Читать онлайн Валежник бесплатно

I

Эта история с Алексеем произошла давно, но только сейчас, спустя много лет, она вернёт его в начало, когда ответов на множество вопросов, казалось бы, не суждено будет дождаться, а они сами заявятся в последний момент, чтобы поведать истину.

Сам он был парнем простым, иногда вспыльчивым, конечно, но справедливости ради стоит отметить, что безосновательно он и мухи не обидит да таракана тапкой не прибьёт, а этих обитателей бетонки по вине сожителей развелось, скажем, немало.

Однако еще несколькими годами ранее всё было иначе, чему напрямую способствовала бабушка Лёши – Дарья Матвеевна. Она была человеком чести, добропорядочным и справедливым. Едва ли хватит самых высших и добрых слов на всём земном шаре, чтобы дать без преувеличения славную характеристику такой благодетельнице. Подари каждому живому существу нашей планеты хотя бы частичку такой, как бабушка Даша, и мир стал бы чуточку лучше. Но, увы, пять лет назад её не стало. Для Алексея, конечно, это стало трагедией, ведь он был для Дарьи Матвеевны любимым внуком, да что там – любимым человеком, потому как по большей части вырастила его именно она, проявляя безвозмездную заботу вплоть до конца того злополучного дня.

Приличный срок прошёл с момента её кончины, а Лёша до сих пор корит себя за то, что при жизни так редко заходил к ней просто поговорить, на любую тему, неважно. Быть может, поинтересоваться самочувствием или рассказать о себе, хотя разделяла их, казалось бы, одна стена, ведь жили вместе, разве что в разных комнатах, с соседями. Ну, то есть как с соседями – с родственниками по совместительству. Но обо всём по порядку.

II

Смерть Дарьи Матвеевны подступила из ниоткуда. Её настиг инсульт. По иронии судьбы, произошло это за считанные мгновения после того, как Алексей зашёл к ней в комнату, будто сама костлявая учтиво, в строгом соответствии со своим регламентом, вынуждала его явиться на последние слова прощания к самому дорогому члену семьи, чтобы после забрать навсегда.

Во всяком случае, язык не повернётся заявить, что он вовсе не навещал Дарью Матвеевну, но каждый такой визит внука, конечно, был для любящей бабули как луч солнца, скорее исключение из правил, чем норма, поэтому справедливо будет подытожить, что она, по большей части, так и умерла одиноким человеком, коим была практически всю свою жизнь. А Алексей в свою очередь стал прямым и единственным свидетелем момента угасания той, которую молчаливо ценил больше всего на свете. Зашёл пообщаться, а в итоге попрощался… и смех, и грех.

Зато куда чаще теперь Лёша ездит на могилу чуть ли не за тридевять земель, на Остренское, каждый раз волоча на себе этот пусть далеко и не самый грешный из существующих, но не менее увесистый груз на душе, словно перевозя его из одного конца в другой в своём пустом рюкзаке, который уже по привычке всегда берёт с собой. Вот только можно ли потом своё равнодушие, пусть и непреднамеренное, если так вообще можно выразиться, компенсировать такими вот поездками? Едва ли. В большинстве случаев мы не ценим родных при жизни, а после сетуем на свою же недальновидность, но кому потом это интересно?

Нельзя также обойти вниманием саму Дарью Матвеевну, как пусть эпизодичного персонажа рассказа, но ставшую своего рода талисманом трудолюбия, порядка и безмерного альтруизма, которым беспринципные люди регулярно пользуются, принимая это за уязвимое место, нежели добро, за которое не нужно платить, что, по крайней мере, в наше время становится почти нонсенсом.

За свою жизнь она много кому помогла. В молодости работала на износ, лишь бы одеть да прокормить своих детей, просыпаясь за два часа до первых лучей солнца и каждое такое утро преодолевая значительное расстояние от порога дома до станка, возвращаясь ближе к полуночи в изнурённом состоянии. И только лишь внутренняя мотивация раз за разом поднимала на ноги, словно напоминая о том, как важно оставаться человеком, от которого зависит если не всё, то очень многое.

Когда дети подросли, стали более самостоятельными, Дарья Матвеевна ушла на пенсию, с момента которой для неё началась новая глава, где на пару с маленьким Лёшей они буквально выживали в полуаварийном доме в центре Москвы, в квартире без обоев, с характерными трещинами, придающими без того смрадной обстановке куда более очевидные признаки изношенности.

В той ветхой коммуналке из девяностых стены, вскоре павшие по решению местной префектуры в связи с признанием таки дома аварийным, запомнили многое. Как и в большинстве таких владений, были пережиты скандалы и драки, пьяницы и наркоманы, друзья непутёвых друзей сожителей, ветреные девицы и прочие потерянные личности. От всего этого срама Лёшу оберегал не кто иной, как Дарья Матвеевна, поскольку мать его на волне подросткового максимализма как раз состояла в одной из категорий вышеперечисленного контингента и родила своё чадо в несовершеннолетнем возрасте, поэтому несостоявшемуся родителю, по факту самому́ ещё ребёнку, конечно, хотелось ещё «поиграться».

Через пару десятков лет, уже взрослым молодым человеком, Алексей будет рассуждать так: «Если ухаживать только за одним из множества цветков – он вырастет невероятно красивым, будет благоухать, остальные – погибнут. Как если тренировать только одно полушарие мозга, второе – атрофируется. И, в конце концов, как если полностью посвятить себя одному человеку, остальные – деградируют». Такое высказывание по-прежнему для него являлось актуальным, хоть и применять его особо-то было некуда.

III

Прошло три года с того момента, как государством были освобождены земли путём сноса злополучной коммуналки[1]. Взамен этого, при немалых усилиях со стороны Дарьи Матвеевны (о чём вскоре всеми благополучно позабудется), власти обеспечили семью целой «трёшкой». Так их отбросило на окраину Москвы.

Прошло ещё какое-то время, из армии вернулся бабушкин сын, он же родной брат Лёшиной мамы и он же – Лёшин дядя. Через месяц-другой познакомился с провинциалкой, продавщицей из соседнего магазина.

На улице царила зима, как вслед за мужиком в помещение зашла нежданная гостья в шубе.

– Здравствуйте, – еле слышным голосочком, будто сама с собой поздоровавшись, предельно скромно проговорила незнакомка с фальшивой улыбкой на лице.

Первое впечатление эта чертовка произвела на домочадцев положительный эффект. Таков был её подход. Пока все эти наивные люди доброжелательно изучали с головы до ног незнакомку, проявляя искреннюю гостеприимность, та в свою очередь своим невинным и в то же время лживым взглядом врезалась в их доверие уже при первом таком знакомстве, вдохновляясь планом, изначально тщательно проработанным, естественно, не без помощи своей диаспоры, откуда эта дама наведалась с целью, впрочем, как и в большинстве таких случаев, в будущем претендовать на свой кусок. А на этих вышеупомянутых людей плевать она хотела, да и на горе-спутника в том числе. Все они – всего лишь проходной билет в её крупную бытовую авантюру. Стандартная, до мозга костей избитая схема для такой деляги, но, чёрт побери, работающая, если готов притвориться кем угодно.

К сожалению, человека, наделённого жилкой афериста, не всегда просто вывести на чистую воду, ведь объектом его злодеяний становится мягкотелый доверчивый люд, чего уж говорить о малом Лёше, которому на тот момент было шесть с небольшим лет и, разумеется, он ещё не был способен разбираться в людях должным образом. В таком возрасте его, как и всех обычных детей, могли заботить только игры, веселье, всякого рода развлечения и всё в этом духе. Одним словом, детская безмятежность. Единственное, что по-настоящему волновало его в ту пору, – это первый поход в школу. Периодически чувство предвкушения захлёстывало, отчего хотелось буквально спрятаться.

Сам Алексей был человеком замкнутым. Каждый раз, становясь на год старше и узнавая людскую сущность более подробно, он чувствовал, что недоверие к ней пропорционально возрастало, а посему ни знакомых, ни друзей у него как таковых не имелось, отчего сам молодой человек, пожалуй, не страдал. Напротив, это не только обезопасило его от сомнительного круга лиц, но и дало возможность максимально сосредоточиться на фольклоре и поэзии, ведь он, ещё будучи подростком, формировал в себе творческую личность. Быть может, рисовал он неважно, да и к архитектуре, условно говоря, тяги не было, поэтому именно писательский интерес уверенно доминировал.

Даже по той же литературе, как бы это ни было иронично, стояло «уд.» (удовлетворительно) в долгожданном аттестате об окончании учебного заведения, что юношу абсолютно не коробило, ведь сколько известно случаев из всяких автобиографических изданий публицистического характера, в которых люди с большой буквы пишут о том, насколько они были якобы некомпетентными в том или ином вопросе или же, правильнее будет сказать, как яро им это внушали, но вопреки всему достигали впечатляющих успехов в своей области познания. А сколько на слуху аналогичных примеров из мировой истории многих великих умов, так или иначе повлиявших на судьбу человечества, коих изначально причисляли к любителям в своих сферах деятельности. С тех пор прошло, казалось бы, столько времени, а по сути, мало что в этом плане поменялось. На каждую талантливую персону по-прежнему найдётся в лучшем случае с десяток нетрезвых голов, а то и больше, которые за чужой счёт оправдают свою стагнацию, но никогда не признаются в том, что на свете есть кто-то лучше них. И, к большому сожалению, эта зараза неизлечима.

Подобные рассуждения в недрах самосознания помогали Алексею относиться к своим оценкам снисходительно, да и тумаков не от кого было за них получать, тем более, если такой софизм напрямую становился поводом охотно оправдывать свои сомнительные результаты.

Однажды, при объявлении классу оценок за изложение, учитель самый свой объёмный комментарий по написанному при всех дал именно Алексею. Когда очередь дошла до него, его разбудил словно пробивающий все стены учительский тенор. По крайней мере, именно в таком ключе на тот момент в отяжелённой недосыпом голове мальчика звучал этот фонящий голос.

– Та-а-к, Коробов (фамилия Алексея), ну тут какой-то уникальный случай, – проговорила учитель. – Я несколько раз прочитала твоё изложение, но так и не поняла, что ты этим хотел сказать. Нет, вы только послушайте. – Проблема отцов и детей в романе И. С. Тургенева заключается в разных взглядах. Данный роман повествует о путях дальнейшего развития страны, о понимании народом искусства, а также про конфликт поколений во взаимоотношениях между главными героями. И это ещё не самое, как это у вас, у молодёжи, сейчас называется, эпичное из того, что нам тут напридумывал товарищ Коробов. Прошлой своей импровизацией двухнедельной давности по Достоевскому, сложно поверить, но ты переплюнул даже это в кавычках творение.

Весь класс смеялся. Невооружённым глазом было видно, как двадцать пять несформированных ещё умов заливаются, конечно же, не от прочитанного «тактичным» учителем содержания письменной работы, а от дёгтя унижения, умышленно добавленного в форму посыла, интонацию и модель поведения в целом. А она всё не угомонится – подливает масла в огонь.

Алексей был парнем неконфликтным, но иногда вспыльчивым, о чём идёт речь в самом начале рассказа не просто так. Приняв подобную выходку не столько за непрофессионализм или грубость, сколько за безнравственность и, в какой-то даже степени, цинизм, тот не сдержался и в свойственной ему манере дал отпор.

– Вы читали роман? – ученик встал со своего места и, приняв публичную пощёчину, с нотой безразличия спокойно задал вопрос учителю.

– Да, читала! И скажу больше, в своё время так же, как и ты, писала по Тургеневу подобную работу, и писала её на пять, чего не скажешь о вас, уважаемый Коробов, – с долей обиды ответила она ему.

– Враньё! – смело вступил в словесную перепалку Алексей. – Если даже вы дай бог хоть раз книгу умную в руки и брали, то вряд ли открывали её.

Внезапно, как по щелчку, дикий ор в классе накрыла мёртвая тишина, а дурные физиономии сменили каменные лица. Только где-то на галёрке пара тунеядцев по-прежнему слегка подтрунивали над чем-то своим на фоне царившей в учебном классе атмосферы замешательства.

– О как! Ну конечно, куда же мне до тебя, эрудированный ты наш, – иронизируя, проговорила педагог. – Ты, прошу прощения, не имеешь никакого права давать мне оценку, за весь учебный год сам не написав ни одну из работ в данном формате выше чем на тройку. Так какое ты можешь иметь представление о степени моей начитанности? М?!

– Ещё писательница Корнелия Функе отмечала: «Только книги могут спасти, только в них можно найти сочувствие, утешение и любовь…», чего не скажешь о вас, уважаемая О.А., – так же иронизируя в ответ, продолжал Алексей. – В вас, к сожалению, нет ни одного, ни второго, ни третьего, а потому мне необязательно быть осведомлённым о, как вы молвите, степени вашей начитанности. За вас всё сказала ваша бестактность, – строго, но по-прежнему соблюдая субординацию, закончил он.

– Пять-два, – пять за грамматику, два за содержание. Общая оценка – три, – словно вынеся вердикт, учитель озвучила Лёшину оценку и посадила на место. – Ишь, балагур какой.

Тот неловкий эпизод отпечатался в памяти Алексея основательно. Ещё тогда ему стало понятно, что собой представляет современное образование, и какая истинная цель в него заложена, от чего, порядком, становилось не по себе.

– Ну, ты и дал, конечно, – сказал один из одноклассников, подойдя к Лёше на перемене. – Училка ведь тебе козни поди строить начнёт… а может, и не только тебе, – задумался В. Д.

– И пусть. Оценка – давно не показатель знаний. Разве ты этого до сих пор не понял? Я вообще не верю всему, чему здесь учат и уж тем более о чём говорят, – сказал Алексей. – Знаешь, – пристальным взглядом, словно обезоружив своего собеседника, дополнил он, – советчик из меня, конечно, никудышный, но относись ко всему попроще. Тут понимающие никому не нужны и не выгодны. И не только тут, – сделав небольшую паузу, Алексей завершил неоднозначным выводом разговор.

Вернувшись домой, первым делом он взялся не за уроки, а за свой ежедневник. Использовал он его отнюдь не по назначению. Синяя книжка в триста шестьдесят пять страниц, эквивалентных количеству дней в текущем году, служила для него платформой для самовыражения. В ней он писал стихи, рассказы, краткие и не очень, какие-нибудь мысли вслух и так далее. Эта минималистичная с виду книга хранила в себе богатый арсенал размышлений и идей, замыслов и афоризмов и, в конце концов, творчества. Она будто шла в ногу со временем и взрослела одновременно со своим обладателем, являясь его опиумом свободы слова, открывая безграничное пространство в другой мир – мир простодушия и невозмутимости, чего многим так не хватает.

Только ближе к полуночи Алексей закрыл свои записи.

Ранним пасмурным утром, проснувшись из-за скрипящей от ветра фрамуги и ненавязчивого по телу холодка, на переплёте ежедневника он обнаружил толстый слой пыли, а себя – уже взрослого.

IV

Много воды утекло с тех пор. Для Алексея настали непростые времена.

В одно мгновение, как по щелчку, у молодого человека словно произошла трансформация личности на почве стресса, депрессии и какой-то растерянности, неуверенности в том, на правильном ли он пути, и если да – то почему голова одурманена сомнениями, а если нет – то к чему это всё приведёт?

Когда-то, можно сказать, своего единственного друга, который в любую минуту всегда готов был выслушать хозяина, Алексей так и оставил на произвол судьбы на той самой тумбе возле кровати, снизу подпёртой куском картонки. Вся эта незамысловатая шаткая конструкция до тех пор выполняла функцию стола.

Взбодрившись крепким чаем с бергамотом, Алексей не спеша собирался на работу. Трудился он на складе нереализованной продукции, обычным комплектовщиком. Университет так и не закончил, о чём ни капельки не сожалел, поскольку хоть и сгорели в тот переломный момент мальчишечьи мысли, хранившиеся в полуисписанном сборнике сочинений, однако в вопросе образования он был неприступен и считал весь этот механизм банальным микропроектом по отмыву, вкладываясь в который, по понятным причинам ничего не получаешь взамен, если только не проходишь конкурс на бюджет, где всё решал не столько уровень знаний, сколько уровень блата. Говоря проще, с системой образования у него вечно возникал внутренний конфликт, то ли от своеобразных взглядов, то ли просто от нежелания учиться.

Находясь в пути, он вставлял в уши затычки-беруши. Любой звук, утренний галдёж в общественном транспорте приводил расклеенного парня в подрагивающий сгусток негативной энергии, поэтому, чтобы как-то с этим бороться, Алексей каждый будний рабочий день старался максимально изолироваться от окружающего мира таким вот простейшим способом.

Перед сдачей смены, ближе к вечеру, к нему подошёл коллега.

– Слушай, ты чего сегодня делаешь после работы? Я тут просто подумал, человек я не женатый, дома никто не ждёт, делать нечего. Хотел предложить в «Канаву» прогуляться. Может, составишь компанию? А что, завтра выходной как раз, – по-простецки, с лёгкой улыбкой браво отрапортовал Алексею своё предложение напарник.

Не без задней мысли тот подумал, но не сказал вслух, что звучит это как-то двусмысленно, будто с ним кокетничают, но, конечно, это являлось не более чем нескладным каламбуром. А посему, отказал он ему, разумеется, не поэтому.

– Я не пью, – как отрезал, на ходу заканчивая свои дела, ответил Алексей.

– Эм… – замешкался собеседник. – А кто сказал про алкоголь? Я сам-то и не собирался напиваться. Так, развеяться чисто.

– А зачем ещё в «Канаву» ходят, по-твоему? – с долей презрения Алексей задал коллеге риторический вопрос и, как никогда вовремя закончив дела, развернулся и ушёл, оставив того наедине с собой с лёгким чувством недоумения.

Дело всё в том, что Алексей терпеть не мог все эти клубы, бары и подобные тусовочные места. Не без помощи безрассудных соседей в далёком прошлом ещё с детства у него сформировалось негативное отношение к таким заведениям. А тут ещё и «Канава», он же ночной клуб – местный рассадник разврата.

По всей видимости, коллега просто не предусмотрел, что Алексей мог знать про сей клуб. И он знал. Знал, поскольку регулярно выходя по выходным на прогулку по одному и тому же маршруту, каждый раз проходил мимо той самой печально известной «Канавы», становясь свидетелем самых разных ситуаций: то кому-нибудь вчетвером голову отобьют, и вот уже жертва бежит так, что пятки сверкают, грозя своим обидчикам криками о снятии побоев и, соответственно, множестве множеств последствий о содеянном; то какую-нибудь проститутку вытащат за волосы через чёрный ход, посадят в машину и увезут в неизвестном направлении; то отряд доблестных полисменов наведается и под конвоем выведет двух-трёх сомнительных личностей разных возрастов и упакует куда следует.

Однажды, выйдя на очередную прогулку и отойдя километра на полтора от дома, Лёша снова проходил мимо «Канавы» и увидел, как двое отморозков тянут за собой молодую девушку.

«Вероятно, в клуб», – почти с уверенностью предположил он.

Казалось бы, обычное дело для подобного местечка, но девчонка сопротивлялась как могла. Тёмное время суток не дало разглядеть её лица, тем более что происходящее Алексей лицезрел с приличного расстояния. Разве что тусклый свет уличного фонаря, едва касавшийся асфальта, чуть отразил-таки на девушке, словно масляными красками, джинсовый костюм, светло-русые волосы и балетки.

– Прилично. Даже как-то чересчур прилично для такой помойки одета она. Да и явно этих упырей не знает, судя по реакции, – размышлял Алексей и, недолго думая, моментально собрал этот детский, словно из двух больших кусочков паззл.

Дерзкое похищение спонтанной жертвы стало той чертой, которая разделяла привычную среду окраинного борделя от поразительной вседозволенности.

В те секунды внутри Алексея разразилась борьба двух личностей и качеств: храбреца и труса, совести и безучастия, добра и зла. Как в пантомимах, разыгрываемых в закордонных мультфильмах, где ангел с демоном фигурируют в роли двух антагонистов по отношению друг к другу в битве аргументов, всеми силами пытаясь склонить чашу весов в свою пользу, чтоб другой на их основе принял правильное взвешенное решение. И Короб (так в узком кругу звали Алексея; сокр. от фамилии Коробов) не стал впадать из крайности в крайность и принял, по его мнению, более менее компромиссное решение. Он понимал, что в такой ситуации самое разумное – произвести экстренный вызов и сообщить о случившемся, а героизм тут ни к чему. Это одна из тех неприятных дилемм, в которой за определённые в ней действия или же бездействие одни зеваки оправдывают, другие судят, но едва ли хоть один из них сам выступит в роли ответчика. Хотя бы перед самим собой.

