за границу, подлежат экстрадиции. В отношении таких лиц полностью действует указанное Уложение.

Конвенции 1866–1880 гг. характеризуют выделяемый в литературе третий период в истории договорной практики России об экстрадиции. «…С 1866 г., т. е. после издания судебных уставов, водворивших полное доверие в иностранных государствах к правильному отправлению правосудия в России, наше правительство стало заключать специальные конвенции о выдаче преступников»[55]. С 1866 по 1911 г. было заключено 24 конвенции о выдаче со многими европейскими государствами: Великобританией (1886), Португалией (1867), Испанией (1888) и др.

Именно в это время было подписано соглашение с Нидерландами (7 [19] апреля 1867 г.). 1 августа 1880 г. оно было заменено новой конвенцией, которая, во-первых, содержала специальное положение о невыдаче собственных граждан, во-вторых, закрепила более широкий перечень деяний, за совершение которых лицо подлежало экстрадиции. Достаточно сказать, что если в первом соглашении назывались семь видов преступлений, то во втором – 25 видов, к тому же имелась оговорка, согласно которой выдача предусматривалась и за покушение на совершение преступления и соучастие в совершении преступления (если они были наказуемы по законодательству государства места пребывания виновного).

Большинство конвенций, заключенных в третий период, в целом имеют схожий характер, в большинстве случаев отличаются той или иной степенью конкретизации того или иного обстоятельства экстрадиционной процедуры.

Уголовное уложение 1903 г.[56] не внесло нового в законодательное регулирование выдачи преступника. В ст. 13 Уложения, во-первых, говорится лишь об иностранце, совершившем преступление вне пределов России, во-вторых, выдача обусловливается либо наличием договора с запрашивающим государством, либо действием принципа взаимности. В качестве препятствия для экстрадиции закон называет осуждение, оправдание или освобождение виновного от наказания в порядке, установленном российским законодательством.

В международно-правовой и уголовно-правовой литературе, обобщая историю развития и социально-правовую обусловленность экстрадиции, особое внимание обращают на ряд обстоятельств, характеризующих выдачу преступника: социально-правовые причины возникновения рассматриваемого института, основания и условия выдачи, запрет выдачи собственных граждан, особенности складывающейся экстрадиционной практики в отношении политических преступников и дезертиров и др. Так, А. Н. Штиглиц указывает: «Безнаказанность вредна не только государству, в котором совершено преступление, но и всему человеческому обществу, и в частности тому государству, в пределы коего вошел преступник. Отсюда родилось понятие о необходимости выдачи преступников, и с течением времени понятие это сделалось общепризнанным»[57].

По мнению Г. Л. Вербловского, в выдаче проявляется зависимость одного государства от другого[58]. Однако надо иметь в виду, что автор говорит не о вассальной зависимости; другими словами, его нельзя воспринимать буквально. Речь идет о том, что преступлением, совершенном в одном государстве, повреждается «юридический организм», который не может быть исправлен без помощи другого государства, на территории которого оказался виновный. Таким образом, имеется в виду взаимная помощь и сотрудничество в противодействии преступности. Д. П. Никольский замечает, что институт экстрадиции как бы смягчает положения территориального действия закона в пространстве, законодательно закрепляет «начала международного общения» в сфере уголовной юстиции[59].

Следует заметить, что теория международного общения охватывает несколько учений, среди них выделяется интернациональная (космополитическая) доктрина. Она зиждется на признании необходимости поддержания правового порядка не только в своей стране, но и в другом государстве. Лицо, совершившее посягательство на интересы какого-либо государства, должно быть преследуемо везде, где бы оно ни находилось. Прежде всего право преследования принадлежит тому государству, на территории которого совершено преступление. «Государство может наказать за преступление, совершенное за его пределами; но эта деятельность его не самостоятельная, а вспомогательная: право суда и наказания сначала принадлежит тому государству, в котором преступление совершилось»[60].

Примерно так же оценивает значение рассматриваемого института Н. С. Таганцев. Он пишет: «Обязанность по охранению правового порядка, налагаемая на государство его международными отношениями, может быть выполняема независимо от суда над бежавшими к нам преступниками и посредством их выдачи другому государству для суда и наказания… Государство … не может оставаться безразличным к лицам, учинившим где-либо преступное деяние и бежавшим на его территорию… Выдача есть такой же юридический институт, в котором проявляется карательная правоохрана государством юридических благ, как и суд за преступные деяния…»[61]

Аналогичная характеристика института выдачи преступника встречается в работах и других криминалистов XIX в. (например, А. Ф. Кистяковского[62]).

В экстрадиционной практике возникали вопросы, которые непосредственно не находили отражение в межгосударственных договорах о выдаче. К числу таковых, например, в теории права относили возможность выдачи лица, случайно оказавшегося на территории страны убежища. Позиции ученых по этому поводу разнились.

Логика рассуждений сторонников выдачи преступников в указанной ситуации в целом была следующей. Коль скоро в ряде конвенций говорится о беглом преступнике, т. е. о лице, осознанно бежавшем в другую страну с целью избежать наказания за совершенное преступление, то, следовательно, этим уже предопределялся вывод о невозможности его выдачи запрашивающему государству. Д. П. Никольский в связи с этим замечает: «Но такое заключение было бы ошибочно, потому что не во всех конвенциях можно найти указанный термин, поэтому нельзя на словах некоторых только конвенций основать утвердительного ответа»[63].

К числу дискуссионных относились и другие вопросы, например, о первичной и повторной выдаче; реальной и условной выдаче; окончательной и временной выдаче; передаче выданного преступника государством места совершения преступления третьему государству; осуждение за совершение двух и более преступлений при условии, что в запросе о выдаче указывалось лишь одно деяние; удержание лица в государстве места совершения преступления после отбытия им наказания и др.

Резюмируем изложенное.

