Читать онлайн Сонные трели лесных фей в теплом шепоте сказочных окон бесплатно

I. ЛЕСНЫЕ СНЫ И МХОВЫЕ ШЁПОТЫ

Когда ночь подкрадывается мягко…

1. Топот моховых лапок Сильвении

В лесу, где каждая веточка знала своё место, а мох рос так густо, что можно было спрятать в нём даже каплю дождя, жила Сильвения – дух мха.

Она была лёгкая, как дыхание утреннего тумана, и тёплая, как солнце, прошедшее сквозь зелёный лист. Её волосы были цвета мокрого янтаря, в них путались семена папоротника и пыльца ландышей. А глаза – как две крошечные капли росы, в которых отражался весь лес.

Днём Сильвения спала под мягким куполом лишайника, а ночью – просыпалась, слушала, как поёт трава, и перекликалась с совами. Она была хозяйкой мха – следила, чтобы он не пересох, не загрустил и не забыл шептать сказки камням. Одним вечером, когда луна поднялась над верхушками елей, и весь лес будто укутался в серебряное одеяло, Сильвения почувствовала: в воздухе витает что-то особенное. Как будто сама ночь собирается рассказать что-то доброе.

– Сегодня, – прошептала она, расправляя свои тонкие, прозрачные, как крыло стрекозы, руки, – сегодня мы устроим бал. Бал мха и света.

И вот из-под старого пня выбрался Плюшель – крошечный мышонок с мягкой шерсткой, которая отливала зеленью, будто он родился прямо из мха. На его голове красовалась крошечная шапочка из желудя, а хвост был пушистый, как кисточка для звёздной пыли.

– Бал? – пискнул Плюшель, с любопытством поднимая мордочку. – А кто будет танцевать?

– Все, кто умеет слушать шёпот мха, – улыбнулась Сильвения. – Даже капельки росы, даже тени ветвей. Сегодня лес не спит.

И началось волшебство.

Сначала мох задрожал – будто услышал музыку, которую слышит только ночь. Потом между стволов ели засветились маленькие фонарики – светлячки спешили осветить лесную поляну. На каждой кочке зажглась мягкая искра, и всё пространство стало похоже на огромный изумруд, усыпанный крошечными звёздами.

Плюшель запрыгал, приглаживая шерстку.

Он был главным танцором на всех ночных балах, хотя порой смущался, если на него смотрели слишком много глаз. Но Сильвения всегда подбадривала его:

– У тебя лапки моховые, Плюшель, они созданы для мягких шагов. Ты топаешь – и никого не будишь.

Мышонок важно кивнул и вышел на поляну. Сначала он сделал крошечный поклон перед светлячками, потом повернулся к Сильвении и тихо-тихо топнул лапкой.

Раз. Два.

И ещё раз – мягко, как будто ступал по облаку.

Мох под ним дрожал от удовольствия, листья ели покачивались в такт, а по стволам деревьев побежали золотистые отблески лунного света. Сильвения, улыбаясь, закружилась рядом. Из её движений рождался свет – тонкие нити, похожие на утренний туман, скользили по воздуху, обвивали ветви, касались капель росы, превращая их в мерцающие бусинки.

– Лес должен помнить, – шептала она, – что красота бывает и в тишине.

Тем временем к ним стали присоединяться гости:

1. сова Фирла, сонная, но добрая, принесла веточку, украшенную светлячками;

2. ёжик Мигель выкатывался из-под кустика, держа в лапках засушенный лист, похожий на веер;

3. а семейство белок устроило ореховую гирлянду прямо на ели.

Каждый добавлял что-то своё, и лес постепенно превращался в настоящий бальный зал – тихий, сияющий, добрый. Плюшель скакал, кружился, запутывался в мху и смеялся.

– Смотри, Сильвения! Мох поёт! – пищал он.

– Он поёт, когда счастлив, – ответила она. – Мох любит, когда по нему топают те, кто верит в чудеса.

И чем дольше длился бал, тем больше становился свет: даже камни у ручья начинали светиться изнутри, будто у каждого было своё сердце.

Когда луна поднялась выше, и усталые светлячки начали засыпать на цветках, Сильвения тихо подняла ладонь. Музыка мха стихла. Ветер перестал шептать. Плюшель зевнул.

– А завтра… будет ещё один бал?

Сильвения улыбнулась, укрывая его мхом, как одеялом.

– Завтра будет новый день, – сказала она. – А значит, значит тебе надо хорошенько отдохнуть, малыш.

Когда последняя звезда спряталась за кронами, а небо потянулось лёгким, персиковым светом, Сильвения открыла глаза. Она не спала – духи мха не нуждаются во сне так, как зверята или птицы. Ей достаточно было просто прикрыть глаза и слушать, как дышит земля.

Лес пробуждался.

Сначала зашуршала белка – ей снилось, что она танцует с орехом, и, проснувшись, она действительно держала его в лапках. Потом ёжик Мигель перевернулся на спинку, сладко потянулся и зевнул так громко, что даже капли росы дрогнули.

– Утро… – прошептала Сильвения. – Утро пахнет новым началом.

Она провела рукой по мху. Он был влажный, прохладный, но живой – будто запомнил весь ночной праздник и теперь тихо благодарил её за радость. В каждой капельке росы отражалось небо, и каждая кочка дышала счастьем.

Плюшель всё ещё спал, свернувшись клубочком под пучком мягкой травы. Его крошечные лапки дёргались во сне, будто он снова танцевал – может, повторял ночной бал, но уже в мире грёз.

Сильвения тихо улыбнулась.

– Пусть топот твоих лапок теперь живёт в утре, – шепнула она.

Она поднялась. Солнце пробивалось сквозь листву, рассыпая золотые пятна на землю. В каждом таком пятне пели муравьи, щекотали жуки, бегали лучи. Лес снова становился дневным, шумным, любопытным. Но там, где танцевали ночью, всё ещё оставался едва уловимый след – мягкий свет на мхе, как память о чуде.

Сильвения собрала несколько росинок в ладони.

– Это – для тех, кто верит, – сказала она. – Пусть даже не видят нас, но чувствуют. Пусть утро у них будет добрым.

Она подбросила капли в воздух, и они рассыпались тысячами светящихся искорок. Одна из них, совсем крошечная, упала прямо на Плюшеля. Мышонок чихнул, открыл глаза и смешно пискнул:

– Утро? Уже? Я же… ещё не доплясал…

Сильвения рассмеялась.

– Бал никогда не заканчивается, Плюшель. Он просто меняет музыку. Слушай: это поют лучи.