На часах уже была половина второго ночи. Постукивая от напряжения пальцами правой руки о ногу, Алексей, сидя на ограждении, дожидался приезда патруля. Через несколько минут на фоне ночных сумерек за углом с каждой секундой усиливалось какое-то мерцание. Им оказались два проблесковых маячка. Когда машины вырулили на дорогу в сторону «Канавы», Лёша сдержанно смотрел в одну точку.

После произведённого в клубе рейда наряду с незаконным эскортом также были обнаружены куча закладок и основное осиное гнездо на цокольном этаже, где благополучно производилась основная партия наркотических веществ. Девушку, к сожалению, успели накачать, а после бессовестно изнасиловать.

Обо всём этом, буквально через неделю, герой истории прочитал уже в окружной газете, на что он отреагировал довольно флегматично. Держа в руках ту сводку, он томно переводил взгляд то на одну страницу, то на другую, будто читал её уже в сотый раз. Весьма экзотичное восприятие случившегося. Алексей расценивал это как обычное ребячество в лице здешних писак, спешно высосанную из пальца новость, но раздутую до космических масштабов, хоть и за девушку сердце обливалось кровью.

– Вот тебе и клуб тоже. А впрочем, чему тут удивляться. Я давно говорил, сам дьявол этот притон себе на потеху возвёл. Но какой вздор. Они готовы печатать буквально обо всём, а главное, насколько это нелепо выглядит, когда в забытом богом месте из кожи вон лезут, лишь бы другим неповадно было. Бумагу лучше бы поберегли.

После этих слов Алексей повернул голову в сторону комнатной двери и в стеклянных вставках с отражающим в них окном позади развидел какого-то дряхлого ворчливого старикана с морщинистой недовольной гримасой на лице. Он понимал, что, ненароком также став участником событий той ночи, хоть и анонимным, сам и написал представленную статью за, как он их называл, местных писак, поскольку был первым звеном в этой всей хронологической цепочке.

Тогда он решил не оттягивать прогулку вновь. Это был отличный способ переключиться на что-то другое в свете последних событий.

Последующие три дня за окном были пасмурными. Стояла облачная погода с подступавшим в ночи́ туманом. Однако в тот день солнце с трудом, сквозь затянутую тучами атмосферу, постепенно прорезало себе путь и уже через час-другой образовало небосвод. Свежий северный ветерок понемногу пробуждал голову, но в которой мысли ещё переплетались как у пьяного, поэтому Алексей по-прежнему не торопился возвращаться домой.

На улице в общей сложности он провёл около полудня, при этом впредь старался миновать свой прежний маршрут, на ходу составляя новый. За это время он сделал немало спорных, с точки зрения истинности, выводов. Среди них были и воспоминания из детства с массой курьёзных моментов, и сравнения себя с людьми, ничего не имеющими общего с нормами морали, и многое другое. Это больше походило на переработку мусора, скопившегося за долгие годы в черепной коробке, набитой хламом.

По приходе домой, зайдя в свою комнату, Алексей плюхнулся на диван, распластавшись на нём как морская звезда, и сразу же уснул.

V

– Подойди ближе – не бойся. У меня есть для тебя кое-что очень важное. Вдохни. Кислорода больше нет, его заменил веселящий газ. Ты чувствуешь? Ты понимаешь, почему они все так громко смеются? А над головой вместо неба сформировалась земляная почва, кишащая червями, которые хаотично падают на людей, словно заменяя им дождь. Ты видишь? Планета теперь крутится в другую сторону, но стрелки часов от этого, наоборот, тикать стали только быстрее. Всё поменялось. Жизненный цикл сменил вектор и движется теперь в противоположность: зиму сменило лето, история становится похожа на кубик Рубика, грани которого по-детски крутят то так, то этак, передавая его из рук в руки, меняя факты и тем самым очерняя её. Но в один момент в руках особенного «умельца» такая «игрушка» рассыпается и теряет свой истинный вид. Ну и самое главное – человек превращается в животное, а животное в человека. Не это ли ключевой показатель того, что мир плавно переходит на новый уровень, оставляя за собой один эпохальный период на смену другому, дав ему очередной обратный отсчёт подобно перевёрнутым песочным часам. И когда последняя песчинка вновь падёт в нижний сосуд, быть может, всё изменится, но мы этого уже не застанем, а потому… готов ли ты существовать в таком мире до конца своих дней?..

На такой, казалось бы, не по случайному совпадению ноте, Алексея в сию секунду разбудил громко пикающий будильник. Держась за голову, что раскалывалась словно трещащая по швам цветочная ваза, вялым баритоном он промычал что-то невнятное.

За окном было уже темно и после крепкого сна было не просто определить хотя бы приблизительное время суток. Это могли быть и поздний вечер, и глубокая ночь, и раннее утро, поскольку уже ближе к концу октября улицы начинают принимать преимущественно ночной облик. Только по количеству включённого в окнах света в соседних домах можно было предположить, что, вероятнее всего, на тот момент распоряжалась ночь, потому что окон таких Алексей мог пересчитать по пальцам одной руки. Он взглянул на настенные часы: действительно, стрелки показывали 2.51.

 Слегка перекусив, он думал, чем бы занять себя в столь неподходящее для активной деятельности время, ведь после довольно продолжительного сна он бодрствовал как никогда. То по комнате походит туда-сюда, вслух жонглируя мыслями с самим собой о бытии жизни, эзотерике и тому подобном, то послушает музыку в наушниках, то снова ляжет в кровать, вдумчиво уставившись в потолок.

Повернув голову набок, он от безделья стал рассматривать узоры на обоях и остановил взор на книжной полке, куда когда-то был убран тот старый добрый ежедневник. Рядом также лежали сборник сочинений А. Дюма, Ф. М. Достоевского, несколько исторических книг, посвящённых различным событиям, пара детских сказок и одна большая энциклопедия «Обо всём».

Алексей долго пристальным взглядом, будто выжигая им точку на переплёте ежедневника, всматривался в его потёртость, в его по всему периметру осыпавшуюся искусственную кожу, коей была обшита книга, на титуле которой множество протянувшихся сверху вниз белых микротрещин со временем создали будто рисунок в виде кроны оголённых заснеженных ветвей. Он слез с кровати и подошёл к шкафу, открыл стеклянную задвижку, вытащил и стал листать от последней своей записи девятилетней давности к началу.

– Ну что, здравствуй родной, – не сдержав это в себе, спокойным тоном он вслух поприветствовал дневник из прошлого. – Ты прости за свою обшарпанность. Это моя вина. Я тогда запутался, а когда человек теряет себя, он зачастую принимает плохие решения, – продолжал он импровизированный разговор со ста пятьюдесятью пятью страницами, не считая пустые, так, словно все его записи вмиг ожили и стали одним, слепленным воедино одушевлённым предметом, способным слушать.

Будь это не доподлинной историей, а каким-нибудь фэнтези или анимированным фильмом, такое общение по закону жанра превратилось бы в самый настоящий диалог.

– С тех пор много чего поменялось. Меня даже сны напутствуют. И да, я убеждён в том, что совпадений не бывает. Есть закономерность, а первое – это всего лишь её привилегированная форма, ничего не имеющая общего с действительностью, с реалиями. И даже если кто бы то ни было уверяет кого-то в том, что поменялся по одному только мановению волшебной палочки, но при этом вновь стал жертвой тех или иных обстоятельств, знай – он играет нечестную игру не только с другими, но и с самим собой. И в один момент меня осенило. Я осознал, что устал себе целенаправленно врать, понимаешь?

Одновременно с речью Алексей выборочно вырывал по листу из переплёта, как бы расставаясь со своими прежними убеждениями.

– А вчера утром я, сидя с газетой в руках, невзначай размыто в отражении увидел какого-то сгорбленного старика с множеством пигментных пятен на лысине и лице, представляешь? И мне стало страшно. Нет, вовсе не от его внешнего вида и уж тем более не потому, что он брюзгливый, а от того, насколько бездарно прожил жизнь этот неудачник, а ему вот-вот на тот свет. Не самая ли тяжёлая кара для человека та, которая рождает у него в голове подобные мысли перед самой смертью? – после этих слов Алексей замер и выдал минуту молчания, а затем добавил: «Рождение, смерть… сложно представить, что между началом и концом проходит такая тонкая грань, но это так».

Он ещё долго откровенничал с ежедневником как ни с кем и никогда, до самого рассвета, пока не осталось едва ли с трёх десятков страниц, а может, и того меньше. К этому моменту его покинули и силы, и мысли. Он закрыл оставшиеся уцелевшие записи, упал на кровать и, свесив ноги, снова погрузился в сон в хаотично разбросанной вокруг себя куче скомканной и исписанной бумаги.

VI

Буквально через несколько часов Алексей проснулся интуитивно, без будильника, поскольку не завёл его заранее, полностью погрузившись в самоанализ минувшей ночью. Он быстро надел брюки в стиле карго, кофту, накинул ветровку, прихватил рюкзак на одно плечо и, закрыв за собой дверь, ретивыми перебежками, не чуя ног, помчался по лестнице вниз.

Автобус уехал перед самым носом.

– Ну конечно, кто бы сомневался, – саркастически выкинул Алексей своё недовольство в адрес самого́ закона подлости.

Последующие десять минут он стоял на остановке, ждал очередной автобус так, будто это должна была быть его решающая поездка в жизни. Такой мандраж был обусловлен тем, что он, глядя на часы, понимал: сейчас, в данный момент, в данную секунду он опоздал на работу, и дальнейшие минуты через каждые шестьдесят секунд будут автоматически превращаться в штраф за опоздание, который по условию договора составлял какой-то процент от зарплаты на основе накопившихся таких минут.

За время ожидания он глазами проводил четыре автобуса, ехавших в противоположную сторону, но нужный подъехал только один. Успокаивало только то, что хотя бы на посадку он стоял первым в очереди, учитывая, что позади к тому моменту выстроилась колонна из людей чуть ли не в пассажирский состав, хвост которого изгибом заходил за поворот.

Когда по прибытию Алексей проходил через КПП (контрольно-пропускной пункт), охранник своей рукой вывел Ф. И. О. работника, а рядом время прибытия – 11:26.

– Распишись, – охранник повернул на сто восемьдесят градусов табель учёта рабочего времени к труженику и попросил поставить подпись напротив своей фамилии.

Второпях оставив кляксу, Алексей не стал дожидаться лифта и стремительно рванул по лестничному пролёту вверх до предпоследнего, восьмого этажа, потому как счёт шёл уже на секунды. Причём «счёт» в данном контексте подразумевал отнюдь не время, а будущий вычет в графе «удержано» из расчётного квитка по итогу минувшего месяца, стабильно выдаваемого лично в руки каждому из сотрудников рабочей группы. Так предприятие раз за разом доказывало свою прозрачность. И правда, придраться было практически не к чему. Но правила есть правила.

Конечно, Алексей не желал где бы то ни было пересекаться с руководством сию секунду, поэтому намеревался пройти мимо недавно вымытого до последнего пятнышка окна́, за которым располагалось всё начальство.

– Опозданец! А ну иди сюда! – внезапно раздалось за спиной.

Алексей по голосу узнал замдиректора. Скользкий тип.

Тот стоял метрах в пятнадцати от него. Коробов развернулся и медленным виноватым шагом двинулся в сторону Г. Н.

Опять сейчас будет меня отчитывать по всем пунктам, читать нотации, что, мол, залог успеха нашей фирмы заключается в своевременном производстве, а такое производство является как таковым только тогда, когда в нём чётко соблюдается принцип конвейера, где задействован буквально каждый. И стоит одному лишь звену образовать брешь в этой заводской цепи, и задуманное вмиг рушится как пирамида из костяшек домино, точно на глазах. Бла-бла и т. д…

Сказать, что зам – любитель с лихвой потолкать речи, – ничего не сказать, но подчинённым от этого становилось не легче. Именно такую шарманку, описанную выше, Г. Н. предсказуемо завёл для провинившегося. Но Алексея спас зазвонивший на полуслове в кармане начальника мобильный телефон. Тот ответил.

– Алло. Алло! – громко, на фоне производственного шума он окликнул в трубку неизвестного абонента. После отвёл смартфон от уха и отрапортовал парню: – Всё, иди работай. Надеюсь, мы поняли друг друга, – и полностью сконцентрировался на телефонном разговоре, коим сложно было назвать разговором, потому как в трубке доносились только какие-то прерывистые нечленораздельные слова, фразы.

– Что?! Я ничего не понимаю, перезвоните позже. Я сейчас на работе, – сказал Г. Н. и, закончив вызов, пальцем провёл по красной трубке на экране смартфона.

Г. Н. всегда был щепетилен по вопросу принятых и непринятых входящих. Для него было особенно важно ответить буквально на каждый звонок, даже если такой звонок окажется роботом, предлагающим якобы бесплатную юридическую помощь, либо спам, втюхивающий очередную коммерцию. А может, живой сотрудник банка,  всеми правдами и неправдами чуть ли не вымаливающий взять у них кредит под «выгодный» процент, словно добровольно предлагая закинуть себе верёвку на шею, а всё остальное они сделают за тебя сами. Отличное предложение для тех, кто уже одной ногой на табуретке.

Дело в том, что среди водопада звонков могли оказаться и крайне важные. И Г. Н. это понимал. Например, с предложением по франчайзингу, о сотрудничестве на долевой основе или кооперативу по бизнесу с перспективой дальнейшего продвижения на рынке реализуемой продукции.

В этот момент Алексей уже переоделся в униформу и приготовился идти к своему рабочему месту, как на пороге на выходе из раздевалки ему повстречался тот самый коллега по складу, он же – И. Д.

– Здорово, – словно ещё с того, последнего разговора, виновато выдавил он.

Выглядел он неважно: потрёпанные волосы, мешки под глазами. Будто человек, не спавший около двух суток кряду.

– Здоровее, наверное, только бык, – не без доли язвы, отведя от собеседника взгляд, лениво ответил Алексей.

Но тут невзначай покосился на И. Д., а затем снова заострил своё внимание на нём. Просканировав его с ног до головы, он увидел в своём коллеге по цеху несчастного и одинокого человека. Одним только визуальным чутьём Алексею удалось, подобно рентгену, насквозь развидеть всю подноготную в этом хлюпком рабочем тельце. В эту секунду ему самому́ стало стыдно за своё поведение. Он посчитал себя каким-то тщеславным кретином, банально не поставившим себя на место другого человека, чему когда-то и сам учил себя через записки самоубеждений. И эти высказывания, фразы, идеология и, как итог, образ жизни в целом теперь бездушно валяются на свалке средь гигантской груды мусора.

«Мы не можем знать, что переживает любой из людей в ту или иную минуту. Может, у него сложная жизненная ситуация. Ну, например, тяжелобольной родственник или, может быть, он и вовсе потерял близкого человека. Буквально накануне. Но он силён настолько, что способен ещё кому-то улыбаться, лишь бы не поднимали больше эту тему. Никогда! Это рано или поздно должно было произойти. Остальное уже неважно». Подобие таких формулировок, вырванных из контекста, являлось основой для ориентира на пути к достижению правильных жизненных догм. Но, увы, в один момент что-то пошло не так.

– Слушай, – начал коллега, – ты не подумай обо мне плохого. Я ведь тогда не из грязных помыслов позвал тебя компанию мне составить. Так за что так несправедливо перед таким, как ты, я должен чувствовать себя законченным ничтожеством? Разве я похож на человека, у которого есть друзья, своя компания? Да чёрт побери! – набирая обороты, И. Д. наращивал тон так, будто в нём всё это сидело долгие годы, и вот только сейчас подвернулся долгожданный момент наконец высказаться. Не в стенку или с помехами работающий телевизор, не за столом наедине с водкой, а живому человеку. – Ни семьи, ни друзей. Тридцать восемь безрезультативных лет, над которыми можно без зазрения совести водрузить безымянный крест из первых попавшихся брусков и оставить на съедение репейнику-чертополоху и прочему сорняку, пока о места их погребения не начнут спотыкаться последующие годы, разделив с ними в будущем ту же участь. Ради кого и чего остаётся тогда всё это? – И. Д. уже, кажется, с трудом сдерживал эмоции, но тут же взял себя в руки, будто этого всего сейчас не было. – Потому и предложил тогда то, что предложил. Попытался спасти себя. Решил, что ты нормальный пацан, а ты такой же, как и все остальные, мнимо решивший, что мир вертится только вокруг тебя одного. А что до «Канавы» той, так я ж сам ни разу не бывал там, а потому даже не подозревал, какой в ней контингент водится. Только потом в областной газете вычитал, что это за выгребная яма. Так что… ты не обижайся на меня. Оно же сидит вот где-то и просится на волю, а держать в себе, под стать раковой опухоли, стало уже физически невозможно. В общем, не обращай внимания. Давай забудем, – обнадеживающе закончил И. Д. и тут же удалился.

На фоне работающих станков, галдежа и всей этой кипящей в масле суматохи, внезапное откровение мог слышать только Алексей, но чем-то внятным, что было бы к месту, ни спустя день, ни через неделю, ни через месяц он так ответить и не смог, хоть ещё неоднократно пересекался со своим обличителем.

Мысли в голове переплетались подобно множеству разноцветных нитей. Алексей, конечно, не раз встречал одиноких людей без семей, но, условно говоря, восемь из десяти казались такими счастливыми и свободными, вернее сказать, пытались такими казаться, а теперь он своими глазами наблюдал под маской всю сущность такого фарсёра в лице И. Д. Для него был откровением тот факт, что, не имея всех этих ценностей, человек может чувствовать себя таким удручённым. Однако какое-то время спустя, он списал всю свою жалость на излишнюю сердобольность.

– В мире столько людей, у которых обстановка на личном фронте если не аналогична, значит хуже. Прослыть в нищете – вот чего действительно стоило бы опасаться в современной реальности. А почём зря жаловаться, да ещё не тем, для многих вошло в привычку, – рассуждал он с самим собою за чашкой чая, в какой-то степени осуждая И. Д., который, по его мнению, ожидая погоды у моря, сам же был виновником своего бездействия. Ведь для кого-то он станет жертвой обстоятельств, а для него – всё тем же итогом закономерности.

VII

В выходные дни Алексей обычно уезжал за́ город, но сегодня его застал врасплох визит одного знакомого, бывшего сокурсника, с кем помимо учебного периода он ещё какое-то время поддерживал связь после отчисления. В квартире запели соловьиные трели, один раз, второй. Лёша приоткрыл входную дверь. На пороге стоял Константин.

– Какой сюрприз! – Алексей восторженно отреагировал на сей форс-мажор.

– Привет. Не помешал?

– Нет. Всё нормально?

– Ах, да, – на паузе, несколько обременительно ответил К. Л. – Я тут проездом. Решил вот воспользоваться случаем повидаться, так сказать. Вслепую, правда, поскольку не рассчитывал на твоё присутствие.

– Застрять здесь на веки вечные – моё проклятье. А впрочем, знаешь, я бы тебя пригласил, конечно, но в этих стенах обитает мерзость, не обессудь. Подожди пару минут, я сам к тебе выйду.

– Да, конечно.

Дорогу к Лёшиному дому К. Л. знал, разумеется, не понаслышке. В относительно недавние учебные годы они не раз вместе собирались здесь для работы над совместным сессионным проектом по изучению антропологии. Константин являлся едва ли не единственным хорошим приятелем Алексея за всё время. Познакомились они на одной из конференций по научному продвижению разноплановых теорий и хай-тек-продукции, а именно, на собрании по теме «Как научиться всегда идти в ногу со временем?». Спустя два года с того мероприятия их пути разойдутся. Один останется примерным студентом и до конца отсидит за партой, по пять, а то и по шесть дней в неделю вместо толкового обучения выслушивая неуместные байки из повседневной жизни профессоров и кандидатов наук, казалось бы, образованных людей. Другой оставит всю эту на потеху двоечникам несуразицу на фоне неактуальных сказок преподавателей о важности дипломной корочки как инструмента финансовой обеспеченности в дальнейшем. Так или иначе, объединяло этих двух одно – индивидуализм. Оба отличались нетрадиционным мышлением, не свойственным общепринятым канонам и правилам. Являлись приверженцами саморазвития. Такая, на первый взгляд, краткая характеристика сочетала в себе всеобъемлющую натуру свободолюбивых молодых людей.

Немного задержавшись, Алексей покинул квартиру и вышел к своему визитёру, смиренно ожидавшему его.

– Как жизнь? Не женился ещё? А то у меня вон, не успеешь оглянуться, уже годовщина на носу, – с ходу Константин браво делился с бывшим сокурсником.