1. История экстрадиционного права в литературе рассматривается в неразрывной связи с генезисом права убежища. Это вполне объяснимо, поскольку указанные институты генетически связаны, имеют в качестве выдаваемого (или, наоборот, невыдаваемого) лицо, совершившее преступление, хотя и находятся при этом на диаметрально противоположных точках континуума. Применение одного института исключает применение другого. Если право выдачи преследует цель привлечения лица к уголовной ответственности за преступление, совершенное на территории другого государства, или обеспечение отбывания наказания, назначенного судом другого государства, то право убежища, возникнув, как и право выдачи преступника, в древности, выполняет иную функцию, обусловленную межобщинными отношениями, – ограничения кровной мести.

2. Экстрадиция вызвана к жизни потребностями практики в целях обеспечения неотвратимости наказания за совершенное преступление независимо от того, на территории какого государства было учинено деяние и задержан виновный. Институт выдачи, будучи непосредственно связанным с международным сотрудничеством в сфере противодействия преступности, обусловил становление согласованных правил и принципов экстрадиции, в том числе положений, гарантирующих права экстрадируемого лица.

3. Правовая база экстрадиции складывалась неравномерно. Наибольшее количество межгосударственных договоров о выдаче Россия заключила в период с 1866 по 1911 г. При этом надо иметь в виду, что нормы об экстрадиции содержались не только в специальных актах, но и в конвенциях, посвященных мореплаванию и международной торговле.

§ 2. Закон об экстрадиции 1911 года: концептуальные основы, общая характеристика

Вопрос о подготовке специального закона, регламентирующего экстрадицию преступников, в России конца XIX в. обсуждался достаточно часто. К этому времени уже было заключено около 30 межгосударственных соглашений о выдаче лиц, совершивших преступления, с рядом стран Западной Европы, Северо-Американскими штатами и Японией[64]; иначе говоря, был наработан определенный законодательный опыт регулирования экстрадиции, однако единого нормативного акта не было.

Необходимость принятия специального закона, регламентирующего вопросы выдачи преступников, отмечалась еще при подготовке проекта Уголовного уложения, а его концептуальные основы были отражены в Высочайше утвержденном 22 марта 1903 г. мнении Государственного Совета. Последнее предписывало министрам юстиции и иностранных дел разработать и представить соответствующий проект закона П. А. Столыпину для внесения на предварительное рассмотрение Совета министров[65].

Проект закона 19 марта 1911 г. был утвержден Государственной Думой Российской империи, а затем одобрен Государственным Советом и подписан императором Николаем II. 15 декабря 1911 г. закон «О выдаче преступников по требованиям иностранных государств» был опубликован и с 1 января 1912 г. вступил в действие[66]. В связи с принятием этого закона Россия вошла в число государств, имеющих специальный нормативный акт, регламентирующий вопросы экстрадиции.

В литературе встречаются утверждения, что указанный закон предусматривал общие правила экстрадиционных процедур, наработанных в Европе[67], т. е., по сути, отрицается российская законодательная основа данного акта. С этим вряд ли можно согласиться. Во-первых, сопоставление норм закона о выдаче и норм европейского экстрадиционного законодательства показывает, что многие положения российского нормативного правового акта по своей проработанности превосходят зарубежные аналоги; во-вторых, ученые, специально исследовавшие данный закон, подчеркивают его оригинальный характер[68].

Надо иметь в виду, что закон о выдаче действовал не самостоятельно, а как структурная часть Устава уголовного судопроизводства, куда был включен в качестве гл. 12. Нумерация статей была достаточно оригинальна: номера содержали две цифры: основная отражала порядковый номер по Уставу, а вторая (индекс) – порядковый номер по закону о выдаче. Таким образом, в Уставе положения об экстрадиции преступника располагались под номерами 852.1–852.25.

К моменту принятия Закона о выдаче в мировой экстрадиционной практике произошла существенная трансформация. В частности, к концу XIX в. изменился подход к оценке экстрадиции. Если на протяжении длительного времени она воспринималась «фактом политическим», добивались выдачи «в большинстве случаев политических врагов, от которых выгодно было избавиться»[69], т. е. выдача выступала сделкой правителей двух стран, то в конце XIX в. экстрадиционная практика в целом уже основывалась на договорах, заключаемых государствами. При этом принцип взаимности, часто использовавшийся ранее, по сути, потерял свое первоначальное значение, превратившись в дополнительное условие выдачи, сфера его действия значительно сузилась. В случае же применения выдачи преступника исходя из указанного принципа процедура экстрадиции обременялась формальными условиями. Таким образом, экстрадиция из политической сделки превратилась в правовой институт, в первую очередь международного права, а также в институт оказания международной правовой помощи.

«Завершением прогрессивных нововведений в мировую экстрадиционную практику… было принятие в ряде государств специальных законов о выдаче, хотя отдельные нормы о выдаче уже появлялись в законах ряда стран и ранее… В них государства определяли свою политику по вопросам выдачи. Для каждого принявшего их государства закон выполнял функцию директивного указания при заключении ими соглашений о выдаче.

Законы приводили условия, которых государство намерено придерживаться при рассмотрении просьб о выдаче, поступающих от государств, в том числе и от тех, с которыми соглашения нет, а также при разрешении возможных противоречий между нормами договоров и нормами национального уголовного и процессуального законов»[70].

К сожалению, Закон 1911 г. не формулирует принципы, на которых основывается институт экстрадиции. Однако, на наш взгляд, их можно определить, основываясь на условиях выдачи преступников. К их числу можно отнести:

1) правовую природу совершенного деяния – выдаче подлежит лицо, которое совершило уголовно наказуемое деяние («деяние, влекущее за собой наказание по уголовным законам»);

2) двойную криминальность деяния – это означает, что деяние должно признаваться преступным и наказуемым по уголовному праву «как России, так и государства, требующего выдачи». В литературе этот принцип упоминается под различными наименованиями: двойной инкриминации; двойного вменения; двустороннего определения состава преступления, означающего, что «состав преступления, определения состава преступления, за совершение которого требуется выдача, должен признаваться и запрашивающей, и запрашиваемой сторонами»[71];

3) характер наказуемости деяния; выдача может быть только при совершении лицом преступления, наказываемого тюремным заключением.

