Читать онлайн Утопленник бесплатно
![](/images/no-book-w260-340.jpg)
Что же вы – славяне! Родились – богами! А подыхать будете – демонами.
ДИО́ЛЬЮМ
– …Дио́льюм. – Олег Стрелков положил трубку на рычажки. Тяжело вздохнул, некоторое время не сводил глаз со старенького белого телефона. В прихожей он стоит «на страже» более тридцати лет. Ещё с детства. На пожелтевшем диске – герб Советского Союза: убитой Великой Страны, где всего лишь два имени – Ленин и Гагарин уже её ставили на небесный пьедестал над всем миром.
Правильно ли сделал, что назвал имя Диольюма? Что он сам от этого имеет? Хотел себя обезопасить? Смешно. Его взяли. Он сегодня уходит навсегда. Глубоко. Под землю. В громадную разрастающуюся подземную сеть лабораторий, где самые секретные и глубокие тоннели. И именно к Диольюму. Так что же он сейчас натворил? И главное – зачем?
В прихожей затрещало, что-то стрельнуло, так тихо и тонко, будто порвалась струна комариной домбры, если таковую можно себе представить. Олег повернулся к двери туалета. С правой стороны трельяжа на стене висела его домбра, подаренная ему Азаматом в честь друга, сгоревшего в бронетранспортёре на войне, в которой они почти два года выкуривали один косяк на троих перед едой и угорали со смеху над разными несуществующими байками. Олег покачал головой, уныло слабо улыбнулся.
Снова прострел – ещё тоньше, но резче, будто разряд микроскопической молнии. По шершавым обоям длинно провели невидимой ладонью и что-то шмякнулось на пол. Напоминало хлопок разорвавшегося шарика с водой. Олег Стрелков окинул взглядом плохо освещённый коридорчик. Ничего и никого.
– Тишина притаилась перед всемирным взрывом, – прошептал Олег. Он собирался пойти на кухню и поужинать, потянул пальцы к выключателю и, вскрикнув, отскочил в сторону, ударился плечом об угол стены, опрокинул табурет и упал на спину. С потолка ему на лицо просыпалась сотня сухих зелёных жирных мух. Он не верил глазам: мухи сыпались из-под потолка из ниоткуда. Появлялись из воздуха. Олег почувствовал, как длинная струя холодного пота поползла по спине. Он сильно зажмурил глаза, а когда открыл – завихрения ветра пронесли кучу мух по коричневому блеску пола и растворили в пространстве перед самым лицом.
– О нет, – произнёс он одними губами, часто моргая. – Это действительно сейчас было? – И сейчас Олег Стрелков уже жалел, что позвонил и сообщил имя. Предал. Имя – имя чьё? Кто он – Диольюм? Будет богом для них? Них – это тех, кто с ним. Но не для всех остальных. Для всего мира, для всего остального человечества, кроме нескольких сотен, а то и десятков тысяч «избранных», он, скорее всего, станет хуже сатаны. Хуже дьявола. Хуже Люцифера. Хотя… одно и то же рыло.
Олег не хотел воспринимать только что с ним случившееся. Сейчас он обманывал себя – это худшее, что делает человек в своей жизни. Он списал видение на обычную галлюцинацию от усталости, или остаточное явление после принятия ЛСД, которое принимал чрезвычайно редко как подскок для постижения новых знаний. И очень следил, чтобы не перекрыть канал связи подсознания – души с духом. Хотя понимал, что это бред, никаких психоактивных веществ в крови давно не осталось, но лучше пусть будет так.
За свою жизнь Олег не выпил ни капли алкоголя и не выкурил ни одной сигареты. Но сейчас он пристально посмотрел на бар в гостиной, предназначенный для гостей, и ему захотелось напиться. С какой-то необъяснимой надеждой он повёл глазами по портретам – портреты людей тем или иным образом повлиявшие на ход его жизни. Первым взирал со стены серб – Никола Тесла. За ним шли – Альберт Хофман, Менделеев, Ломоносов, Умберто Эко… Замыкал ряд из двадцати двух портретов – Ленин. Изначально Олег хотел поставить Ленина первым. Это его слова ещё в школе втемяшились намертво в мозг: учиться, учиться и ещё раз учиться. После каких Олег Стрелков шёл по жизни с фразой: «Только бесконечное движение ввысь!» Но Ленин из-за переворота семнадцатого года был причиной гибели его прадедов как по отцовской, так и по материнской линии.
На самом деле великих людей, повлиявших на сотворение собственного мира Олега, познания и понимания, было немного больше, но именно двадцать два портрета вывешены неслучайно. 22 июня, когда Германия напала на Советский Союз, 22 «барана» гоняют один мяч по широченному полю, 22…
22 – очень значимое число в Каббале.
И вновь Олегу показалось – тень спрыгнула с дальнего окна кухни, вытянулась к нему по доскам пола и застыла.
– Ну её, – шёпотом произнёс Олег, мотнул головой, сбрасывая наваждение. Но, если Ди́ол узнает, что он сделал… Не хотелось даже представлять, какие изощрённые изобретения испробует на нём Диольюм. Они, в своём городе-лаборатории дошли до таких вещей, таких познаний и пониманий, таких опытов, что ужас неволей заливает твой разум. Что если эти знания попадут в руки – зверя. Но кто есть сам – Диольюм?
Олег сбросил марево воспоминаний, поднялся на ноги и подошёл к письменному столу, такому же древнему, как и пожелтевший телефон в прихожей. За этим столом он десять лет то успешно, то безуспешно рисовал карикатуры и чёртиков, изучал премудрости школьной программы, а иногда писал диктант под грозный голос отца и посматривал исподтишка на чёрно-белые фотокарточки голых женщин под тетрадкой: вот если батя заметил его порнушку – бедный Олежа летал бы по квартире как бешеная блоха под колпаком на раскалённой сковородке.
Олег выдвинул верхний ящик – и замер. Катька плюс Олег равно дураки – начертано корявым почерком шариковой ручкой на обрывке блокнотного листа, расположившегося поверх разных проводов для компьютера. Холодок пробежал по спине от затылка к ногам.
«Чёрт. Это откуда взялось?». Он вспомнил эту записку! Олег, естественно, он сам. Катюшка – его первая любовь. Эту записку в пятом классе написал и передал им на уроке литературы его друг – Виталик, сохнущий по Кате. Тогда это был целый листок. Под словами Виталик изобразил их трахающимися в позе «по-собачьи». Олегу было смешно. Он лишь с улыбкой до ушей повернулся к другу и показал кулак. Что не сказать было про Катю. Она поджала губы, оторвала нижнюю часть листка, встала из-за парты, подошла к Ви́талу, лизнула лист и, шлёпнув, прилепила к его лбу. Весь класс смеялся. Виталик не обиделся, смеялся вместе со всеми. Ещё показал им жест: соединил кольцом большой и указательный пальцы левой кисти, щёлкнул по ним указательным пальцем правой руки.
Олег не помнил, чтобы этот клочок листа положил себе в пакет. Этот «шедевр» Ви́тала давно должен сгинуть в утробе канализации или истлеть на городской свалке.
Олег нахмурил брови.
– Не-е-ет. – Он вспомнил. Сегодня ночью ему приснился сон. Да, точно. Ему снился этот эпизод из его жизни и эта записка. Он что?.. Её из сна принёс, как Мэгги – Крюгера? Диол может контролировать сны?! Что если это он – Диольюм?.. Но почерк – почерк Виталика?! Значит «шедевр» из минувших лет. Неужели Диол, наконец, сумел возвращаться… Диольюм всегда заветно мечтал стать «вором прошлого».
Олег задвинул ящик, присел на стул, замер с карандашом в руке. Глаза перенесли его взгляд на телефон.
Значит, Диольюм всё знает. Бежать! Не успеет! Ему нужно достать чип – микроскопический шарик, настолько маленький, что можно разглядеть только, наверное, под мощным микроскопом. А без посторонней профессиональной медицинской помощи из своего мозга он никак не извлечёт. Похоже, сейчас совершил вторую самую огромную ошибку в жизни. Первая – он продал свою душу Диольюму. Душу – эвфемизм. Но кратко лучше не охарактеризуешь. А мыслить не давала нарастающая головная боль, простреливающая в перепонки, казалось, раскалённые ножи медленно вводили в ушные раковины.
Его взгляд в панике метнулся к дверям и обратно на телефон. Мобильник, пронеслась мысль. Он никогда его не имел. Сейчас с помощью мобильника такое можно сотворить с твоими мозгами. Хотя… и без него уже могут. И кажется…
Тревога неукротимо нарастала вместе с головной болью.
Боль окутала голову металлическим прутом с вонзившимися в мозг иглами, и этот прут медленно неотвратимо сдавливался.
В мозге будто что-то порвалось. Олегу даже казалось, что он услышал эти рвущиеся, лопающиеся звуки. Кровь всего тела прилила к голове. Олег вскочил со стула и подбежал к зеркалу в прихожей.
Лицо! Он хотел вскрикнуть, но не смог. На него смотрел буро-красный раздувшийся урод. Олег начал задыхаться. Кровь изо рта брызнула на зеркало. Кровь из ноздрей частыми каплями пятнала серого цвета коврик перед трельяжем. Кровь сочилась по всему телу: из кожи, из громадных синих пятен, из мелких кровеносных, вылезших наружу как паутина, сосудов.
Олега качнуло.
– Что же я наделал? – Потускневшим взглядом он смотрел, как его кровь молниями тянется вниз по зеркальной поверхности. Неестественно стекает, быстро и как-то игриво. Будто кто-то невидимый подгоняет струйки пальцем.
«Сейчас глаза выскочат и запрыгают, как взбесившиеся колобки», – скользнула мысль чёрной иронией. Вдруг вся кровь ударила в таз, в ноги и вновь хлынула к затылку. Глаза налились кровью, зрение почти пропало. Олег почувствовал, как в трусах стало мокро, мочевой пузырь опустошался. Он расстегнул ремень и ширинку брюк. Оттянул резинку трусов. Из уретры тонкой струйкой вытекала кровь.
Олег кашлянул.
Мелкие сгустки внутренних органов вылетели и прилипли к сиреневым обоям. Цвет сирени – любимый цвет мамы. И когда она покинула мир, он не стал ничего менять в квартире.
Кровь вновь ураганной волной пронеслась вниз тела, ноги набухли и, казалось, сейчас разорвутся от давления.
«Всё», – последняя мысль посетила Олега Стрелкова. Кровь всего тела вытекла на тёмно-коричневый паркет, красный ручеёк двинулся к входной двери, неощутимый ветер навстречу создал частую рябь. Глаза ослепли и, замерев, устремились в далёкую миллионовековую тьму, откуда мчались мириады теней, пожиравшие свет. Жуткий ужас сковал дух.
Олег не был живой.
И не был – мёртвым.
МЕРТВЯЧКА
Он захлопнул металлическую дверь своей трёхкомнатной квартиры на восьмом этаже. Три верхних пуговицы белой сорочки расстёгнуты. Узел чёрного тонкого галстука стянулся вниз и сбился немного вбок, как раз прикрыл третью пуговицу. Рукав чёрного дорогого пиджака измазан зелёной масляной краской. Светло-русые волосы на голове торчали в разные стороны. Весь вид мужчины говорил, что ему наплевать, как он выглядит. И вообще, ему начхать на свою жизнь. Она для него закончилась. От гнетущей тоски на измождённом сером лице лежала печать неумолимого глубоко траура и безмерного горя.
Дымов прислонился спиной к дерматиновой обивке двери и, закрыв покрасневшие глаза, сполз на паркет, вытянул и широко раздвинул ноги, каблуки туфель уткнулись в стену. Две бутылки водки выпали из левой руки и покатились по паркетному полу. Они могли разбиться. А ему наплевать. Правая рука держала матерчатый розовый свёрток, про который он, казалось, забыл.
Забыл?! А-ха-ха! Нет! Он не забыл! Он не то чтобы его забыть – он его люто ненавидел! Он ненавидел – то, или того, кто в нём находился. Дышал. Жил. Жил! Жил!!!
Дымов отдышался, медленно приоткрыл глаза. Взгляд упёрся на богато отделанный резьбой раздвижной шкаф в пяти метрах от конца прихожей. Зеркала, словно небоскрёбы в его маленьком мирке, занимали всё место от пола до потолка. Красивые зеркала. С красивыми пескоструйными рисунками и портретами. Его и её. Её – это его Алеси. Его любимой ненаглядной жены.
Его лицо на зеркале, немного снизу, улыбалось и смотрело на горделивое снисходительное лицо Леськи. Эта она так придумала. В его ушах звучал её счастливый смех и ласковый голос:
– Ты будешь на меня смотреть снизу вверх как на путеводную звезду. Или нет – как на свою богиню-покровительницу.
Голова Дымова пошатывалась как у пьяного. Его подташнивало. Он вновь прикрыл глаза, сильнее сжал пакет новорождённого, как бы опасаясь, что свёрток от него сбежит. Ускользнёт.
Хитрый – этот пакет. Ох, какой хитрый… И жестокий. Беспощадный ненасытный убийца.
Дымов приоткрыл веки, покосился глазами на розовое одеяльце.
– За что же ты её так, мою Алесю? Ведь она и твоя… мама. Что же ты её не пощадила? Как ты могла разорвать её внутренности? Куда ты дела – её кровь? – последние два слова он прорычал сквозь зубы и, размахнувшись, кинул розовый свёрток перед собой на паркет. Раздался хрип, а дальше его уши погрузились в ад. Пакет всё сильнее с надрывом захлёбывался в собственном горьком плаче, будто младенец понимал возрастающую к нему ненависть и свою невиновность.
– Заткнись! Заткнись!! Заткнись!!! – Дымов сдавил ладонями уши и поднялся на ноги. – Всё, – мотал он головой. – Всё. – Он схватил пакет со стороны, где должны находиться ножки малышки. – Всё! – Он прошёл в спальню к балкону.
На улице сверкнула молния, разрезала небосвод от правого края взора до левого, раскатисто прогремел гром, заставил стёкла затрястись. Дымов положил пакет на диван, снял пиджак и небрежным движением швырнул в сторону. Трясущаяся ладонь подвинула круглый стол, покрытый белой скатертью к открытой двери балкона. Новый раскат грома так ударил, что Дымов вздрогнул и поперхнулся.
– Ад торжествует на небе, – прорычал он. – На небе нету бога! На хер… нет… бога! Нет! Нет! Я говорю, нет!
Странно – младенец замолчал, только испуганные широкие глазки невидяще смотрели перед собой. Дымов развернул одеяльце. Его взгляд застыл, будто завяз в горячем жидком битуме и стал тонуть, накрываясь темнотой. Дымов потёр глаза ладонью, возвращая затуманенное зрение.
Крохотная девочка беспомощно сморщила носик-кнопку, уголки губ обиженно дрожали. Она дёргала ручонками, тельце покрылось девятибалльным валом мурашек. По животику пробежала судорога.
Где-то в глубинах души резанула щемящая жалость, готовая разорвать сердце, которую Дымов мгновенно отбросил, как протухшую осквернённую добродетель. На свою мимолётную слабость он ответил ещё большей жестокостью: из кладовой достал вентилятор, включил на всю мощь и направил на голенького младенца. На свою крошку дочку.