– Жить можно, а насчёт женитьбы – да куда там, мне б себя для начала в порядок привести, – ответил Алексей.

– Тоже верно. Жаль, мне такая мысль в голову раньше не пришла.

– В смысле?

– Слушай, не желаешь пройтись до Святого, как раньше? Там тихо, спокойно. С тех пор как я вошёл во взрослую жизнь, мне не хватает и доли умиротворения, – К. Л. лихо перевёл тему.

– Да, пожалуй, можно. Мне бы тоже не помешало развеяться.

Чутьё Алексея подсказывало, что, как правило, женатики уже после первого года совместной жизни по причине семейной суеты так просто не выходят с кем-либо повидаться. Ведь это так свойственно человеческой натуре, надеть кольцо на палец и, таким образом, провести жирную разделительную черту между до и после, закрыть за собой занавес перед носом тех, кого ещё вчера называл лучшим другом и с кем так рьяно делил все невзгоды. А потому  Алексей догадывался, о чём они будут разговаривать помимо прочего бытия, отчего немного становилось не по себе, поскольку вся эта естественная канифоль была ему отвратна до боли в висках, но хотя бы из уважения к Константину Леонидовичу юлить было бы неприлично.

Пока они шли до водохранилища вдоль деревушки, не тронутой ни временем, ни градостроителем и прочими жадными корпорациями, Костя рассказывал много всякой всячины, и, на удивление Алексея, из всего этого каскада историй он так и не услышал каких-либо очередных жалоб, нытья из рубрики «как всё достало» и тому подобного. Это означало, что чутьё в этот раз подвело его, а опасения были напрасными.

Дойдя до водоёма, они прошли мимо выгнутого, уже не один раз заржавевшего шлагбаума, напоминавшего с виду гигантский коричнево-рыжий бумеранг двадцатилетней давности, а то и больше. При подъёме на опушке их встретила до боли знакомая скамья, неизвестным человеком собранная из трёх сосновых брусков, среди которых один был шире других и являлся спинкой, а также четырёх аккуратно выструганных деревянных ножек. Несмотря на, казалось бы, простоту сборки такой незамысловатой конструкции можно было легко допустить, что стояло это творение поди не меньше того побитого шлагбаума на входе. Да и пережило не то дожди, не то засуху, жуков-короедов, всяких гопников и прочих паразитов. Удивительно, но, несмотря на всё это: отколупанные древесные щепки; пол сломанного бруска, того, что ближе к спинке, служившего в качестве сидения; разнообразные фразочки нецензурного и любовного содержания, – стойкая скамья была ещё пригодна для использования.

Ребята сели на спинку, поставив ноги на сиденье, что хоть и являлось показателем дурного тона, но едва ли имело смысл в данном случае соблюдать хорошие манеры.

Метрах в десяти от них красовалось озеро. Если бы в рамках бесконечной галактики проводился конкурс на самую прекрасную погоду в тот день, планета Земля в нём, вероятно, победила бы.

Прощавшееся до следующего утра солнце, что утомлёнными золотисто-оранжевыми лучами выстилало водную гладь, создавало над ней словно одну большую переливающуюся благородными оттенками уходящую за горизонт янтарную дорожку, а слабый южный ветерок бережно будто обволакивал оголённые участки тела. Такое слияние с природой захватывало дух и по-своему вдохновляло. Разум заряжался приливом энергии и отстранялся от негативных мыслей, достигая чуть ли не состояния нирваны.

– Эх, такими красотами мир хвастает всё реже, – начал Константин. – Мало кто ценит это сейчас, в данный момент. Человек – такая сущность, которая быстро привыкает ко всему хорошему, и не я это подметил. Вот сегодня мы сидим с тобой, любуемся на всё это очарование, а через несколько сотен или даже десятков лет, кто знает, на этом же месте с неба будут падать хлопья пепла, зелень окутает густой дым, исходящий из заводских котлов, а едкий разящий выбросами в атмосферу запах будет душить всё живое. Тут же взлетит спрос на респираторное оборудование, ведь люди станут более заинтересованными в защите своего здоровья, а корпорации – в их средствах, безбожно наживаясь на этом. А почему нет? Но самое абсурдное то, что заведомо их ничто не спасет, а об этом им никто не скажет. Пройдёт ещё время, и все они, как и мы с тобой, по итогу будем гурьбой на каждом шагу валяться на земле как бесхозный никому не нужный мусор. Прости, но я уже не различаю цвета между реальностью и фантастикой, – поделился Константин далеко не самыми приятными перспективами, которые и в самом деле на скорый ум было переварить непросто.

– А мне недавно какой-то невообразимый сон приснился. Как мир буквально перевернулся вверх дном, вместе со мной. И я шёл по земле вниз головой как по потолку, нарушая все законы гравитации, а подо мной чистейшее безоблачное небо, что за считанные минуты поглотила неопознанная чёрная материя, похожая на чёрную дыру, только в сознании. Ощущение было, будто меня кто-то держит за ноги, в любой момент готовый бросить в эту говорящую пасть. Но в этом сне я стал немым, словно мне вырвали голосовые связки, поэтому я мог только слушать бессвязный бред. Всё я, естественно, уже не вспомню, но основная суть заключалась в том, что люди поменялись с животными ролями, во всех смыслах, и перевёрнутый, вмиг омрачённый мир являлся тому отсылкой. К слову, там люди тоже задыхались. Только от веселящего газа. Одной рукой они хватались за горло, вторую протягивали вперёд с мольбой о помощи, а хриплый удушающий предсмертный хохот красил их лица в багровый цвет, отнимая последние молекулы воздуха и миллисекунды жизни. Они умирали, смеясь. Это так странно и одновременно жутко.

Алексей глянул на часы. Их стрелки показывали семь вечера с небольшим.

– Пора закругляться, да и порядком похолодало, – сказал он.

На обратном пути разговор зашёл о целях и планах на будущее, в котором Лёша всухую проиграл своему компаньону, отчего в глубине души был зол сам на себя.

Разошлись они у подземки. Друг другу пожелали удачи, солидарно выразив надежду встретиться когда-нибудь ещё. Только был ли в этом смысл, как и в этой встрече? Вопрос скорее риторический.

VIII

У порога квартиры Алексея с руками в боки деловито поджидала та самая провинциалка, некогда аккуратно выговаривающая своим девственным голоском по словцу тише мыши так, будто эта «святоша», посланная самим Богом, только снизошла с небес. А сейчас, спустя пятнадцать лет, возомнила себя важной единицей, по факту являясь самым что ни на есть нулём. Таким же раздутым и пустым.

Дефицит воспитания не многих обходит стороной. Кому-то выпадает счастливый билет в жизнь уже на стадии эмбриона, заведомо гарантируя себе достойных родителей-настоятелей, на протяжении процесса трансформации себя как личности окрыляясь их заботой и установкой по достижению человечности, сохраняя этот оберег до конца своих дней. И никак иначе. В этом заключается их миссия, за которой скрываются назначение, замысел и цель. Другим, однако, везёт куда меньше. Они либо подвержены напасти со стороны пагубных привычек и устоявшихся отрицательных стереотипов, либо становятся слепой жертвой общепринятого устава именно в её приближённом круге общества, как уже сложившихся традиций, чьи корни прорастают вглубь и в дальнейшем несут непоправимый ущерб потенциальному маргиналу извне, ведь, как говорил Вольтер: «Люди не испытывают угрызений совести от поступков, ставших у них обычаем».

– Что, нравятся чужие денежки? – язвительно выдала провинциалка. – Сердечко-то не ёкает? Да если бы не мой муж, где б ты сейчас был. Бесстыдник!

Алексей молча расшнуровал кроссовки и направился в сторону комнаты, бросив в отместку презирающий взгляд, в глазах которого можно было прочитать только «ну и дура». В спину было выкрикнуто ещё несколько пустых как вакуум фраз помимо прочего, с расчётом на провокацию, но Лёша уже закрыл за собой дверь.

Какое-то время спустя в неё стал не столько кто-то стучать, сколько долбиться, и, пожалуй, это смело можно было назвать для неотёсанных соседей прогрессом, поскольку до этого любой их них позволял себе бесцеремонно врываться в комнатушку, как к себе. Без стука. Без спроса, что неприемлемо не то что для взрослого человека, но и для дееспособного ребёнка, кой сидел внутри каждого из них. Алексей нехотя отворил её. На пороге стоял полуоблысевший, с кожаной «миской» на макушке мужик с широко раскрытыми выпученными глазёнками.

– Какие-то проблемы? – спросил Алексей.

– В ванной на полу опять вода! Пошёл и вытер! – агрессивно настроенный бык, чуть ли не физически принуждая, своим гонором рубил дрова по локоть.

– Я никак не мог пролить её. Меня не было с утра.

– Я два раза повторять не буду, сучонок!!

Резким движением на себя Алексей хлопнул перед носом агрессора фанерной дверью, служившей единственной в этой прогнившей духовно коробке границей между, как он считал, добром и злом. И повернул замок до щелчка.

Мужик не мог уняться и ещё минут пять скребся, как сорвавшаяся с цепи бешеная псина, накидывая в довесок обильное количество матерных слов с такой экспрессией, что стоило на мгновение абстрагироваться, и вместо человечьей речи слух распознавал бы только дикий озлобленный лай, забрызгивающий всё слюнями по обратную сторону.

Когда мужик сбавил обороты, наступило затишье. На кухне он уже срывался на провинциалку, отчитывал её за невкусно приготовленную еду.

Алексею, разумеется, не обязательно было наблюдать всю эту типично бытовую миниатюру воочию, чтобы понять, насколько ограничены такие люди. Причём ограничены со всевозможных точек зрения: финансовой, материальной и самое удручающее – духовной. Из-за упущенных ресурсов реализовать себя как личность и, в итоге, порождения ещё одного комплекса к списку прочих, ставшего последствием многих внешних факторов и обстоятельств, человек становится узником злости и ненависти. А потому сначала его разлагают поступки, а в конце он тлеет умом. Это не тот случай, когда рыба гниёт с головы.

Из тысяч, миллионов, да что там – миллиардов фобий, больше всего на свете Алексей боялся стать таким же бесцельным и меркантильным. Прослыть, по сути, никем в поглощённой годами рутине и не оставить после себя ничего. Боялся подхватить эту гадость, поэтому на протяжении всего жизненного пути обходил стороной подобный контингент, дабы не заработать серую болезнь, но тут ему приходилось дышать с ним одним воздухом, который со временем становился только душнее.

Уже за́ полночь он снова пребывал в таком тонусе, что будь в данный момент резон сделать генеральную уборку во всём доме или пробежать сорока двухкилометровый марафон, он бы сделал и то и другое. Тем более что на кухне до самого утра продолжались праздные посиделки по вновь надуманному поводу. Просто потому, что только у пунктуальных людей принято провожать гостей максимум за час до полуночи, но это история других кадров.

Тупое ржание и хохот доносились с кухни вплоть до самых окон, находящихся в конце комнаты, и даже перебивали какое-то политическое шоу по ТВ.

– Удивительно, пропаганда работает бесперебойно даже в столь позднее время суток. Поистине оружие массового поражения, – сказал Алексей и переключил на другой канал, на котором уже показывали тревел-шоу про Поднебесную.

Как молнией в голову его внезапно пробило желание выйти на улицу перед самым рассветом. Он решил, что если перед воскресным утром его так бодрит, а в четырёх стенах на данный момент ловить нечего, кроме как ненароком с другого края квартиры дурацкие шуточки ниже пояса, а вместе с ними мнимый безрассудный смех и обоюдное хвастовство вещами, коих ни у тех, ни у других нет и никогда не было, – то это самый подходящий момент для вылазки из этой берлоги.

Когда он снова обувался и накидывал ветровку, уже перед выходом, краем уха уловил очередное свинство в свой адрес, с тем же выдавленным в знак солидарности гоготом заявившейся шоблы. Но ему было плевать. Как и во все другие, последующие разы. Сейчас его манил только сладкий запах свежести, а также выходное безлюдье на улицах спального района. Лишь где-то выборочно глазом можно было поймать одного-другого алкаша, как зомби зигзагом ковыляющего бог знает куда после пятнично-субботней пьянки.

Первые лучи предельно аккуратно пронизывали узкие интервалы между домов, как через гигантские щёлки приоткрытых дверей. Сквозь них можно было видеть клубы́ уличной пыли, витающей в воздухе, как десятки тысяч полевой мошкары.

Вновь и вновь философствуя на темы, свойственные лишь истинному мечтателю, Алексей внутренне заряжался от невероятной красоты. Он мысленно задавался вопросом: «Чем же всё-таки, по своей сути, восход солнца отличается от заката, если эти два богоподобных явления одинаково могущественны по своему наитию? А если природа и есть Бог, а не дополненная людьми реальность в виде нарисованных интерпретированных ликов некогда существовавшего персонажа, который не имеет ничего общего с таким могуществом, то всё сходится».

Суждение пантеиста, да и только.

Ответ на родившийся в сознании вопрос находился сам собой и заключался он в различии, отнюдь, не времени суток, а в том, что при восходе мы ставим цели, а на закате делаем выводы. И не важны масштабы того и другого. У всех они разные. Важно лишь поставить правильные цели и, соответственно, сделать правильные выводы. Тогда хоть что-то будет иметь смысл.

* * *

По приходе домой о бессмысленной попойке напоминали только стоящие на кухонном столе несколько опустошённых рюмок, пара недопитых бокалов с вином, куча тарелок с размазанной в них едой; разбросанные по полу крошки от хлебобулочных и кондитерских изделий, а также, вне всяких сомнений, главный развлекала минувшей ночи, как нимфа на красном диване раскинувший своё оголённое пузо и только в спящем состоянии не обозлённый на весь мир мужик, что раздирал своим мерзостным пьяным храпом непривычную в этой квартире тишину.

Когда Алексей зашёл в свою комнату, то включил компьютер, чтобы проверить электронную почту. Перейдя одним кликом по ссылке в почтовый ящик, на фоне таблицы писем он увидел окошко «Ошибка отправки сообщения», датированное ещё прошлогодним мартом. Он перескочил в черновик, узнать, что это за сообщение. В нём было три четверостишья – отрывки сочинения, адресованное некой Марии:

Только сейчас он понял и впредь корил себя за то, что из чувства обиды почём зря чуть ли не проклинал бывшую спутницу за недосказанность и молчание, что при всех уже теперь сложившихся обстоятельствах, было присуще именно Алексею. Ведь сообщение так и не дошло.

Этот стих, посвящённый признанию своих ошибок, должен был стать бальзамом по искуплению вины различной степени тяжести, но, увы, прослыл где-то в дисконнекте передачи данных.

– Почему именно в тот момент?! Не так должно было это произойти. Это, чёрт побери, несправедливо!

Всю ярость, выраженную не только с эмоциональной точки зрения, но и физической, прочувствовали на себе близлежащие предметы компьютерного стола: клавиатура, книги, канцелярские принадлежности, фигурки, вещи повседневного обихода и прочая мелочёвка.

Единственное, что не подверглось напасти в ту экспрессивную минуту, – ежедневник, практически голый ещё с прошлого линчевания. Он из раза в раз словно напоминал о своём существовании. И это работало.

Удручённый неприятным исходом, Алексей резко схватил его. Только этот кусок книжного переплёта с двадцати шестью страницами, напоминавший в профиль крокодилью беззубую пасть из-за образовавшейся в нём пустоты по причине отсутствия остальных трёхсот тридцати девяти листов, вызывал у него какие-никакие чувства. Хоть сам же и стал ему несколькими днями ранее книжным палачом, обрекая на медленную смерть.

Одна из выживших записей на пятнадцатой странице, расположенная рядом с выведенными по контуру линиями чёрного цвета в процессе размышлений, гласила: «Только когда секвойя коснётся неба, тень человека в зените больше не будет сопутствовать ему, а правда станет воистину чем-то значимым – всё живое вмиг исцелится не только умом, но и сердцем».

– Да по сравнению с этим загадки да Винчи вмиг обретают смысл. Для подобных записок сумасшедшего в этом корешке, увы, места́ не предусмотрены!

Алексей, не стесняясь, провёл параллель этой записи с так называемыми «предсказаниями» Великого уникума, которыми он когда-то развлекал придворное общество. А после хладнокровно расправился с еще одним неугодным листом бумаги.

На пол, скоропостижно, как одно большое перо, приземлилась ещё одна страница.

IX

Дело близилось к заслуженному отпуску, который Алексей ждал как тропических ливней после продолжительной засухи саванны, уже с полгода. И вот-вот этот момент настанет, когда целый месяц ему не придётся проживать день сурка от работы до работы, каждое утро медленно сползая с кровати, как один большой кусок растопленного зефира. Не придётся каждому, буквально каждому проходящему мимо старику жать руку в знак приветствия, потому как того требует этикет, что в силу постоянства становится формальностью. И, наконец, можно будет отдохнуть от одних и тех же надоедливых хмурых мин, испускающих сплошной негатив. Только он, наедине с собой и не обременённый должной свободой.

Росписью в табеле посещаемости на КПП он закрыл последний перед уходом на тридцатидневный покой день и, выйдя через турникет на крыльцо, покинул до боли наскучившее здание как вольная птица, с этого момента дорожа каждой минутой, секундой, долей секунды.

По приходе он не раздумывая начал готовиться к отъезду за́ город, как и планировал ранее. На сей раз ему никто не помешает. В свой истрёпанный вдоль и поперёк рюкзак он накидал всего подряд, и теперь уже он, рюкзак, не казался каким-то символичным, а полностью соответствовал своему предназначению.

Превратив свою сумку в мини-баул, Алексей произвёл для себя отмашку и, переступив порог, закрыл верхний и нижний замки́ на ключ. В полушаге от лестничного пролёта, ведущего к основному выходу, он остановился, повернул голову и невзначай посмотрел в сторону только что запертой двери с какой-то особенной ненавистью – игривой и в то же время вдумчивой.

* * *

Поездка прошла без эксцессов. Ближе к вечеру Алексей покинул пределы города, а уже около часу ночи шёл на своих двоих по одной только существующей, и то побитой заасфальтированной дороге в посёлке. Среда не из приятных, которая больше походила на кадры из какого-нибудь затёртого до дыр триллера, где будущая жертва идёт по тёмному опустошённому переулку, а далее – всё по тому же сценарию. Однако он чувствовал себя в безопасности, поскольку при себе всегда носил средства самообороны, не запрещённые законом. «Гарантия, разумеется, не стопроцентная, но куда более чревато в экстремальной ситуации рассчитывать на голые руки, когда физподготовка ни к чёрту, а рассудок в данном случае бессилен», – считал он.

Тем не менее, как и во все прошлые разы, привычный маршрут не преподнёс неприятных сюрпризов.

Когда Алексей вышел за поворот, словно передающий эстафету многокилометровому просёлку по прямой, он миновал высокие сосны, ели и всю эту величественную растительность. За нею стеснительно скрывалось полнолуние, но, теперь обнажённое, оно во всей красе проливало преломлённый белый свет на грунтовку так, будто её освещала колонна фонарных столбиков по обе стороны.

До лачуги было уже менее ста метров, которые он также благополучно преодолел, завернул в сторону калитки и, зайдя на террасу, беспрепятственно вошёл в дом. Оставалось только расчехлиться и погрузиться в сон, что он и сделал.

X

Неделя миновала чуть ли не со скоростью падающей звезды. За это время Алексей успел лишь избавиться от застывшей в голове каши на почве промывки мозга по вопросам работоспособности, поставленных задач, обязанностей в целом и прочей заводской канители.

В этот день, казалось, солнце припекало всё, до чего можно было дотронуться. О себе заявила самая настоящая жара, что для середины ноября являлось даже не столько нонсенсом, сколько аномальным погодным явлением, поэтому ни для кого не стало бы удивлением узнать, что сегодняшний день побил все положительные температурные рекорды за всю историю метеонаблюдений в предпоследнем месяце. Но Лёше такие аномалии были по нраву, потому как относил он себя к теплолюбивым, а значит, приятные отголоски лета в любое из времён года всегда им только приветствовались.

Так он отошёл после эмоционального застоя и отправился на прогулку.

Чтобы дойти до местной железнодорожной станции, куда нацелился Алексей, следовало также пройти немалое расстояние от точки до точки, но это нисколько не смущало его, ведь ради неё он и приехал сюда.