Этот принцип появился в связи с тем, что перечень преступлений, который приводился в договорах о выдаче, был заменен универсальным критерием – определением нижней границы наказания в виде лишения свободы (вид наказания, как показывает договорная практика, выступал постоянным показателем, тогда как минимальная наказуемость деяния – динамичным, часто меняющимся).

Такой подход к определению деяний, при совершении которых лицо могло быть выдано другому государству, позволял решать как минимум две проблемы: во-первых, исключить из числа экстрадиционных все малозначительные деяния; во-вторых, определение минимальной наказуемости деяний в один год лишения свободы признавалось достаточным для оправдания расходов государства, обусловленных процедурой экстрадиции. Другими словами, подобная законодательная формула была вызвана к жизни «чисто практическими соображениями – сложностью процедуры выдачи и ее дороговизной»[72];

4) отказ от выдачи собственных граждан (этот принцип может трактоваться и как принцип выдачи только иностранных подданных); в Законе прямо говорится, что «выдаче может быть подвержен только “иностранец”, учинивший вне пределов России преступное деяние», «выдача русского подданного не допускается, хотя бы вступление в русское подданство последовало после совершения преступного деяния, но до получения Министерством иностранных дел требования о выдаче».

Согласно Закону 1911 г., как уже говорилось, экстрадиция преступника могла быть осуществлена, во-первых, только за деяние, характеризующееся так называемой двойной преступностью; во-вторых, только при определенном виде наказания, в-третьих, производиться как согласно договору России с запрашивающим государством, так и исходя из принципа взаимности. Например, в ст. 851.1 Устава говорится: «Иностранец, учинивший вне пределов России преступное деяние, влекущее за собою по уголовным законам России преступное деяние, так и государства, требующего выдачи, наказание не ниже заключения в тюрьме, подлежит выдаче согласно договору, заключенному с государством, требующим выдачи, или установившейся в этом отношении с сим государством взаимности.

Выдача может последовать на началах взаимности за указанные преступные деяния, хотя бы они не были предусмотрены в договоре, заключенном с государством, требующим таковой.

Постановления этой статьи применяются и к наказуемым покушению на указанные преступные деяния и соучастию в оных».

Как видим, Закон 1911 г. не содержит определения выдачи. Однако надо заметить, что в ст. 1 Закона получили отражение практически все общие положение, регламентирующие процесс выдачи преступника. Закон, обобщив предшествующий правотворческий опыт, фактически закрепил все необходимые элементы экстрадиции преступников, которые, получив дальнейшее развитие в доктрине международного и национального права, отражены в действующих правовых актах. В частности, названы объекты и субъекты выдачи[73], ее правовые основания (договорная и внедоговорная), правила двойной преступности и минимального срока наказания. Одним словом, в законе практически представлен современный механизм экстрадиционной деятельности[74]. В этом несложно убедиться, обратившись в том числе к постановлению Пленума Верховного Суда РФ от 14 июня 2012 г. № 11 (в ред. от 3 марта 2015 г.) «О практике рассмотрения судами вопросов, связанных с выдачей лиц для уголовного преследования или исполнения приговора, а также передачей лиц для отбывания наказания»[75].

Обращает на себя внимание то, что в названии закона говорится о выдаче преступников, хотя в его тексте термин «преступление» не используется, вместо него употребляется термин «деяние». В литературе высказано предположение, согласно которому «это можно объяснить тем, что к указанному времени, во-первых, во многих странах Западной Европы наряду с преступлениями выделялись уголовные проступки, во-вторых, в некоторых межгосударственных конвенциях предусматривалась выдача лиц за совершение не только преступления, но и проступка (например, Конвенция между Францией и Бельгией 1869 г.)»[76].

На первый взгляд положения ч. 2 ст. 852.1 Устава противоречат ч. 1 этой же статьи, поскольку предусматривают выдачу за совершение деяние, которое не было предусмотрено в соответствующем договоре. Как нам представляется, они появились неслучайно; законодатель таким образом устранил возможные коллизии в экстрадиционной деятельности: если, «например, в договоре не указано преступление, но оно полностью отвечает всем остальным положениям экстрадиции, то государства руководствуются принципом взаимности»[77].

Закон содержит правило о выдаче так называемых политических преступников. В ст. 852.2 Устава говорится: «Выдача … допускается и в случаях, когда преступное деяние было вызвано политическими побуждениями, или было совершено совместно с преступным деянием, именуемым в международных договорах политическим, либо по поводу такого деяния, равно когда обвиняемый посягал на жизнь, здоровье или свободу главы иностранного государства либо членов его семьи, а также на честь главы сего государства».

Между тем к этому времени вопрос о выдаче политических преступников, как уже указывалось, длительное время вызывавший дискуссии в теории права, причем не только в России, но и за рубежом, не был окончательно разрешен[78]. Положение о выдаче так называемого политического преступника по-разному отражалось в дореволюционных законодательных актах (см. например, ст. 173 и 174 Уложения о наказаниях уголовных и исправительных 1845 г.).

Закон достаточно подробно регламентировал основания для отказа в выдаче преступника по требованию другого государства. Во-первых, выдаче не подлежали российские подданные. Причем в ст. 852.3 Устава содержится интересная оговорка: правило о невыдаче распространялось и на лиц, вступивших в российское подданство уже после совершения преступного деяния, но до получения Министерством иностранных дел России требования о выдаче.