– Подохни, гадина! – Дымов шатаясь вышел в прихожую, сел на пол, сорвал серебристую пробку с бутылки анисовой водки и залпом всё до капли выпил: как вода, алкоголь ни на гран не утешил. Он встал на ноги и во всех комнатах открыл окна, создал жуткий сквозняк. Довольный Дымов сел на прежнее место, в глазах поплыло, тоскливая злоба рвала сердце. Он потянулся за второй бутылкой. Ему самому-то стало холодно. Дымов поёжился и, прислушиваясь, затих.
Девочка не издавала ни звука. За окном громыхали гром и молнии. Хлестал ливень. Вентилятор жужжал над ребёнком смертоносным роем. Молочный тюль из-за штормового сквозняка реял флагом.
«Может, всё? Замёрзла? Нет, младенцы живучие». – Дымов заплакал. – Прости меня, Алеся. Прости, если сможешь. Но, я не смог бы жить с этим ребёнком, сгубившего тебя. Лишившего меня твоей любви, твоей улыбки, твоей ласки, твоего тепла. Твоей… – Он со злостью сжал зубы до боли в челюстях, скрутил с новой бутылки пробку, швырнул в стену, набрал водку в надутые щёки и еле проглотил. Час он молча сидел, уставившись в одну точку без мыслей, дрожал всем телом от холода и нервного перенапряжения, дезорганизации настоящего и будущего. А будущего – нет. Он хохотнул. В зале несколько раз звонил телефон. Наверное, родная сестра Таис тревожится. Обещал ведь позвонить. Зачем? Жизнь его, как и младенца, на последнем издыхании. Дымов взял из шкафа ватное одеяло, накрылся с головой и на полу прихожей заснул.
Проснулся он от нервного импульса в своей черепной коробке.
– Бо, как мне плохо. Где ты, бо-о? – Дымов кидал голову из стороны в сторону. – Плохо мне. Не хочу. Не хочу жить. Ну, что она там, скопытилась? – Он, шлёпая носками по полу, – когда скинул туфли не помнил, – подошёл к малышке. По её посиневшим губкам и неподвижному тельцу Дымов определил, что девочка мертва. Маленькая его дочка – мертва. Лучше бы и не рождалась. Он убил её. Вот и славно. Вот и всё. Нет больше семьи. Дымовы-Соломенцевы здесь больше не живут. Соломенцевых вообще больше нет в живых! Нееетууу! Ха-ха-ха… Ха.
Дымов завернул тельце обратно в розовое одеяльце, спустился на лифте в подземную автостоянку: тихо урчала вентиляция, в два ряда пестрели различные иномарки, в дальнем конце слабо мяукал кот. Синий полумрак отражал потолочные фонари. Ни души. Дымов быстро прошёл к своему «фольксвагену», открыл багажник.
По глазам ударила размашистая надпись фломастером на картонном листе: «Я ЛЮБЛЮ НАШУ ДОЧЬ!»
Дымов исказил губы в немом плаче, из горла сорвался сдавленный всхлип, липкая слюна брызнула сквозь сжатые зубы и улеглась на подбородке. Это он писал перед окнами роддома и показывал жене за двое суток до родов. Он ещё раз всхлипнул и прошептал:
– Моя Алеська. – Он расширил глаза в пылающей ненависти и сдавил крохотное горло дочки – девочка не пискнула. Швырнул матерчатый свёрток и, что-то вспомнив, ударил багажником и ринулся к себе в квартиру.
Бегом Дымов поднялся на этаж. В зале, яростно скидывая с полок все предметы на пол, он наконец нашёл литровую банку спирта, на котором настаивал целебные травы, в основном адаптогены: женьшень, родиолу розовую, лимонник, элеутерококк и другие. Но он не просто настаивал – он выделял формулы, добавлял другие лекарственные травы, смешивал, исследовал и создавал лекарство от рака. Дымов – не только химик и биолог, но и парапсихолог. Ещё в конце девяностых они научились вылечивать восемьдесят процентов онкологических опухолей без повторных последствий. Лекарство, которое стоило копейки, за рубежом другие продавали за миллионы. Они бились не за деньги – они бились за народ.
Их было шесть учёных. Они мечтали сделать вакцину для своей нации и им почти удалось. Они выпустили журнал – и это была их роковая ошибка, – держали пока в секрете свои достижения, но описывали некоторые идеи и нюансы. Но уже после пятого выпуска им запретили их деятельность. И в течение месяца пятеро из них были беспардонно, нагло, зверски убиты среди белого дня почти на глазах у людей. Дымов – шестой, и он удачно скрылся. Он поднял банку со спиртом перед глазами, тяжело вздохнул и прошептал:
– Но, кажется – неудачно. – Спирт из банки обжёг губы, гортань, огнём промчался по пищеводу и заполнил желудок, впитался в кровь и начал свою разрушительную деятельность – в человеке убивать человека. Дымов занюхал рукавом, едва не блеванул, несколько раз икнул и истерично рассмеялся. – Дебил! – заорал он. – Если хочешь ссать мозгами – выпей сто грамм водки! О-ха-ха, ха! Если хочешь быть дебилом – выпей водки, дебил! Выпей водки – и поссы мозгами! – Дымов поперхнулся слюнями и закашлялся. Он вспомнил зачем вернулся, уже плохо соображал, на автомате, сшибая углы, из кладовой достал штыковую лопату, которую купил месяц назад и собирался следующим летом на даче сажать картошку для подопытных свиней играющих роль в изобретении волшебной мази от ожогов – не оставляющую даже рубцов.
– Новенькая. Канолевая. Мушка мушку не долбала. – Дымов выжал из глаз слезу. Ему было жаль лопату. То-то он ей не смог воспользоваться. То-то он не смог пожить. То-то… Его ждал ненавистный розовый свёрток в багажнике собственного автомобиля в подземном паркинге.
Озираясь и пригибаясь, Дымов перебежал площадку подземной парковки. Возле его автомобиля со стены болтался отрезанный кабель над разлитой тёмной жидкостью, сине-зелёные искры с металлического конца разбегались как мельчайшие роботы-паучки. И когда Дымов осторожно подошёл к кромке медленно ползущей лужи – искры-паучки ринулись мощным потоком к его до блеска начищенным туфлям. Дымов отшатнулся и быстро отступил, удивлённые глаза широко раскрывались, искрящийся блеск отражался в напуганных зрачках. Искры, подпрыгивали и обгоняли друг друга, синие обращались в зелёные, а те в ярко-красные и вспыхивали микроскопическими вулканами, охватили тонкой полоской всю кромку лужи.
– Невероятно, – прошептал Дымов, застыл глазами в наблюдении непонятного явления. – Десять минут назад этого не было, – шептал он, нервно сглатывая слюну.
– Ха-ха, – на всю парку дважды медленно и тихо усмехнулся невероятно низкий приглушённый грубый смешок и ещё трижды повторил:
– М-х, М-х, Ха.
Дымов не знал, куда кинуть взгляд: искры завораживали и невозможно оторваться, а от этой презрительной усмешки, которая, казалось, поглотила весь мир, – волосы на голове поднялись, по спине пробежали волны бугорков, горячие капли пота покрыли тело. Живот скрутило, и Дымов почувствовал, что ему срочно нужно в туалет. Лопата выпала из ладони и взорвала тишину, звук металла о бетон эхом промчался под невысоким сводом потолка.
Искры собрались в пяти точках возвышающимися энергическими столбцами, замерли и, раздваиваясь, поползли лучами к центру лужи. Дымов приоткрыл рот и согнулся, чтобы лучше рассмотреть и постигнуть, что происходит. И он, кажется, уже понял, но ещё не хотел верить и медлил. Дымов с каждым сантиметром движения электрических «паучков», стремящихся к смыканию в других точках, всё больше выпячивал из орбит глаза. Его ноздри расширились и уловили запах бензина. Он еле оторвал взгляд от явления, чтобы окинуть взором всю лужу. До соединения струящихся потоков оставались миллиметры, чтобы замкнуться и вырисовать полную пентаграмму – перевёрнутую звезду. Возле бетонного столба приютились две металлические бочки, взрывоопасные испарения из небольших отверстий колыхались прозрачным маревом.
Дымов так широко раскрыл рот, что челюсти готовы разорваться под ушами. Он пыжился вскрикнуть и сдвинуться с места, но тяжёлый воздух, физически ощутимый, пригвоздил его к бетонной площадке.
Это же бензин, прошептала мысль в его голове. Беги. Беги!
– Нет! – наконец Дымов выдавил крик. Он сорвался с места, туфля скользнула об бетонный пол, тело занесло, Дымов плечом врезался в задний бампер, разбил висок о фару, едва не потеряв сознание, упал на четвереньки. Дрожащая ладонь нашла черенок лопаты. Дымов вскочил на ноги, пошатывающийся, подбежал к передней двери «фольксвагена», руки помчались рыскать по карманам: ключей от автомобиля не нашлось. Дымов ударил несколько раз лопатой по стеклу, просунул ладонь в образовавшуюся брешь, пальцы нащупали скользкую ручку и дёрнули.
– Куда спешишь? – прошептал голос в голове. – Ты ведь желаешь умереть. Ты достоин смерти.
Я ещё не надумал, ответил мысленно Дымов. Он упал на кожаное сиденье, швырнул лопату за спину и полез в бардачок за ключами.
– Ну, где, где они! – Дымов выскреб всё содержимое на резиновый коврик перед сиденьем, пальцем стал перебирать вещи: губная гармошка с надписью «Русь», выкидной нож, подаренный Алесей, кубик Рубика, небольшая матрёшка с лицом Сталина, кучка смятого бумажного хлама… – Нет ключей, – прошептал он. Неимоверная усталость окутала всё тело, заставила замереть, осовелые глаза, через стекло воззрившиеся в синюю темноту, медленно моргнули, жизни сердца не было слышно, казалось, биологический мотор остановился, душа на последнем издыхании просила умереть. Дымов смирился.
– Всё, – прошептал он. – Это… всё. – Усталые глаза поднялись на зеркало заднего обзора: кровь с виска и рассечённой брови заливала всю правую часть лица, густые тёмно-красные капли срывались со скулы на воротник пиджака.
Ладонь безвольно упала с кожаного руля на приборную панель, пальцы непроизвольно нащупали ключ в замке зажигания. Дымов опустил глаза и хохотнул.
– Мне ещё нужно пожить? – спросил он истеричным глупым голоском. – А зачем мне нужно пожить? А?.. – Дымов повернул лицо к «невидимке» на сиденье справа. – Приятель… – прошептал он и наклонился. – Ты, ненароком, не в курсе, для чего мне… пожить? Учёным не положено долго разживаться…
Он горьким, очень горьким взглядом посмотрел перед собой, не спеша, повернул ключ и завёл двигатель. Пребывая в забытьи и отрешённости, Дымов подумал, что, наверное, семья – это самое огромное счастье на этой земле. Да, несомненно, любить папу и маму, своих пращуров, своих детей и внуков – это счастье.
– И мою Алесю, – прошептал он, надавил педаль газа, выезжая задним бампером, вырулил автомобиль из ряда, и медленно покатил «фольксваген» к светлому прямоугольному проёму. За спиной взорвалось. Ненасытный огонь, догоняя, поглотил автомобиль, скользнул горячим дыханием по металлу и стёклам и нехотя, слишком нехотя – отпустил.
«Фольксваген» тихо подкатил к бетонному забору кладбища, шуршание шин по сырому асфальту прекратилось, матовые столбики света от фар погасли. В разбитое окно веяло холодом, пахло сырым асфальтом. На другой стороне улицы фонарные столбы освещали пустую дорогу, стеклянная автобусная остановка, обвешанная рекламными плакатами с крупными лицами, затаила одинокую грусть, приглашала заплутавших путников к себе на лавочку.
Дымов откинул затылок на мягкий подголовник и прикрыл глаза. В мыслях плавала ничтожная серая пустота. Очень хотелось спать: наверное, стоит заснуть навечно. Да, вот так неожиданно оно подобралось. Спеши жить, и если не сотворишь сейчас, то может оказаться, что больше времени у судьбы для тебя не найдётся. Как однажды кто-то сказал: нужно спешить, но никогда не спешите, ибо слишком спешащие всегда попадают в ад, а не спешащие совсем пропадают в никчёмном забвении. Слеза выкатилась из-под сомкнутых ресниц и растворилась в подсохшей крови на щеке.
Дымов собрался с силами, обернулся и достал с заднего сиденья лопату, выключил в салоне свет. Трусливо озираясь, – он не боялся зла, он боялся осуждения, – Дымов подошёл к багажнику и достал розовый свёрток, к горлу подступила тошнота. Он прислонил ухо к атласной материи: бьётся ли сердечко младенца? Наверное, там один лишь мёртвый холод. Дымову хотелось поскорее отделаться от непосильной ноши, хотелось всё бросить и убежать, поскорее напиться и вернуться к Алесе в пьяных грёзах. То количество спирта, которое он до этого принял, выветрилось в подземной парковке.
В трёх метрах от дороги зелёный пластиковый бак для отходов прислонился к стене, из-под приоткрытой крышки торчали несколько букетов засохших цветов, чёрная лента свисала со старого венка. Дымов еле преодолел желание выбросить свою крошечную мёртвую дочь в помойный ящик.
– Нет, – покачал он головой, – нужно похоронить. А то моя Алеся меня не простит. – Дымов хохотнул и одарил ночное небо глуповатой улыбкой. – Ты там? – прошептал он быстро плывущим тучам, прикрывающим полную луну чёрными тенями. – Я знаю, – шептал он, – ты там, моя Алеся. Ты смотришь на меня и ненавидишь за дочь… Но я всё равно тебя безмерно люблю.
Дымов перекинул свёрток через забор, метнул лопату и перелез сам. Быстро огляделся, глаза старались извлечь из темноты живой, подвижный силуэт, но, кроме мраморных памятников, высоких надгробных плит и каменных крестов, лишь слабый ветер покачивал густые ветви влажных кустов и царила молчаливая скорбь: тишина, как родная мать обнимала всепоглощающим спокойствием, прижимала палец к губам, запрещала нарушать покой своих погребённых детей.
Дымов заплакал. Ему казалось, что невидимые призраки за ним наблюдают. И, если он хоть на шаг сдвинется, чтобы безызвестно предать земле младенца, привидения всего кладбища набросятся на него и разорвут за содеянное изуверство.
Пусть. Это было бы и лучше. Лишь бы не прожигали невидимыми осуждающими и презирающими взглядами, не плевали в спину, не наносили увечья неощутимыми ударами. И всё-таки Дымов не решился углубляться. Он осветил зажигалкой место, потыкал остриём лопаты землю, определяя мягкая ли: желательно закопать поглубже, но и не нарваться на случайного заблудившегося свидетеля. А посему действовать нужно очень быстро, на сколько хватит сил, терпения и благосклонности кладбищенской земли.
Дымов протиснулся между забором и кустами, пробивавшееся сияние от дальних уличных фонарей высветило ему полянку с мусором: всё те же посохшие букеты, очень старые, выцветшие и поблёкшие на солнце и ветрах, венки, прошлогодняя листва, кучи коричневых еловых иголок, пакеты от соков и стеклянные бутылки. Сверху этого «богатства» валялась фуфайка, видно, кто-то в тёплую погоду сюда приходит ночевать. Самый раз закопать здесь, под мусором. Пока случайно нарвутся, могут пройти годы, тельце истлеет до неузнаваемости. Смущала фуфайка, но вряд ли сюда приходят спать нормальные люди, которые могут заметить что-то подозрительное, лишь бомжи. Земля быстро утрамбуется, осядет, выровняется, и, скорее всего, не обнаружат никогда.