Вдоль ведущей словно в бесконечность рощи, друг за другом стояли типичные скромные деревенские домики, некогда занявшие месторождения лесного массива. За ними Алексей обнаружил воистину чистейшее озеро. Издалека ему привиделась детвора, прыгавшая с мостика. Чуть приблизившись, понял – подростки. А уже примерно в дюжине от него – фактически ровесники. Сам того не заметив, он подошёл к ним настолько близко, что те, с разницей в доли секунды, практически синхронно обернулись в его сторону. Он привлёк внимание всех трёх ребят, двух парней и одной девушки. Алексей не понимал, как это могло произойти. Как он, издавна подавшийся в интроверты, так легко подошёл к незнакомой компании и разом принял на себя все взгляды? Может, ему понравилась девушка? Но тогда бы это и подавно шло вразрез с нестандартными действиями. Неслыханное дело, словно последние минуты он провёл в трансе. Словно в ноги вселилась паранормальная субстанция и против воли не только их носителя, а всего земного шара тащила его в сторону озорничавшей ребятни. А быть может, это всего-навсего солнечный удар, и всё происходящее – сон? Однако выдача реальности за сновидение, как и солнечный удар поздней осенью в умеренной широте, – не более чем бред сумасшедшего. Впрочем, по сравнению с таким развитием событий потеря сознания для него являлась бы сущей мелочью. Но размышлять, философствовать и копаться в этом нынче было поздно. Есть здесь и сейчас. И в данный момент Алексей стоял почти лицом к лицу к взволнованному трио.

– Привет, всё в порядке? – с улыбкой, по-доброму у Алексея поинтересовался один из них.

Тот ещё какое-то время молчал и стоял как оцепеневший, но быстро пришёл в себя.

– Да, всё хорошо. Я просто шёл-шёл, а потом раз, время будто остановилось, и вот я уже стою перед вами, а в глазах точки никак не рассосутся. Мои извинения, что побеспокоил или, быть может, кого-то даже напугал, – посмотрев на девчонку, Алексей старался максимально уверенно, насколько того позволяла ситуация, но не иначе как с дрожью в голосе, оправдаться.

– Это могло быть сумеречное помрачение сознания, что-то типа предобморочного состояния, – предположила девушка. —Я читала про это.

Он прислушался, но был уверен: это что-то другое, что он и сам не мог объяснить, поскольку не факт, что этому вообще есть определение.

– Да уж. Ты это… поаккуратнее там, – добавил другой, коряво заявив и о себе.

– Эй, а давай с нами, – дружелюбно предложил Алексею первый, одетый лишь в красочные пляжные семейные трусы и майку.

Вот уж взаправду без малого зиму сменило лето, как в том пророческом сне.

– Тебе просто нужно прийти в себя, – добавил парень с подтянутым торсом, блондинистой шевелюрой и карими глазами, а после кивнул в сторону блестящего от солнца озера.

Алексей понимал, что происходит какое-то безумие. Что его не должно здесь быть. Ни на этом самом месте, ни с этими людьми. Что, в конце концов, не должно быть так тепло девятнадцатого ноября. Но здравый смысл как будто зажил своей жизнью, и контролировать себя он уже не мог. Он посмотрел на озёрную рябь, колыхаемую лёгким прохладным ветерком, и увидел в ней своё отражение так же отчётливо, как и в тех дверных вставках ранее дома. Но в этот раз в нём был вовсе не больной, с клюкой в одной руке старик, а он настоящий, молодой, полный сил и энергии.

– А почему бы и нет, – Алексей отбросил все мысли прочь, снял кроссовки и прыгнул в воду как есть, в одежде. Хотя бы даже потому, что вряд ли бы он осмелился по пояс раздеться перед незнакомой девчонкой.

Впервые в жизни ему было абсолютно неважно, что о нём подумают другие, наблюдавшие за таким безрассудством. Более того, если обычный, в повседневной жизни типичный замкнутыш руководствовался бы исключительно умом и бдительностью, то ясно как день, заведомо уличил бы этих ребят в розыгрыше, который присущ только глупцам, решившим над ним дерзко пошутить. Ведь были же случаи. Но не сегодня. Сегодня то же нечто, что и привело его к ним, призывало наконец довериться и, может быть, снять с себя клеймо отшельника.

Под водой, как в потустороннем мире, за столь короткий промежуток времени, насколько хватило дыхания, он вернулся в детство, почувствовав себя вновь ребёнком, у которого помимо беззаботного и нематериального искреннего прошлого были добросовестные друзья, с которыми он себе на радость проводил всё свободное время. К которым он тянулся, а не наоборот. Все эти чистые, как бальзам на́ душу воспоминания уместились в мимолётные пятнадцать-двадцать секунд с небольшим, а потом он резко вынырнул, взахлёб черпая воздух сузившимися лёгкими, словно обратно в реальность.

К этому моменту все четверо уже бултыхались с ним на одном уровне. Они держались на плаву, легко перебирая ногами.

– Ну как, лучше? – спросила девчонка.

Перед тем как ответить Алексей блестящими глазами, будто в последний раз, оглядел каждого из этой тройки.

– Ощущение такое, словно перезагрузился.

Ребята даже не могли представить, какое весомое значение кроется за такой «перезагрузкой».

– Хех, значит, лучше. Это действенный метод. Работает на ура, – сказал первый и, как потом окажется, самый старший из компании.

– Давайте на берег. Холодно становится, – сказал второй.

Все подплыли к мостику, по двухступенчатому бруску забрались на него и вышли на берег.

– Как звать-то тебя? – не попадая зуб на зуб, спросил старший.

– Алексей, бр-р, то есть Лёха.

– Меня Саня, это Егорка, – показал на второго. – Её – Катерина.

– Очень приятно, – кивнула она.

– Что тебя привело сюда, если не секрет? – продолжил Саня. – Местечко тут тихое, спокойное, как закуток по меркам города, люд здешний как по лицу, так и по именам знаем, а тебя вот видим впервые.

Алексей замешкался.

– За вашим поселением есть…

– Он сказал – поселением. Мы что, в средневековье каком-то живём? – рассмеялся Егор.

– Ты, умник, и не такое отчебучивал, – Саня тут же поставил своего товарища на место.

Было отчётливо видно, что он пользовался особым авторитетом в своей небольшой компании, при этом направлял он его в благое русло, словно являясь для двух других своего рода наставником, а они – его воспитанниками. Их явно связывала какая-то одна судьба.

– За вашей деревушкой есть железная дорога. Сам я из города, но сюда приехал по большей части ради неё. Я… я просто люблю поезда. Их движение. Но ещё больше я люблю момент ожидания в часы, когда наступает зарево, где яркий солнечный свет заменяет синевато-оранжевый окрас в безоблачном небе, придавая уют и покой окружающей среде. На фоне такого собственного свечения атмосферы, ближе к ночи, смотреть вдаль и видеть на горизонте одну ярко мерцающую звезду, что по мере приближения принимает вид чего-то большего, – особенное ощущение, которое просто нужно понимать. С которым должно что-либо ассоциироваться. Для меня, например, железная дорога – это линия жизни, а поезд – шанс, который либо проносится у тебя буквально перед носом, либо останавливается, любезно открывая двери. Тем самым предоставляется право выбора: воспользоваться им или нет; произвести посадку или проигнорировать. И если первое – то куда это всё тебя приведёт, а если второе – то сколько придётся потом корить себя за упущенную возможность? Я уже задавался такими вопросами, однако тогда параллелей не проводил. Как бы то ни было, одно я знаю точно – побеждает не тот, кто умеет ждать, а тот, кто делает это с умом.

– Надо же. Никогда не подумала бы об этом в таком ключе. Звучит красиво, – с улыбкой подметила Катерина.

– Ты что, философ какой-то? – спросил Егор.

Егор же, в свою очередь, был этаким шутником. Парнишкой, который может разбавить горечь в самую что ни на есть трудную минуту. А уж взбодрить отчаявшегося друга – раз плюнуть.

– Вовсе нет. Это одно из моих изречений, отразившихся в дневнике, некогда мною заведённом ещё со школы, – ответил Алексей.

– А мне говорили, что не мальчишечье это дело – дневники вести, – словно злодеем обиженный ребёнок, Егор припомнил слова местного пьянчуги, который чуть ли не до искр от языка подбрасывал наивному подростку антифеминистские замашки, что, мол, только мужик в доме хозяин, а бабу ищет так, для массовки, чтоб чистоту поддерживала да на фоне харчи наваривала. Да время не то. Как выразится сам Егор: «Мы что, в средневековье каком-то живём?»

– Не для того ли дневники заводят, чтобы в них хранить все свои тайны? – спросила Катерина.

– Есть более ценная находка, чем просто тайна, – ответил Алексей.

– Например?

– Знания. Если ты знаешь тайну – это уже не тайна, не так ли? Ей-богу, шах и мат, причём дурацкий, даже на таком простом примере. А представь , если их использовать более глобально. Впрочем, вооружённый знаниями человек порой опаснее психа с пистолетом.

– Ладно, что вы к парню пристали с дневником каким-то, – резко встрял Саша, раздумывая о чём-то своём.

– Да ладно тебе! Мы ведь знакомимся, – возразила Катерина, при этом прекрасно поняла, почему он сделал такое замечание.

Когда-то ребята и сами хотели вести свои записи, каждый по отдельности. Они горели идеей стать героями собственных историй и судеб, если бы не одно «но». Вся их писанина из повседневных набросков обращалась в напоминание себе же о тяжком бытии и, свалившейся на детские плечи ноше. А судьба их связывала одна-единственная: два брата и сестра – бывшие детдомовцы, спустя время благородно взятые под опеку одним уважаемым всеми настоятелем. Он же и отпевал их мать, какое-то время просидевшую на тяжёлых наркотических веществах и скончавшуюся во сне, незадолго до своих именин. Печальный конец стал вовсе не последствием праздности, способом выпасть из серых будней в пользу идеальной абстракции, в которой всё настолько отлажено и так по-доброму просто, как не бывает в настоящей реальности. Там, где все сбывшиеся грёзы и мечты всего лишь симуляция, обнадёживающая проекция одурманенного сознания. Нет. Всё это результат попытки притупить одну боль другой.

После рождения второго ребёнка – Катерины – у Ю. В. диагностировали рак щитовидной железы. Это не помешало ей обзавестись третьим, самым младшим среди них дарованием, – Егором.

Дети подрастали, а силы Ю. В. каждый день таяли в геометрической прогрессии. Ещё маленький, десятилетний Саша стал замечать отчаяние в материных глазах, что старались не выдавать своих переживаний.

Спустя ещё полгода он всё чаще начнёт выполнять её просьбу поиграть со своим братом и сестрой, пока она сетует на якобы усталость в ногах от бесконечных дел по дому.

Ю. В. слабо верила в отечественную медицину, да и финансовых средств едва ли могло хватить даже на средней тяжести операцию, не говоря уж о таком недуге, как онкология. Ближайшее будущее, а вернее сказать, его обрыв, был виден как на ладони. Врач лишь подкрепил неутешительный вердикт и время, на которое можно было ещё рассчитывать. Мысль о том, чтобы потратить его на подготовку старшего к неминуемому исходу морально, Ю. В. задушила в утробе, потому как решила, что для неустойчивой для такого юного возраста психики ребёнка это будет поистине травмоопасным ударом. А подводить к нему мелкими шажками, прикрываясь метафорами и аллегориями, – ходьба по минному полю и, по сути, такой же в дальнейшей перспективе удар, только впредь ниже пояса. «Нужно слишком ненавидеть своё чадо, чтобы допустить такое. Вокруг и так полно обмана, чтобы самим принимать на себя подобный грех», – считала она.

Прошло ещё два месяца, и её не стало. Предсказуемый конец не заставил себя долго ждать после принятия сверх нормы трёх доз [цензура] перед сном. В тот день Саша специально проснулся пораньше и себе на радость побежал будить мать, потому что именно сегодня она обещала, ещё неделей ранее, всех сводить в гастролирующее по всей стране шапито, но обнаружил лишь её бездыханное окаменевшее тело.

Последними словами Ю. В., адресованными старшему сыну перед его отправкой в царство Морфея за считанные часы до своей гибели, являлось напутствие оставаться самим собой, а также оберегать брата с сестрой, ведь помимо её самой, они были конечным связующим звеном в их родословной. К чему и зачем это было сказано, Саша, вне сомнений, на тот момент не придавал особого значения и, приняв материнский в темя поцелуй, уставший от детского ребячества, послушно ушёл спать.

Так или иначе, будучи взрослым, собрав в голове мозаику всего тогда произошедшего, он с чистой совестью мог констатировать, что сполна выполнил материно поручение, в отличие от неё, ведь теперь-то дураку понятно, что такие вещи никому просто так не говорят.

Только через десять с лишним лет Саша с остальными двумя малыми навестят могилу покойной Ю. В. Все трое, конечно, к тому моменту уже давно осознавали невосполнимую утрату, однако ни один из них эмоций сдержать не мог.

Перед уходом Саша возле окантовки из природного камня оставил записку следующего содержания: «Из всех неудачных цирковых номеров, что я знаю, самым трагичным был тот, что оставил без матери трёх уязвимых детей. Покойся с миром». Это могло означать только то, что все предостережения Ю. В. по вопросу утаивания от ребёнка правды всё равно не увенчались успехом, а мина сработала-таки даже без как такового прямого воздействия на неё.

В этот же день записку унесло ветром в неизвестном направлении.

Что же касается отца ребят, то одна из до боли избитых проблем отношений, а именно перекочёвка одного члена семьи к другому, – ныне классика жанра, хоть и зовётся это банально предательством.

Всю эту историю Саша изложил Алексею, хоть и никому из малознакомых людей её раньше не рассказывал, но Лёша показался ему особенным пацаном. Одним из немногих, с кем можно было смело делиться любой информацией.

Пока Саша всё это рассказывал, остальные двое приуныли, по сей день не желая мириться с таким раскладом, в то время как Алексей мысленно находил некое сходство в хронологии событий относительно своего рока. Там и неполноценная семья, и непростые судьбы близких людей, свидетелями смертей которых, по странному стечению обстоятельств, становятся их воспитанники. И много чего ещё.

Саша больше не желал продолжать, да и нечего. По большому счёту, всё было вновь переворошено и донесено настолько точно, насколько того требовало бы любое повествование, основанное на реальном событии.

– Мы хотели бы тебе кое-что показать, если ты не против, – подведя окончательную черту под своим рассказом, Саша от лица всех трёх решил сыграть на любопытстве нового знакомого.

– Ну-у, не против, наверное, – ответил заинтригованный мальчуган, явно не привыкший к таким поворотам.

Так ребята привели его в дом своего опекуна-настоятеля, в котором и жили, расположенном метрах в восьмидесяти от места встречи, на противоположном берегу озера. Это была типичная мазанка – глиняная хижина образца 17–18 вв., преимущественно распространённая на юге России и сохранившая в себе самобытность славянской культуры в целом. Низкий дверной проём и высокий порожек сразу дали о себе знать в тот момент, когда Алексей на входе стукнулся макушкой о притолоку.

– Для чего такой тесный проход? – поинтересовался он, почёсывая репу.

– Давняя традиция. Служит для сохранения тепла в доме, а также границей между мирами. Раньше, понимаешь, народ особенно веровал в разделение на добрых и злых духов. Ну и, конечно же, заходя в чужой храм, ты проявляешь благоговение к ним, – Саша поднял голову и, таким образом, посвятил своего гостя.

Под потолком в дальнем углу висели три иконы с ликами святых: Николая Чудотворца, благоверного князя Петра и княгини Февронии, а также икона Пресвятой Богородицы. Можно было разглядеть и несколько панагий, одно дьяконское облачение и малое требное Евангелие на столе ручной работы по резьбе. Алексей будто стал невольным прихожанином в самобытной скромной церквушке, отчего он чувствовал себя не в своей тарелке, но из порядочной солидарности вида тому не подал.

Сделав пару шагов вперёд, он почуял резкий запах ладана.

– Голова что-то кружится. Мне нужно на свежий воздух, – Алексея внезапно как в тиски стянуло недомогание, и, неправильно перекрестившись за порогом, он вышел на улицу.

Вслед за ним вышел Саша.

– Ух, да ты вспотел весь. Не видел бы я своими глазами, как ты плюхнулся в озеро, подумал бы, что вся твоя одежда такой стала от волнения. Сказал бы сразу, что не твоё всё это, мы бы поняли. Мы же не фанатики какие-то там, – Саша положил ему руку на плечо, решив таким жестом успокоить, снизить участившейся пульс и вмиг подскочившее давление от незапланированного визита. – Просто это наш единственный дом, – продолжил он, – и мы обязаны соблюдать правила, которые в нём прописаны.

– Как в такое священное место вы так легко пустили за порог едва знакомого человека? А что если я и есть злой дух? – с недоумением на лице спросил Алексей.

Вслед за ними к парням вышла Катерина, которая застала прозвучавший вопрос, и ответ не заставил себя ждать. Так сложилась ещё одна история.

– С первого дня под опекой Макария Алякринского отец приучал нас в первую очередь быть честными перед самими собой, ведь только так можно встать на правильный путь. Однако ничего не получится, если мы будем пренебрегать знаками, которые преподносят нам свыше. Сегодня этим знаком явился ты. Хорошим знаком. Прошли годы, и Макарий дал нам всё, что необходимо было познать для выверенного определения, где есть добро, а где зло: по повадкам, внешнему виду, который, говорят, обманчив. Но, отнюдь, это не всегда так. Накопленный опыт десятилетней с лишним выдержки быстрее сломал бы нам руки, прежде чем кто-либо из нас впустил бы беса в дом.

Окончательно придя в себя, Алексей не мог поверить, что все эти люди могли видеть в нём исключительно какого-то благодетеля, к коим он себя никогда не причислял.

Когда он покидал деревушку, у него было двоякое чувство. Как и всегда, любитель порассуждать о чём-то своём, а после извлечь выводы, он раздумывал над скоротечностью событий. Не похожий по всем параметрам день, запечатлённый как капля чернил на белом листе, стал тому доказательством. Такое экспромтное знакомство он принимал не просто за стечение обстоятельств, а за самый настоящий вызов своему темпераменту, принципам и страху, которые были замазаны в его дневнике-ежедневнике под видом якобы большей пользы от одиночества, нежели консолидации, а значит, быть может, с подобным утверждением пришло время расстаться не только путём скомканного листа, но и в голове.

Примечателен и тот факт, что если Катерина описала Алексея как хороший знак, то и для него ребята по-своему также предстали своего рода знаком. Вот только хорошим ли? – вопрос открытый.

XI

На следующий день, проснувшись и приведя себя в порядок, Алексей на пустой желудок уже целенаправленно двинулся к ребятам точно по тому же пути, обочине, чуть ли не по своим же, оставленным сутками ранее, следам. Он поймал азарт, и для него было особенно важно начать новую главу своей жизни правильно.

По приходе на озеро никого из троицы он не обнаружил, что слегка его выбило из колеи, потому как, придя в то же, послеобеденное время, что и вчера, по его мнению, он должен был лицезреть точно такую же картину, где трое молодых людей беззаботно резвятся на том же месте. Однако никого из них не наблюдалось даже поблизости.

– Где они? Куда они подевались? – Алексей задался вопросами в воздух.

Он резко поменялся в лице и будто обратился в грустного мима, к которому применим наивысший балл по шкале сочувствия.

Ещё одним из теперь известных ему мест, где можно было бы найти ребят, конечно же, являлась мазанка Макария, куда он и направился. Обогнув по дуге озеро и, пройдя вглубь ещё несколько метров, он стоял уже напротив двери. Но постучать в неё он не решился, поэтому сел на сырую траву, рассчитывая на оправданное ожидание, что, может быть, кто-нибудь из ребят всё-таки выйдет сам.

Полчаса длились медленно, но никто так и не вышел. Тогда Алексей ещё минут пять морально готовил себя к тому, чтобы собраться с духом и постучать в дверь, но не произошло и этого. Как бы это странно ни звучало, но просвещённого с ног до головы человека он боялся как огня. А именно, отсутствия опыта общения с представителями церковных каст.

Ему ничего не оставалось, кроме как дойти, наконец, до железнодорожной станции, коль он был неподалёку от неё.

К его безмерному удивлению, ребят он нашёл именно там, сидящих на одной из лавок. Они были втянуты в какой-то спор. Со стороны всё это было похоже на обсуждение знатоками непростого вопроса, в поиске ответа на который они выдвигают самые невероятные версии, как в той известной интеллектуальной игре.

Боковым зрением Катерина, сидевшая на краю лавки, уловила силуэт Алексея, что стоял на путях и наблюдал за дискуссией, словно призрак ребёнка, очи которого на свету сузились чуть ли не до кошачьих размеров. В них с трудом ещё можно было прочитать мир успокоение и наивность, что только придавало ему особый шарм, изюминку, получая, в конечном счёте, образ умилительного персонажа, с которым хочется дружить и которому хочется сочувствовать.