Согласно ст. 852.4–852.6 Устава выдача не допускалась, если:

1) за преступление лицо, экстрадиции которого требовало запрашивающее государство, было в России осуждено, оправдано или освобождено от наказания в установленном законом порядке;

2) предусмотренные уголовным законодательством России сроки давности судебного преследования, осуждения или наказания истекли до получения требования о выдаче;

3) требование о выдаче связано с преступлением, за совершение которого в отношении лица возбуждено уголовное преследование в России;

4) против лица, выдачу которого требует запрашивающее государство, возбуждено уголовное преследование или оно отбывает наказание в России за другое преступление (в этом случае экстрадиция возможна после прекращения уголовного преследования, оправдания, по отбытии наказания или освобождении от его отбывания);

5) в отношении лица, экстрадиция которого запрашивается, возбуждено производство о несостоятельности (в этом случае выдача становится возможной только после его окончания).

Условия выдачи, закрепленные в законе, практически совпадают с условиями, оговоренными в современных нормативных правовых актах и договорах.

Во-первых, выдача становилась возможной при получении гарантий от запрашивающего государства, что лицо не будет преследоваться или наказываться за преступление, не указанное в требовании о выдаче (в этом случае требовалось получение специального согласия российского правительства, которое, в свою очередь, могло запросить дополнительно документы, указанные в ст. 852.18 Устава). Во-вторых, экстрадируемый не мог быть передан третьему государству без согласия России. Указанные правила не применялись, если лицо в течение месяца после освобождения оставалось на территории государства, которому оно было выдано.

В-третьих, запрашивающее государство гарантировало, что лицо, выдачи которого оно требовало, будет преследуемо и подвергнуто наказанию не чрезвычайным судом, а судом, к подсудности которого по общим судопроизводственным законам относится деяние, в связи с совершением которого было заявлено требование о выдаче.

При требовании об экстрадиции лица по поводу одного и того же преступления несколькими государствами закон устанавливал следующие правила. Приоритетным признавался запрос государства, на территории которого было совершено указанное преступление. Иначе говоря, преступник выдавался государству места совершения преступления.

«В случае учинения преступного деяния в нескольких государствах, а также, когда оно учинено в пределах государства, не предъявившего требования о выдаче, таковая производится тому из государств, предъявивших требование, подданным которого состоит лицо, выдача коего требуется, а если этим государством такого требования не предъявлено, – тому из государств, требование которого получено ранее» (ч. 2 ст. 852.9 Устава).

Если в разных государствах совершены разные преступления, то приоритет отдается запросу государства, на территории которого совершено наиболее тяжкое преступление. В случае совершения одинаковых по тяжести деяний выдача осуществляется по правилам указанной выше статьи.

Наряду с основаниями и условиями экстрадиции преступников закон достаточно подробно регламентировал и иные, связанные с ней вопросы: о судьбе вещественных доказательств, механизме осуществления экстрадиционной деятельности и т. д. Так, вещи, добытые преступным путем, орудия преступления и иные предметы, изъятые у преступника, передаются запрашивающему государству. Причем это правило должно было соблюдаться и в том случае, если согласие на выдачу преступника не могло быть исполнено, например, в связи со смертью выдаваемого лица или его побега. Вещественные доказательства могли быть временно оставлены в России, если они были необходимы в связи с расследованием уголовного дела. Третьим лицам гарантировалось право на указанные вещи, они по окончании уголовного дела возвращались им безвозмездно.

Экстрадиционный процесс в законе был представлен следующим образом. Требование о выдаче по дипломатическим каналам сообщалось Министерству иностранных дел России, которое препровождало его министру юстиции. Интересные детали: оно должно быть изложено на русском или французском языках, к нему обязательно прилагались составленные по формам, предусмотренным законодательством запрашивающей стороны, на этих же языках: судебный приговор, обвинительный акт, определение о предании суду, постановление о привлечении к следствию с постановлением о заключении под стражу либо только одно последнее постановление при условии, что оно содержит изложение существа предъявленного обвинения. «В означенных документах должны заключаться выписки из относящихся к делу карательных правил. Вместе с тем должны быть доставлены, если это окажется возможным, фотографические карточки или описание примет лица, выдача которого требуется, и иные сведения, могущие служить к удостоверению его личности» (ст. 852.13 Устава).

При удовлетворении запроса о выдаче преступника министр юстиции сообщает об этом министру внутренних дел, на которого возлагаются розыск экстрадируемого, задержание и собственно его выдача, а также передача вещественных доказательств и иного имущества. В случае отказа в выдаче (решение принимает министр юстиции) Министерство иностранных дел по дипломатическим каналам информирует об этом правительство запрашивающей страны. Одновременно с этим в отношении лица, выдачу которого запрашивали, отменяется предварительное задержание.

Закон предписывает, что в необходимых случаях министр юстиции России может, во-первых, запросить через Министерство иностранных дел дополнительные сведения и документы, во-вторых, поручить прокурору окружного суда, где проживает экстрадируемое лицо, собрать сведения, необходимые для решения вопроса о выдаче. В связи с этим прокурор может провести необходимое дознание или ограничиться проведением отдельных следственных действий.

Министр юстиции наделялся правом дать распоряжение о предварительном задержании обвиняемого. «В случаях, не терпящих отлагательства, заключение под стражу лица, выдача которого требуется, может последовать по распоряжению министра юстиции … и до предоставления указанных в статье 852.13 документов, на основании доставленного дипломатическим путем Министерству иностранных дел по почте или телеграфу заявления о состоявшемся постановлении подлежащей власти требующего выдачи государства о задержании обвиняемого. Лицо, подвергнутое задержанию … освобождается, если до истечения определенных … сроков правительством иностранного государства не будут сообщены Министерству иностранных дел документы … или же сведения и документы, дополнительно затребованные Министерством юстиции…» Указанный срок в законе был дифференцирован: для европейских государств он составлял не более 2 месяцев; для иных – 3 месяцев; его исчисление осуществлялось со дня заключения экстрадируемого под стражу.