Он не верил в бога, но задрал голову и перекрестился, поплевал на ладони и начал усердно лопатой отгребать мусор. Через полчаса истовой молчаливой копки блестящие потные локоны на голове скрутились барашками, хлопковую футболку пришлось дважды выжимать, от тела исходил кисловатый едкий запах с примесью дорого одеколона. Грязь на лице смешалась с засохшей кровью, паутиной, сухими еловыми иголками, мелкими листочками, ядовитыми грибными спорами. Дымов спиной чувствовал, что из темноты на него таращатся чьи-то мёртвые любопытные глаза. Несколько раз вокруг него в разных местах трещала веточка, шуршала листва, словно кто-то сбрасывал капли с сырых кустов, и один раз тихо вздохнули, но так жалостливо и прискорбно, что тело Дымова пронзили полчища мурашек.
– Нет, нет, – твердил он, не отрываясь от работы. – Это всё чудится, это всё чудится, это чудится… Чудится…
Изо рта шёл пар. Тропинка с обеих сторон покрылась инеем, клубы белёсого тумана стелились по земле, медленно подползали к новой могилке, сгущались, окружали, холодили.
Дымов устал, физически выжат, тело пошатывало. Он сплюнул, локтем вытер лоб и тяжело вздохнул. Луна перестала подсвечивать, прикрылась густыми тучами.
– Вот этого не хватало. – Он отступился в яму и чуть не сломал ногу, вскрикнул от боли и потёр ладонью щиколотку. Сырая земля налепилась на туфли, будто не обувь, а гири сжимали ступни. – Когда оно выкопается? Конца-краю не видно. Ещё этот чёртов ночной небесный глаз… вздумал издеваться. И пить как хочется! – Дымов дыхнул широко открытым ртом на замёрзшие ладони, кончиками пальцев погладил кровавые мозоли. Распаренное тело начало быстро остывать. – Холод, зараза, не вовремя. Какой мерзкий холодный холод… Всё, больше не могу. Будь что будет. Пора схоронить.
Он подошёл к розовому – уже сильно грязному – конверту новорождённого и опустился на колени, печальные скорбящие глаза замерли на когда-то беленьком атласном банте. «Алеся двадцать лет не могла забеременеть. И вот она забеременела. И вот она родила. И вот он этот долгожданный ребёнок». Дымов приподнялся на ступню и швырнул свёрток в могилку.
– Пусть он будет – проклят.
Дымов взялся за черенок лопаты и собрался прикидывать землёй, но подумав, содрогнулся: что если девочка жива и вернётся домой? Где-то он такое видел, кажется. Он наклонился к грязному розовому свёртку, сдёрнул резинку, сжимающую одеяльце, где голова и лицо, и поднял матерчатый уголок. Пристально всмотрелся. Личико крохотной девочки ровненькое, чистенькое, нежное: живое!
– Дьявол! – вскрикнул Дымов. – Она же была мертва! Она же умерла! – Он просунул конец указательного пальца между крошечных губок: ротик изнутри ледяной. – Нет. Она мертва. Мертва. Она мертва… – затараторил он, попробовал нащупать пульс на хрупкой шейке. – Не прощупывается. Но всё равно… – Он вытянулся во весь рост, размахнулся и ударил плашмя лопатой по крошечному личику. За спиной всхлипнули. Дымов резко обернулся, но никого не увидел. Естественно, никого не может быть, со злобой подумал он. Он размахнулся и ещё ударил. За спиной вскрикнул стонущий женский голос. Дымов выронил лопату и повернулся к темноте, хоронившей могильные кресты, обескураженно расставил руки и всмотрелся до боли в глазных яблоках.
– Это же… Это… Алеся?.. – Он обошёл только что выкопанную яму, загребая по траве налипшей землёй к ногам, прошёл несколько метров и напоролся на густую зелёную стену. Он долго внимательно всматривался поверх листвы, но, кроме непроглядной темени, иногда впускающей блёклый лучик со стороны забора и улиц, ничего не увидел.
– А я надеялся, что мне ничего не казалось, – прошептал он и повернулся, и тут же рухнул на колени, воздев руки. – Прости меня, – безмолвно произнёс он одними губами. Перед ним возносился лик жены. Слёзы ползли по её щекам. Неимоверная печаль застыла в укоризненном взоре, казалось, она сейчас ещё раз умрёт от, сотворившего им, горя. Дымов упал на карачки и, поднимая поочерёдно ладони в молении, пополз за отодвигающимся ликом любимой Алеси. Он заклинал простить его, не уходить, остаться. Он обещал лечь с ней в могилу, и они положат рядом с собой их крошечку дочку. Он слышал вопли безумия, и рыдания, и плачи, и стенания, и горькие песнопения хора Святых матерей. Дымов часто их слышал. Они все – их слышали.
Он полз и полз, темнота в глазах мерцала и ослепляла, тьма окутывала разум, шептала, мерзко смеялась, хихикала, реготала, ушные перепонки разрывались под истошными женскими рёвами. Великая бесконечность мрака простёрлась пред ним. Дымов упёрся лбом о бетонный забор. Он хохотнул и поцеловал грязь на серой армированной стене, долго её слизывал, пока кровь с нижней губы густым потоком не поползла по подбородку. Он не помнил, как перелез на улицу и подошёл к своему автомобилю, не помнил, как достал из багажника двустволку, не помнил, как вернулся к крошечной могиле дочки.
– Простите меня, мои… – попробовал вымолвить Дымов, икнул и замолчал. Приклад ружья немного утопился в сырую землю. С неба сорвалась капля, потом ещё одна, и ещё… Лёгкие хлопки посыпались по листве, воздух наполнился запахом озона. Дымов старался рассмотреть свою мёртвую дочку, но почему-то ничего не видел. Он и не мог видеть, его глаза бледно-алой жижей вытекали по щекам. Большой палец правой руки нащупал спусковой крючок. Другая рука дрожащей ладонью нащупала курки, проверила – взведены ли. Дымов вытянул шею, приподнял лицо и надвинул подбородок на стволы.
И он увидел видение как где-то, наверное, в следующей жизни – или, быть может, в прошлой? – он шёл с Алесей по залитому солнцем миру, счастье витало над головами золотым нимбом, а между ними, весело смеясь, вела их за руки маленькая девочка – их дочка.
Дымов мечтательно улыбнулся.
– Мы снова будем вместе, моя Алеся, – прошептали губы. – Я иду к тебе…
Грохнул выстрел.
Тело Дымова стремительно попятилось, напоролось спиной на старый, невесть откуда взявшийся, обугленный фонарный столб и осело. Затрещало электричество. Ламповый свет, будто репетируя, трижды коротко моргнул, тускло замер, погас, и через несколько секунд сверху из колоколообразного ржавого фонаря рассеивающийся поток высветил перед собой картину: Дымов сидел на земле прислонённый к столбу, подбородок опал на грудь, верх черепной коробки, словно крышка вскрытой консервной банки, застыл вертикально, держась на затылке, из ноздрей и приоткрытого рта выходил дымок. Кто-то невидимый наверху, насмехаясь, задержал выбитые мозги и плюхнул между туфель широко расставленных ног.
Свет от лампы вновь заморгал, затрещало, и фонарный горелый столб вместе с Дымовым погрузился во мрак.
Крошечная мёртвая девочка в новоиспечённой могиле открыла глаза, губы искривились в гримасе плача, лунный свет пробился сквозь расступившиеся на мгновение тучи и серебристым пятаком высветил полянку со свежевскопанной могильной землёй. Тень высокого человека тихо надвинулась, нависла над ямой и протянула руку.
Невероятной силы ливень накрыл землю.
ПРОХОР
1
– Детей убивать? – прошептал голос.
– Всех, – ответил грубый шёпот. – Дети врага – враги, которые ещё не возросли. И будут преисполнены мести.
Ладонь, шевеля пальцами, облачилась в чёрную кожаную перчатку, сжала ручку пистолета марки «ТТ», щёлкнул затвор, взвёлся курок. Руки раздвинули ветви с тёмной листвой высокого мирта. Глаза сквозь прорези шерстяной маски внимательно осмотрели фасад кирпичного двухэтажного дома: в высоких окнах с тонкими декоративными переплётами царил сон и слюдянистый полумрак, низкое утреннее солнце над крышей слепило глаза, на высоком флагштоке болтался приспущенный какой-то старинный флаг, тросы уныло поскрипывали о металл, покачиваемые слабым ветром приносящимся из-за угла дома, одинокий детский мячик застыл на брусчатой площадке перед ступенями. За спиной худощавого человека готового зверски убивать валялась отравленная восточноевропейская овчарка. Утренняя роса пропитала замшу его кроссовок, чёрная штанина спортивного костюма задралась, оголила рукоятку ножа, прикреплённого кожаными ремешками чуть выше щиколотки.
Справа в метрах пяти с перерезанным горлом и согнутыми коленями лежал на спине сторож, на лбу задранной головы выделялось кровавое пятнышко от контрольного выстрела из пистолета с глушителем. Окровавленные седые волосы на затылке смешались с молодой травой на земле, бледно поблёскивали от росистых капель.
– Как думаешь, на этот раз нашли? – спросил второй широкоплечий бандит в чёрной маске, окутанный слабым серебристым туманом. Он одёрнул штанину над берцем, сбросив прилипшую листву, и махнул сжатым в кулаке револьвером системы Нагана в сторону дома. Указательный палец нервно постукивал по барабану.
– Зде-е-есь, – ответил Лазарь, тянув слово. Его руки отпустили ветви мирта. Лицо повернулось к «широкоплечему». – Точно, здесь. Спит и не подозревает, что смерть, голубушка, примчалась, нашла и на дольше не отпустит. Предупреждали… за слово положено отвечать. За не сдержавшее слово… Даже не постарался нормально укрыться. Самоуверенный. Или решил, что простится? Забудут? Перестанут искать?
Лазарь кинул взгляд на дом и отошёл к шести столбовой ротонде: голубоватое свечение било в свод белого купола из мощного фонаря, расположенного на уровне мраморного пола, по потоку света, словно в стеклянной трубе поднимались игривые белые огоньки размером чуть больше пылинки. Тихо щёлкнуло на уровне живота и слабо прошипело. Лазарь замер, вскинув удивлённые брови, внимательно осмотрел себя. Глаза в первую очередь осмотрели две круглые гранаты, взрывающиеся от удара: обе предохранительные чеки на месте. Указательный палец подёргал колечки. Лазарь успокоился, но снова щёлкнуло и уже настойчивее прошипело.
– Это ещё что? – спросил он еле слышимым голосом, ладонь сняла рацию с широкого брючного ремня, накинутого поверх футболки, и поднесла к глазам. Лазарь попробовал мягко покрутить пластиковую ручку: рифлёный чёрный цилиндрик легко поддался. – Как это? – прошептал Лазарь. – Я же когда от куста отходил… Проверил и довёл до щелчка. Чингиз запретил пользоваться… Я же отключил…
Лазарь застыл недоверчивым, непонимающим взглядом на крохотных амбразурах похожих на приоткрытые жалюзи, где виднелась сеточка, прикрывающая динамик.
– Ближе-е-е-е, – прошептали оттуда.
Челюсть Лазаря начала медленно оттягиваться, холодный липкий пот покрыл всё тело разом, трепет незримой рукой сковал сердце, останавливал, боль пронзила грудь, пульсировала в набухших венах на висках и готова вырваться вместе с кровью наружу. Лазарь тяжело сглотнул, ему казалось, что горячие испарения страха от его тела слились с белёсыми расплывчатыми облаками на небе. Он приблизил рацию к глазам и прошептал:
– Что?..
– Ещё ближе-е-е-е… – очень тихо ответили ему.
Лазарь поднёс рацию к самому уху.
– М-х, М-ха… Ха!.. Ха!.. Ха!.. – услышал он в своей голове медленный издевательский смех, настолько грубый, что создал у Лазаря ассоциации с тяжеленными неподъёмными гирями, насквозь пробивающими душу и выбивающими глаза невероятным давлением. Смех заполнил весь разум, всю черепную коробку, каждую клеточку слуха изнутри.
Треск из динамика рации подобно взрыву разорвал предсмертную тишину этого островка таинственной природы, по периметру обрамляющей высокий красивый дом: кипарисами, миртами, высокими бледно-зелёными гортензиями и кроваво-алыми розами.
– Ты что творишь, Лазар? – яростно прошипел Чингиз.
– Оно само, – испуганными глазами бегал Лазарь. – Отвечаю… оно само… Само. Оно само. – Его нижняя отпяленная губа в прорези маски неудержимо дрожала.
– Что с тобой? – спросил Чингиз.
– Ничего. Показалось… Я беру себя в руки. Уже всё нормально… Нормально. – Лазарь несколько раз глубоко вздохнул, на выдохе издавал лишь ему понятные звуки и действительно очень быстро успокоился. – Я в норме, Чингиз. – Но крепкие пальцы вкрутили ручку рации до отказа и зажали так, чтобы оттуда больше ничего не вырвалось, не вылетело, не разорвало изнутри, не показало жуткую неизвестность тьмы, которую на доли секунды узрели глаза и оставили страшным воспоминанием в голове до тех пор, пока бьётся сердце в этом теле.
От дома со стороны центральной двери донёсся слабый свист, еле уловимый, сразу перебитый порывом ветра в ушах.
– Расписной взломал дверь. Всё, мужи́, пошли.
Четыре фигуры, пригибаясь и укрываясь за стволами невысоких канадских елей и густыми кустами роз, подбежали к приоткрытой металлической двери и втиснулись в серую темноту. За ними вошли ещё двое. Перекушенная гидравлическим ключом дверная цепочка качнулась задетая плечом. Грозно щёлкнули затворные рамы пистолетов.
Ещё шестеро бандитов в шерстяных масках на головах рассредоточились вокруг дома. Невысокая невзрачная фигура в кожаной потёртой куртке гуськом подлезла к каменным ступеням, осмотрелась и проткнула ножом все колёса чёрного пыльного BMW припаркованного впритык к фасаду в метре от двери.
– Сибиряк, первый этаж прошерсти. Мочи всех, не раздумывая. Валет, – шептал голос, – со мной наверх. Ствол наготове. Вали, не мешкая. Этот, паскуда ушлый, стрелять научен. И воевал, и ментом… успел опоганиться.
– Чингиз. – Валет приподнял на уровень глаз обрез. – Микроб не пролетит, отвечаю.
– Ага. Главное, чтобы пулька семь шестьдесят две незамеченная сквозь твой мозг в окно, как пташка не упорхнула.
– Это да, – задумчиво ответил Лазарь, ступил на лестницу, под персидской ковровой дорожкой скрипнули деревянные ступени. Полированный поручень пошатнулся от жёсткой хватки пальцев в кожаной перчатке.
– Желательно побыстрее Акулу завалить, – сказал Чингиз тихим голосом. – Свидетелей можно порезать, чтобы патроны не тратить. И тихо будет.
Под шуршание осторожных шагов обрезанные вороные стволы ружья прикоснулись к белой двери. Валет прижал ухо. Слух старался уловить нежелательные движения. Он повернулся и качнул головой, тёмные глаза в оправе шерстяной маски с прорезью ждали сигнала.