– Ну чего встал там?! Иди сюда, к нам! – с улыбкой кричала Катерина издалека, обнажая свои белоснежные зубы.

Алексей ещё вчера, при первой встрече на берегу, разглядел в Катерине безумно красивую девушку, а сегодня не мог оторвать взгляда от неё, на расстоянии фокусируясь на каждой мелочи в одежде, очертаниях лица, обтянутых колготками стройных ножках; русых волосах, собранных в пушистый хвостик на затылке; и сбоку свисающей у лба завитушкой. А также характерном для хороших девочек белом сарафане в цветочек, слегка выступавшем из-под ветровки в области талии.

Поэлементный разбор Катерины как цельного субъекта больше походил на визуальное расчленение, что со стороны выглядело весьма маниакально, если за таким высматриванием скрывался бы злой умысел. Но, как бы сказал харизматичный Каневский Л. С., – «это уже совсем другая история».

Алексей перешагнул через рельсы, аккуратно поднялся по побитым крутым ступенькам и уже стоял возле ребят.

– Хорошо, что я нашёл вас, – сказал он так, будто прошла целая вечность с момента их расставания.

– А ведь мы приходили сюда пару раз, а после твоих вчерашних суждений вдруг захотелось приходить чаще. Как, оказывается, здорово в простых вещах видеть прекрасное, – с ходу начал Саша.

– П-правда? – Алексей, приняв эти слова не меньше чем за признание, осторожно, в полтона произнёс свои так, будто только что открыл для себя целый мир в подарочной упаковке.

Тем не менее, после Сашиных слов о прекрасном он сразу вспомнил проведённую черту своей гипотезы по вопросу отличия между закатом и рассветом, на что ещё раз указывал тот факт, что Алексей – любитель проводить аналогии и параллели.

– Именно так. Мы вот, как видишь, решили остаться и не рисковать. Может быть, и придётся потом жалеть, кто знает, но неизвестность пугает больше «у-у», – передразнил Егор, ссылаясь на разговор сутками раньше.

– Ой! Через час богослужение. Нам пора возвращаться, чтобы не разочаровывать отца, – сказала Катерина.

Все молча кивнули.

– Ты с нами? – спросил Саша у Алексея.

– Да, конечно, – ответил тот, вызвав у Саши некоторые сомнения.

И это было более чем логично после панической атаки Алексея в гостях у настоятеля. Впрочем, сомнения были правильными, но по неправильной причине. Как считал Саша, тот был попросту не готов к подобным процессиям, ведь предлагая Алексею пойти с ними, имелось ввиду не просто проводить ребят до места, составив им таким образом компанию, а стать прямым участником мероприятия. Однако у него, разумеется, даже и в мыслях такого не было. Во-первых, к тому времени начали сгущаться тучи, а во-вторых, он лишний раз желал побыть рядом с Катериной, пусть даже условно, лишь бы впредь не упустить любой из таких поводов. Ведь если хотя бы для одного человека это что-то значит, то едва ли справедливо или даже допустимо говорить, что романтизм себя практически исчерпал, а всё живое стоит на пороге гибели, когда внутри каждого сознательного существа хранится росток с невероятным сгустком энергии, готовый вырваться наружу. И только оно – это существо – само решает, в какое русло направить его.

Пока бравая четвёрка шла до молельной, Алексей старался максимально аккуратно выхватить взглядом хотя бы профиль Катерины, поскольку шагали все почти в одну линию, заняв без малого всю дорогу, по которой изредка проезжало всего несколько окрестных автомобилей в день. Кому ещё из близлежащих населённых пунктов надумается поехать в сторону тупика, выходящего на железнодорожные пути.

Когда все дошли до места, возле которого около часу назад Алексей вхолостую поджидал ребят, у него подступил ком к горлу, но пойти на попятную было равносильно преступлению. Такова являлась цена за его излишнее присутствие.

В дом друг за другом компания зашла как по ранжиру: сначала Саша, как самый высокий из них, потом Алексей, а вслед за ними Катерина и Егор. Небольшое скромное владение внутри молодые люди заполонили сию секунду, и вот уже в периметре всего светлого, куда бы только ни пал взгляд, стало менее свободно.

Пока Макарий Алякринский, стоя полубоком от ребят, ставил последние в паникадило свечи, Алексей заворожённо осматривал всё то, что не попалось ему на глаза в прошлый раз, учитывая его недолгосрочное пребывание. И это большая часть вещей помимо тех, что встречают приходящих практически у порога.

Тусклый желтовато-тёмный отсвет от свечных огоньков хаотичным мерцанием особенно отражался в верхнем над паникадилом углу, но также доставал и до близстоящей мебели, утвари, вплоть до выжидавшей у входа ребятни, словно загадочно обличая их неразборчивые черты лица́ на фоне едва заметного древесного закутка. В тот момент в каждом можно было рассмотреть хранителя своих каких-то секретов, которые бы унести с собой в могилу, лишь бы они так и остались собственностью только их носителей. И никак иначе.

Наконец «четвёрка» продвинулась дальше, ближе к центру хижины. Макарий установил оставшуюся свечу и медленно, всем телом повернулся к ребятам. Серая густая трапециевидная длинная борода по грудь была как бы визитной карточкой образа церковного деятеля, лет семидесяти на вид.

Основным нарядом, при виде которого его нельзя было спутать с кем-либо ещё, конечно, являлось православное облачение, состоящее из чёрной рясы и камилавки, которую он тут же снял, засветив среди седых рогаликов небольшую залысину в области темени.

– Здравствуй, мой юный друг, – насыщенным растянутым баритоном Макарий поприветствовал гостя, глядя ему точно в глаза.

Алексея, подобно пуле, окутали смутные сомнения по вопросу подлинности личности священника, ведь, как ему казалось, богослужители так обычно не обращаются. Хотя откуда ему было знать такие нюансы, будучи неосведомлённым в этой теме. Однако шестое чувство чаще пробуждалось в самый ответственный момент, даже если до тех пор пребывало долгое время в спячке где-то в неизученных недрах подсознания.

Алексей отвёл взгляд в сторону.

– Моё почтение, – скромно ответил он, будто и от себя услышав что-то новое.

На фоне затишья свечные огоньки беспорядочно издавали глухие звуки потрескивания.

– Как тебя звать, юноша?

– Алексей. То есть Лёша.

Последовала неловкая пауза. Ребята переглянулись, прежде никогда до этого не приводившие в дом незнакомца, даже если бы он являлся для них общим другом, как сейчас.

– Светло тут у нас, не правда ли? – Макарий взглядом обвёл дом в полукруг.

И это при всём том, что наяву же в нём было на тот момент достаточно темно, чтобы называть это место как минимум светлым, не считая только того же угла, под которым свечи вот-вот синхронно выгорят почти на четверть. Но Алексей по критерию проницательности был далеко не робкого десятка и сразу прочитал эту аллегорию, а посему не согласиться с этим было трудно.

– Мои дети (так Макарий легитимно на правах опекуна спустя время представлял «троицу») доселе под крыло дома возвращались одни. Но, я полагаю, ты особенный мальчик. Ты ведь считаешь себя таким? – через каждые три-четыре слова, делая паузы, не без труда проговорил Макарий Алякринский.

Алексей задумался.

– Я считаю, каждый человек по-своему особенный, кем бы он ни был.

Макарий с чрезмерным любопытством смотрел на Лёшу, слегка приподняв правую бровь. Он был приятно удивлён тем, как рассудительно он отвечал, при этом был не намного младше Саши, самого взрослого из троицы, но от которого настоятель вряд ли бы услышал что-то подобное.

Макарий развернулся и всё внимание переключил на ребят и на то, для чего они всей семьёй собираются каждый день, чтобы оставаться духовно сильными и защищёнными.

Частная литургия не заставила себя долго ждать, а Алексей в свою очередь, просидев около пятнадцати минут, отделался одним лишь присутствием, тихонько придвинув в угол ювелирно выструганный самодельный деревянный стул, что идеально сочетался с таким же не менее рукодельным столом, описанным выше.

Как всё закончилось, все вышли из хижины и врассыпную разошлись кто куда. Алексей, попрощавшись до скорого времени, двинул в сторону дома, ребята – в другую, куда-то по своим делам. Макарий Алякринский, последним замкнув на щеколду дверь, а после, опершись на трость, попутно поковылял за детьми, но в ста – ста пятидесяти метрах от мазанки разминулся с ними на первом перекрёстке.

XII

Со дня на день, по прогнозам синоптиков, должна была наступить климатическая зима. А пока капризный атмосферный фронт только подавался из крайности в крайность. Зной и вьюга за считанные минуты будто схлестнулись в эпичном противостоянии стихий. На обратном пути, приблизительно в сорока пяти минутах от лачуги, Алексей оказался в эпицентре этого противостояния, будто попав под перекрёстный огонь. За это время он успел как промокнуть от промозглого мерзкого дождя со снегом, подначиваемые не менее злым ветром, так и почти обсохнуть ближе к своему приходу. Таким образом, тех, кто по тем или иным причинам находился на улице в тот разносортный промежуток времени, погода наградила кнутом и пряником.

По приходе Алексей навернул целую тарелку супа, ещё один свой день из отведённого ему времени на отдых, потратив на знакомство с новыми приятелями и их укладом.

Умывшись перед сном, он попутно в одних шортах и футболке с принтом персонажей из культового мультфильма «Котёнок по имени Гав» отворил главную дверь, провожающую на улицу, надел тапки и вышел на террасу. Пронизывающий от пят до макушки холод провоцировал фриссон по всему телу, открывая второе дыхание и насыщая кислородом буквально каждое кровяное тельце в организме. Много времени было не нужно для того, чтобы сполна насытиться морозной свежестью.

Алексей зашёл обратно, закрыл дверь на засов, затем на ключ и быстрым шагом направился к кровати, потому как после мимолётной закалки хотелось лишь уйти с головой под мягкое тёплое одеяло, набитое лебяжьим пухом.

Через несколько минут он ощущал максимально комфортную температуру, что плавно убаюкивала наряду с мечтами и грёзами в голове о состоятельности себя как личности, а также об ощущении себя человеком в принципе, у которого не было бы желания эпизодично перематывать жизнь назад, дабы вновь и вновь списывать допущенные огрехи, за которые стыдно до сих пор. О спокойствии как внутри, так и вокруг. Всё это вкупе отяжеляло и без того свинцовые веки, и Лёша уснул.

* * *

Утро выдалось прохладным, но солнечным, а точнее сказать – ярко-солнечным. Это была запоздалая золотая осень. Практически от всего лучи отражали свет, который в определённых местах бил в глаза, а листья на деревьях превращал будто в золотые монеты, колыхаемые на ветру, так что, можно сказать, день начался миролюбиво.

Казалось, Алексей бодрствовал как никогда раньше, даже когда это происходило ночью, но именно сегодня его едва ли можно было заставить пустить на самотёк желание вернуться на станцию. Зато всё это с лихвой компенсировалось позитивным настроем и боевым расположением духа. Да только куда девать всё это? За территорию выйдешь, по обе стороны бесконечная дорога. Одна – ведущая далеко в зелёные степи, что на горизонте сливается с лесополосой, другая – протянувшаяся до крошечных милых домиков, которые с высоты птичьего полёта придают особый колорит небольшой, но достаточно самобытной окраине. Однако когда стоишь на перепутье, иногда остаётся только пойти прямо, даже если впереди ещё никем не протоптанная местность, покрытая сорняком от безобидного осота до омежника.

Одетый в ветровку поверх утеплённого свитшота, брюки-карго и демисезонные кроссовки, Алексей побрёл окольным путём сквозь заросшее поле. По такому неординарному, но кратчайшему пути можно было выйти на дамбу, но молодой исследователь ещё об этом не знал, потому как такой маршрут выбрал на свой страх и риск впервые. Да и потом, сам Лёша был со своими причудами; в какой-то степени действительно особенным, в чём можно было неоднократно убедиться, и что зорко подметил священник Макарий с первых же минут знакомства с ним.

А пока парящие в воздухе летучие вещества, выделяемые бесконечным разнообразием растений, врезались в ноздри с такой силой, что казалось, вот-вот может хлынуть кровь из носу, а после произойти кислородное отравление, потому что приблизительно на половине пути, где-то в центре поля, Алексей захворал, почувствовав боль в груди и тошноту.

– Чёртово давление, а-г-х-х, – ноюще произнёс он, схватившись за голову.

В любую секунду всё могло закончиться плохо, поскольку из пустого места ситуация зашла ненамного дальше, чем сам Алексей, который оказался в положении не более выгодном, чем утопающий посреди океана. Потеря сознания теперь не являлась какой-то диковинкой, как это было спустя неделю после приезда, когда его, по предположению Катерины, окутало так называемое СПС. Сейчас же он был на грани того, чтобы «отключиться» по-настоящему.

И вот всё лучезарное и приветливо манящее, наряду с насыщенным почти безоблачным голубым небом, в мгновение ока превратилось в темноту.

XIII

– Тише, не разбуди его.

– Какой славный карапуз. И как величать эту спящую милаху?

– Ну перестань. Вообще… я ещё не дала ему имя.

– Хи-хи-хи, серьёзно? Насколько мне известно, почти все мамаши заранее «обзывают» своё чадо. А особенно активные подходят к этому с таким азартом и фанатизмом, что посвящают сей процедуре целый ритуал. Например, узнают, какое имя на каком языке что обозначает, его историю и т. д. А самое смешное, что после подобных копаний в итоге останавливаются на самом нелепом варианте из возможных.

– Да ну брось, тебе-то откуда знать о таких тонкостях?

– Журналы читать надо. Ладно, мне пора, а то проснётся ещё раньше времени, мне ж мало не покажется, хи-хи-хи.

– До встречи. Заходи, как свободна будешь. И дверь, не забудь, прикрой. Я потом защёлкну за тобой.

– Хорошо. Увидимся.

– (Шёпотом). Indubitablement (с фр. – несомненно). Лёшей ты у меня будешь. А-лек-сей. Но только тс-с, мы пока об этом никому не скажем. Пусть это будет нашей первой общей тайной.

Материнские глаза стали влажными, а одна слеза успела стечь по щеке и капнуть на ребёнка.

Очнувшись, Лёша не без труда открыл глаза и почувствовал влагу на лице. Начинался дождь. Однако это было бы слишком невыразительно на фоне сгустившихся чёрных туч, поднявшегося ветра, что склонял стебли растений к земле, а также подбирающихся громовых вспышек вдалеке.

Невесть сколько он пролежал без сознания, но очухался он будто на другой планете. Медлить было себе дороже, поэтому, издавая саднящие звуки, он поднялся, отряхнулся и быстрым шагом пошёл обратно в сторону дома, аккуратно перебирая ногами, дабы не споткнуться о бугорок или не вляпаться в оживлённую осадками грязь.

По приходе Алексей разэкипировался и принялся замывать пятна на верхней одежде. За окном в это время хлынул ливень как из ведра, образовав одну гигантскую водяную стену, из-за которой видимость была не дальше соседнего дома.

Когда паренёк переждал бурю, то из принципа решил всё-таки повторить ранее начатый поход в неизвестность. Однако теперь, разумеется, он пошёл в обход по огибающей поле дуге, за поворотом которой на одной только устоявшей кирпичной плите простаивало полуразрушенное здание чуть ли не со времён перестройки, натуральную этажность которого можно было определить только навскидку. Красно-оранжевые руины характерно сочетались с потрескавшимся фундаментом, заваленным песочными горками и с поросшей по периметру травой.

Невзирая ни на что, Алексей шёл дальше, попутно запечатлев насыщенную в небе радугу. Казалось, за один неполный день он стал свидетелем чуть ли не всех природных явлений, иногда напоминающих о себе в тех краях.

Преодолев ещё несколько сотен метров по безлюдной, не вызывающей доверия степи, дорога вывела его на небольшую, ничем не примечательную сопку, за которой скрывалась вышеупомянутая местная дамба. Впрочем, даже если слегка заплутать, уже приблизительно в двухстах метрах от неё можно сориентироваться, если хорошо прислушаться.

Дорога хоть и была долгой, но шипящий под ногами бесконечный мощный поток воды, от которого закладывало уши, приводил в чувство вновь, как рукой снимая усталость в ногах и пробуждая разум. Каменный, слегка дугообразный мост служил исключительно для переправы с участка на участок, минуя нешуточных размеров течение с его скоростью движения. Поэтому по меркам всех мостов мира, конечно, его нельзя было даже близко назвать большим, но и миниатюрным он тоже не был.

Где-то на его середине Алексей увидел человека, одетого в тёмные классические штаны, бежевую куртку, кепку тюльпанного цвета, высокие ботинки и перчатки, которыми он упирался на клюку. Алексей подошёл ближе, как вдруг тот невозмутимо, с опущенной головой громко заговорил с ним:

– Тут всё такое прозрачное. Ни лжи, ни фальши, а уж о воде что говорить. Не задумываясь ни о чём, однажды можно разглядеть каждый камешек. Приходить вновь и вновь, покуда имеются силы, расходовать их, а потом возвращаться за ними снова. Это счастье – найти для себя свой целительный нектар.

Алексей был поражён, ведь этот запоминающийся растянутый низкий голос едва ли можно было спутать с чьим-то другим. Очевидно, «незнакомцем» оказался Макарий, совсем другой, спрятавший свою длинную бороду под куртку.

– Так вы за этим пришли сюда? – так же громко, дабы перебить шумный поток и, в то же время непринуждённо, будто это не первая их встреча в этом месте, спросил Алексей.

– Как и ты!

Тогда Лёша подошёл практически вплотную и развернулся вполоборота лицом к каскаду воды, сравнявшись плечом к плечу с Макарием. Теперь они оба налегли на ограду, распластав на ней свои локти, как на школьной парте.

– Что может быть общего между романтиком и философом, мой юный друг? – размеренно продолжил Макарий Алякринский. – Ведь это две абсолютно разные ниши, два не похожих друг на друга представителя идейных направлений, каждый со своим мироощущением. Так или иначе, они оба задают себе много вопросов, ответы на которые ищут не там, где принято. Потому что там их нет, и они это знают. Поэтому раз за разом они находят другие источники – источники вдохновения, понимая, что всё, о чём бы они хотели узнать, слишком сложно, запутано. И только такие места, подобно этому, примиряют их с неведением. Поэтому мы тут, здесь и сейчас.

Алексей задумался, буквально за пару секунд мысленно склеив в один кадр все те моменты, коих не пересчитать, когда он так же оставался один на один с явлениями, могущими общаться только с теми, кто их очень хочет слышать.

– А что потом?

– Хех, я не провидец, мой юный друг, а всего лишь такой же мечтатель, каждый раз находящий для себя что-то новое. Только старче.

Алексей запрокинул голову. К вечеру серо-голубое небо роняло белые крупинки на прохладную землю, а синхронно зажёгшиеся по оба бережка фонари передавали упоительную атмосферу подобно комнате, освещённой торшером. За это время он даже позабыл, как совсем недавно потерял сознание, захлебнувшись травяными выбросами в «чистом поле», ведь в конечном счёте он оказался там, где ему возместились все невзгоды путём совершённого причастия в окружении исконных звуков, создаваемых самой природой.

– Ваши ребята наверняка боготворят вас. Принимают за правильный образец, не так ли? – спросил Алексей.

– Как я уже сказал – я не провидец. Да и не тот, кто способен воистину заглянуть в чужую душу. Я обычный обманщик. Шарлатан. Актёр, отыгрывающий придуманную себе же роль на крайне щепетильном поприще, если угодно.

Алексей самодовольно улыбнулся, ведь это означало, что интуиция не подвела его в момент, когда они встретились впервые в мазанке.

– А знаете, я не хотел бы выяснять и даже любопытствовать, для чего вам всё это. Меня больше удивляет то, как все так легко мне рассказывают свои истории, которые другие хранят за семью печатями. Один жаловался на одиночество, но чем я ему помогу? Ребята ваши и того… за порог пустили. Ну а вы? Признаётесь в том, что откровенно мошенник. Из благих ли побуждений, мне неизвестно, но это не отменяет того факта, что мне не нужно притворяться тем, кому принято изливать душу, потому что люди открываются пред мной сами. Я не знаю, как это работает, но, стало быть, это и есть моя особенность.

Макарий Алякринский больше не вымолвил ни слова, а Лёша в свою очередь, не будучи любителем пытать людей вопросами, переспрашивать не стал.