Если лицо, подвергнутое предварительному заключению, до истечения указанного срока со дня извещения иностранного государства о согласии российского правительства на выдачу обвиняемого, не будет принято запрашивающим государством, оно также подлежит освобождению из-под заключения.

Согласно закону собственно выдача экстрадируемого осуществлялась российскими административными властями в пограничном пункте, назначенном по соглашению министерств внутренних дел и иностранных дел. Если при этом запрашивающее государство не являлось сопредельным, то требовалось получение согласия транзитного государства.

Расходы по экстрадиции возлагались на Российское государство; оно освобождалось от этого только в том случае, если его территория использовалась в качестве транзитного.

Закон содержал специальную оговорку: во-первых, изложенные в нем правила выдачи преступника по требованию иностранного государства не отменяли действующих по этому поводу договоров России с зарубежными странами; во-вторых, при заключении новых договоров аналогичного характера на Россию не могли быть возложены обязательства в большем объеме, чем они указаны в нем.

Закон был достаточно высоко оценен исследователями проблем экстрадиции. Например, К. С. Родионов пишет: «…Закон можно смело отнести к числу весьма удачных. По своим достоинствам его нормы не уступают, а может быть, и превосходят нормы наших законов и договоров, образующих правовую базу Российской Федерации по вопросам экстрадиции. Тщательность его юридической проработки обеспечила ему уже тогда полное соответствие европейскому уровню экстрадиционной практики начала XX в.»[79]

«Но долго “поработать” этому закону не довелось. В условиях Первой мировой войны… он оказался невостребованным, а после октября 1917 г. – и вовсе ничтожным наряду со множеством других имперских правовых актов, прекративших свое действие. Но если в уголовном и уголовно-процессуальном праве на смену прежним законоположениям вскоре пришли законы иной формации, то по вопросам экстрадиции за весь советский период так и не было принято нового закона»[80].

Это утверждение требует уточнения. 23 ноября в СССР была принята Типовая конвенция о выдаче[81], в которой учитывались, во-первых, сложившаяся за долгие годы договорная практика России и Советского Союза, во-вторых, передовой опыт правового регулирования экстрадиции в зарубежных государствах[82].

В годы советской власти Россия имела договоры со всеми социалистическими странами, предусматривавшие в том числе и выдачу преступников[83].

Уголовно-процессуальный кодекс 1960 г. не содержал норм о выдаче преступников, хотя ст. 32 и 33 были посвящены порядку сношения судов, прокуроров, следователей и органов дознания с соответствующими учреждениями иностранных государств.

Подведем итоги.

1. Закон «О выдаче преступников по требованиям иностранных государств» от 15 декабря 1911 г., хотя и является самостоятельным правовым актом, специально посвященным регулированию вопросов экстрадиции, но, будучи включенным «в ткань» Устава уголовного судопроизводства, по сути, лишился указанного статуса, однако при этом облегчилось применение положений законодательного установления на практике.

2. Нормы данного закона, вобрав в себя наиболее прогрессивные и рациональные положения договоров и трактатов, заключенных с иностранными государствами по вопросам выдачи, не уступали европейскому уровню регламентации экстрадиции в начале XX в.

3. Закон о выдаче 1911 г. оказал влияние на становление и дальнейшее развитие советского и постсоветского экстрадиционного законодательства (о невыдаче собственного гражданина, выдаче иностранного гражданина согласно заключенному договору; выдаче иностранного гражданина на основе принципа взаимности и др.).

§ 3. Становление и развитие концепции о невыдаче собственных граждан

Проблема исключения из числа экстрадируемых собственных подданных стала активно обсуждаться в XVII–XVIII вв., хотя, вероятно, она могла в той или иной мере встречаться и ранее. Во второй половине XVIII в. в договорах и картелях о выдаче дезертиров появляется типовая, повторяющаяся из акта в акт юридическая формула, суть которой – невыдача собственных граждан. При этом она либо вообще не включает последних в круг выдаваемых лиц, либо включает только граждан определенных классов и категорий. В последнем случае отказ в экстрадиции заменяется наказанием запрашиваемого лица со стороны собственного государства.

Однако надо иметь в виду, что с развитием абсолютной монархии, например во Франции, меняется отношение к подданным. «Воля короля решает все; что он говорил, было законом; он стоял выше всякого закона и права. Поэтому для него не могло существовать каких-либо обязательных норм, и так вопрос о выдаче собственных подданных также стал в зависимость, как всякий другой, исключительно от его усмотрения»[84].

Кроме того, при оценке экстрадиционной практики, скажем Германии, следует учитывать, что преступники властями этой страны другому государству выдаются не в силу обязательства, а из дружбы и любезности. Это объясняется тем, что в отдельных германских владениях судебная власть была патримониальной[85], т. е. она считалась благоприобретенным частным правом, представлявшим хороший источник доходов. Поэтому всякая выдача преступника нарушала бы это частное право и уменьшала доходы от судопроизводства[86].

Развитие института экстрадиции в России, как было показано выше, имело свои особенности. К числу последних относится и то, что собственные подданные, как правило, не выдавались. В этом заключается существенное отличие российской практики выдачи преступников от западноевропейской экстрадиционной практики, которая в этом отношении была непоследовательной – государства часто игнорировали принцип невыдачи собственных граждан.