Чингиз, горбясь, заглянул за угол и показал пальцами, что там ещё три двери. Неожиданно в конце коридорчика дверь приоткрылась, брови Чингиза взметнулись, кулак с «Макаровым» лёг в ладонь, большой палец опустил предохранитель, указательный – повёл спусковой крючок. Заказанное на убийство лицо Акулы, как рассеявшее марево преобразилось в широкоплечую фигуру Сибиряка: казалось, челюсть размером, как бетонная плита карябала декоративные щиты на стенах, мощный подбородок, как бороной пропахивал пол, а горы мышц, как домкратом сейчас начнут раздвигать периметр коридора.
Чингиз нервно выдохнул, чувствуя, как пот заструился по спине: едва своего не завалил.
Сибиряк – самодовольную ухмылку под маской никто не видел – кивнул, поднял большой палец левого кулака. Ствол револьвера очертил в воздухе знак бесконечности. Громила тихо открыл дверь с левой стороны и заглянул: по центру квадратной комнаты располагался огромный стол, стены увешаны интересными драматическими картинами в мощных резных дубовых рамах, в дальних углах – высокие вазы с густыми красивыми икебанами. Взгляд Сибиряка напоролся на грозное блестящее от полировки лицо то ли демона, то ли дьявола, на витых толстых рогах – диск часов с полуметровыми стрелками, могучий торс увит крепкими мышцами, из-под груди грузно качался маятник на конце с шишкой размером баскетбольного мяча. Где-то он такое видел. Сибиряк попробовал вспомнить это дежавю. Нет. Никак. Но он точно видел, ведь слова Чингиза плотно засели в памяти, что все эти шишки в богатых старинных домах означают тайные знания, поступающие через шишку в мозгу – эпифиз. Возможно, Сибиряк это и не запомнил, если бы Чингиз не добавил, что любое количество спиртного, даже тридцать грамм в день, напрочь отсекает от этих знаний и пониманий. Сам Сибиряк крайне редко употреблял винцо. Для него тягать в спортзале металл – почти весь смысл жизни. Но и это бы Сибиряк мог пропустить мимо ушей, так как понимал, что только последний глупец не разумеет степень разрушения алкоголем. Но когда Чингиз поведал, что также наносит вред и картофель и объяснил почему, Сибиряк намертво занёс эту информацию в архив своих знаний. Правда, он почти никогда не употреблял картошку, сахар, хлеб и всё, что содержало кофеин, и поэтому эта информация его особо не волновала, зато тоннами поглощал мясо и рыбу.
За всю свою жизнь Сибиряк не болел – ни разу. Он очень ревностно следил за своим здоровьем и телом, которое являлось храмом его души на этой земле. Сибиряк не знал, сколько ему лет и откуда он, никто не знал, и это его волновало. А ещё его очень заботило, откуда у него взялось сквозное затянувшееся отверстие над сердцем размером, как мелкокалиберный снаряд. И ещё больше будоражило, когда, любуясь в зеркало своим мощным, как у минотавра, торсом, он иногда видел исходящее от него бледное еле уловимое – блистание.
– Что, чертила? – усмехнулся громила Сибиряк. – Типа боец без правил, но баба рога, бедолаге, наставила? А теперь хозяева морят? – Он взглянул на своих и качнул головой, показывая, что никого нет. Неожиданно по нервным окончаниям шеи в затылок произошёл прострел, в глазах помутнело, вся реальность исказилась, искривилась, в голове промчалась ускоренная запись полчищ идиотских злорадных смешков и ругательств каких-то карликов. Сибиряк несколько раз тряхнул головой, часто моргая, скинул наведённый морок. Тёмные кружки в глазах медленно отступили, растворились. Он озадаченно погладил пальцами подбородок и покосился вдумчивыми глазами на рогатую фигуру.
– Словно защита, – прошептал он.
Чингиз жестами указал Сибиряку, чтобы оставался на месте и контролировал обе двери, сам повернулся к ожидавшему Валету. «Отморозок. Готов за гроши с жизнью распрощаться. И не только своей. Чужую – ставит ниже комара». Тем не менее Чингиз сам выбирал Валета на кровавые задания: этот невысокий человек с юношеским лицом и жилистым телом чрезвычайно преданный и бесстрашный. И Чингиз уже должен ему одну жизнь за спасённую.
2
Меньше часа до этого…
Прохор Бакулин издал последний слабый храп, кашлянул и широко открыл глаза. Сердце так сильно колотилось о стенки груди, что он подумал: «Оно не имеет права так бешено скакать, должно жалеть своего хозяина, а не пробивать грудные рёбра». Какое-то напряжение витало в комнате, такое густое, что его микроскопические частички мешали дышать. «Что так сильно меня взбудоражило?» – произнёс в мыслях Прохор и посмотрел на сынишку, пришедшего ночью после приснившегося кошмара. Мальчик мирно сопел, счастливо задрал нос над одеялом, глаза бегали под веками, ресницы вздрагивали, и можно было подумать, что ребёнок притворяется спящим. Прохор улыбнулся и ногтем мизинца слегка пощекотал сыну ободок ноздри.
– Демидка, спишь? – прошептал он.
Мальчик смешно повёл носом, собрал недовольные морщины на лбу, фыркнул и, повернувшись на правый бок, показал отцу затылок. Прохор погладил ладонью пшеничные волосы сына, сел на край кровати, осмотрел спальню. Бархатный свет от ночника на письменном столе умиротворённо разливался по комнате: Демид, когда пришёл, полусонно потирая глаза, просил не выключать. Полоски утреннего света пробивались сквозь неплотно закрытые жалюзи. Непонятно как попавший мотылёк внутрь настенных часов слабо бился крылышками о стекло. Где-то далеко-далеко выстрелили. Прохор напрягся, сердце сильнее помчалось в бега, рискуя загнать молодого хозяина в инфарктное состояние. Непроизвольно ладонь потянулась под кровать, нащупала ручку пистолета в самодельной кобуре, прикреплённой винтами к дощатому дну.
– Да что меня так напрягает? – тихо спросил Прохор. – Ведь всё шло ровно. Почти, ровно. – Он поднялся на ноги, оставив пистолет на своём месте, натянул фланелевые спортивные штаны и вслушался в тишину. Казалось, недвижимое спокойствие окутывало мир этого дома, рабский труд и суета наслаждались отдыхом в здешних залах и спальнях. Но это только казалось.
Захотелось пить.
Прохор подошёл к двери мини-холодильника в левом углу комнаты, где сооружено подобие небольшого бара, чтобы каждый раз не спускаться на кухню, достал бутылку «Перье». Со стеклянной навесной полки взял длинный узкий бокал.
«Показалось или нет?.. Проскулила псина». Прохор повернул ухо в сторону окон, глаза скользнули по двери, мысль споткнулась, решая, куда подойти сначала – к жалюзи и выглянуть на двор или к двери. Возле письменного стола на круглой тумбе в «золотой» клетке под плотным льном свистнул ара. После короткой паузы попугай недовольно хрипло проворчал и ещё раз свистнул.
Прохор усмехнулся, решил, что птица хочет пить, плеснул газировку в стакан, подошёл к клетке и поднял материю. Ара задрал «нос» занимающий полклетки и уставился глазами, как хозяин земли на человека, загнанного в свой маленький солнечный мирок.
– Карабу, тебе, может, ещё сигару в зубы, золотые фиксы и проститутку на ночь с оркестром от Шопена? Ах, да, ещё сейчас кондом принесу, чтобы твоя пассия не подала на алименты и не оттяпала у тебя полхаты.
Попугай часто размашисто закивал, громко попадая клювом по прутьям клетки.
– Тише ты, хулиган. Демида разбудишь. Он тебе перья-то повыдёргивает. Воткнёт в макушку и сотворит из тебя Чингачгука. Будешь не Карабу, а Гойко Митич. На-ка, водички хлебни. – Прохор открыл дверцу и наклонил бокал с газированной водой.
Где-то глубоко, наверное, под землёй лязгнул металл. Или ближе? Прохор оставил стакан в клетке, прикрыл дверку и подошёл к двери комнаты. Он внимательно осмотрел свою тень на белом древесном полотне, будто готовился к гибели, глубоко вздохнул: он никогда, никогда не чувствовал такой тяжести в душе, тёмный страх окутал его сердце и чернильная грязь медленно поползла по его судьбе. Прохор содрогнулся от непонятного чувства и туманного наваждения, замешкался. Ладонь потянулась к серебристой продолговатой ручке. И всё-таки теперь он уверен, знал, что подкралась гибель, его мысль помчалась в необъяснимое далёкое будущее, старалась найти там провидение, чтобы исправить ошибку сейчас. Но как было прежде, сейчас не получилось – и даже логика и интуиция в данный момент словно отключились.
За спиной на шумном выдохе прошелестело бормотание: «…хренавамдомашнего».
Прохор уловил слова сына и тихо хохотнул. Он повернулся, нечаянно задел ладонью тонкий никелевый шпингалет, который легко вошёл на пару миллиметров в ушко ответа. Медленными шагами Прохор приблизился к маленькому Демиду, стараясь поймать новые ругательства светловолосого сорванца. Он наклонился над сопящей пшеничной головой и прошептал:
– Ну-ка, поведай своему бате новых словец.
В ответ лишь слышны последние слабые удары крылышек мотылька за стеклом часов. И даже гордый ара прикрыл сонные глаза.
Неожиданно Демид слабо вскрикнул, приоткрыл глаза, увидел блещущее лицо отца, рассматривающее его в упор. Он недоумённо поморгал:
– Пап, давай поспим. Выключи, пожалуйста, свет.
– Спи, мой сынок.
Прохор ещё раз прислушался к тишине и покою, погасил ночник и лёг в остывшую постель – досматривать последние в своей жизни спокойные сновидения. Быстро заснул крепким утренним сном.
3
Чингиз повернул позолоченную круглую ручку и кивнул в сторону. Словно мастера синхронности, бандиты ворвались в спальни. Женский крик!.. Его заглушил громоподобный выстрел из обреза. Девичьи пронзительные визги и мольбы прервались выстрелами пистолета «ТТ» в голову.
– Папа, что это! – закричал Демид и вскочил с кровати.
Прохор сжал ладонью рот сына, рвавшего на крики матери и сестёр. Глаза метались по комнате. Спросонок и в невероятном напряжении туго соображалось. Взгляд упал на шкаф-сейф. В глубине дома вновь прогрохотали выстрелы. По творившемуся за дверью Прохор определил, что родненьким малышкам и жене не помочь. Броситься в перестрелку – значит погубить сына. И себя.
Демид вырывался, сучил ногами.
Промедление – смерть. Вот-вот вышибут дверь и ворвутся. Глаза метнулись к замку. Закрыт, не закрыт?.. Некогда одеваться… За дверью – шорох. Возле запасного хода наверняка засада… Двери на прицеле.
В каждой спальне дома в шкафу есть узкий потайной ход, нажатием кнопки из подвала перекрывается семи сантиметровой армированной плитой. Нужно выиграть время… Вырвать жизнь и уйти… Как-то неправильно всё спланировал… Не смогли родные воспользоваться. А где сторож и пёс? Убиты?
Демид перестал вырываться. Горячие слёзы прикоснулись к пальцам отца. Раскидывая костюмы, брюки, рубахи Прохор, не выпуская сына, пролез к дальней стене шкафа углублённому на метр в бетонную нишу. Дверь в комнату распахнулась, выбитый шпингалет отлетел к отопительным батареям под окном. С грохотом ворвались бандиты. Бедный попугай навеки похоронил последний недовольный крик под выстрелом пистолета. Пёрышко выбилось из клетки, подлетело и плавно опустилось на край письменного стола возле матового экрана монитора.
– Там!.. В шкафу!..
Казалось, армия стволов, выстрелов и пуль грохнули разом, пробивали дубовый шкаф, рикошетили, нещадно били по слуху, дневные лучики из многочисленных дыр внедрялись в темноту, светлыми шомполами пронзали узкое пространство. Осколки кирпичей и щепки отлетали, ударяли по дереву, стёклам окон, в потолок. Ужас за жизнь сына застыл в глазах Прохора, пальцы, прижимающие маленького Демида к груди, дрожали. Он дёрнул ручку люка: металлическая крышка в ширину шкафа нехотя подалась. Прохор покрепче прижал сына, который громко плакал и трясся всем телом.
– Маленький мой, малыш. – Крепкая рука Прохора обхватила спусковой столб, босые ступни заскользили вниз. В то место, где мгновением раньше скрылась голова Прохора, вонзилась пуля.
– Быстрее, быстрее! – орал Чингиз. – Туда! Стреляй! Куда ход ведёт?! Куда? Сибиряк, на улицу! Все прочёсывают местность! Ход далеко не должен вести!
Громила Сибиряк ударился бицепсом о дверной косяк, громыхая, помчался по лестнице. Звук сдвигающейся бетонной плиты глухо отдавался по стенам.
– Что там? – Чингиз на коленях заглянул в шкаф.
– Закрыл плитой, – ответил Валет из темноты, сдёрнул с плечика, мешавшую взгляду, рубаху. – Голыми руками не пробить.
– Ушёл?! – Чингиз пнул тяжёлую напольную вазу. – Уходим, Валет.
– Что, если вернётся? Засаду…
– Уходим! Не вернётся! Не вернётся, – сквозь зубы прорычал Чингиз, впечатал кулак в дверцу шкафа. Взгляд метнулся на семейную фотографию в рамке над двуспальной кроватью, что-то заставило задержаться, невольная мысль спросила: «А так ли всё – кажется?»
Валет отряхнул колени, поднялся на ноги, ухватил оставшиеся вешалки с одеждой и, бранясь, швырнул на пол.
– Жена спала не с мужем. В другой комнате. Не одна? – Суровые глаза Чингиза больше минуты изучали глаза «отморозка». – Ну-ка, Валет, пошли, посмотрим. Побудем немного детективами.
Дверь в спальню первая от лестницы держалась на верхней петле, низ занесён к стене на кресло, треснутые наличники отошли вместе с переломленной дверной коробкой, казалось, вся конструкция сейчас рухнет. Создавалось ощущение, что тот, кто сюда вламывался, долго всё отдирал топором и гвоздодёром. Изогнутые вырванные шурупы разбросаны возле порога на светлом ковровом покрытии, дверная ручка вместе с куском дверного полотна на ковре уткнулась в заднюю спинку двуспальной кровати.
Валет первым вошёл в комнату, быстро прошёл к окну и вырвал жалюзи. Дневной свет вломился, отразился во всём стекле просторной спальни, не оставил шанса ни одному тёмному уголку. Уже успевший немного застояться тяжёлый запах мёртвого человеческого тела с примесью металлических опилок или стружек неприятно ударил по обонянию, подпуская и слабый запах мочи вперемежку с женскими духами.
Чингиз взглянул на шкаф, такой же в котором укрылся Прохор с сыном. Единственная дубовая дверь открыта, рядом на полу собрана в кучу женская одежда. Чингиз перевёл задумчивые глаза на двуспальную кровать и вернул взгляд на разноцветные тряпки.
– А там? – спросил он. – Одежда вся здесь?
– Да, – кивнул Лазарь.
– Угу, – произнёс Чингиз, хмурым взглядом провёл по комнате. – А мужской одежды здесь нет. – Он пнул лифчик. – А что с люком?
– Да не успели. – Лазарь потёр кончиками пальцев затылок. – Он всё перекрыл. Создалось ощущение, что он ждал нас.
– Интересно получается, – возразил Чингиз. – Он знал и ждал, когда выпотрошат внутренности жене и дочерям? А потом ещё раздумывал, спасаться самому с сыном или нет?