Мышонок замер. В самом деле – воздух звенел. Где-то вдали журчал ручей, на ветке пела синица, а ветер шевелил листья с таким мягким звуком, будто кто-то тихо переставлял ноты.

– Значит, мы теперь будем танцевать под утреннюю песню? – спросил он.

– Да, – кивнула Сильвения. – Каждый день – новая музыка, если у тебя есть сердце, чтобы её услышать.

Плюшель поднялся на задние лапки, посмотрел на утренний свет, и в его глазах отразился целый лес – живой, зелёный, добрый.

– Тогда я пойду искать новые следы для танца, – сказал он важно. – Может, мох хочет, чтобы по нему снова прошлись?

– Иди, – ответила Сильвения. – Только не забывай благодарить. Мох любит ласку, даже если её дают лапками.

Он засмеялся и побежал, оставляя за собой следы – маленькие, почти невидимые, но каждый из них светился лёгким сиянием.

Сильвения осталась на поляне. Она чувствовала, как лес живёт: как под землёй шепчутся корни, как под корой медленно тянется сок, как воздух полон шёпота жизни.

Она была хранительницей этого дыхания, его тихим сердцем.

Вдруг над поляной пролетела стрекоза – прозрачная, с переливчатыми крыльями. Она сделала круг и села Сильвении на плечо.

– Бал был чудесный, – сказала она. – Даже цветы снились мне в танце.

– Значит, всё получилось, – ответила Сильвения.

Она посмотрела на небо. Там, где ещё недавно была луна, теперь тянулся лёгкий след – серебристая полоса сна, растворяющаяся в голубом.

– Пусть утро всех укроет добротой, – произнесла она тихо. – Пусть каждый, кто сегодня откроет глаза, почувствует, что где-то в мире шепчет мох и топают мягкие лапки.

Она улыбнулась, и от этой улыбки над поляной стало светлее. Даже солнце будто приблизилось, чтобы услышать её последние слова:

Спите спокойно, малыши, когда ночь снова придёт. Сильвения зажжёт свои фонарики, а мох под вашими сновидениями будет мягким, как дыхание чудес. Спокойной ночи, мои дорогие…

2. Шёпот розового мха в медвежьей берлоге

Когда день уходит в сумерки, и небо становится не голубым, а сливочным, словно его размешали ложкой с медом, в глубине старого леса, где воздух пахнет влажной корой и сладким сном, стояла берлога – не просто медвежий дом, а целое царство уюта.

Берлога принадлежала маленькому медвежонку по имени Топчасплюш.

Он был круглый, как клубочек каши, мягкий, как тёплое одеяло, и пушистый, будто в нём спряталось тысяча облаков.

Он шевелит круглым мокрым носиком, принюхивается к запахам ночи и сладко потягивается – лапы во все стороны, шерсть вздыбилась мягкими завитушками, глаза сонные, но блестящие.

Шёрстка у него была цвета тающего мёда, а на кончике носа – крошечная тёмная точка, чуть влажная от любопытства.

Берлога Топчасплюша – это не просто нора в земле. Она похожа на уютную комнатку, устланную мхом и веточками, где пахнет теплом, медом и чуть-чуть – хвоей. Вдоль стен мягко поблескивает розовый мох – редкий, будто посыпанный утренним светом. Он растёт только там, где звери часто смеются и где никто никому не делает больно.

Он любил слушать звуки – особенно шорох мха под лапками. Топчасплюш любил этот мох – он грел его зимой и щекотал лапки летом. А ещё он иногда шептал. Да, шептал! Только нужно было лечь поудобнее, прикрыть глаза и слушать. Тогда мох начинал рассказывать сказки – о тёплых каплях дождя, что спят на листьях; о светлячках, у которых внутри живут улыбки; и о том, как утренний туман гладит каждую травинку перед рассветом.

Каждое утро, едва проснувшись, Топчасплюш выбирался из своей берлоги и начинал день с прогулки: нюхал листья, касался шишек, пробовал на вкус воздух.

Но в этот раз всё было иначе.

Проснувшись, он услышал не привычное «кап-кап» с ветвей и не пение синицы, а шёпот. Едва различимый, тонкий, будто кто-то говорил с самой землёй.

– Эй… кто здесь? – зевнул Топчасплюш, высовывая мордочку наружу.

Шёпот усилился. Он словно катился по мху, как лёгкий ветерок:

– Не спеши… смотри внимательней… красота любит, когда её замечают.

Медвежонок остановился, насторожил уши.

– Красота? Где? – удивился он. – Я вижу только старый мох, да немного росы на нём.

И тогда мох зашевелился. Из его мягкой розовой поверхности – да-да, розовой! – поднялась крошечная фея, она порхала – совсем как клубочек света. На голове у неё сверкала капелька росы, словно корона, а платье было соткано из утреннего сияния. Она была не больше одуванчика, с прозрачными крылышками, похожими на лепестки утреннего тумана. Её волосы сверкали, будто в них запутался рассвет.

– Я Милисса, – представилась она, поклонившись. – Фея розового мха. Я живу в каждом мягком коврике под твоими лапами. Я слышала, как ты шепчешь во сне – ты говорил, что скучаешь по лету.

– А я Топчасплюш, – ответил медвежонок с почтением. – Просто Топчасплюш.

Фея рассмеялась:

– Прекрасное имя! Очень мягкое. Сразу чувствуется – у тебя доброе сердце.

Медвежонок зарделся и уткнулся носом в лапки.

– А что ты тут делаешь, Милисса? Я думал, мох – просто мох.

– О, нет, – покачала она головой. – Мох – это самая терпеливая часть леса. Он слушает всё: и капли дождя, и шаги зверей, и даже шорох твоих снов.

Моих снов? – Топчасплюш приоткрыл рот.

– Конечно. Когда ты спишь, мох под тобой запоминает твои мечты. А потом утром шепчет их обратно, если ты умеешь слушать.

Медвежонок задумался.

– А если я не слышу?

– Тогда я могу научить, – улыбнулась Милисса. – Ушами красоту не услышишь, Топчасплюш. Её надо слушать сердцем.

Она вспорхнула и села ему на ухо, лёгкая, как пушинка.

– Попробуй сейчас. Не смотри глазами – просто почувствуй.

Топчасплюш закрыл глаза.

Сначала он услышал привычные звуки: где-то вдали кричала сорока, по ветке пробежала белка, треснула шишка.

Но потом…

…он почувствовал.

Мох под лапами был не просто мягкий – он дышал. Словно каждая его крохотная веточка хранила крошечный вздох леса. Воздух вокруг стал густым, сладким, пахнущим мёдом и росой. Он почувствовал, как мох тихо поёт – не словами, а теплом.