Как уже указывалось, Россия в целом неуклонно придерживалась принципа исключения из числа экстрадируемых лиц подданных российского царя. Например, в Договоре между Россией и Китаем, заключенном 27 апреля 1689 г. в Нерчинске, говорится (ст. 4): «Беглецы, которые до сего мирного постановления как со стороны Царского Величества, так и со стороны Богдыханова Высочества были: и тем перебежчикам быть в обеих сторонах безрозменно; а которые после сего постановления мира перебегати будут, и таких беглецов без всякого умедления отсылати обратно с обеих сторон без замедления к пограничным воеводам». Если приграничные жители перейдут на сопредельную сторону и совершат преступление, то их следовало задержать и отправить для наказания туда, откуда они родом. «Поэтому можно судить, как далек был договор от установления выдачи собственных подданных, – пишет Э. Симсон. – Мы имеем дело с изъятием подданных от чужой юрисдикции даже в случае самых тяжких преступлений»[87].

Надо заметить, что в договорах не всегда оговаривался принцип невыдачи собственных граждан. Например, в трактате России с Австрией от 2 июня / 22 мая 1746 г. российские подданные не упоминаются; в самом общем виде экстрадируемые указаны в Договоре России с Турцией от 21/10 июля 1974 г. Из формулировок этих актов трудно сделать вывод относительно возможности выдачи российских подданных запрашивающему государству. Данное обстоятельство можно объяснить, пожалуй, только одним: исключение собственных граждан из круга экстрадируемых лиц для России было положением априорным, не требующим отражения в заключаемых актах о выдаче.

Сложнее обстоит дело с оценкой конвенции о выдаче, заключенной Россией с Пруссией от 25/13 февраля 1804 г. Конвенция отдельно регулирует выдачу дезертиров и преступников. В ст. 1 Конвенции относительно первых сказано: «…будет выдаваемы с одной и другой стороны все состоящие в обоюдной военной службе Высоких договаривающихся сторон офицеры, унтер-офицеры и солдаты, как пехотные, так и конные, какой бы земли они уроженцы ни были, кои… побегут из обоюдных армий». На первый взгляд это определение охватывает и российских подданных. Однако следует согласиться с Э. Симсоном, который высказал следующее предположение: «…вряд ли русские служили в прусской армии, о выдаче которых в случае бегства их в Россию могла бы быть речь и наоборот»[88].

Статья 11 Конвенции, во-первых, закрепляет положение о выдаче преступников, во-вторых, содержит следующую оговорку, имеющую принципиальное значение: «Но если помянутый преступник или подозреваемый в преступлении есть подданный Государя, в области которого он ушел, по учинению уголовного преступления в областях другого Государя: то такого не выдавать; но Государь, которого он подданный, повелит немедленно судить его как должно по законам; но ежели кто задержан в области, где учинил уголовное преступление или какое бесчинство, по причине таковаго преступления или бесчинства; то Государь той области, где последовало задержание, повелит его судить и произвести наказание, какому он себя подвергнул, хотя бы сей преступник был подданный другого государства».

Это положение аккумулирует новые взгляды на экстрадиционную практику в целом и по отношению к собственным гражданам в частности. Можно выделить два принципиальных момента: первый – закрепляется право государства наказывать преступника независимо от его подданства в связи с совершением деяния; второй – принцип невыдачи собственных граждан дополняется обязанностью государства-отечества судить своим судом преступника-подданного.

В последующих межгосударственных соглашениях принцип невыдачи собственных граждан находит непосредственное отражение в заключаемых договорах России с другими странами. Так, в Договоре России с Австрией от 20/8 января 1808 г. уже непосредственно оговаривается изъятие указанных лиц из круга экстрадируемых. Статья 5 Договора гласит: «Из числа дезертиров, арестование которых и возвращение к войскам предписывается 1 статьей сего Договора, формальным образом исключаются те, которые признаны будут австрийскими подданными или рожденными в австрийских провинциях». Это положение получило развитие в Декларации от 27/15 марта 1808 г., в ст. 4 которой сказано: «…обе державы взаимно условились, дабы ни одна из них не была обязана выдавать собственных подданных…» Аналогичное правило закреплено в ст. 5 Конвенции о выдаче дезертиров из числа моряков, заключенной с Австрией от 22/10 марта 1810 г.

Во всех последующих межгосударственных актах Россия неизменно закрепляла принцип невыдачи собственных граждан и в экстрадиционной практике строго его придерживалась.

Кстати сказать, этого правила стали придерживаться и многие западноевропейские страны. Например, начиная с Договора о выдаче 1834 г., заключенного с Бельгией, Франция во все межгосударственные соглашения об экстрадиции стала включать положение о невыдаче собственных граждан (от этого правила она отступала дважды).

Надо иметь в виду, что начиная с XIX в. положения о выдаче закрепляются не только в специальных договорах о выдаче, заключаемых Россией с другими государствами, но и в других межгосударственных актах: договорах о мореплавании, о торговле, картели о дезертирах (например, о торговле и мореплавании с Сардинией 1845 г., Австрией, Нидерландами и Францией 1846 г., Бельгией и Грецией 1850 г., Пруссией 1857 г.). Складывавшаяся экстрадиционная практика, по мнению Э. Симсона, объясняется тем, что в России еще существовало старые судоустройство и судопроизводство, из-за недоверия к ним зарубежные страны не хотели брать на себя обязательство выдавать своих подданных. Только после судебной реформы Александра II они стали заключать специальные договоры об экстрадиции[89].

В это же время появляются межгосударственные договоры, конвенции, манифесты, заключаемые и издаваемые не двумя странами, как было ранее, а бóльшим количеством государств. Например, 6 февраля 1834 г. был обнародован Манифест «О взаимной выдаче государственных преступников в следствие заключенного условия с Австрией и Пруссией». В нем говорится, что «никто из оказавшихся в областях одной из трех держав… виновным в государственной измене, оскорблении Величества, вооруженном бунте, или же из злоумышлявших против Престола и Правительства, не будет иметь ни защиты, ни убежища в областях двух других держав. Все три державы, напротив того, обязуются выдавать немедленно всякого, изобличенного в вышеозначенных преступлениях, коль скоро он потребован будет Правительством, которому он принадлежит».