– Но, Чингиз, в считанную минуту мы всё здесь прошерстили. Люк был закрыт. Это я тебе отвечаю, да ещё с гарантией.
– Но мы не успели ещё к нему ворваться за эту минуту. И он не сразу спрыгнул в потайной ход. Немного промешкал. И кстати, Лазарь, если бы Акула нас ждал, мы были уже давно все мертвы.
Чингиз посмотрел на довольно-таки большое кровавое пятно на потолке над кроватью и обернулся на вышибленную дверь, в который раз удивился. Вот если бы дверь выбивали специально, демонстрируя каким-нибудь ученикам, то наверняка максимум, что случилось – немного треснула дверная коробка да выскочил один шурупчик или вообще остался наполовину вытащенный, изогнутый, но в дереве. Или если бы напоказ убивали: ну да, немного крови на обоях, на кровати. Но когда вот так врываешься, а потом осматриваешься, ощущение, что демоны верхом на буйволах и носорогах здесь промчались, рубая острыми шашками налево и направо. Чингиз весело усмехнулся. Вот как, например, такое пятнище крови оказалось на потолке? А стена – словно злобный маньяк размашисто работал художественными кровавыми кистями.
– Да, – сказал Чингиз тихим голосом. – Это называется – взгляд бога. А под взглядом бога никто не желает чудить.
Чингиз подошёл к спинке кровати, у мягкого изголовья аккуратно лежали две подушки, сверху лежала пачка «Честерфилда» и на ней одноразовая пластмассовая чёрная зажигалка. Чингиз перевёл взгляд на высокий узкий подоконник. Там блестела на дневном свете массивная квадратная пепельница, через стеклянные стенки видны несколько недокуренных сигарет.
Чингиз поискал глазами очиститель воздуха или кондиционер, ничего похожего не увидел и подумал, что женщина курила, а комната совсем не прокурена. Он вытянул шею, чтобы получше рассмотреть женское тело. Широко раскинутые ноги лежали поперёк кровати, смыкающиеся в промежности крупными половыми губами слегка раздвинутыми. Тело распласталось спиной на полу, руки над головой согнулись в локтях, красный шёлковый халатик раскинулся как кровавые крылья убитого ангела, грудная клетка пробита выстрелом из обреза. Яркая губная помада на лице выделяла приоткрытые пухлые губы, испачкав белоснежные ровные зубы.
Чингиз несколько минут хмуро рассматривал половые органы женщины, покручивая на своём пальце золотой перстень. Наконец он ухмыльнулся, посмотрел по очереди на Валета, Лазаря, Сибиряка и вошедшего минуту назад Ворона с двумя пистолетами в руках.
– У этой женщины буквально вот-вот был секс с мужчиной, – сообщил Чингиз. – Мы кого-то упустили. И этот кто-то о нас знает.
– Мы же в масках, – развёл руки Валет.
– Нет. Он ушёл до того, как вошли в дом, но прямо перед нами. – Чингиз поднял указательный палец, показывая жестом, чтобы пока молчали и приблизился к подоконнику. Он поводил указательным пальцем в пепельнице и покачал головой. – На сигаретах нет помады, и если женщина просто спала, то зачем ей накрашенные губы. – Он взял пачку «Честерфилда» и зажигалку и прикурил: запах анаши мгновенно наполнил комнату, приглушая неприятные застоявшиеся запахи смерти. Чингиз растрепал все до единой сигареты. Везде трава, смешанная с табаком. – Этот не́кто так спешил, что забыл свой наркотик.
– Так получается, он даже не сказал ей о нас? – спросил Лазарь.
– Да, но тогда получается, что жена прямо при муже приводит мужика, – ещё сильнее развёл руки Валет в недоумении. – У них, наверное, шведская семейка.
– Нет, – покачал головой Чингиз. – Этот неизвестный приходил через потайной ход. Он знает, как войти и выйти. Значит, он очень хорошо знает Акулу. А Акула его, возможно… нет. – Чингиз рассмотрел напоследок комнату, стараясь уловить что-то упущенное. – Всё. Теперь уходим. – Он повернулся к Ворону. – Контрольные всем всучили?
– Да. Всем девять мэмэ ровненько между глаз положил.
Шесть бандитов в масках быстро пересекли начало коридора и ступили на лестницу. Ворон и Ко́сарь, почти одной средней комплекции, первыми сбежали на первый этаж в холл, встали перед входной дверью. Сибиряк, как телохранитель Чингиза и правая рука, пропустил всех вперёд. Перед ступенями он замешкался, положил одну ладонь на поручень, другой упёрся в стену, словно собираясь кого-то боднуть, наклонил лоб, из-под бровей осматривая лестницу: резные балясины, на столбе перед площадкой – золочёная шишка, покрытая патиной, ковровая дорожка с преобладанием красного цвета сбегала по ступеням, зеркало в мощной бронзовой раме. Но это его вовсе не волновало, он очень внимательно вслушивался, что происходило за его затылком.
Чингиз сразу заметил, что масса Сибиряка не колыхает за ним воздух и обернулся. Дёрнул вверх подбородком, задав беззвучный вопрос: что случилось?
– Да какой-то шёпот.
– Какой шёпот? – спросил Чингиз.
– Не знаю. – Сибиряк сжал кулак и большим пальцем показал себе за спину. – Оттуда кто-то шепчет.
– Уверен?
– Да. – Сибиряк поджал нижнюю губу, выдвинув подбородок и кивая. – Этот шёпот меня уже достал. Он всё громче и настойчивее. И мне кажется… это та мёртвая баба… с простреленной грудью.
Чингиз тяжело вздохнул:
– Да, с Акулой всё может быть. Пошли. – Он махнул головой в сторону. – Пойдём, Сибиряк. Нам нужно срочно уходить. – Чингиз кинул быстрый взгляд на ближнюю стену, где в тонких чёрных рамочках висело шесть портретов и собирался уже быстро спуститься, но застыл и воззрился на лица, словно его застолбили к лестнице. Он точно помнил, когда они сюда поднимались, на портретах были дети. А теперь со стены на него взирало шесть лиц испуганных мужчин, их глаза искажены и, Чингиз был уверен, слепли. Слепли прямо у него на глазах. Даже секунду назад это были другие люди и с каждым морганием они менялись и неумолимо искажались, и преображались в… Чингиз с ужасом понял, что на стене – шесть портретов с ними.
– Чингиз, всё хотел спросить. – Валет вывернул шею, чтобы посмотреть на предводителя. – Откуда ты знаешь Акулу?
Чингиз еле вышел из задумчивого оцепенения и тихо произнёс:
– Не помню.
– Странно, – Валет уставился глазами на зеркало, возвышающееся над ним как безликий великан, – как ни спросишь, ты ничего не помнишь. А Сибиряк, так вообще, даже не знает, откуда взялся… Ээ-п!.. Ээ-п!..
Все разом посмотрели на Валета.
– Ээ-п, ээ-п, – пытался вздохнуть он, резко сорвал маску с головы, вытянул указательный палец на зеркало. Его дыхание остановилось, лицо побагровело так, казалось, кровь сейчас начнёт сочиться через поры.
– Что с ним?! – крикнул Лазарь, тряся Валета за плечо и заглядывая в надувшееся лицо. За спиной раздался хруст толчёного стекла. Лазарь обернулся: стеклянная молния разрезала зеркало по центру сверху донизу, грязная вода просочилась в узкую искривлённую щель и поползла, растекаясь по полу тёмной лужей. Стёклышко вонзилось в глаз Лазаря…
Валет упал спиной на лестницу, лихорадочно затрясся, обрез выпал из его руки, быстро заскользил по ступеням и воткнулся в стену под бронзовой рамой зеркала.
Лазарю казалось, что стёклышко проникло в сердце и начало его остеклять «ежовыми осколками». Он заорал, быстро расстегнул молнию на ветровке, разорвал футболу и начал срывать с себя кожу. На искажённых портретах – глаза всех лиц покрылись мутно-голубой поволокой. Сибиряк упал на колени, сильно зажмурив глаза и прижав ладони к ушам, старался заглушить невыносимый громкий ведьмин шёпот, который немилосердно старался разорвать барабанные перепонки. Чингиз застыл: весь мир кружился на дьявольской карусели, погоняемый истеричными мерзкими хохотами.
Лазарь почувствовал, что внутреннее разрастание в груди завершилось. Он облегчённо выдохнул, перестал себя истязать сломанными ногтями и устало сел на корточки. Весь мир вокруг бандитов одномоментно нормализовался. Валет сумел свободно вздохнуть.
– Я больше не хочу здесь находиться, – наконец выдавил он, от напряжения разбрызгав всю слюну, собравшуюся во рту вместе с пеной. – Давай побыстрее отсюда ноги уберём.
Лазарь, Валет, Чингиз и Сибиряк поспешили сбежать с лестницы. Они почти бегом пересекли холл, у каждого в обеих руках по огнестрельному оружию. Массивная входная дверь в дом открыта нараспашку. С боков как на вечном посту и уставшие ждать, стояли Ворон и Косарь. Невероятное белое сияние изливалось из дверного проёма, из-за чего не видно творящееся на улице, будто там застыл бездонный туман.
Чингиз стянул маску с потных волос и откинул, не опасаясь, что по ней могут его найти, широко быстро шагая, гулко громыхал берцами по паркету.
– Кто дверь так распахнул?
– Была открыта, – ответил Ворон.
– Давайте, – Чингиз мотнул ладонью вперёд, – шустро уходим отсюда… Быстро покидаем дом!
– Хорошо… – Ворон и Косарь вышли первыми. Сразу следом скрылись остальные.
– Где?..
– Где это мы?! Это!.. Что это?! Чингиз! Стреляй!.. Сибиряк!.. Валет!.. Смотри!.. Смотри!..
– Что это?.. Смотри!.. Что это?!
– А!.. – грохнули выстрелы, ещё, и ещё. – А-а-а! – выстрелы посыпались, словно там завязался бой между двух армий. – Быстро все в дом!..
– Выхода!.. Входа нет!.. Входа нет!.. Куда мы попали!.. Нет входа!.. Нет выхода!.. Нет выхода!..
– Аааааааааааааааа! – Два взрыва прогремели один за другим, вспышками отозвались в дверном проёме: скорее всего, применил Лазарь, гранаты были только у него. Огромный переливающийся воздушный пузырь ворвался во входную дверь дома, раскидал всю мебель в холле, и схлопнулся, выпустив наружу последнее: «…аааааааааааааааа!»
Дневной свет с улицы проник в дверной проём и улёгся на паркете мрачного холодного холла, будто подселившего к себе – зиму. Защебетали птички, радовавшиеся солнцу. Двое из рассредоточившихся вокруг дома бандитов заглянули в полумрак прихожей и вышли, чтобы дожидаться дальше, решив, что им что-то непонятное почудилось. Они так и не дождались своих шестерых. Они вообще их больше никогда не увидели.
Шестеро бандитов попали в никуда – пока… в никуда, – где им придётся переосмыслить свои жестокие жизни и биться насмерть за жизнь Расы с серой тьмой на другом уровне…
Зловонный ветер задул в открытую дверь.
МНОГО ЛЕТ ТОМУ
Автобус набитый до отказа медленно отъезжал от остановки, отравил воздух выхлопными газами. Широкие следы от протекторов шин тонули в сыром рыхлом пожелтевшем снегу. Одутловатое небритое лицо, прореженное седой щетиной, прижалось – оно почти вдавилось – лбом к грязному окну и не отводило глаз убитых бельмом: ненависть переплёскивалась через ресницы, переливалась через край стекла, спускалась по жёлтому борту и подползала к зимним замшевым ботинкам, готовая ужалить ядовитой змеёй.
Потап закинул лямку спортивной сумки на плечо кожаной куртки и не мог оторвать глаз от неприятной морщинистой физиономии, которая его испепеляла, прожигала, пронзала мутно-белёсым взглядом на фоне тусклого света из салона «Икаруса». На лице бомжеватого мужчины натянулась кривая улыбка, высветила тёмные гнилые зубы, ладонь сдёрнула с головы шерстяную шапку, оголённая лысина наклонилась, и Потап отчётливо увидел крупную зебру штрихового кода.
Неопрятный небритый мужик закатил глаза, его лицо приняло выражение сладчайшего удовольствия, рот широко открылся, словно собирался запеть от неземного счастья, между разрушенных кариесом зубов появился обрубленный язык: плоть на конце вздулась кроваво-чёрными слюдяными бугорками, будто недавно была прижжена раскалённым добела железом. Потапу показалось, что он хотел лизнуть по стеклу. Непонятно по какой причине, но лицо бродяги ассоциировалось у Потапа с лицом Эйнштейна, где он показывает язык всему человечеству. Мужик радостно задрал голову в немом смехе, будто уловил чужие мысли, и даже показалось, что он сказал: да, да. Он покивал и вновь уставил на Потапа воспалённые глаза, налитые торжествующим злом. Он поднял большой палец кулака в дырявой шерстяной перчатке, покачал раздумывая и прикидывая, и медленно указал пальцем вниз.
Автобус по-черепашьи подъехал к главной дороге и начал поворачивать к склону, создав слева небольшую пробку из легковых автомобилей. Где-то за перекрёстком раздался визг тормозов, хлопок металла о металл, звон бившегося стекла.
Потап усмехнулся, не надеясь, быть услышанным, тихо произнёс:
– Мы знакомы, приятель?
Бомж пожал плечами и покачал отрицательно головой.
– Что? – удивился Потап, произнеся шёпотом. – Ты меня услышал?
Бомж продолжал смотреть, щериться гнилыми зубами. Свет в салоне погас, автобус выехал на трассу и скрылся на крутом спуске.
Слух немного приглушило, будто мир погрузился в глухоту. На дальних заснеженных полях кричали женщины, словно взывали о помощи, наверное, чуть ближе происходила визгливая ругань, грязная брань слетала с пьяных уст, до носа коснулась горелая вонь со свалки, вечерний холод рисовал на стёклах города замысловатые узоры похожие на изуродованные лица людей.
С проводов упал заснувший голубь, несколько побил крыльями по натоптанному снегу и пришёл в себя, крутя клювом. Из-под колеса подъехавшего автобуса выскочил пёс и перекусил бедной птице шею. Пёс? Нет, это такой крупный кот. Потап внимательно присмотрелся, потёр ладонью веки, будто сгоняя с глаз куриную слепоту.
– Это же крыса, – шёпотом произнёс Потап.
С мёртвым голубем в зубах крыса села на задние лапы и повернулась. В её чёрных глазах читался разум. Это самое отвратительное существо, которое Потап когда-либо лицезрел. Её мерзкое беременное брюхо свисало до земли, а несколько длинных сосков, чем-то напоминавшие свиные, подогнали к горлу Потапа тошноту. И не только соски – в морде крысы угадывалось что-то поросячье. Она отвратительно улыбнулась и нырнула под высокий поребрик в чёрную амбразуру ливнёвки, оставив вязкую коричнево-бардовую полосу на грязном снегу.