– Я чувствую! – воскликнул Топчасплюш, распахнув глаза.

– Вот и прекрасно, – кивнула Милисса. – Теперь ты видишь не просто мох, а маленький мир под ногами.

Она махнула рукой – и мох засветился нежно-розовым светом. Из глубины появились крошечные цветы – круглые, как пуговички, мягкие, как сон. На каждом сидела крошка-улитка, спящая с улыбкой.

– Красиво… – прошептал Топчасплюш. – А я ведь раньше просто топтался по нему.

– Мох не обижается, – улыбнулась Милисса. – Он любит, когда по нему ходят с добрыми мыслями. Но теперь ты знаешь – под каждым шагом живёт история.

Медвежонок аккуратно опустился на лапы, чтобы не потревожить сияние. Он вдруг понял, что всё вокруг – живое. Даже камень, даже капля росы.

– Спасибо, Милисса.

– Не мне, – покачала головой фея. – Благодари лес. Он давно ждал, когда кто-то снова его услышит.

Топчасплюш вернулся в берлогу поздно вечером. Сумерки уже стелились по ветвям, и светлячки зажигали свои крошечные фонарики. Медвежонок лёг на подстилку из сухих трав, а под головой у него был мох – розовый, мягкий, тёплый. Он закрыл глаза, и ему послышался тихий шёпот: «Красота живёт рядом. Нужно лишь прижаться к ней щекой». Топчасплюш улыбнулся во сне. А где-то в уголке берлоги тихо мерцала Милисса – сторожила его сновидения, чтоб не сбились в темноте. И если в ту ночь кто-то шёл мимо берлоги, он, может быть, слышал: как мох поёт. Как спит медвежонок, и даже его дыхание становится частью волшебной колыбельной.

Когда утро пришло в берлогу, свет прокрался сквозь щель и упал прямо на медвежонка. Он потянулся и улыбнулся. Мох под лапами был ещё розовее, чем прежде, будто в нём поселилось солнце.

Он встал, выглянул наружу – и увидел, что снег сверкает так, будто каждая снежинка – маленькая фея. Он вдруг понял, что теперь видит красоту повсюду: в холоде, в капельках инея, в дыхании ветра. А рядом, на снегу, лежала крошечная звёздочка мха. Он знал – это подарок от Милиссы. Топчасплюш улыбнулся и шепнул в утренний воздух:

– Спасибо тебе, фея мха. Я больше не буду спешить.

С тех пор он каждое утро слушал шёпот мха, а по вечерам – рассказывал ему свои мечты. А ночью, когда звёзды загорались над лесом, казалось, будто Милисса танцует где-то рядом, в каждом отражении инея, в каждом вздохе ветра. И если очень тихо лечь на мох и закрыть глаза, можно услышать её голос – лёгкий, как дыхание сна:

– Красота живёт в мелочах. Смотри сердцем, и ты всегда найдёшь своё чудо.

Топчасплюш любил утро в лесу – то особое, когда солнце ещё не проснулось, но уже подсматривает между ветвями, и на каждой иголке ели дрожит росинка. Он часто выбирался наружу, осторожно ступая по насту, и наблюдал, как дымка тумана ползёт между стволами, словно кто-то расстилает мягкое одеяло для сна. В тот день он снова думал о Милиссе. Ему казалось, что где-то в ветвях елей всё ещё звенит её тихий смех, похожий на трепет росы. Он сел прямо на снег, положил голову на лапы и сказал:

– Милисса, я скучаю.

Ответом было только эхо. Но вскоре из-под снега вынырнула крохотная капелька света. Она росла, шевеля снежинки, и вскоре превратилась в знакомую фею – Милиссу.

– Ты звал? – спросила она, смеясь.

– Я просто хотел тебя увидеть. И рассказать… я теперь всё время ищу красоту в мелочах!

Фея покачала головой, будто проверяя: не хвастается ли он.

– А что ты сегодня заметил?

Медвежонок задумался, морща носик.

– Ну… я заметил, как от моего дыхания в воздухе появляются маленькие облачка. Они, оказывается, не просто исчезают, а становятся частью тумана!

– Очень хорошо, – кивнула Милисса. – Ещё?

– Я слышал, как снег поёт, когда на него падает иголка.

– Замечательно, – фея опустилась ему на лапу, оставив там едва заметный след блеска. – А теперь я покажу тебе кое-что новое.

Она коснулась его меха, и вдруг всё вокруг изменилось.

Лес стал светлее, но не потому, что взошло солнце – просто каждая снежинка теперь светилась изнутри. Между деревьями пробегали тонкие лучики – не лучи света, а как будто струны, звенящие в воздухе.

– Что это? – шёпотом спросил Топчасплюш.

– Это дыхание леса, – ответила Милисса. – Мы живём внутри музыки. Просто обычно ты слышишь её сердцем, а сейчас – глазами.

Медвежонок осторожно коснулся одной из светящихся нитей, и она издала тоненький звон – будто стеклянная капелька упала в колодец. В ответ отозвались другие струны, и вскоре весь лес запел. Это была не песня и не шум, а что-то другое: смесь ветра, дыхания земли и звона звёзд.

– Вот, – сказала Милисса, – так звучит утро.

– Но я думал, утро просто приходит, когда солнце встаёт!

– Нет, – засмеялась она. – Оно приходит, когда кто-то замечает его. Пока никто не видит, утро спит.

Топчасплюш расправил плечи, чувствуя себя немного волшебником. Ему вдруг захотелось разбудить утро по-настоящему. Он вдохнул глубоко-глубоко и выдохнул – длинно, мягко, как ветер. И от его дыхания светящиеся струны вспыхнули сильнее, а между елей показались золотые блики. Снег засверкал, небо стало розовым – лес действительно проснулся. Фея хлопнула в ладоши:

– Получилось! Видишь, даже утро можно разбудить, если в нём увидеть чудо.

Потом они долго бродили по просыпающемуся лесу. Милисса рассказывала, что у каждого дерева есть имя, у каждой снежинки – своя песня, и что розовый мох под снегом не спит, а только слушает, как земля мечтает.

– Земля мечтает? – удивился Топчасплюш.

– Конечно, – кивнула фея. – Ей снятся ручьи, ягоды и шаги добрых зверят. А когда весна приходит, она просто вспоминает свой сон.

Медвежонок замер. Ему вдруг стало страшно что-то забыть. Он сел прямо на сугроб и сказал:

– А вдруг я забуду всё это? Милисса, я ведь когда-нибудь стану большим.

Фея присела на его плечо и шепнула:

– Главное – не забывать смотреть. Тогда даже взрослый медведь сможет услышать, как поёт снег.