Молчание нарушил гул пассажирского авиалайнера, пролетавшего высоко в небе.

– Наверное, нам пора идти. Скоро стемнеет, а дорога видится не лёгкой, – сказал Алексей.

После он сдвинулся с места и, засунув руки в карманы, прогулочным шагом пошёл в обратном направлении, но тут же остановился.

– Ну же, идёмте, – не обнаружив позади себя ковыляющего старика, он повторно обратился к нему, однако никакой реакции не последовало.

Тогда Алексей обнадеживающе возобновил шаг и больше не оглядывался, смиренно полагая, что, значит, так надо, а ступать на чужую территорию – не его дело.

Когда он не спеша подходил к дому с ребусом в голове о загадочном настоятеле, сам Макарий только сейчас, наконец, поковылял обратно, по той же дороге – единственно безопасной, ведущей к этому месту.

Много ума не надо, чтобы понимать: для Макария Алякринского это особые часы в его повседневной жизни. Время, которое он использует от и до, проникаясь близким по духу способом медитации, ради которой, несмотря на свой преклонный возраст, он каждый день готов преодолевать тысячи метров в поиске себя даже тогда, когда, казалось бы, это уже и не должно иметь особого значения. Но не для таких, как Макарий.

Несколько лет подряд ребята, будучи подростками, периодически уточняли у своего опекуна, куда он направляется, и тот всегда отвечал одинаково – причащаться. И ведь в каком-то смысле это действительно так. Со временем привычка эта ушла в небытие, а троица так до сих пор не знает истины, поскольку уходы-приходы как по метроному не могут вызывать сомнений. Однако утаивание такой правды являлось не более чем каплей в море по сравнению с тем, о чём невольно теперь знает Алексей.

XIV

Сильный грохот в прихожей заставил Лёшу мгновенно проснуться посреди ночи. Сердце ушло в пятки. Громкий топот сумбурно перенёсся на кухню, где сменился на звуки шебаршащих трапезных принадлежностей. Единственный персонаж из тех, кто мог в любое время беспрепятственно войти в дом помимо Алексея, – очевидно, его владелец.

Хозяином квадратов являлся бывший ухажёр Лёшиной мамы, он же Н. В., роман с которым продлился недолго.

Тем не менее, в разговоре с Алексеем он сообщил ему, что лично против него ничего не имеет, мол, не его это распри, а посему он по-прежнему может приезжать в данные апартаменты когда заблагорассудится и чувствовать себя как дома. В тот же день Н. В. вручил Лёше дубликат ключей.

По сути же, такой поступок являлся не более чем бумажным благородством, попыткой дерзко хлопнуть дверью перед носом Лёшиной матери, дабы напоследок выставить себя в хорошем свете.

Сам Алексей в любой другой ситуации ни под какими пытками не стал бы отыгрывать роль третьего лица в чьих-то ролевых играх, но за время кратковременной в них идиллии он нашёл для себя нечто большее, что дороже собственных принципов, а именно, отвязность от проблем и упокоение.

Сосудом с ценной манной являлась уже небезызвестная ж/д станция, особенностью которой было её расположение, неподалёку от лона природы, где по обе стороны круглый год возвышается красующийся ельник, а разделяют его две платформы, и только. Прообраз этого места можно смело сравнить практически с любым пейзажем, который многим доступен только на картинках.

За кухней следом шла гостиная, в которой располагался Алексей. Только он решил отойти в дальнюю комнату от греха подальше, как с кухонным ножом в руках ворвался пьяный Н. В., одурманенный явно не одной баклажкой спиртного. Мирная спокойная обстановка в одно мгновение превратилась в один тяжёлый эпизод, остановивший время, психологически непростой, отнюдь, не только для слабонервного пацана, перечитавшего достаточно выдержек из реальной жизни о безрассудной физической расправе на почве алкоголизма. Впрочем, не обязательно быть книголюбом, чтобы на ощупь приблизительно понимать достоверные цифры удручающей статистики.

– О, какхие люди! – выговорил стоящий в дверном проёме Н. В., язык которого спотыкался буквально на каждом слоге. – Ну и чё ты встал там в одних трусах какх гоблин какхой-то? Иди к папке своему. Иди-иди, не бойся.

Тогда-то Алексей прочувствовал на собственной шкуре все те ощущения и эмоции, испытываемые заложниками. Тот факт, что бесноватое тело к тому моменту рассталось с ножом, отбросив его куда-то в сторону кухни, ситуацию не облегчало.

Лёша тихой сапой осторожно подошёл к Н. В., тем самым достигнув опасной близости с человеком, от которого можно было ожидать чего угодно.

– Присаживайся, хватит стоять. В ногах нет правды, – с опущенной, потерявшей рассудок головой Н. В. предложил парню не суетиться и сесть на кровать, употребив избитое клише. – Ну, сын проститутки, как поживаешь? Хорошо, смотрю, устроился. У-у ладно, ты мне лучше вот что объясни, щегол, в чём разница между этим и этим? Ик! – Н. В. из двух внутренних карманов кожаного тёмного пальто вытащил одну чекушку с ирландским бурбоном, другую с обычной русской водкой. – Вроде между ними пропасть, а мне ни в одном глазу. Одна бодяга.

Алексей смиренно молчал, дожидаясь момента, когда противный мужик, наконец, оставит его в покое.

– И что ты всё сидишь, молчишь, как осётр какхой-то? Хотя не-е, осётр – рыба благородная, а ты так, сельдь обычная. Ох и утомил ты меня, мальчишка, – с этими словами Н. В. прямо в верхней одежде рухнул на чистую постель, ту, что Алексей изначально приготовил для себя.

Ему ничего не оставалось, как пройти-таки в дальнюю комнату и остаток ночи провести там.

После подобного бедлама тягу ко сну как рукой сняло. Вплоть до наступления серого утра, около трёх часов к уже имевшимся, Лёша провёл в полном одиночестве. Буквально. Без мыслей, а также рассуждений множеств «я», как это обычно бывало. Опустошённый эмоционально, он, сидя на подоконнике, становился свидетелем постепенной смены звёзд на пучину хмурых облаков и вместе с тем вялых звуков, издаваемых через стенку виновником беспорядка.

Спустя какое-то время, ближе к утру, этот самый виновник, еле протрезвевший, совестливо постучал в дверь.

– Ну, ты это, обиды придержи. Отнесись с пониманием. Оступился, бывает. Все мы люди, – таким нелепейшим образом Н. В. лениво пытался оправдать своё поведение, выдавая весь сюр за фальшивую монету.

Насчёт последней фразы, прозвучавшей из уст Н. В., Лёша сильно сомневался, однако метать бисер перед свиньями никогда не было в его планах.

Дверь перед своим «благодетелем» он отворил уже одетый, с рюкзаком на плече, а также тоской о расставании не столько с домом, сколько с местностью. Алексей одним только взглядом с ног до головы осудил на пороге впереди стоя́щего опухшего в лице мужика.

– Разве можно обижаться на человека, которого жаль?

Это стало первым за долгое время и последним, что Н. В. услышал от парня. В этот момент он и сам оказался тем, перед кем не менее дерзко хлопнули дверью, а задетое эго, безусловно, не могло смолчать.

– Эй, себя лучше пожалей, молокосос! Такой же, как и твоя мать, два беглеца на пару!

Однако нахал слишком долго приходил в себя после такого короткого, но точного удара, поэтому обиженно собранную грязь он бросил уже в закрытую доводчиком дверь, а Алексея и след простыл. От него остались только брошенные на подоконнике ключи.

Безусловно, что касается отношения к себе, дело у Лёши обстояло крайне щепетильно. Он никогда не давал фору, уж тем более второго шанса любому, кто, по его мнению, преступил нравственную черту.

* * *

Спустя час он сидел на станции, на той же лавке, мимо которой пройдёт не то один, не то другой отщепенец, а за ними несколько обычных среднестатистических людей. Так, в общей сложности, они образовали кучность на платформе, что для этого места характерно только за несколько минут до прибытия состава.

Поезд прибыл. Алексей вместе с толпой зашёл в открывшиеся двери, но людей в вагоне оказалось не очень много, и он занял одно из свободных мест.

Память не без намёка вернула в тот день, когда он объяснял бравой троице важность выбора, казалось бы, в ничем не примечательной для простого человека рядовой ситуации. «Произвести посадку = рискнуть, проигнорировать = жалеть». Арифметика до боли простая, но, как из школьной программы, никому не интересная и не нужная.

Это стало ещё одним поводом уверенно пополнить личный список нелепых эпизодов в довесок к тем, что уже вплоть до гроба не дадут покоя своему горемыке, время от времени напоминая о себе. Особенно это прослеживается при разборе полётов от третьего лица, когда с виду вроде адекватный парень, чей портрет не запятнан ни серьёзными проступками, ни внешне, толкует типичной компашке какую-то дикость, сравнивая поезд с шансом, а железную дорогу – с линией жизни. Наверняка все они как один подумали, что пацан и вправду с мозгами набекрень, но никто об этом не сказал прямо только из вежливости.

* * *

Алексей прокатался целых два часа, пока не вышел на станции под названием «90 км». Она являлась почти конечной, с учётом следующих за ней последних двух остановок в данном направлении, если верить схеме маршрута. Что побудило его выйти именно там – неизвестно.

На первый взгляд, местность не многим отличалась от той, в которой он провёл большую часть беззаботного времени, однако это был вопрос нескольких сотен метров от точки прибытия. За бетонной дорожкой, ведущей в ближайший населённый пункт, скрывалась самая настоящая глушь, над которой возвышались четыре колонны котельной; пара чуть пониже, но не менее внушительных размеров домен, похожих на две гигантские турки без ручек; и небольшая по площади, огороженная забором электростанция, провода которой переплетались между собой как паутина. Подобный «экзотичный» вид легко бы мог отпугнуть впечатлительного новичка, но это было бы слишком просто для человека, у которого в запасе ещё две недели выходных, а пути для отхода, мягко говоря, вызывали смешанные чувства: либо в противовес гордости наладить отношения с Н. В., что в корне противоречило свежему конфликту, либо вернуться в столичное пристанище, напичканное убогими жильцами и не менее сытыми насекомыми.

Пока Алексей, как по течению, устремлялся вдаль под стуки колес, покоряя горизонты один за другим, ещё тогда он открыл для себя примечательный факт, что чем больше он отдалялся, тем активнее фактура области превращалась в пустоту. Исходя из такого наблюдения, кажется, стоило лишь доехать оставшиеся две станции, чтобы оторваться от цивилизации окончательно. Но так ли это, Алексей проверять уже не станет.

Вместе с тем, вопреки увиденному, за грозной металлической ширмой скрывался типичный посёлок городского типа, в котором в меру своего минимализма инфраструктура сформировалась настолько плотной, что до жизненно важных для обычного человека учреждений было рукой подать. Среди них больница, почта, пара магазинов, несколько газетных киосков и одна средняя общеобразовательная школа, предназначенная для местных подростков и детей младших классов.

На фоне невзрачной серой панорамы улицы особенно выделялся стоящий посреди неё неработающий фонтан, над которым покровительствовала невозмутимая Минерва из базальта, характерно сжавшая в руке копьё. Контраст невероятный. Очевидно, фонтан этот являлся визитной карточкой данного района, и всё, что прилегало к нему в зоне видимости, являлось ничем иным, как его центром.

Алексей присел на одну из скамеек и ещё несколько раз осмотрелся, быстро изучив местность.

– Ну и что дальше? – задал он себе вполне логичный в такой ситуации вопрос.

Тогда он достал из кармана своей сумки ранее пострадавший дневник и открыл первую страницу, на которой в качестве эпиграфа аккуратно было выведено: «Даже ювелир иногда допускает помарки», – и чуть ниже дата записи. Потом он открыл следующую, где с красной строки простирался сплошной текст, вместе с которым он ментально перенёсся в прошлое вновь.

«Когда я был совсем маленьким, я, как и многие другие детишки, любил фломастером разрисовывать стены. Именно стены, а не обои, потому что на большее мы рассчитывать не могли. Так мне рассказывала мама.

Из семи цветов радуги, что хоть как-то украшали невзрачные бетонные плиты, свой след оставили не только бессмысленные кляксы, но и вполне заманчивые каракули, если проявить фантазию. Со временем они превратились в буквы, а их выстроенная последовательность наполнилась более ценным содержанием, с возрастом открыв в сознании автора дополнительную чакру. Остались ли ещё вопросы относительно того, для чего я завожу данный сборник изложений? Думаю, да, но в одном я не сомневаюсь точно: когда бесконечные записи займут последнюю страницу, откроется новая книга. И так до тех пор, пока рука будет способна двигаться, а разум задумываться».

Алексей закрыл ежедневник и, вновь доверившись интуиции, из пяти направлений на выбор предпочёл пойти немного правее, минуя два сомнительных переулка по центру, ярмарку выходного дня и ведущую до проезжей части аллею с другого края. Так продолжилось его приключение.

Пройдя сквозь местную площадь, он также прошёл через арку и, будто переступив невидимый портал, очутился в глухом, отгороженном от внешних звуков жилом дворе, богатом растительностью, практически полностью увядшей. Несмотря на не характерный для такого времени года ландшафт, окружённый домами дворик пришёлся бы по душе опытному живописцу, а само его существование принималось не менее чем за здешний оазис на фоне неприметной местности, не считая, конечно, вышеописанной богини мудрости и войны.

Не спеша Алексей дошёл до противоположной арки. А далее возникло обманчивое ощущение дежавю, будто он бывал здесь раньше, ведь встречала его, словно дружелюбно протягивала руку одна длинная, уходящая вдаль дорога из песка и щебня, вдоль которой по обе стороны друг за другом выстроились частные домики в разных стилях.

Стрелки часов на левом запястье показывали 18:20, а значит, билет обратно был действителен ещё пять часов без малого, ведь именно в это время, согласно расписанию, на станцию прибывал последний состав. Сокращение рейсов в системе железных дорог было напрямую связано с переходом на зимнее время, поэтому ежегодные изменения в графике являлись обычной практикой.

На фоне наступавшего зимнего вечера, в домах один за другим постепенно зажигались огни, причём, если обратить внимание, у кого-то источником света являлась современная люстра, у кого-то обычные восковые свечи, а у кого-то даже керосиновая лампа – винтаж на фоне двадцать первого века. Это определяло не столько разницу между состоятельностью и бедностью, сколько культурную разобщённость живущей в данном районе немногочисленной группы лиц, учитывая половину брошенных домов.

Во многих окнах можно было наблюдать быт того или иного дома, поскольку мало кто смог позволить себе сплошное ограждение, скрывающее участки от посторонних глаз. В остальном через решетчатые заборы Алексей видел не то ругань с элементами рукоприкладства, не то идиллию, семейные скрепы и, как следствие, своими руками созданный где-то рай, где-то ад. Среда из крайности в крайность. Но стоять высматривать частную жизнь как одну большую живую инсталляцию для порядочного человека является не самым приятным занятием, поэтому он потихоньку продвигался дальше вглубь по безымянной неосвещённой дороге, с потемнением словно превратившейся в подземный тоннель. Разумеется, это всё не было похоже на обычную прогулку чтобы скоротать время, ведь частичный выброс адреналина был бы не лишним, дабы разбавить накопившуюся смуту.

Лай сторожевых собак приводил в смятение нежданного и единственного на тот момент гостя, поэтому, чтобы не принимать на себя лишнее внимание, он развернулся в обратном направлении и пошёл назад. Так было спокойнее. Тогда за одной из калиток в глаза ему бросился мальчик, одетый в свитер, спортивные штаны и резиновые сапоги. На вид – лет десяти, с жалостливым взглядом и полностью отсутствующей левой рукой. Алексей остановился.

– Привет.

Мальчик смолчал.

– С незнакомцами лучше не разговаривать. Ты делаешь всё правильно, – прошептал Алексей.

– Угу, – скованно ответил малой.

Решив, что юнец всё-таки ещё не настолько сообразителен, чтобы пресечь бестактность, Алексей немного помялся, но всё же спросил про руку.

Мальчик опустил голову и указал на клетку, в которой тут же, будто приняв движение в свою сторону за недоброжелательный жест, на все четыре лапы в стойку встала агрессивно настроенная псина породы ротвейлер, как голодная гиена скалившая свои белые на фоне темноты клыкастые зубищи. Таким образом, Алексей получил донельзя точный живой ответ. Не по себе становилось только оттого, что лучший друг человека так хладнокровно мог поступить, с, на первый взгляд, невинным мальчонкой, являясь при этом членом семьи. А главное, что даже после такого уровня жестокости он по-прежнему им оставался, несмотря ни на что.

Алексей быстро ретировался, лишь бы не провоцировать пса на собачью истерику. Шумиха на пустом месте была бы ни к чему.

Когда он снова взглянул на часы, стрелки на них так и показывали 18:20, а означало это ровным счётом то, что в одно мгновение севшие батарейки сбили парня с толку, ведь застывшие цифры не являлись правильными ещё часа два, а может, и три назад. Точное время можно было узнать теперь только на площади на электронном информационном табло, принадлежавшем скромному продуктовому магазинчику.

Через несколько минут Алексей уже вышел через арку с другого конца и вернулся туда же, откуда начал своё шествие чуть ранее. По опустевшей улице и закрытым организациям, даже не глядя на неоновую бегущую строку над козырьком магазина, можно было с полной уверенностью сказать, что время было уже явно не детское, а резкая смена поры суток, свойственная четвёртому кварталу в календаре, не без помощи остановившихся часов коварно спутала горе-проходимцу все карты.

Всё оставшееся время Алексей посвятил очередному самоанализу, в данном случае – самовредительству, браня себя за то, кто он есть, а также признаваясь в вещах, кои в обществе преподносятся совсем под другим соусом, лишь бы не дать даже малейшего повода очернить себя. Но от этого они никуда не деваются и всё равно как паразит поедают своего хозяина, постепенно превращая его в один ходячий закомплексованный мешок.

Вдалеке прозвенел гудок последнего состава, что колёсами приглушённо отбивал рельсовые стыки. С одной из соседних скамей, окружавших фонтан, донёсся молодой, чистый, как бальзам на душу, голос, без присущей заядлому курильщику хрипотцы, ведь примерно из таких клише состоит образ обыкновенного босяка. А тёмный задумчивый на сиденье силуэт оказался в точности им.

– Извини, друг, у тебя не найдётся, может, пара червонцев на кармане? – с ходу он начал выклянчивать у парня подачку, но делал это как-то нехотя. Даже, в какой-то мере,стыдливо.

– Найдётся, но мне самому нужны.

– Что ж, честный ответ иногда дороже денег.

К бездомному отряду несчастных Алексей с давних пор относился нейтрально, не проявляя как неприязни, так и сочувствия. В его понимании все они были из той же категории, что и его коллега, только порядочнее. У того хоть кров есть, да и бомж, отнюдь, сам не станет сетовать на судьбу до тех пор, пока кому-то в голову не взбредёт вдруг подсесть к нему.

– Ты ведь не по своей воле околачиваешься в центре микрорайона холодной ночью? – продолжил бродяга.

– Относительно. Вы правда желаете знать, почему я здесь?

Бродяга выдержал паузу.

– Вообще-то я собирался спать, – чумазый человек с густой небрежной растительностью на лице потянул на себя потрёпанный плед, практически полностью усеянный заплатками разных цветов и узоров, пожелал чудному путнику доброй ночи и действительно лёг спать.

Для Алексея было дико поступить так же, да и мурашки от холода, казалось бы, ни за что не дали бы уснуть в таких экстремальных для простого горожанина условиях, поэтому теперь, больше от отчаяния, он и сам заговорил с босяком.

– Разве вы не хотели бы всё это изменить, прямо сейчас?

– Изменить что?

– Ну как же, вот, например…

– А зачем? У меня всё есть, – перебил босяк.

– Как это всё? Вы же бездомный.

– Во-первых, не бездомный, а во-вторых, бездомный – не значит бедный.

– Неужели так бывает? Несмотря на вашу пышную бороду, эти фонари над нами проливают свет на ваши глаза, которые выдают в вас молодого человека, немногим старше меня. Это против всего здравого смысла. Если вы только не игрок.

– Ох, ещё какой игрок, да не с кем попало, а с самой судьбой.

– А известно ли вам, что бытует мнение, мол судьба придумана для дураков?

Босяк плавно сменил позу на сидячую.

– Чтобы ты понимал, тот, кто в данный момент тебе говорит это, счастлив хотя бы потому, что живой. Ведь он может видеть, слышать, чувствовать запахи и просто чувствовать, разве это не прекрасно?

– Но это может почти каждый.