Сверху надвинулась тень, Потап поднял взгляд и застыл широко открытыми глазами. На высоте двадцати метров завис воздушный шар. Он был прикован к месту невидимыми канатами, потому что довольно-таки резкий ветер его не сдвигал. Шар лишь медленно поворачивался и остановился перед взором Потапа, когда выказал лицо весёлого клоуна. На красно-рыжей макушке – шляпа-котелок, как в немых фильмах у Чарли Чаплина. В кулаке, облачённом в красную перчатку, зажата трость. Холодные глаза смотрели точно на лицо Потапа. Он решил сдвинуться и посмотреть, возможно, ему только кажется. Сделал в сторону несколько шагов. И увидел, что зрачки незамедлительно последовали за ним. Резкий порыв ветра ударил в лицо, Потап затяжно моргнул, а когда вновь посмотрел на весёлого клоуна, то под второй пуговицей пёстрого грязного наряда размашистыми высокими буквами написано: АБОРТ.
– Аборт? – прошептал Потап.
Верхушку шара сильно зашатало, как останавливающуюся юлу, потом выровняло и медленно закрутило вокруг оси. Исчезающий влево клоун не сводил взора с опешившего лица Потапа. И когда его глаза почти скрылись, взгляд выразил всё сжигающую ненависть, пробрав спину Потапа до ледяного пота.
Тёмно-серый воздушный шар сдвинуло с места, и он медленно поплыл над крышами пятиэтажных домов, незамеченный всеми людьми. Потап долго провожал удивлёнными глазами, пока сгущающиеся невозможно низкие облака не растворили в себе безликую сферу.
– Пап, пап, ну я тебя зову, зову…
Ладошка в шерстяной варежке пятилетнего мальчика потянулась вверх в ожидании мощного, но нежного захвата отца. Детский взгляд устремился на горку, накатанную детишками на склоне двора из трёх пятиэтажек. Ресницы ребёнка часто моргали от бьющего в лицо снега, пухлые щёчки лежали на толстенном шарфе, повязанным поверх старенькой дублёнки.
– Макарошка, ноги не замёрзли? – Потап улыбнулся сыну, постучав пальцем по макушке шерстяной шапочки. Бубенчик радостно протанцевал в стороны. Мальчик поднял весёлые глаза, улыбнулся в ответ отцу.
– У-ку, – глаза ребёнка снова устремились на ледяную горку. – Пап, ну я же Макарка, а не Макарошка. Ты же знаешь.
Потап проследил за взглядом сына.
– Ну, типа знаю. Катнуться хочешь?.. – Потап посмотрел на уличный фонарь. Снежинки, как мотыльки танцевали вокруг света. – Пошли катнёмся.
Лапища отца заграбастала детскую ладошку.
– Папка, я так тебя люблю. – Макар потянул отца за собой, радостно кряхтя.
– Я тебя тоже, – с опозданием ответил Потап, наблюдая, как его малыш старается сдвинуть девяносто килограмм веса. Улыбка не сходила с лица от безграничной любви к сыну. – Смотри не пукни.
Макар звонко хохотнул.
– Судя по тому, как хитро ты хихикнул, похоже, уже произвёл выстрел по воробьям. А? Сы́на.
Макарка закатился в смехе, продолжая усердно тянуть отца. Потап, поддавшись, шагнул за сынишкой.
Смеясь, падая и кувыркаясь Потап и Макар прокатились несколько раз. Пять ледяных дорожек на склоне отливали светом от фонарных столбов. Набежала детвора с ледянками и санками: поднялся радостный визг и смех. Две двадцатилетние – возможно, чуть больше – мамочки шушукались, прикрыв рты варежками, не отводили заинтересованных взглядов от двадцатипятилетнего мужчины с пятилетним сынишкой. От глаз Потапа не прошёл мимо интерес молоденьких смазливых мам. Он крутанул сына на карусели у подножия горок. Взял Макара под мышку и взобрался по скользкому склону.
– А вы, дамочки, не желаете присоединиться к веселью детишек? – Потап, не дав опомниться молодым женщинам, подхватил их за талии и бросился с горки. У подножия молоденькие мамочки оказались на спине Потапа. Одну даже он нечаянно, но как-то уверенно чмокнул в губы. Отряхиваясь от снега, троица весело смеялась.
– Вспомнили детство. – Потап откланялся. – Если поступил неправильно, извиняюсь.
Раскрасневшиеся женщины смеялись. К ним подбежали две девчушки. Скорее всего, дочки молоденьких мам.
– Макарка, всё, пора, пошли. – Потап поднял сумку со снега, сын на четвереньках забирался на горку.
– Последний раз, пап. Хорошо?
Потап и Макар прошли по заснеженному тротуару, пересекли хоккейную площадку и зашли в высокую арку между двух девятиэтажных домов. Ветер мёл снежные ковры, меняя ежеминутно орнамент улиц, большие снежинки липли к ресницам, надоедливо забрасывались в нос.
Перед спуском по длинной бетонной лестнице Потап посадил сына на плечи. Поправил лямку, перекинутую через шею, окинул широким взором заснеженные холмы, крепко держась за металлические перила, осторожно ступил на ступеньку.
– Не замёрз? – Потап поднял лицо к Макару.
– Нет.
Внизу побежали окна вагонов пассажирского поезда. По ущелью железнодорожных путей пронёсся визг электрички. Рельсы тускло блестели от света фонарей, возвышающихся над проезжей дорогой сверху. Поезд промчался, когда Потап с сыном пошли по металлическому переходу. От бетонного забора навстречу спускались две мужские фигуры. Сигаретный дым густо возносился на морозе. Потап уловил – движение руки высокого мужика в карман, его замедлившуюся поступь. Низкорослый опасливо огляделся. Его грушевидный нос и искривлённая переносица, глаза навыкате и вязаная шапка на верхушке затылка, вызвали ухмылку у Потапа. Мысленно он прозвал мужика – Груша. Второго – остроносого, тонкогубого, остролицего, рябого – окрестил Орлом.
Потап снял сына с плеч. Они сошлись с этими двумя на переходе рельсов. В руке высокого блеснул обоюдоострый нож. Орёл нервно натянул ухмылку. Груша ехидно улыбнулся, подмигнул Макару: в широких глазах застыл страх.
– Куртку снимай, быстрее, – рябой покачивал ножом, нервничая, жевал губы.
– А ничего, то, что я с маленьким ребёнком. – Потап покосился глазами на сына. – У вас никаких правил?.. Парня с девушкой, престарелых… с ребёнком… не трогать.
Орёл и Груша переглянулись, крича и смеясь взглядами: перед ними идиот?!
– Слушай сюда, – прогнусавил Орёл, лезвием расписывая воздух перед лицом Потапа. – Мы, так, люди бедные, сечёшь. А по тебе судить, то иногда деньжата у тебя водятся. Сынок у меня… твоему вровень. Шубку со своего сюда наваливай.
Груша указал подбородком на спортивную сумку, зависшую в крепкой руке Потапа, ладонь нырнула в карман потёртого засаленного полупальто. Орёл подносил к глазам Макара лезвие.
Хлёсткий удар и хруст челюсти оправили Орла на шпалы. Нож звякнул о рельсы, отскочил и скользнул к ботинкам Потапа. Мгновенный второй удар с неприятным чмоканьем расплющил переносицу Груше, который взвизгнул, громко замычал, схватился ладонями за нос и осел на колени. Длинный нож, который он успел достать из кармана, воткнулся в снег. Удар ботинка в челюсть отправил Грушу в нокаут. Шапка с его головы слетела, кожа лысины лопнула от удара о ледяные рельсы, выбив брызги крови на чистый снег.
Суровый взгляд Потапа оценивал ситуацию. Справа взвизгнула электричка. Мёртвая хватка Макара за джинсы отца сковала движение. До этого, не произнеся ни звука, он спросил:
– Пап… Они убиты?
Глаз электрички появился из-за холма, столб света врезался в железнодорожный мост, выдернув из темноты каменные опоры, клёпанные грязно-коричневые дуги пролётов.
Потап схватил сына и поставил подальше от железнодорожной линии. Потом схватил неудавшихся разбойников за шкирки и оттащил на другую сторону, бросил к подножию заснеженного холма. Электричка визжала в панике. Потап перескочил рельсы, схватил сумку и сына и поспешил отойти подальше. Тяжёлые колёса за спиной загромыхали по рельсам, светлые тени от окон замелькали над головами.
– Испугался? – Потап сел на корточки и внимательно рассмотрел лицо сына.
– Чуть. – Макарка глубоко вздохнул, слабая улыбка тронула милое личико. – Ты же боксёр. – Детские слёзы покатились по розовым щекам.
– Бывший, и не сложившийся. – Палец Потапа вытер мокрые полоски с лица сына.
– Пап, давай пойдём другой дорогой.
– А как? Я не знаю.
– И я не знаю, – пожал плечами Макарка, обернулся и, выпятив нижнюю губу, показал бандитам грозный кулак.
Прохор подмигнул сыну, взметнул к небу и усадил на плечи. Сумка повисла возле бедра. Застывшие во льду ступени лестницы приняли обратно гостей – искать новый путь.
– Папа, ты их оттащил… ты их спас? – спросил Макар.
– Да.
– А зачем?
– Запомни, сынок… Никого нельзя убивать.
Ветер ворвался в ущелье, вьюгой пронёс неистовствующий снег, готовый холодной лапой накрыть маленьких человеческих путников. Людям пришлось нагнуться, чтобы преодолеть жестокий порыв природы. На верёвке давно оставленная и замёрзшая одежда бездомных билась друг об друга ледяными корками, белый наст покрывал обглоданные кости. Тоскливо зашумело в ушах и послышалось, будто умирающий клич журавлей прощался с последней спокойной жизнью. Небосвод разрезала комета и погасла. Где-то уныло скрипели ржавые качели.
Вместе с ветром пронеслись низкие утробные частоты:
– М-х… М-ха… Ха!.. Ха!.. Ха!.. НИКОГО!.. НЕЛЬЗЯ!.. УБИВАТЬ!..
ПОТАП
1
Потап Батурли́н сидел на табурете в пятиметровой кухоньке. В руке – чашка с крепким чаем. Эмалированный чайник кипел на газовой плите, выдувая из тонкого носика густой пар. Стёкла окон запотели. На подоконнике две трёхлитровые банки умывались изнутри мутным рассолом, в котором утрамбованы засоленные огурцы. Старый холодильник иногда гремел, но громыхал так, будто здесь расположился тракторный завод, содрогался пол. На чистом столе, затёртом до дыр, стоял заварочный чайник с отколотым ободком и подставка с кухонными ножами.
Старое радио на полке над столом тихо играло Моцарта.
Потап осмотрел кулак. Две первые костяшки в мелких ранках. Наверное, длинному, которого он прозвал Орлом, кроме сломанной челюсти, пришлось заиметь пару обломанных зубов.
Сын спал в гостиной на расстеленном диване. Мать со своей сестрой – тёткой Потапа – легли на диване в спальне. На полу в коридорчике постелили тёткиному мужу.
Последний раз Потап приезжал к тётке перед армией. Теперь жил за две тысячи километров и приехал на недельку показать Макара.
– Да, – Потап отхлебнул чай, – если бы не сын, этим двоим пришлось много хуже. – В кармане его куртки так же, как и у тех ханыг, имелся выкидной нож, с которым он не расставался после драки с «чёрными». Его тогда ударили ножом в область печени. Спасли рёбра. Тонкий старый нож проломил ребро, но лезвие согнулось и вошло в тело между грудной клеткой и внутренностями, обломилось, ничего серьёзно не повредило. Отбившись кое-как от четверых, Потап сам достал из тела лезвие и дошёл до больницы, где прочистили и заштопали рану. На следующий день его отпустили, не забыли допросить в милиции и подписать отказ от возбуждения уголовного дела.
– Да, скорее всего, против этих двух уродов… я применил бы нож. – Озадаченный взгляд рассматривал опухшие, начавшие гноиться, ранки на кулаке. Похожее уже было. Один раз они с другом напились – опустошили бутылку на двоих, не так много, но он занимался спортом и пил очень редко – и решили «зарэкетировать» одного двухметрового мажора. Парень на редкость оказался здоровым. В тяжёлой борьбе пришлось его свалить и выбивать деньги лицом об лёд вместе со своим кулаком. Мажор вцепился зубами и, не желая расставаться ни со своими деньгами, ни с чужим пальцем, прокусил насквозь, оставив после ударов лицом об ледовую дорогу костяные кусочки в мягкой плоти.
– Такое поганое время, – вздохнул Потап. – Ни работы, ни денег, или иди в бандиты, или голодай и нищенствуй.
Потап в четвёртый раз наполнил чашку. От включённых четырёх конфорок на кухне стало жарко и душно. Он потянулся к окну, в открытую форточку ворвался морозный воздух. Хорошо. Потап задумался, пальцы тёрли нательный крестик на треугольном вырезе чёрной футболки.
«Бог существует? Верю ли я в него? То, что нас создало, безусловно, есть – разумная вселенная, или в бесконечность раз большее. Но существует ли другой бог, порождённый вселенским космосом, по чьему подобию созданы мы? А если нет, то зачем тогда крестик у меня на шее? Но если существует бог, значит, должно существовать и всё остальное – души, призраки, демоны и ангелы, ясновидение, экстрасенсы, телепортация, магия, кощеи… Тяжело во всё это поверить, если нет доказательств. И скорее всего – всё это ложь. – Потап отпил чай и обжог язык, кожица на нёбе отошла. – Но всё-таки – что-то есть. Непонятные законы в природе, типа невезения и удачи. И почему одни живут в раю, а другие как в аду? А НЛО? Неопознанный объект я видел один раз. Полгорода видело. Но что это было? Просто огненный шар, зависший на одном месте. Минут десять парил, потом резко исчез, как растворился. Видели с другом. Шли вдоль магазина. Интересно то, что друг не помнил, когда спросил его лет через пять о случившемся. Как-то завели разговор о пришельцах. Напомнил ему. Но он как ни старался вспомнить – не вспомнил. Но необычные законы в природе существуют, убедился на себе. Только для каждого – законы свои, тоже убедился на личном опыте. Один верит в чёрную кошку, перебежавшую дорогу, и не дай бог, если пройдёт через эту полосу, с ним что-то случится – обязательно. И сколько раз пройдёт, столько дерьма и огребёт от жизни. А другой не верит и пройдёт не пройдёт – всё нипочём. Но зато в другие моменты ему то муха на скорости влетит в дыхательное горло, то сухим печеньем поперхнётся и посинеет до остановки сердца, то захлебнётся и если успеют откачать, то будет жить, продолжая задыхаться от всяческих удуший. Возможно, как говорят, это карма. Перерождения».
Потап выкрутил ручку радио, опасаясь разбудить родню.
«Была же у нас машина. Парни её прозвали – проклятой. Всего несколько раз на ней выезжали и каждый раз попадали в засаду и под мощный обстрел. И все разы парни гибли». Машина подрывалась, горела, вся изрешечена пулями и осколками, а как-то раз долго катилась с горы и уткнулась колёсами в камни перед самым обрывом – никак не желала гибнуть. В кабине сидели трое мёртвых солдат, у водителя отсутствовало половина головы, кровавые осколки которой через узкое заднее стекло разметались по деревянному кузову. Машину возвращали, чинили и ставили на место. До следующего «проклятого» раза. И уже невозможно было кого-то заставить сесть за её руль.
Но они – втроём – однажды согласились. Нужно было перевезти продукты на блокпост – всего какой-то километр, возможно, чуть больше. Они уже возвращались и радовались, что впервые обошлось, оставалось свернуть с дороги, через сорок метров ещё раз повернуть, проехать метров сто и остановиться возле четырёхэтажного дома.