Её слова остались с ним. Он запомнил их, как запах мёда в тёплой берлоге. Прошло несколько дней. Небо стало темнее – к лесу приближалась метель. Топчасплюш смотрел, как снег кружится, как ветер крутит сосны, и чувствовал тревогу. Он боялся, что фея замёрзнет, ведь она такая крошечная.

– Милисса! – позвал он. – Где ты?

Ответом было только шуршание ветра. Тогда он побежал к своей берлоге, надеясь, что она придёт туда сама. Снег падал густыми хлопьями, засыпая следы, и вскоре весь мир стал белым и глухим. Берлога встретила его теплом и тишиной. Он лёг на мох, завернулся в себя и долго слушал, как где-то за стеной гудит буря.

– Фея, – шепнул он, – я не умею быть волшебным без тебя.

И вдруг под лапой шевельнулся мох. Мягко, будто дыша. Он зашептал.

– Топчасплюш… не бойся…

Это был голос Милиссы, но не снаружи – изнутри самого мха.

– Я здесь, – прошептала она. – Лес держит нас всех. Даже если ветер кричит, даже если снег ложится стеной, под ним всегда растёт мох. Тепло не умирает. Оно просто прячется.

Медвежонок прижал лапки к груди и закрыл глаза. Ему стало спокойно. Он понял, что красота – это не только блеск, не только свет, а и тишина, и покой, и знание, что добро рядом, даже если его не видно. Ночь длилась долго. За окном бушевала метель, но внутри берлоги всё было по-другому: воздух светился слабым розовым сиянием, мох мягко покачивался, как дыхание.

Во сне Топчасплюшу снилось, будто он идёт по огромному залу из снега и света. Стены были сделаны из кристаллов инея, а пол мягко пружинил, словно мох. На потолке кружили звёзды, и между ними танцевала Милисса.

Она держала в руках крошечный фонарик, в котором горела улыбка.

– Это свет твоего сердца, – сказала она. – Я только принесла его обратно.

Когда он проснулся, буря утихла. За дверью берлоги мир был тих и чист, будто лес заново родился. Топчасплюш выглянул – и ахнул. Вся поляна перед его домом была усыпана розовым мхом, который светился в утренних лучах. Фея сидела на ветке ели и махала ему.

– Видишь? – сказала она. – Даже буря может стать чудом, если дождаться утра.

Он улыбнулся.

– А я думал, буря – это страшно.

– Иногда да, – кивнула Милисса. – Но страх – это просто снег. Стоит подождать – и он растает.

С тех пор Топчасплюш стал хранителем розового мха. Он не давал зверятам топтать мягкие коврики без нужды, рассказывал всем, что в каждом мховом комочке живёт песня. А весной, когда снег растаял, его берлога превратилась в целый сад – розово-зелёный, тихий, тёплый. Туда приходили другие звери – слушать, как шепчет мох. Фея Милисса часто появлялась по вечерам, садилась на его нос и рассказывала новые истории. Иногда она приносила светлячков, и они летали по берлоге, словно звёзды в ладонях. Иногда же она просто молчала, и тогда Топчасплюш понимал: бывает, красота не требует слов. Её нужно просто чувствовать. Когда наступала ночь, он укладывался на свой моховой коврик, смотрел на звёзды и думал, как удивительно – что целый лес может уместиться в сердце. Он знал: теперь никогда не потеряет это ощущение. Ведь где бы он ни был, мох будет расти под лапами, а фея – где-то рядом, в каждом лучике, в каждом сне.

И если ты, малыш, когда-нибудь забредёшь в зимний лес и услышишь лёгкое шуршание под ногами – не спеши. Прислушайся. Может быть, это Милисса шепчет тебе сказку. Она расскажет, что красота не уходит – она просто ждёт, пока ты научишься смотреть сердцем.

А пока – закрой глаза. Пусть твой сон будет мягким, как розовый мох под лапками Топчасплюша. Пусть тебе приснится, как звёзды играют в прятки между ветвями, а фея оставляет следы из росы на твоих снах. Пусть и под твоей подушкой сегодня растёт тёплый розовый мох – тихий, добрый, и очень волшебный. Он будет шептать тебе сны, которые пахнут нежностью и утренним мёдом.

Пусть тебе приснится тёплый розовый мох, поющий о лете в зимней берлоге. И пусть сон будет мягким, как лапки Топчасплюша, и светлым, как улыбка феи Милиссы.

Спокойной ночи, малыш. Спи спокойно.

3. Лесная флейта Фликируша

В глубине старого леса, там, где деревья дышат медленно, будто старики после доброго сна, жил маленький, но очень важный дух – Фликируш.

Он был не стар и не молод, не совсем зверёк, не совсем эльф – скорее, что-то посередине, созданное самим лесом из росы, света и тихих песен ветра. Его тельце было мягкое, как пыльца, мех – цвета утреннего тумана, а глаза – круглые, чуть влажные, будто в них навсегда застряли две капельки рассвета. Но главное в нём было не это. Главное – маленькая флейта, что всегда висела у него на груди на ниточке из паутины и солнечного луча.

Фликируш играл по ночам.

Не для того, чтобы веселиться, а чтобы успокаивать лес. Ведь даже деревья устают: за день столько ветра, столько звуков, столько шагов чужих лапок. А ночью им хочется закрыть листья, как глаза, и просто слушать. И когда он подносил флейту к губам – из неё рождался звук, похожий на дыхание облака. Он не имел слов, но говорил обо всём: о том, как пахнет мох под снегом, как шуршат воронки дождя, как дремлет солнце в гнезде ветвей.

Фликируш выходил на опушку, где земля всегда чуть светилась – то были крошки лунного света, упавшие когда-то с неба, когда Луна танцевала над верхушками. Он садился на камень, обвитый лишайником, и начинал играть.

И тогда… всё замирало.

Белки переставали спорить, сова прикрывала глаза, даже река казалась тише, как будто прислушивалась. Музыка его текла между стволов, словно тёплый воздух, и каждый звук был как прикосновение – мягкий, беззубый, ласковый. А потом, медленно-медленно, один за другим звери начинали зевать: сначала лисёнок, потом зайчиха с детёнышами, потом старый ёж, свернувшийся в клубок у пня.

Так начиналась ночь. Ночь под музыку Фликируша. Но однажды что-то изменилось. Ветер в ту ночь был беспокойный. Он кружил листьями и, казалось, шептал тревожно, будто потерял что-то важное. Фликируш почувствовал это сразу – ещё до того, как коснулся флейты. Он поднёс её к губам, но… звука не было.

Тишина.