Данное положение свидетельствует о том, что Россия не взяла на себя обязательство выдавать собственных граждан, виновных в совершении перечисленных в Манифесте преступлений. Это, в частности, доказывается указанием в документе на принадлежность лица, запрашиваемого к выдаче, правительству, «которому… принадлежит»[90].

Представляет интерес акт о Высочайше утвержденном мнении Государственного Совета от 25 марта 1826 г. «О порядке следствия и суда по преступлениям, чинимым в Финляндии Российскими обывателями и в России обывателями Финляндии». Все дело в том, что Великое княжество Финляндское в 1809–1917 гг. являлось автономным административно-территориальным образованием в составе Российской империи, поэтому вопрос о выдаче финнов в Россию и русских в Финляндию нуждался в особом разрешении. Государственный Совет пришел к выводу, что подобного рода дела должны подпадать под юрисдикцию суда по месту совершения преступления.

Ответственность российских подданных, совершивших преступления за границей, была регламентирована Уложением о наказаниях уголовных и исправительных 1845 г. Исходя из закрепленных в Уложении правил, можно выделить три варианта решения вопроса о предании суду указанных лиц:

1) в случае совершения на территории зарубежного государства русским преступления в отношении русского подданного или против русского государства, преступник должен быть судим русским судом; место совершения деяния значения не имеет;

2) в случае совершения преступления на территории зарубежного государства в отношении иностранного гражданина или против иностранной державы российские суды рассматривают дела только при наличии такого требования со стороны потерпевшего;

3) в случае совершения преступления на территории России в отношении иностранца или иностранного государства виновный подлежит ответственности по месту совершения деяния.

Ни в одном из указанных трех случаев российский подданный не может быть выдан зарубежному государству.

Уголовное уложение 1903 г. также не предусматривает выдачу подданных России другим странам.

С институтом экстрадиции в диалектической связи находится проблема наказания лиц, совершивших преступления на территории чужого государства. Выдача большей частью делается практически не нужной, если уголовное преследование осуществляет собственное государство. Выдача и наказание взаимно исключают друг друга; выдача сама по себе еще не представляет собой наказания за совершенное преступление. Д. П. Никольский в связи с этим отмечает: «Если государство, разумно или нет, не желает выдавать своих подданных, то на нем все-таки лежит нравственная и юридическая обязанность наказать самому своих подданных за преступления, совершенные ими за границей. Это начало до сих пор крайне туго прививается к положительным законодательствам. Однако можно указать следующие примеры: ст. 1 швейцарского федерального закона 24 июля 1852 года редактирована в этом смысле. Затем ст. 2 Русско-Швейцарской конвенции гласит: “договорившиеся стороны будут преследовать по своим законам преступления и проступки, совершенные их гражданами или подданными против законов другой стороны. Это преследование будет возбуждено с момента предъявления требования о выдаче, и в тех случаях, когда эти преступления могут быть подведены под перечень договора о выдаче”. Такие постановления крайне желательны и в других конвенциях»[91].

Все страны по отношению к указанным обстоятельствам Э. Симсон сводит в четыре группы.

Первая группа объединяет страны, которые не привлекают своих подданных к ответственности за преступления, учиненные на территории другого государства. При этом игнорируется и то, против кого было совершено посягательство.

Вторую группу представляют государства, которые наказывают собственных подданных за преступления, совершенные на территории другой страны, только в том случае, если посягательство было осуществлено против государства-отечества или его подданного.

Третья группа государств за совершенное преступление за границей наказывает лишь тогда, когда деяние признается преступным в собственной стране.

Четвертая группа государств осуществляет уголовное преследование за любое деяние, совершенное на территории зарубежного государства, против кого бы они ни были направлены[92].

Автор приходит к выводу, что выдача, расширяя границы права наказания, должна определяться по той позиции, какую занимает государство относительно наказания собственных подданных. Отсюда вытекает правило, согласно которому государство, которое не наказывает собственного подданного за преступление, совершенное в другой стране, должно поручать это властям последней. Иначе говоря, оно должно выдавать своих подданных другому государству в целях осуществления правосудия. «Если мы еще раз представим себе современное состояние положительного права по нашему вопросу, – пишет Э. Симсон, – то всякий согласится, будет ли он сторонников невыдачи собственных подданных или противником ее, что положительное право непременно нуждается в улучшении. Невозможно примириться с тем с различием в праве и практике, по которым одно государство наказывает или выдает, а другое не делает ни того, ни другого. А разнообразие объясняется тем, что государства смотрят на выдачу с разных точек зрения и в основание решения вопроса о невыдаче собственных подданных ставят разные начала. Не может существовать несколько верных начал, а все начала, кроме одного, должны быть неверными. Поэтому реформа в праве выдачи возможна только тогда, когда найдут это верное начало, и если последнее будет признано всеми государствами»[93].

Первая проблема, которая стояла перед наукой, относилась к определению категорий граждан по способу приобретения подданства. Наибольшая часть населения страны признавались подданными по факту рождения (урожденные подданные). Другая часть относилась к так называемым натурализованным, т. е. получившим подданство на основании особого юридического акта. Правовые статусы урожденных подданных и натурализованных в некоторых государствах существенно различаются; у последних объем прав был меньше, чем у первых. Такое положение было нелогичным: предоставив человеку подданство, государство тем самым уравнивает его в правах с урожденными подданными. В связи с этим обстоятельством в национальном законодательстве предусматриваются разные условия, выполнение которых предшествует получению подданства, например, продолжительность времени испытания.

Согласно закону от 10 февраля 1864 г. «О правилах относительно принятия и оставления иностранцами русского подданства»[94] русское подданство приобреталось:

1) рождением от русского подданного;

2) состоянием в браке с русским подданным (для женщин);

3) путем натурализации.

При натурализации иностранные подданные должны были прожить в России не менее 5 лет[95].