Водитель перевёл ручку передач на пониженную скорость, надавил педаль газа, мотор, ревя, повёл машину на каменистую возвышенность. Осеннее яркое солнце ударило по глазам сквозь пыльные стёкла. Радостный Потап глубоко затянулся, задерживая дым в лёгких, протянул сжатую пальцами папиросу другу. Щёлкнуло, чистый лучик ворвался из дырочки на лобовом стекле, ухо водителя разлетелось в лохмотья. Солнечные рапиры начали пронзать кабину, пока стекло не лопнуло.
– Ганя, гони! – закричал Потап. В лоб с серых валунов и со стороны невысокой сопки на них обрушили ураганный огонь. Чтобы отгородиться кузовом, водитель вдавил в пол педаль газа, дабы на скорости пролететь поворот, где справа сразу начнётся обрыв, а оттуда вряд ли кто-то будет стрелять. Потап увидел, как грудь Тарана превратилось в кровавое сито, он воткнулся в приборы лбом и соскользнул вбок. Потап добил окно подошвой ботинка и начал палить из автомата куда попало. Он не почувствовал, как пуля вонзилась в бедро, ладонь судорожно переставляла сдвоенный рожок, стальной дождь осыпа́л кузов. Едва не коснувшись крыши кабины, прошелестела мина из гранатомёта. Весь мир прыгал и колыхался, казалось, горы впереди совсем почернели, дьявольской бездонной тьмой приглашали к себе непрошенных путников – навеки. «Зис» подпрыгнул на ухабине, Потап едва не сломал шею от удара об потолок, а ствольная коробка «калаша» чуть не раскрошила ему зубы. Взорвалась граната, осыпала осколками бампер, нашпиговала рваным металлом шину, насквозь продырявила правую фару. Пыль расступилась перед глазами, почти вплотную стоял чёрный бородач, над его плечом завис гранатомёт, ненависть кипела в его глазах.
– Ганя, гони-и-и! – обречённо заорал Потап и швырнул в окно круглую наступательную гранату. Машина сильнее заревела, колёса выбросили из-под себя пыль и камни, водитель на всей скорости крутанул влево руль. Задняя шина налетела на высокий валун, машину тряхануло, вильнуло и резко поставило на правую сторону колёс, казалось, небо начало переворачиваться и сваливаться. Плечо Потапа выбило из замка дверь, он вылетел из кабины, весь мир замер, остановился.
Потап, застывший в воздухе, будто заседавший в кресле, посмотрел на «зис» опасной тенью нависший над ним и успел подумать, что машина сейчас прихлопнет его своим весом. Он подумал, что, когда вылетал, под ним разбросались острые камни, об которые он непременно разобьёт копчик или сломает позвоночник. Он вспомнил, как однажды, совсем недолго, работал на мясокомбинате: его бригада на себе загружала вагон половинками замороженных коров. И один парень, решивший перед всеми выпендриться, поднял на плечо неподъёмный для себя груз – половину быка. Восходя по решётчатому настилу, его ноги зашатались, подкосились, и мороженая туша накрыла его с головой, раздавила таз, издав такой хруст, что ошеломляющий ужасом звук ещё долго витал в воспоминаниях Потапа. И такой же хруст, кажется, ожидал его в «ближайшее впереди».
Потап представил, как его шмякнет о камни и может сломать бёдра, если он не подставит под себя ступни. Он подумал, что ему нужно при падении оттолкнуться и самому прокатиться кубарем, чтобы смягчить удар. Потап посмотрел вниз и увидел под собой пропасть и понял, что разбиться о камни ему не грозит, он просто будет вечно парить в чёрной дыре бездонного обрыва, стараясь ни в какую не находить зловонное дно местного мирка.
Потап грустно усмехнулся, простился со всеми родными, родственниками, врагами и как-то тоскливо посмотрел на небо, до сих пор не понимал, почему боги позволяют. И когда он уже был готов улететь в вечность, на фоне бледного солнца он увидел парящую на одном месте фигуру. Это явно была не птица.
Глаза Потапа широко раскрывались от удивления: от его тела начали исходить слабые лучи, создали еле уловимую ауру, переливающийся кокон озарился вокруг него, к которому от воспаряющего существа устремились пепельные извивающиеся щупальца, чёрные ветви, переходящие в шипы, ударились о невидимое стекло и рассыпались мельчайшей пыльцой.
Неимоверный грохот ворвался в уши Потапа, и он рухнул вниз. Сорвав все ногти, его пальцы зацепились за скальный выступ метров на пять ниже дороги, переломанная берцовая кость торчала через рваную штанину. Потап посмотрел наверх, ища глазами странное летающее существо, очень напоминающее летучую мышь с торсом и челюстью человека, но размером с птеродактиля. Или больше. И он увидел уже двух, они стремительно приближались, издавая очень знакомые звуки. И когда, часто поморгав, Потап внимательно присмотрелся, сердце засияло от счастья и завизжало щенячьей радостью. Грозно опустив носы, стрекотали родные вертолёты, через несколько мгновений всё испепелили там наверху.
– Значит – будем жить, – прохрипел Потап.
А через год, когда они уходили с места «проклятый зис» остался неприкаянный у подножия горы как новенький: починенный, выкрашенный заново в зелёный цвет, блестел стёклами на солнце.
2
– Ну вот, уже прохладно. – Потап потянулся к окну, хлопнула форточка.
Ясновидение или экстрасенсорика. А ведь два раза он видел картины настолько ясно, как фильм посмотрел, и потом всё детально произошло. Всё сбылось одно к одному. И ещё одно. Потап видел разумный шар. Возможно, это была шаровая молния. Они приехали с гор: с друзьями ездили на шашлыки и били речную форель самодельными подводными пистолетами. С бокалом вина Потап разместился на диване в комнате и через арку на кухню любовался беременной женой на последнем месяце. Она готовила оладьи, пела под нос собственного сочинения колыбельную, лихо лавировала «животом-арбузом» между столом и угловой столешницей, напустила дыма от жарки, будто им собиралась удушить домового. Иногда она подмигивала и показывала «секс для нищих» – медленно задирала белый шёлковый халатик на бедре, предоставляла на обозрение кусочек белых кружевных трусиков. Потом таинственно поджимала нижнюю губу и показывала фигу. И дальше звонко хохотала. Распускала светло-русые волосы, опускала затылок и качала головой, бив густым водопадом по пояснице. И вновь собирала пышный ком на затылке и пришпиливала длинной китайской заколкой.
– Сейчас довыпендриваешься, – грозил пальцем Потап. – Подойду, загну и отдеру.
Она молча улыбалась, яростно мотала головой и уже показывала две фиги.
Бокал в руке опустел, и Потап раздумывал – налить ещё порцию или хватит. Инга погоняла полотенцем дым, тыльной стороной ладони вытерла лоб и накрыла оладьи льняным полотенцем. Она послала ему воздушный поцелуй, хитро просемафорила обоими глазами, выставила стул чуть поодаль арки и села. И начала его соблазнять. Её нежные и белые ладони с чувством потянули полы халатика по бёдрам, язык дугой увлажнил пухлые губы и ноги неторопливо раздвинулись. Инга не сводила широких синих глаз с зачарованного мужа, кончики пальцев подцепили трусики в промежности и сдвинули.
Потап вскочил на ноги и с ужасом протянул к ней руку.
Ярко-жёлтый шар, переливающийся бурными вихрями, материализовался за затылком жены. Он не вырос, не прилетел из окна или форточки, не загорелся медленно, он просто появился размером футбольного мяча, как включили свет. И застыл на расстоянии пятидесяти сантиметров от волос жены. Потап не знал, что делать. Он боялся пошевелиться или что-то сказать. Ведь много раз приходилось слышать рассказы про шаровые молнии, как они сжигают людей, стремятся на звук или сквозняк, плывут по любому дуновению. И вообще, неизвестно – какая энергия возродилась на кухне. Что если жена шелохнётся, отпрянет затылком и её убьёт током.
По тому, как побелело лицо Потапа, как он захолонул с вытянутой дрожащей ладонью, а до смерти испуганный взгляд лежал на чём-то у неё за спиной, Инга поняла, что происходит что-то чрезвычайно опасное. Её ладони непроизвольно старались спрятать живот, интуиция подсказывала, чтобы она молчала и не шелохнулась, и даже не дышала. Крупные слёзы потекли по бледным щекам. Такая сумеречная неподвижность в квартире провисела несколько минут. За тёмным окном сверкнула молния. Настенные часы над холодильником били стрелками в тишине боем курантов. Инге сильно захотелось писать, зарезало низ живота, и она не вытерпела, повернула голову, чтобы увидеть, что за дрянь разместилась за спиной. Шар мгновенно переместился за её затылком. А когда она повернула лицо к мужу, сфера возвратилась на прежнее место.
Потап прижал указательный палец к губам, и они просидели застывшие ещё минут пять.
Терпеть больше невмоготу, иначе мочевой пузырь лопнет, да и ребёнок застучал ножками, создавал излишнее давление. Инга встала со стула. Шар взметнулся за её затылком, немного увеличился и беззвучно лопнул, обдав светящейся дугой спину Инги. Она закатила глаза, попятилась и упала на стол без сознания. Потап еле успел подскочить и подхватить жену, чтобы она не свалилась на кафельный пол. Он ещё не донёс её до кровати, как она широко открыла и выпучила непонимающие бегающие глаза и брызнув слюной яростно прошептала:
– Вуалуфель!..
От произнесённого слова Потапа сильно затошнило, тело заколотило нервной дрожью, он еле смог проглотить слюну. Он не понимал, почему ему так стало омерзительно на сердце, настолько мерзко, что он едва не выпрыгнул в окно вместе с беременной женой. Потап точно не расслышал, как Инга произнесла – то ли вуалуфель, то ли вуалувель, но он точно знал, что очень хорошо ведает это слово, только почему-то ни черта не помнит. Он не помнит даже лиц, с кем служил, кроме некоторых имён. В его памяти вместо обликов одни лишь тёмные пятна, будто стёртые с земли самим прошлым.
И ему казалось, что прошлое продолжает уходить из его памяти, замещается чем-то другим, чем-то несуществующим или чьей-то чужой прожитой жизнью. Иногда он попадал впросак – помнил одно, а оказывалось сотворено когда-то было – иное.
Потап осторожно опустил жену на босые ступни и когда она обернулась – на него смотрел другой человек, чужой: та женщина, которую он безмерно любил и боготворил, стала той женщиной, какую он будет безмерно презирать и ненавидеть. И перед смертью будет жалеть лишь об одном – почему однажды её не запорол.
Последнее время Инга совсем вела себя отвратительно. То увидит понравившегося молодого артиста или певца в «стеклянной пустышке» и ляпнет, как бы шуткой, что мечтает с ним переспать, то, запоем насмотревшись порнографических фильмов, начнёт в постели сравнивать его с теми «жеребцами». Стала с двоюродной сестрой часто шептаться, мечтательно осклабляться, возносить глаза к небу и томно воздыхать, будто оборачивалась возбуждающими воспоминаниями, грёзами, новыми предвкушениями и, сломав разум, летела в бездну. Глаза всё время чего-то высматривали, ждали и иногда гневались, и проливали, какие-то безутешные, горькие слёзы. Потапу с каждым разом было отвратительно всё это созерцать и один раз он так рассвирепел, что едва не утопил Ингу в ванной, на месяц сделав её шёлковой, ласковой, любящей женой, вихрем летающей джином с подносом. Но уже следующую волну её личного, созданного с сестрой, извращённого эгрегора невозможно было остановить: ни угрозами, ни ласками, ни льстивыми доводами и увещеваниями.
Инга стала часто повторять, что сестра называет её дурой, за то, что не изменяет, ни разу не загуляла на стороне, хоть бы раз попробовала. Отдать свою красоту единственному мужчине – это так не по-современному, это так по отношению к себе – издевательски, это – не любить себя вовсе и…
Потап помыл чашку под холодной водой и убрал в навесную полку над раковиной, перекрыл кран газа, пробежался глазами по старой кухонной мрачности. Люминесцентные стрелки на часах показывали ровно два часа ночи.
«Уж больно с ретивой радостью провожала, – подумал Потап, – с маленьким сыном за тысячи километров. Инга». Он выключил свет и пошёл в комнату, где спал Макарошка.
Чтобы не разбудить сына, Потап не стал включать свет. Спать не хотелось, ощупывая ладонями темноту зашторенного зала, он тихо прошёл к креслу – посидеть в тишине и поразмышлять, возможно вспомнить что-то упущенное важное. Где-то плескалось море и кричали чайки, крабы рвали рыбу. Он не заметил, как голова склонилась и подбородок уткнулся в грудь, а липкая слюна скатилась с губы под крепким сном. Безмятежность поплыла по душной комнате, изредка проносилось детское сопение.
Потап вздрогнул и разлепил ресницы. Свет из стеклянной люстры тускло струился, бедно освещал комнату. Перед затуманенным взором в маечке и трусиках улыбался Макар, ямки на щеках углубились, а врождённая светлая полоска волос, проходившая от виска через затылок к другому виску, топорщилась, будто наэлектризована, чем-то напомнила разомкнутый терновый венец.
– Пап, ты чего не ложишься?
Потап потянул руку к сыну, чтобы поддеть маленькую носопырку скрюченным пальцем и увидел то, что заставило его рано утром поехать на почту и дать телеграмму жене, сообщить, что выедут только через четыре дня. Потом вернуться, собрать вещи, распроститься с родственниками и матерью, и в обед этого же дня выехать с Макаркой на скором поезде. Вечером что-то убило мать Потапа. Тётка пробовала дозвониться по мобильному телефону и сообщить о трагедии, и чтобы он срочно возвращался. Но Потап пребывал в ярости – в комнате он увидел над сыном несуществующий фильм, как и прошлые два раза, почти на сто процентов оказавшиеся реальностью – и разбил телефон об толчок в туалете поезда и теперь оставался без связи.
3
Потап и сонный Макар, засевший на плечах отца, вышли из поезда в четыре часа ночи. Кипарисы стройным рядом расположились вдоль почти безлюдного перрона, прохлада со стороны величавой воды освежала не в меру, пробирала до озноба. На тени от металлического столба застыл серый круг от часов, стрелки которых на белом циферблате остановили ход на цифре двенадцать, ещё с того момента, когда нога Потапа коснулась перрона после возвращения с войны. В урне-пепельнице из продолговатого отверстия сбоку торчали два засохших цветка – красная роза и белая лилия.
– Взять и подарить Инге, – ядовито произнёс Потап, – на её будущую могилу. – Его взгляд устремился в тёмную даль, пролетел над верхушками деревьев и растворился в туманной мгле: Потап был уверен, знал, что сейчас происходит в его доме. Сгущавшийся клубок мрачных чувств в подсознании предлагал – не ходить и не допускать то мгновение, после которого твой свет падёт и больше не взовьётся. – Чему быть, того не миновать.
Потап спустился с перрона, прошёл подсвеченную низкими фонарями аллею и подошёл к таксистам.
Через двадцать минут Потап подошёл к двери. Макарка радостно хлопал ресницами, держал его за руку, собирался что-то сказать. Потап, как прищепкой замкнул пальцами губы сына, опустил сумку на бетонный пол. Достал из куртки ключи и ввёл в замочную скважину. Замок не проворачивался. Потап покачал головой и усмехнулся. Всё как увидел. Он присел на корточки, заглянул сыну в глаза.