Он попробовал снова – флейта лишь дрогнула, будто ей стало холодно. Фликируш прижал её к груди – тёплое дыхание не помогло.

– Что с тобой, моя музыка?.. – прошептал он. – Почему ты молчишь?

В ответ над головой скрипнула ветка – старый дуб, что стоял на поляне уже сотни лет, шевельнул листьями.

– Потому что кто-то украл эхо, – произнёс дуб низким голосом.

– Украл?

– Да, – ответил дуб. – Без эха звуки теряются. Ветер принёс дурные вести: в северных чащах появился туманный зверь. Он собирает все эхо в мешок и уносит в бездну сна, где ничто не отзывается.

Фликируш опустил голову. Без эха музыка мертва. А если музыка умрёт – лес не заснёт. И звери станут нервными, тревожными, перестанут верить в покой.

– Я должен вернуть его, – сказал он тихо.

Дорога к северу была длинной. Фликируш шёл через сумеречные овраги, через поляны, где росли грибы, похожие на миниатюрные зонтики. Он встречал светляков, которые светили ему путь, и белок, что дарили орешки – «на удачу». Даже старый лось поклонился ему, когда узнал, зачем тот идёт: ведь у всех зверей был свой сон, и каждый знал, кому он обязан этими тёплыми ночами. Шёл день, шёл другой. На третью ночь начался снегопад. Снег падал медленно, не холодя, а будто обнимая всё вокруг. Фликируш не мёрз – он был создан из дыхания леса, а не из плоти и крови. Но флейта на груди звенела от холода, и звук её был глух, как вздох. Вскоре впереди показалась равнина – без деревьев, без травы, только белый покров, тянущийся до горизонта.

А в самом центре стоял кто-то большой. Он был похож на ком тумана, но с глазами, как два серых озера. Его шерсть – если это была шерсть – текла, как дым, а дыхание пахло инеем. Это был Туманный Зверь.

– Кто осмелился тревожить мой покой? – прогудел он.

– Я, Фликируш. Я ищу эхо, что ты забрал. Без него лес не уснёт.

– Зачем им сон? – спросил зверь. – В сне нет движения. Я собираю эхо, чтобы мир стал тише. Пусть всё спит вечно.

Фликируш замер.

Он понял, что зверь не злой. Он просто устал. Слишком давно он слушал шум мира.

– Ты хочешь, чтобы всё спало?

– Да. Даже звёзды.

Маленький дух вздохнул.

– Но сон без пробуждения – не сон. Это пустота. Я не хочу тишины без сердца.

Зверь задумался. Его глаза дрогнули, как замерзшие озёра.

– Тогда сыграй, – сказал он. – Сыграй для меня. Если я услышу в твоей песне то, чего не понимаю – я отпущу эхо. Если нет – ты останешься здесь навсегда.

Фликируш поднял флейту. Она была тяжела, словно пропиталась молчанием. Он поднёс её к губам – и закрыл глаза. Первый звук был тихий, как дыхание снежинки. Второй – мягче шелеста крыльев совы. А потом звуки стали тянуться друг за другом, как ручейки. Он играл не ноты – он играл чувства. Тепло лапы медвежонка, который нашёл моховую постель. Тихое мурлыканье лисёнка во сне. Шепот листьев, которые не боятся ветра.

Всё, что знал лес, всё, чем жил – всё текло через флейту.

Туманный Зверь слушал.

Сначала он стоял неподвижно, но потом его очертания начали меняться. Серый туман просветлел, стал голубоватым, словно утренний лёд под солнцем. Из его глаз скатилась прозрачная слеза, упала на землю и превратилась в камушек – чистый, звенящий, как крошечное эхо.

– Я… слышу, – произнёс он наконец. – В твоей музыке есть свет. Я забыл, что такое свет. Возьми моё эхо. Пусть оно живёт там, где нужно.

Он протянул лапу – или облако, похожее на лапу – и положил перед Фликирушем мешочек из инея. Внутри дрожали тысячи блестящих искорок – эхо всех звуков, украденных зверем. Когда Фликируш вернулся в лес, было раннее утро. Деревья дрожали от нетерпения, как дети, ожидающие сказку. Он стал на старый камень, вдохнул – и дунул в флейту. Сначала из неё вылетел один звук – звонкий, как капель. Потом второй, третий – и вдруг весь лес ожил. Река засмеялась, совы зевнули, белки зашептались.

Звуки возвращались домой. Фликируш улыбнулся. Он почувствовал, как вместе с эхом возвращается дыхание сна. Мягкого, как мох. Лес снова стал тем, чем был всегда – живым и мечтательным. С тех пор каждую ночь он играл, но уже немного иначе. Его музыка стала глубже, теплее. В ней жило то самое понимание, что пришло к Туманному Зверю: тишина – не враг звуку. Они просто друзья, которые должны сменять друг друга.

Иногда звери видели, как над поляной медленно кружит туман. Но теперь в нём звучала тихая мелодия. Это значит, что Туманный Зверь тоже слушал – и, может быть, даже улыбался.

Однажды вечером к Фликирушу пришёл маленький зайчонок. Он стоял, переминаясь с лапки на лапку, и наконец прошептал:

– Фликируш, а можно я попробую сыграть?

Дух леса улыбнулся. Он знал: музыка не принадлежит никому. Она просто живёт там, где есть доброта. Он протянул флейту. Зайчонок подул, и из флейты вылетел смешной, чуть сиплый звук. Лес рассмеялся – даже ветки качнулись.

– Получилось! – радостно пискнул зайчонок.

– Получилось, – подтвердил Фликируш. – Потому что ты не хотел играть громко. Ты просто хотел, чтобы было красиво.

И с той поры лесные дети – зайчата, лисята, медвежата – часто приходили к нему. Они слушали и учились: не громкости, не блеску, а мягкости.

Играть, как дышать.

Играть, как шептать «спокойной ночи».

Когда солнце садилось, над лесом вновь начинала звучать флейта. Она убаюкивала даже ветер, который больше не тревожил ветви. А на старом дубе, там, где когда-то скрипели ветки, теперь покачивалась маленькая капелька эха – подарок Зверя. Она звенела тихо, как сердцебиение леса. Фликируш закрывал глаза, слушал и шептал:

– Всё живое нуждается в песне. И всё доброе – в сне.

А если ночью ты услышишь за окном тихую мелодию, похожую на вздох ветра в листве – не бойся. Это просто Фликируш проверяет, спишь ли ты спокойно. Он играет, чтобы твои сны были мягкие и светлые. Чтобы в них жили лисы, белки и нежный туман без страха.

Пусть эта музыка коснётся и твоего сердца.