– Но не каждый это ценит, а ведь способность ощущать куда дороже примитивных желаний извечного потребителя иметь всё самое, по его мнению, необходимое, да пороскошнее.

– Смею полагать, что ваши слова не более чем защитная реакция, потому что в эпоху агрессивного капитализма наживы и денег, так способен рассуждать только тот, у кого всего этого нет.

– Эх, загадочный случайный проходимец, истина порой как драгоценный артефакт, сегодня она крайне редка и хрупка, как фарфор, и чтобы смело следовать ей, необходимо быть максимально ответственным за то, насколько она чиста и прозрачна, ведь дрогнув единожды, этот бокал, наполненный родниковой водой, можно выронить. Потому я с полной уверенностью скажу тебе одно, а верить мне или нет, – дело твоё, но даже самый состоявшийся как личность во всех смыслах слова глухонемой на пальцах тебе расскажет, сколько готов отдать за умение говорить и слышать. Это до боли прагматичная философия, зато, несомненно, соответствует действительности. Я проверял.

– И сколько же он готов отдать?

– Утро вечера мудренее. Если и вправду хочешь узнать, с наступлением рассвета я тебе отвечу, – босяк протяжно зевнул.

Алексей много раз слышал в свой адрес такие слова, как «странный», даже «особенный», но никто толком так и не смог пояснить, в чём заключается эта его особенность. Однако нужно признать, что по этим качествам босяк оставлял молодого человека чуть ли не на два круга позади. Кто бы мог подумать, что во многом рассудительный, здравомыслящий парень так внезапно повстречает достойного для себя по этим критериям соперника, в лице, на первый взгляд, обычного одиночки, с которым, возможно, судьба поступила несправедливо.

После промежуточного диалога босяк вновь принял лежачее положение, а Алексей больше не стал его тревожить, тем более что и самого́ уже клонило в сон так, что все мысли об уличной ночёвке впредь не казались чем-то вопиющим. Да и тело адаптировалось к укусам холода, хоть и кожа на ощупь стала плотнее.

XV

Разумеется, Алексею не удалось как следует прийти в себя и хоть немного восстановиться. Это была едва ли не самая долгая ночь в его жизни, настолько долгая, что, казалось, планета Земля в один миг остановилась и погасла. В этой темноте он видел только сплошные микросны, состоящие из одних кошмаров, поэтому по нескольку раз в течение часа он просыпался, и каждый раз перед глазами словно ехидно измывалась бесконечная ночь.

Но в последний раз чуткий ко всему прочему сон потревожило не что иное, как выпавшее из карманов джинсов босяка портмоне из настоящей кожи и единственный на кольце ключ с брелоком, когда он повернулся на другой бок. Меньше всего Алексей ожидал увидеть у него именно такие принадлежности, что небеспочвенно вызвало волну подозрений. Он тихонько подошёл и поднял обе вещицы. Только ради любопытства он открыл портмоне и обнаружил в нём лишь пустоту. Брелоком являлась миниатюрная подкова, почему-то зелёного цвета, по всему основанию которой мелкими буквами дугой была выгравирована цитата английского писателя Джозефа Конрада: «Если человек не верит в удачу, у него небогатый жизненный опыт». Прочитать её удалось только поднеся мини-подкову под рядом стоящий фонарный столб.

Наконец начало светать. К этому времени Алексей, свесив ноги, туловищем лежал на скамейке, а на площадь постепенно начал сходиться люд.

– Мам, почему эти мальчики спят на улице? – спросило чадо женщину, крепко держа её за руку.

– Они бездомные.

– А как это понять, бездомные?

– Это значит, у них нет домика. Вот у нас есть домик, а у них нет.

– А почему так?

– Потому что плохо себя вели . Будешь тоже плохо себя вести, станешь таким, как они. Так что слушайся маму.

Алексей, проснувшись от монотонного галдежа, с трудом разомкнул веки и тут же получил удар первых лучей солнца точно в глаз. Зато вторым увидел огромный силуэт над собой, на контрасте тянувший за собой мальца в шапке, словно фигурку.

Зрение постепенно прорезалось через плавающие точки в глазах и сию минуту полностью привыкло к свету. В этот момент вокруг себя он увидел небольшое столпотворение, состоящее из четырёх-пяти зевак с осуждающими лицами. На фоне мимо проходящих масс складывалось впечатление, что для них одних остановиться именно здесь и отчитать по-разному попавших в неприятности людей являлось чуть ли не миссией всей жизни.

– Мало нам одного бомжа, он себе ещё и друга завёл. А молодой-то какой. Поди наркомана из соседних селений как ветром по воле случая занесло. Эх, мила парочка, ничего не скажешь, да скоро, глядишь, придётся всех их как тараканов в один совок сметать и на смыв к чёртовой матери отседова, чтоб не сбирались больше в цивильном краю, – выказывала своё недовольство какая-то бабка, самая задиристая из всех.

– А ты не переживай так, мы и тебя в общество потерянных возьмём, вот будешь так же сидеть рядом с нами тут, и, может, сразу легче станет, – вяло, но как нельзя кстати проснулся босяк, вальяжно вытряхивая скомканный плед и явно не впервые вступая в лёгкую словесную перепалку с вредной псевдоморалисткой.

– Не дай бог, говорун! Сглазишь, я скорее с тебя оставшиеся портки сорву! Уф!

– Мать моя, какой моветон. Фи! – кто-то из стоявших позади также посчитал долгом вставить и своё слово.

На этом диалог исчерпал себя, и все разошлись.

– Вот уж злыдни, – фыркнул Алексей.

– Досадное дело, конечно, но я к этому привык. Такие выскочки всегда ищут кого-нибудь, по кому можно бесцеремонно как следует пройтись не разувшись, думая, что им за это ничего не будет. И в этом их слабость. Лично я принял на себя уже столько смрада от подобной челяди, сколько овец во сне не пересчитать, однако грязнее от этого не стал, а вот они – едва ли.

И действительно, если присмотреться, то в общей сложности босяк не вызывал отвращения ни физически, ни эмоционально, то есть, по сути, был чист как внутри, так и снаружи, за исключением заросшего лица и чёрных ступней.

– Рассвет наступил. Так сколько всё-таки глухонемой готов отдать за умение говорить и слышать? – напомнил Алексей.

– Серьёзно? Ты правда в этом настолько заинтересован? Что ж, твоё право, – босяк порыскал по карманам. – Так, стоп! Моё портмоне! И ключ!

– Всё хорошо, они у меня. Этой ночью во сне вы повернулись на другой бок, и ваши вещи свалились на землю. Я решил не будить вас и положил их к себе в рюкзак на сохранение. Возвращаю.

– Не спеши. Портмоне. Открой его.

– Я открывал, каюсь, но только любопытства ради. Оно пустое.

– Как бы не так. Открой ещё раз.

Алексей вновь развернул небольшого размера солидный кожаный бумажник.

– Пусто.

– На правой стороне с краю толстый шовчик, подцепи его и с ноготка потяни снизу-вверх.

Алексей как по инструкции выполнил сие незамысловатое действие и, таким образом, открыл своего рода тайник среди множества пустых, ничем не примечательных отделений. Из него слегка выпирал бумажный уголок, а «шовчиком», очевидно, являлся хорошо замаскированный бегунок.

– Доставай. Там ответ на твой вопрос. Но прежде чем ты узнаешь его, ты должен также знать, что это лишь верхушка айсберга. Готов ли ты изучить эту историю несколько глубже для того, чтобы, быть может, открыть для себя малую толику непривычного и чуждого многим мира, прежде чем мы попрощаемся с тобой и впредь больше никогда не увидим друг друга? Если да, то милости прошу, а если нет, так пусть не будет в этом смысла изначально, а мы так и останемся при своих, ты – обычным проходимцем, а я – простым отверженцем. В реальной жизни роли распределяются очень легко и по-разному, да не каждый способен отыграть её достойно. Впрочем, закрой портмоне и верни мне его вместе с ключами, либо вытяни и раскрой этот бумажный свёрток. Так я пойму твоё решение.

«…который проносится у тебя буквально перед носом, либо останавливается, любезно открывая двери».

Сколько, чёрт побери, за всё время нужно было провести всяких параллелей, нужных и ненужных, чтобы каждый раз отматывать время назад и всё равно возвращаться на то же место. Однако, только сейчас и, возможно, в конечный раз эта фраза, как припрятанный для лучшего случая билет, вписывался в подобный поворот как никогда ранее.

Немного подумав, Алексей вытащил-таки в несколько раз сложенный бумажный квадратик в клетку, аккуратно развернул и стал про себя зачитывать его содержимое. Загадочным свёртком являлось письмо на двух тетрадных листах, скреплённое скобой, адресованное Артёму Лисовому, от некого Б. С. и датированное 2016 годом.

«Здравствуй, Артём. Пишу тебе привет с той самой террасы, сидя в кресле-качалке с сигаретой в зубах, будто персонаж из какого-то вестерна. Всё же мы творческие натуры, кто бы что ни говорил. С той террасы, на которую однажды я пригласил тебя по-дружески провести со мной время, а в итоге, наряду с редким как алмаз беззаботным днём, тогда ты словно вернул мне жизнь, хоть и сам оказался скитающимся в полумраке в поиске новой. И хотелось бы верить, что ты её нашёл.

А я в свою очередь здесь с намерением просто поблагодарить. Сказать спасибо как минимум за то, что не старался проявить фальшивое чувство жалости, лишь бы другие на тебя не повесили ярлык черствяка с каменным сердцем. За то, что, общаясь с тобой, я забывал, что другой, и мне не суждено будет расслышать красивую музыку или же делиться интересной информацией непринуждённо. А потом я замолчу. Замолчу и поймаю себя на мысли, что у меня такой прекрасный голос в голове. Я буду безмерно счастлив, потому что могу себя просто слышать.

Все эти грёзы на один день ты воплотил в явь, конечно, не в прямом значении и, может быть, даже неосознанно, но достаточно для того, чтобы стать проводником между двумя непохожими друг на друга средами обитания. Наверное, это и есть показатель большого сердца в натуральную величину, индикатором которого являются поступки различного калибра, и, как по мне, он у тебя на редкость крупный.

Признаюсь, несколько раз я делал паузу в процессе написания этого письма, в котором не всегда мог подобрать правильные слова сразу. В моём случае звучит это весьма саркастично, но отнюдь, это там я молчун, которого никто не слышит, а на листе бумажном,  уж извольте.

Так или иначе, у каждого в своём собственном бардачке хранятся вещи, о которых стоило бы промолчать, но коль ты был со мной откровенен при последней нашей встрече, то, очевидно, я не имею права не быть с тобою таким же по данному пункту. Поэтому пусть я буду прямолинейным, однако таковым являться не страшно, если имеешь дело с тем, кто позиционирует себя сторонником правды. Да, возраст – не показатель ума, они говорят правильно. И также пусть это будет отговоркой для старого дурака, будь он не прав, но при всех прочих: твоей доброты, благородства и многих других положительных качествах – ты обычный авантюрист, в какой-то степени игроман, заставивший себя поверить в то, что за большой риск не нужно платить соответствующую цену. И всё же я уважаю твоё упорство, стремление обратить свою мечту в явь. Такие черты характера присущи далеко не каждому. Однако все они не стоят и цента, если к ним не прилагается такой необходимый атрибут, как удача. Я не разглядел в твоих глазах и капли её мощи, потому это письмо не только благодарность, не только пожелание, но и констатация. На 90 км я припрятал для тебя кое-что особенное. Внизу я оставлю координаты и ориентир места, чтобы ты увидел это. Скоро ты всё поймёшь.

Я, конечно, не шаман или ясновидящий, способный подсмотреть будущее, не подумай, а значит, тоже могу ошибаться, но, как подобает не слышащему, его развитое чутьё подводит крайне редко. Рано или поздно ты окажешься здесь, ведь больше тебе идти будет некуда. Но коль ты настроен решительно, я не стану переубеждать тебя в твоих намерениях. Просто будь готов к тому, что из концовок выбирать не придётся. Каждому дана только одна роль, важно лишь отыграть её достойно.

Удачи! Она тебе пригодится.

Отправитель: Б. С.2016*подпись*Координаты: ***. ****.**»

– Надеюсь, ты получил ответ на свой вопрос.

– Пожалуй. Правда, теперь интересно, что вас связывает с неким Б. С.?

I

Моё имя Артём. Артём Лисовой. Я бывший актёр одного из малых театров. Как и у большинства здравых людей, у меня есть мечта, ведь у кого она имеется, тот никогда не сгинет в бездну, кишащую сплошным самобичеванием, несмотря ни на что. Однако любой мечте сопутствует цель лишь тогда, когда соблюден баланс между мотивацией и перспективой, поэтому раньше моей мечтой являлось стать востребованным артистом на большой сцене, а сейчас – просто не сломаться под гнётом испытаний, находя в каждой тростинке, листочке, рисунке на небе своё существование, обретшее смысл. Так судьбина и кидает из проруби в кипяток, да многие ли такое выдержат? пока А пока я ещё на плаву, хоть одна мечта в конце моего авторского фильма, быть может, сбудется, и я на последнем издыхании стану свидетелем хэппи-энда. Как бы я этого хотел, и пока утром мой путь освещает солнце, а ночью – звёзды, я верю в это. Я просто хочу сказать, что не так страшно потерять себя, сколько больше не найти в кромешной темноте, и, как видишь, чтобы хорошо ориентироваться, открыв для себя новую мечту, я питаюсь старой, по-прежнему отыгрывая роль. Б. С., он же Борис Свидской, являлся моим партнёром по амплуа. По понятным причинам ему доставались все роли без слов, в которые он вживался безупречно. Он по-настоящему талантливый игрок, без всяких прикрас. Мне же в свою очередь всегда перепадал образ злодея. Однажды я задал вопрос своему режиссёру-постановщику, почему мои роли не рокируют. Он объяснил это тем, что я единственный среди всех в команде, кто в свободное время закрывается и прячется за дверью, а на обед приходит последним отдельно от всех, когда в столовой остаются две-три калеки, несмотря на то, что еда к этому времени уже еле тёплая. Так, по его мнению, поступают только злодеи, хоть на сцене, хоть в реальной жизни, посему, чтобы быть отрицательным персонажем, мне не обязательно даже отыгрывать присвоенную мне роль, достаточно просто быть собой – вот и весь рецепт успеха. Таким он меня видел. А вообще он сказал, что пусть это не его дело, но если бы не мой потенциал, он давно бы порылся среди скелетов в моём шкафу. Меня это оскорбило, и тот день, можно считать, стал роковым в моей жизни, ведь решение покинуть расположение театра спустя неделю после того его ответа, запустит в будущем для меня череду неудач, от чего меня неоднократно предостерегал Борис Свидской тем вечером, когда пригласил к себе в гости. В своём письме он описывает как раз те самые посиделки. Тогда с помощью записок и жестов мы понимали друг друга с полуслова буквально. Я бы с удовольствием поделился с ним планами. Только он у меня был один. Я не собирался так просто опускать руки, бросаться во все тяжкие, таким образом жалея себя. Никак нет. В тот момент я, напротив, был зол и, казалось, готов был сдвинуть гору, если потребуется. Огонь внутри на мгновение пробудил во мне злодея наяву, и ничто не способно было меня остановить, даже поддержка сотоварища и хорошего приятеля по совместительству. Тогда-то я и заявил сгоряча, что если тут никому не нужен, то и они мне тоже. В моей стране меня ничто не держало. У меня нет ни семьи, ни долгов. Больших проступков за мной также не числилось. И только твёрдые амбиции, и желание, которыми я был некогда одержим, подогревали во мне жизнь. Спустя полгода я улетел в Берн по рекомендации, в надежде вырасти за границей, но для этого мне нужны были деньги, и немалые, чтобы с нуля пройти курсы актёрского мастерства по европейским стандартам, а также оплачивать проживание. Удовольствие не из дешёвых, учитывая, что я замахнулся на столицу одной из самых развитых стран мира. Тогда, можно сказать, за бесценок по меркам недвижимости, я заложил свой единственный дом. Да, мой друг, мечта порой как воздушный шар – так красива и недосягаема, но если овладеть ею, сколько сразу открывается дорог как на ладони. Это больше, чем просто потрясающий вид свысока. Когда я решился пойти на ломбардный заём, к тому моменту я ещё застал письмо от Б. С., и это была конечная почта, которую я получил в свой ящик. С тех пор больше меня с ним ничто не связывало, поэтому мне неизвестно, как сложилась его дальнейшая судьба. В Берне я получил европейский патент на временное пребывание. Прошёл год, и я даже стал заявлять о себе. На практике мне стали давать ведущие роли, а по ночам, после плодотворного дня я возвращался в свою комнату в общежитие, ложился на кровать и перед сном смотрел в потолок, на котором танцевали тени ветвей, колыхаемые ветром за окном. Эти мгновения были бесценны. Я ощущал приятную усталость в ногах, а разум окутывали детская наивность и надежда, которую вскоре отнимут. Тогда ещё я не подозревал, что вот-вот стану списанным, ещё более оскорблённым, чем у себя на родине, а эти два листа, что ты держишь в руках, станут пророческими. Но пока для меня наступал решающий момент. Это был выпускной для нашей группы день. Я был одним из возрастных учеников в том поколении и единственным иностранцем, более-менее разговаривающим по-французски. После празднеств атмосфера торжества полностью сменилась на волнительную: представители – они же кураторы своих театров от малых до больших, в количестве шести человек – должны были отобрать по четыре лучших, по их мнению, таланта, в том числе основываясь на отзывах и портфолио каждого ученика, в которых указывались черты характера, краткая биография, какого плана и содержания игрались роли за минувший учебный год, – а также общее впечатление. В общей сложности отобраться должны были двадцать четыре выпускника из почти сотни. Да, получить билет в бескомпромиссной борьбе – большое дело, но я до конца верил, что меня выберут. Комиссия по отбору словно нарочито томила с оглашением списков, заставляя толпу взволнованных выпускников скрестить за себя пальцы, за дверями соблюдая мёртвую тишину. Минуты превращались в часы, и когда руководители своих факультетов вышли из зала, они огласили имена и фамилии тех самых двадцати четырёх счастливчиков. Артёма Лисового, как ты понимаешь, среди них не оказалось. Вскоре список был вывешен в главном холле на всеобщее обозрение. Он делился на три зоны: зелёную, жёлтую и красную. В первой, зелёной зоне, числились фамилии тех, кто уже завтра соберёт свои вещи и навсегда покинет территорию школы актёрского мастерства имени Сенеки, чтобы в дальнейшем открывать перед собой новые и новые вершины. Зависть – плохая штука, но, даже полностью обескураженный от провала, я завидовал по-доброму. Во вторую, жёлтую зону,были вписаны те, кому не хватило совсем немного, однако в следующем году они будут первыми претендентами на высокие позиции. Ну а в третьей, красной, числились фамилии тех, кому по решению кураторов не хватило ни шарма, ни харизмы, чтобы быть востребованным на рынке театрального искусства. Именно в красной зоне, самой многочисленной, я себя и нашёл, но для меня это было уже не актуально, потому что я понимал: на ещё один полноценный год обучения у меня не хватит оставшихся средств, да и действие патента истекало уже на следующей неделе. Могли ли меня дискредитировать как чужака среди своих – не знаю, но искать виноватых в своих неудачах – чистой воды терроризм, то же самое, что тянуть за собой в пропасть на погибель случайно проходящих рядом с тобой мирных людей, оказавшихся не в том месте, не в то время. Но я же не сумасшедший. Когда я вернулся в общежитие, всё, что мне оставалось, – это ещё раз подробно изучить письмо Бориса Свидского, которое от отчаяния я по ошибке стал принимать за инструкцию по выживанию. Но, разумеется, пара листов не способны были отмотать время назад, чтобы попробовать переиграть судьбу в свою пользу. По приезде в мой край я застал свой дом выставленным на торги, а в почтовом ящике – соответствующее уведомление о невыполнении финансовых обязательств перед кредитором в связи с неустойкой по накопившемуся долгу в течение года, эквивалентному стоимости заложенной жилплощади. Что ж, вот и мой первый долг. Зато сразу какой! И теперь-то уж точно последний для меня конверт по нынешнему адресу. От меня лишь требовалось явиться в контору, чтобы поставить свою подпись о соглашении передачи прав недвижимости данному контрагенту, либо разово возместить всю недостающую сумму, включая проценты. Однако имевшихся средств не хватило бы даже на погашение шестой части от этого. Тогда я просто не пришёл на подписание акта, так и не выполнив оба из предложенных вариантов. Во-первых, чувство стыда будто держало за ноги, лишая таким образом офисных клерков возможности посмотреть на меня презрительно, а во-вторых, как вольной птице все эти бюрократические штришки мне уже были ни к чему, потому все окончательно закрывающие вопросы я пустил на самотёк и отправился сюда, на 90 км по координатам. На незнакомой земле мне пришлось как следует постараться, чтобы найти брошенный кирпичный дом за опушкой леса, не без труда преодолев лесной массив. Домом являлся самострой 1967 г. Об этом гласила перекошенная табличка на входной двери. Удивительно, как его оставили в покое. Хотя, полагаю, спасло постройку только её географическое местоположение, будто отделённое лесополосой от суматохи, такое вечнозелёное и натуральное. Не каждому смертному взбредёт в голову пробраться сюда, уж тем более соорудить целый кирпичный дом. Явно это дело не одних рук, а значит, наверняка, Борису с переброской ресурсов помогали его верные друзья того времени. Вот так действительно творческая натура. Ориентиром, который он мне оставил в дополнение к координатам, оказалась чугунная урна со встроенной железной маленькой дверцей, внутри которой – мизерное прямоугольное пространство наложило на себя чёрно-серые полосы мёртвого пепла, когда-то размазанного свидскими сигаретами. Там я обнаружил этот брелок-подкову, и вот ещё что… судя по всему, Б. С. являлся ярым поклонником миниатюризма, – рассказчик вытащил из внутреннего кармана парки любопытное изобретение.