Различие в правовых статусах урожденного подданного и натурализованного лица оказывает влияние на решение вопросов об экстрадиции. Так, по законодательству некоторых государств запрещается выдавать первых и допускается выдача вторых. Между тем, как нам кажется, должно быть очевидным: коль скоро не подлежат экстрадиции урожденные поданные, то и натурализованные также не могут быть выданы другому государству.

Еще одна проблема, активно обсуждавшаяся в литературе конца XIX – начала XX в., относящаяся к определению круга экстрадируемых, была обусловлена присоединением к государству новых территорий. «Очевидно, что жители присоединенной области, в силу акта присоединения, делаются подданными присоединяющейся державы, а следовательно, подходят под правило о невыдаче собственных подданных, хотя бы преступление и было совершено до присоединения. Иногда жители уступаемой страны или области получают право сохранять свое прежнее подданство в течение известного срока. Так, после Франко-Прусской войны Франция должна была уступить Германии Эльзас и Лотарингию, но жителям этих провинций предоставлено было сохранить права французского гражданства до 1 октября 1872 г. Лица, совершившие преступления в такой промежуток, могут прямо заявить о том, какую именно страну они считают за отечество, сообразно чему и решится вопрос о выдаче»[96].

В литературе конца XIX – начала XX в. сложились два подхода к решению вопроса об экстрадиции собственных подданных. Одна группа ученых (Пуффендорф и др.) исходили из того, что государство должно отвечать, если оно не препятствует своим подданным причинять вред другим государствам. Иначе говоря, в такой ситуации государство не только обязано угрожать наказанием, но и наказывать своих подданных за содеянное.

Наказание есть элемент государственной власти, поэтому при отсутствии властных отношений нельзя наказать кого-либо. Именно данным обстоятельством объясняют сторонники этой группы отказ о выдаче собственного подданного чужому государству (последнее не имеет права наказывать чужого подданного). Надо сказать, что эта позиция расходилась с точкой зрения Гуго Гроция, допускавшего экстрадицию подданного собственной страны[97].

По мнению Гефтера, «правительство бывает иногда нравственно обязано выдать подданного тому государству, где он совершил крайне зверское преступление»[98].

Другая группа ученых основывалась на том, что все человечество находится в правовом поле («в правовом соединении»), полученном от природы. Для отдельного государства из этого вытекает обязанность или наказывать за преступление, совершенное на территории другой страны, или выдавать преступника, делая то или другое только по требованию чужого государства. Однако следует сказать, что по этому поводу имелись сомнения. Утверждалось, что не существует обязанности, которая сама собой разумеется. Государство может наказывать только своих подданных, поэтому отказ в их экстрадиции является справедливым актом.

Формирование договорной основы экстрадиции, когда в результате соглашения можно достичь любого варианта определения круга лиц, подлежащих выдаче, в том числе и собственных подданных, поколебало позиции сторонников рассматриваемой концепции. В этом случае выдача из правового института превращается в вопрос политики, что и наблюдается в экстрадиционной практике XIX в.

С 60-х гг. XIX в. начинается период, получивший в литературе название «международной агитации»[99]. С этого времени проблема выдачи преступников стала обсуждаться на международных конгрессах, в частности в Брюсселе в 1879 г. и Оксфорде в 1880 г.

Наиболее радикальной оказалась позиция англичанина Гайда, который считал, что государство не должно ни в каких случаях выдавать своих подданных и принимать выданных чужих граждан. Большинство юристов Германии, Швейцарии и Голландии также выступало за отказ от выдачи собственных подданных[100].

На Оксфордской сессии в целом была поддержана концепция невыдачи граждан собственной страны. В то же время в резолюции отмечалось: «Допуская даже существующую практику, которая освобождает собственных подданных выдачи, не следует принимать в соображение национальности, принятой уже после совершения деяния, вследствие которого требуется выдача»[101].

В России не все ученые разделяли мнение о невыдаче собственных подданных. Наиболее резко, как нам представляется, против этого выступал Д. П. Никольский. Критикуя положение о том, что выдача собственных подданных не вызывается интересами карательного правосудия, он замечает: «С этим положением невозможно согласиться, потому что суд, вдали от места совершения преступления, не даст тех обеспечений для правосудия, которые существуют при применении территориальной подсудности, тем более, что страна места совершения преступления может, по каким-либо обстоятельствам, вовсе не прислать свидетельских показаний, актов осмотра и т. п., так что суд окажется… в самом затруднительном положении»[102].

Д. П. Никольский утверждает, что выдачу собственных подданных следует признавать справедливым актом. Диаметрально противоположную позицию экстрадиционной практики он объясняет сложившимся к этому времени уровнем правосознания народов, чрезмерным господством начал государственного верховенства и взаимным недоверием государств. По его мнению, действующее правило о невыдаче собственных подданных «всего легче объясняется историческим путем: это обломок седой старины, воспоминание о тех временах, когда основным началом международных сношений была война. Но даже и в истории выдачи были случаи выдачи собственных подданных. Такой деспот, как Людовик XIV, выдавал собственных подданных. Встречаются даже постановления в старинных трактатах, допускавшие такую выдачу. Но эти явления были исключительными. Ф. Эли замечает: “противно народному достоинству непризнание за иностранным народом право судить наших граждан, ибо если бы он схватил их на своей земле, то это право было бы неоспоримо, а противно выдавать их ему. Правительство не может пользоваться помощью иностранного правосудия против собственных подданных”. В этих словах звучит именно воспоминание о старом времени»[103].

История развития института экстрадиции, на которую ссылается Д. П. Никольский, последовательно шла по пути отказа выдачи собственных граждан; это обстоятельство получило закрепление в национальных законодательных актах.

В доктрине права, в первую очередь международного права, как уже говорилось, к концу XIX в. сформировались две относительно устойчивые группы как сторонников концепции невыдачи собственных граждан, так и противников этой точки зрения.