Пусть ночь обнимет тебя, как пушистое крыло совы.

Пусть твой сон будет длинным, добрым и звенящим.

Закрой глаза, прислушайся – и, может быть, ты тоже услышишь её песню. Она мягкая, как мама, когда поправляет одеяло, и тёплая, как сон, что приходит на кончиках ресниц.

Спи, малыш. Пусть флейта Фликируша играет тебе самые тихие сны.

Лес поёт для тебя.

4. Шепчущие листья Беллирёзы

Где-то далеко, за серебристыми холмами и тонкими ручьями, среди пушистого мха и звонких капель росы, стояла Беллирёза – древо, о котором знали только самые чуткие души. Оно было не просто деревом – оно умело слушать. Его крона тянулась высоко в небо, словно хотела обнять облака, а листья тихо шелестели даже тогда, когда воздух замирал. Но шелест этот не был обычным. В каждом движении, в каждом трепете жил смысл.

Беллирёза слышала всё: как вздыхает мох, как зевает сонная белка, как ветер уговаривает дождь прилететь завтра, а не сегодня. И если к дереву подойти с открытым сердцем – оно слышало и тебя.

Жила неподалёку маленькая фея Тилини, крошечная, с золотыми кудряшками и прозрачными крылышками, переливающимися перламутром. Она жила в цветке лунной фиалки, что раскрывался только ночью, и была известна тем, что собирала сны. Каждую ночь Тилини летала над лесом, ловила спящие звуки – зевок ежа, мурлыканье кота, капельку тумана, в котором дремлет песня. Эти сны она складывала в хрустальную шкатулку, чтобы утром лес просыпался спокойным. Но последнее время сны стали грустными.

Ветер жаловался на усталость, деревья – на одиночество, даже светлячки стали тусклыми.

– Всё потому, что Беллирёза замолчала, – сказал ей как-то старый филин Мугро. – Когда она молчит, лес теряет дыхание.

Фея испугалась.

– Почему же она молчит?

– Не знаю, – вздохнул филин. – Может, устала слушать. Может, никто больше не говорит с ней по-настоящему. И Тилини решила: она найдёт способ вернуть Беллирёзе голос. Ночь была тихая, густая, будто налитая синим мёдом. Фея летела над поляной, и каждый взмах её крыльев ронял крошечную искорку. Вскоре она увидела дерево. Беллирёза стояла в самом сердце леса – огромная, величественная, с серебристо-белым стволом, мягко светящимся в темноте. Но листья её не шептали. Они висели недвижно, словно выдохшиеся, а на коре лежала тень усталости. Тилини опустилась на ветку, осторожно прикоснулась к листу.

– Беллирёза… – прошептала она. – Ты слышишь меня?

И вдруг – лёгкий вздох, как будто из глубины ствола.

– Слышу… – ответил шелестом лист. Голос был старый, тихий, словно ветер, прошедший тысячи дорог. – Но я устала слушать то, что люди забыли.

– Что они забыли? – спросила Тилини.

– Шепот. – Беллирёза дрогнула. – Они больше не говорят с миром. Они только просят, шумят, торопятся. А я слушаю и слышу… тишину между словами.

Фея опустила голову. Она поняла: дерево не просто устало – оно одинокое. Тилини полетела обратно к своей фиалке, но уснуть не смогла. Всю ночь думала, как вернуть Беллирёзе радость слушания.

А утром, когда солнце осторожно приподняло туман, она собралась и отправилась к друзьям. Сначала – к ёжикам-пуховичкам, живущим под корнями старого дуба. Они были круглые, как ягоды шиповника, и всегда знали, где спрятан покой.

– Беллирёза замолчала, – сказала Тилини. – Нужно помочь ей вспомнить, как звучит мир.

Ёжики переглянулись, и старший – Моховик – ответил:

– Если дерево забыло, как слушать, нужно показать ему, что стоит услышать.

– А что оно любит слушать? – спросила фея.

– Всё. Но особенно – добрые истории.

И тогда началось волшебство. Каждый вечер Тилини собирала в лесу всех, кто хотел поделиться добром. Первым пришёл белый зайчонок Лопун. Он рассказал, как спас заблудившегося светлячка из паутины. Потом старый барсук Храпсиль, который рассказал, как нашёл под снегом птенца и согрел его своим дыханием. Потом мышка Плюшель, что делилась последним зёрнышком с воробушком зимой. Каждая история поднималась в воздух мягкой волной – и касалась ветвей Беллирёзы. И тогда листья чуть дрожали.

– Она слышит! – радовалась Тилини. – Слышит и просыпается!

Прошло несколько ночей.

Беллирёза начала шелестеть – тихо, но живо, словно вспоминала слова старой песни. И чем больше добрых голосов собиралось у её корней, тем светлее становились её листья. Но однажды пришёл дождь. Он шёл долго, тяжело, и даже феи спрятались под листья. Только Тилини не ушла. Она сидела под корнем, мокрая, но упрямая.

– Беллирёза, – сказала она, – если хочешь, я расскажу тебе свою историю.

И она рассказала – о том, как однажды потеряла крыло. Маленький ястреб случайно задел её в полёте, и она упала, целую неделю не могла летать. Тогда мох укрывал её, грибы кормили своими капельками, а мышата согревали своим дыханием.

– Я тогда поняла, – шепнула Тилини, – что мир слушает нас даже тогда, когда мы молчим. Просто надо не бояться быть тихой.

Беллирёза долго не отвечала. А потом вдруг вся задрожала – и с ветвей сорвался серебристый дождь листьев. Это были её слёзы – слёзы радости.

– Спасибо, – прошептала она. – Я снова слышу.

С той ночи лес стал другим. Беллирёза слушала – и отзывалась. Если кто-то грустил, её листья звенели утешением. Если кто-то смеялся – шумели весело, как ручей. Даже ветер стал мягче. Он теперь не нёс тревогу, а приносил запах сладкого сна. Тилини же стала хранительницей слушания. Она летала по утрам и собирала не только сны, но и шёпоты благодарности – ведь каждый зверёк теперь знал: стоит рассказать Беллирёзе что-то доброе – и сердце станет легче. Однажды вечером пришёл мальчик. Настоящий, человеческий. Он заблудился в лесу, устал и заплакал. Фея увидела его и тихо подсветила дорогу своим светом.

– Не бойся, – сказала она. – Здесь тебя никто не обидит.

– Я потерял дом, – сказал мальчик. – И никто не слушает меня.

Тилини улыбнулась.

– Есть одно дерево, которое умеет слушать всех. Пойдём.

Она привела его к Беллирёзе. Мальчик встал у корней, положил ладонь на кору и прошептал:

– Мне страшно.