Это был мини-патефон размером с игрушку, точно стилизованный под оригинальный, который с запасом легко помещался на ладони. С характерной для патефона заводной ручкой, штуковина эта, с учётом своих умиляющих размеров, больше походила на шкатулку с заводным ключом и, по сути, таковой и являлась.

– Как ты думаешь, что это? – босяк выставил перед Алексеем ладонь с лежащим на ней чемоданчиком, из которого будто не по задумке торчал инородный предмет.

– Похоже на сувенир или что-то в этом роде.

– Не совсем. Тут всё по-настоящему. Нужно всего лишь расслышать.

Артём завёл ручку, как тут же крышка на сорок пять градусов плавно поднялась вверх, а сапфировая игла, коснувшись винила, привела миниатюрное механическое устройство в действие. Босяк передал музыкальную шкатулку Алексею, и тот прислонил её к уху, чтобы разобрать низкокачественную хрустящую аудиозапись, сопровождаемую типичным потрескиванием, что сегодня является раритетным звуком по меркам настоящего времени в нише аудио- и видеоформатов. Однако аудиозаписью на крошечной грампластинке была вовсе не музыка, а подкаст. Или же, как ещё немногим ранее, по-русски это называлось разбором или повествованием. Озвучивал его низкого тембра и от этого будто обволакивающий женский голос из прошлого.

Тишина. Кратковременное тиканье часов, а после – речь:

«…а какое изобилие, но суть-то не в этом. Я вот что хочу сказать… раньше мне казалось странным взять и просто переиначить данное мгновение, а сейчас только лишь живу этим. Безумие какое-то, ей-богу. Зато дышать стало легче, буквально, чуть ли не на пике вершины, там, где одному дать бы только кислорода, а другой с наледью на лице душу продаст за капельку тепла. Вот так дела. С тех пор всё воспринимается другими красками, как через калейдоскоп.

Скрывать не стану, иногда тяготит возвышенность, упрямо сбрасывая вниз, а я всё карабкаюсь обратно как жук назойливый, не хочу туда. Там мёртвых не воскресишь, а живые, как скаты, рядом проплывая, только и норовят ударить током».

Очевидно, что слова проигрывал не винил, а встроенный в шкатулку какой-то прибор, по всей видимости, восковой валик, однако слишком древний даже для того времени, а может, также что-либо в несколько раз уменьшенное в размере, собранное под оригинал. Во всяком случае, любой из тех аудионосителей не способен был записать больше информации, чем есть в этом.

– Она говорит об одиночестве, не так ли? – как бы констатируя, уточнил Алексей.

– Да-да. Именно! Э-м-м…

– Простите, я так и не представился. Моё имя Алексей.

– Иногда я включаю её, особенно летом в тёплые ночи. Ложусь спиной на траву недалеко от Свидской халупы и под сей монолог собираю созвездия в безоблачном спящем небе, словно обсыпанном блёстками. Пока местная частная организация «Угол» обеспечивает таких как я пропитанием, у меня есть силы для продолжения поисков себя в привычных для большинства явлениях. Я есть дух, неприкаянно скитающийся в реальном мире, только во плоти.

– Потому что никто не воспринимает вас всерьёз.

– Что ты, напротив, меня встречали и понимающие люди, хоть их было так мало, что они последние, чьи лица я запомнил хорошо. Но, повторюсь, у меня есть всё. И я не спятил. Пусть сотню раз я буду авантюристом, игроманом-неудачником или всё-таки безумцем, но даже моя самокритичность в этой партии уступает моему же убеждению в том, что я неимоверно богат. Над этим можно смеяться долго, бесспорно, но вдруг, если ты считаешь, что списанным со счетов человека делает это затасканное до дыр тряпьё или эти привыкшие к холоду ноги, то смею тебя огорчить – ты глубоко ошибаешься.

– Никак нет! Я нисколько так не считаю, – возразил Алексей.

Однако это являлось ложью.

– Впрочем, я не любитель читать нотации. Оставим это.

– У меня тоже есть что-то, что общалось со мной на протяжении многих лет, и я этому верил. А затем высмеял, надругался и методично расправился как со свидетелем, знающим обо мне слишком много, с чем я сегодня не хотел бы мириться, потому что не уверен, что по справедливости это применимо ко мне. Потому что я хочу становиться лучше, а не наоборот. Такое бывает, особенно когда теряешь себя средь ночи, а утром просыпаешься взрослым.

Алексей откопал из пухлого рюкзака худющий дневник и дал Лисовому ознакомиться.

– Знаешь, если захочешь, можешь забрать его, больше он мне не нужен. Возможно, в нём, из того, что осталось, ты что-нибудь найдёшь для себя. А для меня это уже пройденный этап. В общем, я должен заранее купить билет назад. Сяду в последний состав. Надеюсь, в этот раз получится.

Внутренний коллапс беспокоил Алексея сильнее, чем прежде. Он чувствовал себя каким-то бездушным, в прямом смысле этого слова. Каким-то опустошённым, но в теле что-то бурлило. Это было беспочвенное ощущение тревоги сродни паранойе, приправленное горечью.

За час Алексей сгонял туда и обратно. Артём сидел на том же месте.

– Вот, возьми, – Алексей протянул босяку средних размеров коробку чёрного цвета.

– Что это? Какой-то розыгрыш?

– Я не тот человек, в котором стоит искать подвох, просто поверь на слово. Открой её.

Так они будто поменялись ролями, и с этого момента официоза как след простыл, а диалог перешёл на новый уровень.

– Хм, интересно. Ну, как скажешь, – Артём открыл коробку, в которой ровно лежали нульцевые кроссовки, а сбоку синие варежки с волнообразной белой каймой и изображением Рудольфа. – Спасибо, конечно, но не стоило, ведь ты сказал, что деньги тебе самому нужны, а я не тот, ради кого стоит создавать себе трудности.

– На самом деле, я денег тогда не дал, потому что принял тебя за обычного попрошайку.

Наступившее молчание как бы отчертило линию в диалоге.

– Понимаю. Мне ведь и самому́ не по нраву заниматься таким, особенно позиционируя себя человеком, который ни в чём не нуждается. Просто допустим, что я не для себя побираюсь.

– То есть?

– Пойдём.

II

– Ох уж этот Рудольф, мне всегда был симпатичен этот олень, ведь его изображение на открытках всегда знаменовало праздник на его светящемся носу. А что насчёт обуви, ну так и не страшно, будь она на размер больше моего. По крайней мере, выпадет снег, а мне уже не надо будет заворачиваться в импровизированные портянки. А впрочем, они-то мне как раз и подгонят под нужный размер. Признаюсь, выглядит это весьма нелепо, но неужто ты подумал, что я круглый год как индеец босым хожу? Все болезни в ногах, а снег – явление суровое, оно и убить может, впрочем, как и песок. У меня они оба вызывают противоречивые чувства. Будто два родных брата по обе стороны баррикад: спокойный и заботливый. Один способен согреть, другой остудить, оба схожей консистенции. Притом также оба способные обжечь. Палка о двух концах, но лучше не испытывать судьбу ни с тем, ни с другим. После того как мы разойдёмся, я ещё неоднократно помяну тебя добрым словом, а пока мы почти пришли, – подытожил Артём.

Дорога была недолгой, но теперь уже не босяк раскрылся с иной стороны. Он не был похож на того себя, каким показался крайней ночью, – не очень разговорчивым. Сейчас он будто временно сменил маску. Неизвестно сколько у него их припрятано за пазухой, ведь от опытного актёра можно ожидать сплошные метаморфозы, однако в данный момент едва ли это являлось игрой, хоть и трудновато представить, что за несколько часов бродяга способен найти общий язык с пассивным затворником. Чудеса, да и только.

– Вот сюда я отношу всю собранную ранее милостыню.

Оба героя стояли возле довольно большого, но скромного храма.

– Ты всё равно не откупишься, даже таким великодушным способом, – с ноткой скепсиса сказал Алексей.

– Даже в мыслях не было. Я вообще, чтобы ты знал, – агностик[2].

– Какой тогда во всём этом смысл?

– Я не думаю об этом, а просто приношу на пожертвование всё, что соберу за день. Посмотри на эту развалину, да до неё никому нет дела, ещё лет пять-десять от силы, и она превратится в руины.

Артём обращал внимание на побитый по всему периметру белый камень, а также выцветший над ним купол с отколотым куском креста.

– Время даже крест не пощадило. В первые дни, когда ещё весь этот район был мне незнаком, словно сами высшие путеводители почти сразу привели меня сюда, пока я скитался куда ноги поведут, попутно изучая местность. В этой церквушке я и жил, пока не пришёл в себя. Здесь меня кормили, поили, дали кров и уют. Тут я за пару месяцев получил тепла и доброты больше, чем родительской за всю жизнь. В этом пристанище я, может быть, впервые по-настоящему почувствовал себя ребёнком спустя тридцать пять лет. Впредь я не могу проходить мимо, потому как считаю долгом своё пребывание здесь. Все эти собранные мною пожертвования – не более чем плата за проживание в денежном эквиваленте, может, даже за причинённые неудобства, пусть они и не требуют ничего взамен. Как бы там ни было, я ни перед кем больше не желаю нести на себе клеймо должника. Даже перед церковью. Я и так от этого достаточно пострадал. Хватит.

Внутри монастыря было, наверное, как нигде умиротворённо, а витражные окна отбрасывали на пол многоцветных солнечных зайчиков. Недалеко от кануна[3], на одной из рядом стоящих мраморных колонн висела ключница. За её дверцей на бархатной обивке располагались четыре бронзовых крючка, на которых висело по одному ключу на каждом, кроме одного. Крючок под номером два будто был обделён среди своих копий и, таким образом, на их фоне выделялся как ненужная деталь, а другие три ключа просто предназначались для служебных помещений, включая главный вход.

– Ты упомянул родителей. Где они? Ведь ты ещё так молод, – поинтересовался Лёша.

– Я не знаю, что с ними и где они в данный момент. Всё, что я могу сказать, – это то, что я был для них настолько обузой, что они не поскупились приобрести для меня целый отдельный дом, к которому я изначально не питал тёплых чувств и, как следствие, беспечно заложил. Оба они были карьеристами, и хоть деятельность их никак не была связана с искусством, гены не обошли меня, а значит, по сути, я есть их проекция, поэтому никого из них я ни в чём, конечно, не виню, но ты же понимаешь, что это неправильно. Впрочем, может, они даже меня ищут, если живы, но такие мысли уже давно не коробят, да и слабо я в это верю. Мы слишком отдалились ещё с тех пор, как стали жить раздельно. Это всё, что тебе нужно знать о моих отношениях с ними. Заходи, – Артём резко прервал свой рассказ и призвал Алексея первым войти в храм.

Только одним глазом он увидел высоченные расписные потолки, как тут же отступил назад, ведь это уже была не просто крохотная мазанка, а чуть больше. И эффект, соответственно, чуть мощнее, под стать размерам.

– Я не хочу туда заходить, – чуть ли не брыкался Алексей, ни под каким предлогом не желая ступать за порог во всех смыслах высокой обители.

– Чего ты боишься? Поверь, здесь, на улице, аура в разы порочнее, оттого страшнее.

– Я слишком неблагодарный для таких мест. В них просятся наружу все мои изъяны, о которых я хочу молчать.

Будто не придав значения ничему, что произошло за минувшие сутки, Алексей, точно кем-то ведомый, в ту же минуту безучастно решил покинуть своего нового знакомого, забрав с собой только ему доступные мысли.

Тогда человек в парке и сам не стал заходить в монастырь, а такой же, несколько поникший, двинулся в сторону центральной площади.

Он больше не надеялся ещё когда-либо встретить заплутавшего путника, а вместе с ним интересного собеседника в одном лице, занесённого из туманного горизонта бог знает каким ветром, но, к удивлению Артёма, тот сидел на той же скамье, которую Алексей облюбовал ещё по прибытию, зачитывая своё первое воспоминание, отражённое в дневнике.

Лисовой обогнул по кругу несколько пустых и пару занятых скамеек. Затем немного сменил курс и направился в сторону дома под номером два на безымянной улице. Она так и называлась. Где-то в полуподвальном помещении рядом с одним из подъездов со стороны двора он бережно в небольшой коробке и двух полиэтиленовых пакетах хранил по кускам сшитый плед. Взяв его, он вернулся на своё место.

Примечательно, что скамейка, на которой он частенько проводил время, разумеется, являлась собственностью микрорайона, но формально её можно было назвать и артёмовской, ведь на ней больше никто не сидел с тех пор, как он облюбовал её годом ранее. Однако это не являлось каким-то коллективным жестом любезности, напротив, просто никто не желал впредь делить её с бездомным человеком, брезговали. На краю сиденья кто-то даже не поленился иксом выковырять крестик, чтобы наверняка понимать: на эту скамью присаживаться не рекомендуется, а на внешней стороне спинки маркером лаконично написали: «Здесь спит бомж». Но ни знаки с надписями, ни укоряющие взгляды не пугали бедолагу, потому сейчас он без зазрения совести также готов был улечься и немного передохнуть. В какой-то мере ему так даже было проще, поскольку нет необходимости каждый раз меняться местами или смущать очередную влюблённую парочку, сидящую по соседству, хотя, казалось бы, обычного, как не постеснялись написать, «бомжа» едва ли бы это так уж тревожило.

* * *

Посыпал первый, по-настоящему в этом году крупный снег. Зима без предупреждения словно тараном ворвалась в декабрьские ворота, поскольку буквально через минуту стало попросту заметать. Такие резкие изменения погоды с трудом могли бы ударить по Алексею вновь, а вот по человеку без определённого места жительства, практически безоружного пред капризами зимы, – вопрос дискуссионный.

Падающие с неба гигантские снежные хлопья, коих словно гнал вперёд студёный ветер, буквально осаждали всё живое на своём пути. Никто, естественно, не ждал столь внезапного подвоха от погоды, поэтому все тут же по-крысиному разбежались по своим домам. Остались только два основных персонажа, имена которых промелькнут ещё множество раз. Так уж получилось, что сидели они поодаль друг против друга, но пришедшая из ниоткуда пурга не давала полностью открыть глаза, поэтому Алексей кое-как видел только размытый силуэт смиренно лежащего на скамейке человека. Очевидно, если говорить об Артёме Лисовом, проверять себя на стойкость такими методами – чистой воды членовредительство. Не зная всей истории, справедливо было бы полагать, что он попросту спятил, будто принося себя в жертву разъярённой снежной буре, но Алексей-то понимал, почему он не вернулся, например, в ту же церковь, где, по его словам, его лелеяли и были к нему предельно благосклонны. Свои отношения с церковной кастой Артём принимал не более чем за кредитные, в которых, по его формуле, чем реже он будет прибегать к «услугам» храма, тем меньше придётся заниматься тем, что ему больше всего не по душе. Наверное, подобное мышление здоровым не назовёшь, ведь он не видит то, что большинству упрётся в лоб, а именно – чёткую грань между материальным и духовным. В его-то случае и подавно. Вот только во сколько оценил все эти добрые поступки и, соответственно, какую цифру он установил для себя в качестве самонавязанного долга, одним словом, – загадка.

Алексей больше не мог наблюдать за лисовским безрассудством, и тогда он, вперёд толкаемый настырным ветром, обошёл фонтан и подступил к нему.

– И что ты этим хочешь доказать? А главное, кому? Ты никому не нужный чёртов бездомный отшельник. Неужели ты этого не понимаешь? Никто тебя не пожалеет, кроме тебя самого́. Вставай. Вставай, я тебе говорю! – сквозь воющую метель Лёша буквально пытался докричаться до судорожного тела, но тот вполглаза просто пялился в одну точку, ресницами собирая снежный пух.

Впервые ему был небезразличен обитатель улицы, в отличие от артёминых собратьев по несчастью, скольких он повидал на своём пути и к которым, как уже было сказано, проявлял некий нейтралитет, а если уж говорить начистоту – банальное равнодушие.

Здесь фигурировали совсем иные постулаты, состоящие из сплошных недоговорённостей; утверждений, вызывающих споры и вопросы. Но при этом они однозначно имели под собой почву, пусть даже сам Алексей был далеко не со всем согласен.

Тем не менее, извлекать из изречений истину, как золотодобыча, – процесс трудоёмкий, зато, быть может, потратив целую вечность, а то и больше, получится даже собрать свой собственный маленький сундук знаний, а знания, как уже известно, по мнению Алексея, являются величайшей силой. Именно поэтому от общения с Артёмом он, казалось, хотел извлечь максимум, тем более что окунуться в чуждый для многих мир являлось главным условием взамен на содержимое письма, аккуратно хранившееся в карманном тайнике портмоне. Но так думал только сам Артём Лисовой.

– Прекращай играть! Ты не на сцене. Да и образ утопленника тебе не идёт, – Алексей как мог словами будто давал пощёчины, чтобы тот, наконец, оклемался. Но потом перешёл от слов к делу.

– Отойди от меня! Чего привязался? Тебе не понять, – Артём слегка оттолкнул парня, приняв сидячее положение.

Сплетённые пальцы и от отчаяния опущенная голова говорили о многом.

– Désolé de voir (с фр. – «жалкое зрелище») Теперь-то понятно наверняка, почему у вас ничего не получилось в Берне. В вас и правда нет ни шарма, ни харизмы.

Как известно, Алексей был ещё тот мастак вербально хлопать дверьми в самый подходящий момент, да посильнее. Этот был одним из них.

А после он демонстративно решил удалиться, оставив собеседника одного посреди площади, заметённой и опустошённой, тем самым искусственно разворачивая драму с целью пробудить в оборванце желание задержать никудышного в этом деле интригана, который пусть в этот момент и был противен сам себе, но он пытался хотя бы таким способом выудить из него любые слова, плохие или хорошие. И это сработало.

– Ты думаешь, всё так просто, да?! – бросил вслед Лисовой.

Алексей остановился.

– Считаешь, таким, как мы с тобой, даётся много шансов? Да они вообще как жизни в аркадном автомате, ты, может, вообще их все потратил, но даже не подозреваешь об этом. Вот хоть одним ты воспользовался? Хоть одним ! Что встал там как вкопанный? Вернись, ответь мне, умник! – не на шутку разошёлся Артём, но повернул-таки вспять и без того блефующего собеседника.

– Да. Когда сел в состав, который привёз меня сюда. На отправной станции я сделал свой выбор, – гордо ответил Алексей.

Лисовой, сощурившись, с глупой улыбкой на лице посмотрел на Алексея так, будто ничего абсурднее он до этого ещё не слышал, а потом встал со своего места и догнал его.

– О чём ты вообще говоришь? Какой к чёрту состав, станция? Эй, друг, посмотри на меня. Смотри мне в глаза! – взяв того за плечи, Артём пытался вразумить инфантильного мальчонку. – Это я воспользовался шансом, рискнул и поплатился за это, а ты прикатил незнамо куда, нашёл в отрешённом от всего бомже товарища и кормишь его какой-то несуразицей. Вот где жалкое зрелище! И, само собой, французским ты меня не удивил.

Вьюга прекратилась так же резко, как и началась. От неё остались только вольно витающие в воздухе частички снега и обессиленный сквозняк, в котором, как облитый холодной водой, Алексей повержено застыл.