– Ты же мне скажешь, если кто-то чужой отсюда выйдет? – шёпотом спросил Потап. Макар опустил глаза и покивал, кажется, он всё понимал, что здесь происходит. Он даже не спросил, кто именно может выйти. Он уставил грустные глаза в сторону и на ресницах заблестели слёзы, а уголки губ низко опустились. Неприятный ком подступил к горлу Потапа, его ладонь погладила волосы Макарошки. Потап достал лейкопластырь из аптечки, которую взял в дорогу для сына и заклеил видеоглазок. Подмигнул Макару, несколько раз долго прозвонил в звонок двери и забарабанил кулаком.
– Ведь ты же мне скажешь?.. – переспросил Потап и не спеша пошёл по коридору, чтобы обогнуть дом и подойти к своим окнам. Кромка четырёхэтажного дома почти сразу обрывалась полутораметровым склоном, газоны нашпигованы арматурой для поддержания молодых деревьев, колючие кусты ежевики и шиповника заполняли пространство перед балконами.
Тёмная фигура с одеждой в руке зависла за его балконом и не решалась спрыгнуть. Первую секунду Потап подумал, что может это всё-таки вор и сразу одёрнул глупую идею – обмануть себя. Он достал из кармана джинсов выкидной нож, нажал кнопку, медленно подошёл под балкон. Несколько секунд они смотрели друг на друга, не видя глаз. Дальние фонари с торцов здания почти не доносили свет к середине дома. Потап молча помотал широким лезвием, приглашая «заплутавшего» к нему спуститься. В окне Потап увидел ещё одного. Да, он знал, их там трое. Зависшему «стенолазу» ничего не оставалось, как забраться обратно в квартиру. И Потап подумал – стоит ли знать, что происходит, может иногда нужно нагло обмануться, закрыть глаза, зарыть голову в песок и пусть к тебе подходят сзади и делают что хотят, как посчитают нужным.
Все живут: лишь бы на виду красиво, а внутри – гнильё.
Потап усмехнулся, смачно сплюнул, медленно побрёл к квартире, давая время любовникам жены, чтобы скрыться.
Он подошёл к квартире – дверь нараспашку, Макар стоял посреди комнаты, в глазах застыл ужас ожидания. Инга сидела в халате на кровати, понурив голову, ладони, прижатые к вискам, дрожали. На диване сидела сестра и злобно, настороженно смотрела исподлобья. Наверное, Инга попросила не уходить.
– А ты что здесь осталась? Зря ты это. Ну, будешь участвовать в техасской резне бензопилой. – Потап схватил волосы жены и занёс нож над горлом.
– Папа! – завизжал Макар. – Папа-а-а! – от такого визга сына душа Потапа рухнула в преисподнюю. – Папа, не убивай маму! Не убивай!.. – Макар подлетел к его руке и повис на ноже. Потап убрал лезвие от горла жены, стараясь не поранить сына.
Двоюродная сестра Инги, казалось, влилась спиной в стену, от неё завоняло потом, мочой и таким запахом страха, что Потап еле сдержал порыв рвоты. Он даже не понял, чем ещё от неё несёт. Инга смирилась с судьбой и замерев покорно ждала продолжения, лихорадочно тряслась, стучала зубами.
– Вали отсюда! – рявкнул Потап.
Сестра жены вскочила на ноги, её ступня скользнула под диван и застряла. Она упала на колени, неестественно вывернув ногу, поползла, пытаясь скорее выскочить из квартиры, её платье задралось и обнажило голый зад, половые органы. Потап помог ей, подошёл и поднял диван.
Несколько минут они молчали. Макарка беззвучно плакал, не моргая, не отрывал глаз от отца. Никто из соседей дома не поинтересовался, не вышел взглянуть на безумный визг ребёнка.
– Ваша хата с краю… Только не с того, где мечом встречают врага, – прошептал Потап. – Вот поэтому безмозглая ваша жизнь проходит тоже – с краю, мимо. – Стараясь не смотреть на жену, он подошёл к сейфу, открыл и забрал тонкую пачку денег. На столе возле окна лежал золотой крест с цепочкой. Потап болезненно ухмыльнулся и подумал, что любовник так спешил ретироваться, что забыл нательную побрякушку. За цепочку Потап поднял крест на уровень глаз, чтобы рассмотреть и удивился: крестик-то – перевёрнутый, совсем нехристианский. Он решил оставить «трофей» на память и сунул в боковой карман куртки. Подошёл к сумке и закинул лямку на плечо.
– Папа, ты куда? – жалобно пропищал Макар.
– Прощай, сыночек.
– Папа, ты куда?..
Потап прошёл к двери, на прощание обернулся и махнул сыну ладонью, на вечное последнее показал этому дому ссутулившуюся спину в кожаной куртке.
– Папа, кто меня любить будет?! Папа, не уходи! Не уходи, папа!.. Папа!.. Не уходи-и-и!..
ГЛАВА 1
1
Свет от люстры падал на массивный стол, ломящийся от яств. Широкая стеклянная ваза на ножке с чёрной икрой, из которой, наверное, можно накормить полк, видно, было главным презентованным блюдом, возвышалась в окружении четырёх маленьких плошек с красной икрой. Фаршированные зелёные оливки и чёрные маслины тонули в глубоких блюдцах, два больших осетра в длинных посудинах окопались в жареном картофеле посыпанным укропом и с разбросанными сверху пятачками лимона. В круглых громадных тарелках на салатах из помидор и огурцов подняли свои крылышки жареные курицы. Вкусная всячина красовалась в хрустальных посудинах: апельсины, виноград, клубника, халва, финики. Пиво играло пузырьками по стенкам хрустальных графинов. Красное вино из ягод собственного урожая весело и с любовью разливалось по бокалам, закусывалось разными сырами.
Владельцы этого богатого дома стол собрали по случаю выходного. Каждую субботу они устраивали мирные посиделки с нужными людьми, друзьями или, если никого не приглашали, просто в кругу семьи. Хозяин дома – преуспевающий, второй человек в крупном бизнесе, в достатке не стеснён, но имел собственное хозяйство. Для себя и родных разводил осетров, пас овец, коров, навороченная с передовыми технологиями теплица со всевозможными овощами занимала очень значительную площадь. Собственный сад из груш, яблонь, слив, мандаринов и гранат занимал целую равнину. Даже пёкся собственный хлеб по засекреченным рецептам монахов – это поистине неповторимый вкус, которым хотелось наслаждаться ещё и ещё. Для того чтобы обеспечивать себя качеством продуктов, были наняты рабочие. Есть ту гадость из магазинов хозяину дома – претило.
Приглушённая музыка Шопена лилась из массивных напольных колонок, возвышающихся с обеих сторон громадного камина возле лестницы, громоздко ступающей на второй этаж.
Богатые подсвечники на столе переливались золотом, огоньки иногда мигали на толстых белых свечах.
Мужская ладонь под скатертью вела по шелковистой коже женского бедра, пальцы почувствовали влажный жар сквозь кружевные трусики, подтянули резинку и погрузились в горячее лоно. Женская ладонь прижала сверху мужскую, не давая шалить.
Ослепительная улыбка расцвела на лице Анжелы, она подалась плечами вперёд и осмотрела присутствующих за столом. Её рука попробовала отдёрнуть ладонь мужа, не дай бог, кто заметит, но, видно, та была сильнее и настойчивее, пришлось оставить так, как есть. Анжела старалась не смотреть на портрет святого отца – или кто он там есть – на стене: тот точно всегда всё видел и подмечал, и как иногда казалось, с улыбкой журил, грозил указательным пальцем. Она в блаженстве прикрыла на секунду глаза – ладонь мужа вот-вот доведёт до оргазма, а за столом этого не нужно – и обратилась к мужчине напротив:
– Профессор. – Анжела замерла и стрельнула довольными глазами на мужа: его озорные слегка пьяные глаза ещё больше развеселили её. – Профессор, прошу нас извинить, нам с Потапом нужно отойти на пару минут, решить кое-какие… семейные формальности.
Мужчина допил вино и медленно отставил бокал, так плавно и нежно будто винный сосуд создан из мыльного пузыря. Ладонь с печатками на четырёх пальцах провела по густой иссиня-чёрной шевелюре волнистых волос, слегка припорошённых сединой. Указательный палец побил по крылу острого носа. Профессор раздумывал. Анжела понимала, что он медлит намеренно, не желает лишиться её общества. Она всегда подмечала, что Профессор к ней неровно дышит и с удовольствием принимает их приглашения на вечер, ни разу не пропустил. Профессор промокнул губы матерчатой салфеткой, провёл глазами по небосводу лба и улыбнулся, показав сжатые зубы – белее и ровнее не бывают. Он как-то тяжело вздохнул, оглядел присутствующих, слегка побил пальцами по блестящему краю бокала.
– Конечно, конечно. – Профессор вновь улыбнулся, на этот раз какой-то убогой, не искренней и застенчивой улыбкой, и ревностно убил взглядом Потапа. Наверное, дружески убил и подмигнул, давая понять, что понимает суть дела их временной отлучки. – И я же просил, – обратился он к Анжеле, – меня звать Альберт. Не профессор, ну ведь. Не так уж я и дряхл, всего на семь лет старее вас. – Он посмотрел на девушку-гота – дочь Анжелы – и подмигнул. – Ты согласна со мной, Максим?
Макс равнодушно пожала плечами и обратилась слухом к более молодому собеседнику, Павлу, следователю: то ли друг Потапу, то ли товарищ, то ли не то и не другое, а просто сосед по домам. Он всегда приходил со своей женой-воблой, психованной анорексичкой, Вероникой, вечно боящейся съесть лишний кусочек. Тем не менее Ника нравилась Максим. Нравились её громадные зелёные глаза – почти такие же, как у мамы – с длиннющими ресницами и очень нежный голос, не то что у неё – с лёгкой хрипотцой. А ещё Ника волшебно играла на пианино: и не за Шопена, Штрауса или Грига, хотя классические произведения Максим тоже нравились, Потап приучил. Правда, у Грига выбешивала композиция «В пещере горного короля». Максим всегда казалось, будто в припляску шагает строй зомбированных недочеловеков в кандалах на мозгах и с шорами – да не с шорами, а со шторами, бронированными кованными шторами! – как глупые крысы за дудочкой Нильса, как безрогое, безропотное быдло, идущее на убой, как… И не вздумай сказать им такое – возопят, но не желают думать и соображать, будут вечно маршировать по длинному извилистому пути под барабан и с флагом – в гибельное никуда.
– С чужими богами – с колен не встать, – прошептала Максим любимые слова Потапа. – С чужими богами – в небеса не подняться.
Очень нравилось играть и петь Веронике: «Остальное не важно» Металлика, «Ноябрьский дождь» Ганз-Н-Роузиз, «Небесная лестница» Лед Зеппелин. А когда приходила её сестра и они в четыре руки резали со своими проигрышами, словно удивляя друг друга, «Средство от похмелья» Назарет – клавиши дымились из-под их пальцев. И сердце Макс вопило и визжало от восторга.
Максим недовольно покосилась глазами на Профессора.
«Что ж, девочка пока не в духе. – Альберт расплылся в улыбке предназначенной Анжеле. – Подождём, заставим». – И обратился к Потапу:
– Ну… вы там недолго. – Он поднял ладонь, показывая, что всё сказал и принялся наливать вино в бокал.
Анжела взяла за руку мужа и потянула за собой.
– И, да! – следом крикнул Альберт. – Анжелочка, поменяй, пожалуйста, музыку. Поставь пиано Дебюсси. Пожалуйста.
Анжелика обернулась и кивнула. Они прошли холл и подошли к лестнице. Потап схватил жену, перекинул через плечо. Анжела взвизгнула и освободила волосы от дешёвой китайской заколки, красно-рыжая копна упала водопадом на спину мужа.
Максим обернулась и с негодованием посмотрела на мать.
– Сколько можно, – еле слышно произнесла она негодующе. – Опять трахаться пошли. Кролики. Ну давайте, ещё третью дочку наплодите.
Альберт поперхнулся вином.
– Не любишь папу с мамой? – спросил он, придав голосу ироничность.
– Тсс, папу. Скажите тоже. Он, Диане папа.
На ступенях Анжела попросила снять её с плеча.
– Сейчас дойду до последней и сниму. – Потап слегка ущипнул «женскую бабочку» под платьем. – Мужчина я или нет?.. Что, а ли не могу любимую женщину до конца лестницы допереть.
За спиной мелькнула вспышка. Анжела посмотрела на сидящих гостей внизу за столом в гостиной. Следователь Павел стоял с нацеленным на них фотоаппаратом и снова защёлкал вспышками.
– Этот твой полицай, – недовольно хмыкнула Анжелика, – прям не расстаётся со своим Пентаксом.
– Тампаксом?
– Ага. – Анжела взъерошила волосы на затылке Потапа.
– Говорит, три штуки баксов отдал.
– И что, теперь нужно каждую мышь фоткать?
– Издержки профессии… за всеми следить. – Потап опустил жену на ноги. – Пусть щёлкает, – развёл руками он, чуть запыхавшись. – Не мешает. – Он поднырнул ладонью под юбку, его пальцы углубились куда надо под трусиками.
– Не люблю болтаться в чужих фотоальбомах.
– Ну, пусть завидует тогда, может, зафантазирует с собственным дружком.
– И ты не ревнуешь, такое говоришь?
– К его дружку?
– Глупыш. – Анжела громко расхохоталась. – Ко мне. Конечно же, ко мне. Бату́ра!..
Потап подхватил жену на руки, шибанул ботинком дверь в спальню. Анжела обхватила губами его рот, ладони нежно, но крепко прижали голову мужа.
Он донёс её до кровати, поставил на колени, задрал юбку.
– Смотри, дверь не закрыли, – шептала Анжела. – Диана здесь, на втором этаже. Может зайти.
Не ответив, Потап стянул с жены трусики, и они совокупились.
– Боже, мой Батура, как же я тебя люблю. – Сладостно охнув, Анжела взялась обеими руками за спинку кровати. – Двенадцать лет вместе, а я всё больше прикипаю к тебе. – Она зашаталась в такт мужу. – Мне никто, кроме тебя, не нужен. Никто. Никогда. Никто.
– Вместе со мной ты обожаешь чёрную икру, золото и брюлики, и мои бешеные деньги. А говоришь никто.
– Говори, говори, а я всё равно тебя люблю. – Она взяла его рукой за спину и потянула на себя. Неожиданно хлынувшие воспоминания отстранили её от Потапа, от действия происходящего в просторной спальне.
– И, кстати, не двенадцать… – поправил Потап, вышибая Анжелу из застарелых, дремучих грёз. – Тринадцать.
– Угу, – ответила она, будто из тумана, – несчастливая чёртова дюжина. – И снова улетела в прошлое.
2
В школе с первого класса Анжеле нравился мальчик Роман. До восьмого класса она была неприметной, большинство девочек считались красивее её. Мать развелась с отцом – ей пришлось много работать, чтобы прокормиться, ведь своего угла не было, и они вечно скитались по съёмным квартирам. И мать как-то упустила дочь. Часто у маленькой Анжелы были невымытые волосы, не очень новая одежда, подержанная из секонд-хенда. Да и на мордашку Ангел была гадким утёнком, лишь большущие салатовые глаза выделяли её и говорили, что в принципе, она девочка неплохая, второй сорт не такой уж и брак. Естественно, этот мальчик Ромка не обращал на неё внимания и Анжелике приходилось самой его осаждать, влюблять в себя.