Беллирёза вздрогнула, и один лист мягко опустился ему на плечо.

– Не бойся, – прошелестела она. – Я слышу тебя.

Мальчик заплакал – но уже не от страха. Его слёзы были как дождь, который поит землю. Когда он заснул у корней, фея укрыла его мхом, словно мягким покрывалом и стерегли его сон. Наутро мальчик проснулся, а рядом лежала веточка Беллирёзы – тонкая, белая, с одним серебристым листом. Он взял её с собой и вышел из леса – и с тех пор всегда носил её в кармане. Говорят, если прислушаться к этому листу, можно услышать шёпот леса, зовущий домой. А Беллирёза осталась стоять в сердце чащи – мудрая, тихая, вечно слушающая. Теперь, когда ветер идёт по её ветвям, он несёт не одиночество, а песни тех, кто научился говорить с миром.

А если ты, читатель, когда-нибудь окажешься в лесу и услышишь, как листья будто перешёптываются между собой – не спеши идти дальше.

Может быть, это Беллирёза слушает тебя.

Расскажи ей свой день, свои мечты, своё «спасибо». Она всё услышит.

И, может быть, ночью тебе приснится Тилини – фея с золотыми кудряшками, что уносит сны в хрустальной шкатулке.

Она тихо коснётся твоего лба и скажет: «Спи спокойно, маленький. Мир слушает тебя. А Беллирёза шепчет: всё хорошо…»

5. Маленький моховой замок

В сердце старого леса, где утренние туманы спят на лапах елей, а под ногами пружинит мягкий ковер мха, стоял невидимый для человеческого глаза замок. Его стены были сотканы из переплетённых корешков, изумрудного мха и крошечных светящихся грибов. Замок назывался Моссивель. В нём жила древняя тишина – не глухая, не пустая, а тишина, наполненная дыханием жизни, шорохами крыльев, хрустом росинок и дыханием земли.

Хозяином замка был страж Муринк – моховой дух, похожий на кота, но не совсем. Его мех переливался зелёными и золотыми оттенками, как солнечный луч, попавший в каплю росы. Глаза – большие, янтарные, внимательные, всегда чуть прищуренные, будто он знает что-то, чего не знают другие. На лапках у него – мягкие подушечки, не оставляющие следов, а на ушах – маленькие кисточки из мха, которые шелестят, когда он слушает ветер.

Каждое утро Муринк просыпался раньше всех обитателей леса. Он выходил на верхнюю площадку Моссивеля, где мягко колыхались висячие мостики из паутины, и вдыхал аромат влажного воздуха. Его моховые усы дрожали от росинок, а в груди тихо урчала радость.

– Доброе утро, лес, – шептал он, и от его слов просыпались травинки.

– Доброе утро, Муринк, – отвечал шорох листьев.

Моссивель не был просто жилищем. Он был живым. Его стены дышали, как мягкий моховой зверь, и когда Муринк проходил по залам, ему казалось, что замок улыбается. Каждая капелька, каждый светлячок, каждый грибок имели свой голос, и Муринк слышал их, как сердцебиение леса.

Однажды, когда над лесом стояло утро цвета персикового молока, Муринк заметил что-то странное. У кромки леса, там, где трава еще пахла городом, лежал крошечный серебристый предмет. Он переливался и звенел, когда на него падала капля росы. Муринк подошёл ближе – и увидел маленький колокольчик. Человеческий.

– Ну и ну, – сказал он. – Как ты сюда добрался, малыш?

Колокольчик молчал, но тихо дрожал. Муринк осторожно взял его лапками и понёс в замок. В моховой зале, где потолок был украшен пучками люминесцентных мхов, он положил находку на подушечку из лишайников.

– Здесь тебе будет уютно.

И вдруг колокольчик тихо звякнул. Муринк удивлённо моргнул.

– Ты… говоришь?

– Почти, – ответил звенящий голос. – Меня зовут Лиллинг, я принадлежала маленькой девочке, но потерялась в буре.

– В буре? – нахмурился Муринк, прижимая усы. – У нас не бывает бурь. Только дожди и ветра, но они мягкие.

– Буря пришла из-за пределов, – прошептал Лиллинг. – Она хотела разрушить всё, что тихо. Всё, что поёт шёпотом.

Муринк насторожился. Он помнил, как однажды ветер приносил запах гари и грохота. Это было давно, и он думал, что те времена ушли. Но, может, буря возвращается? Муринк решил, что должен узнать, откуда пришла буря. Он надел свой старый плащ, сплетённый из серого мха, и подвесил Лиллинга на пояс, чтобы она не потерялась. Замок тихо зашуршал, словно спрашивая:

– Ты уходишь, страж?

– Ненадолго, – пообещал Муринк. – Береги себя, мой Моссивель.

И моховые стены нежно зашептали в ответ:

– Возвращайся под вечер, когда светлячки зажгут фонари.

Муринк отправился в путь. Лес расступался перед ним, словно узнавал своего хранителя. Лиллинд звенела тихо, будто пела дорогу. Птицы изумлённо выглядывали из гнёзд, когда видели мохового стража – ведь редко кто из духов покидал свои владения. Скоро тропа вывела их к зарослям ежевики, где жил мудрый ёж по имени Стур. Его колючки были седыми от росы, а глаза – как две бусинки, знающие все тайны.

– Муринк, – сказал он, медленно выбираясь из норы, – ветер уже шепнул мне, что ты ищешь ответ. Буря действительно проснулась. Она зовёт тех, кто забыл слушать тишину.

– И что мне делать? – спросил Муринк.

– Вспомни музыку мха, – сказал ёж. – Только тот, кто умеет слышать, может укротить шум.

Муринк шел всё глубже в лес, пока не добрался до старого камня, покрытого мхом, где когда-то спал корень времени – древний страж. Здесь воздух был плотный, как сон, и пах пылью веков.

– Я чувствую её, – шепнул Лиллинг. – Буря рядом.

И действительно – вдалеке гремел низкий рокот, будто кто-то ворочался в земле. Ветви качались, листья начинали тревожно шуршать. Муринк прижался к земле и закрыл глаза. Он слушал не гром, а то, что скрывалось за ним. Там, в глубине звука, жил дрожащий голос – усталый, печальный.

– Ты… не буря, – прошептал Муринк. – Ты кто?

– Я забытие, – ответил голос. – Меня создали, когда перестали замечать малое. Когда перестали чувствовать запахи утра, треск росы, блеск глаз у зверей.

– Значит, тебе просто одиноко, – мягко сказал Муринк. – И ты хочешь, чтобы все услышали твой шум.

Грохот стих на мгновение.

– Одиноко… да. Но шум – всё, что у меня есть.

Муринк улыбнулся.

– У тебя есть тишина. Она не пустая. В ней можно жить. Послушай.

Он достал Лиллинга и позвонил ею. Колокольчик зазвучал – не громко, не звонко, а ласково, как ветер в траве. Этот звук проник в самую глубину леса. И тогда буря вздохнула. Из мрака выплыло облако пепла, которое стало таять. Муринк видел, как оно медленно превращается в прозрачный дым, а потом – в лёгкий дождь. Когда всё стихло, Муринк вернулся в замок. Моссивель встречал его, сияя мягким зелёным светом. Грибочки мерцали, словно звёзды, упавшие с неба.

– Всё хорошо, – сказал Муринк, гладя стены. – Мы снова в безопасности.

– Спасибо тебе, – тихо сказала Лиллинг. – Ты спас лес… и меня.

– Нет, – ответил он. – Я просто напомнил, что даже шум иногда хочет быть услышанным.

Он повесил колокольчик у входа, чтобы тот звенел, когда приходят гости. А сам лёг на мягкий ковёр из мха, устроившись клубочком. Замок тихо колыхался, как колыбель, а снаружи звучали трели ночных птиц. Муринк шепнул сквозь дрему:

– Пусть сон твоих глаз будет мягок, как мох, и светел, как утренний дождь… Спокойной ночи, маленький слушатель.

И лес ответил шелестом:

– Спокойной ночи, страж.

6. Лёгкий шёпот ночного мха

В глубине спящего леса, там, где воздух пахнет дождём и мятой, а земля дышит мягкой прохладой, жил мох. Не простой – ночной. Он рос как будто в такт дыханию самого мира, и в его бархатной зелени отражался лунный свет, превращаясь в нежное сияние, похожее на сон. Там, в самом центре этого мшистого царства, стояла крошечная поляна, где даже звёзды казались ближе к земле. Именно там жила моховушка Лилла – хранительница снов леса.

Лилла была ростом с ладонь оленёнка. Её волосы были мягкими, как тёплый туман после дождя, а глаза – цвета мха, где прячется капля росы. На ней всегда было платьице из тончайших мшистых нитей, переливавшееся зелёным и серебряным. Она спала днём, а ночью, когда лес начинал убаюкивать сам себя, выходила в тишину – слушать, как растут листья и как деревья разговаривают друг с другом сквозь кору.

Однажды, когда месяц стоял низко и щедро лил свой свет на землю, Лилла услышала тихий, усталый вздох. Он доносился из самой глубины леса, будто кто-то огромный и печальный пытался не заплакать. Лилла прислушалась. Вздох повторился – мягкий, чуть дрожащий.

Она пошла на звук, ступая босыми ножками по мягкому мху, и каждая её ступенька зажигала крошечный светлячок. Они бежали за ней, как цепочка звёздочек, пока она не вышла к поляне, где стоял олень Тиори. Тиори был старше всего в этом лесу. Его рога были похожи на ветви, из которых могла бы распуститься новая весна. Глаза – тёплые, глубокие, цвета старого янтаря. Но сейчас они были грустны.

– Ты плачешь, Тиори? – тихо спросила Лилла, подойдя ближе.

– Я… устал, – ответил он низким голосом, мягким, будто дующий сквозь листья. – Лес стал слишком тихим. Птицы уснули, ручьи не шепчут, даже ветер будто позабыл дорогу сюда.

Лилла вздохнула. Она знала: когда лес молчит, ему снится грусть.

– Мы можем вернуть песню, – сказала она уверенно. – Лес просто ждёт, чтобы кто-то напомнил ему, как звучит сон.

Олень приподнял голову. – Сон может звучать?

– Конечно. Сон – это тоже музыка, только очень тихая.

И с этими словами Лилла сняла со своей головы веночек из мха и росинок. Она коснулась ладонью земли, и под её пальцами что-то мягко засветилось. Из глубины почвы поднялся лёгкий пар – ароматный, тёплый, с запахом хвои и меда. Лилла вдохнула и прошептала:

– Проснись, мелодия сна.

На поляне зашевелились травы. Листья начали качаться, будто вспоминая, как шелестеть под ветром. Роса запела тоненьким звоном, словно капельки на струнах. И всё это слилось в тихую песню, в которой слышалось дыхание леса. Олень слушал, не мигая. Его рога начали светиться слабым золотистым отблеском, словно луна поселилась в каждом изгибе.

– Это… красиво, – прошептал он. – Но где взялся этот голос?

– Это поёт мох, – улыбнулась Лилла. – Он шепчет всем, кто умеет слушать.

Лес слушал тоже. Даже старые дубы тихо гудели, будто соглашаясь. На следующий вечер Лилла и Тиори решили устроить настоящий ночной концерт. Лес ждал. Лилла принесла с собой маленький колокольчик из цветка папоротника – он звенел не звуком, а светом. А олень Тиори шагал так мягко, что его копыта не тревожили даже сон капель росы. Когда они вышли на поляну, небо уже усыпало звёздами. Лилла подняла руки, и по мху прошёл лёгкий ветерок – словно кто-то провёл пальцами по струнам невидимой арфы.

– Слушай, – сказала она. – Лес засыпает, но в этом нет печали. Сон – это тоже жизнь, просто тихая.

Тиори закрыл глаза. Его дыхание стало ровным, глубоким. Из его рогов вырвался мягкий свет – серебряный, струящийся, как туман. Он опустился на деревья, на траву, на всё вокруг, и лес засиял будто изнутри. В это мгновение Лилла запела. Её голос был похож на дыхание облаков – почти неслышный, но живой. Песня не имела слов, только звук и шёпот, как лёгкий вздох мира. Сначала пели только они – Лилла и Тиори. Потом проснулись и другие звуки: стрекоза подхватила мотив своим прозрачным крылышком, в траве запел кузнечик, капли росы зазвенели хором. Даже ветер вернулся. Он подул с далёких гор, принося запахи полевых цветов, и подхватил песню, распространив её по всему лесу. Когда песня стихла, настала глубокая тишина – не пустая, а наполненная. Лес будто улыбнулся.

– Видишь, – сказала Лилла, – теперь лес спит спокойно. Он снова помнит, как дышать.

Тиори посмотрел на неё с нежностью, которой хватает на весь мир.

– Ты дала мне то, что я потерял, – сказал он. – Я снова чувствую, как лес живёт во мне.

– Это потому, что ты слушаешь, – ответила она. – Лес говорит только тем, кто умеет слушать.

И они пошли по мягкой тропе обратно, где мох светился под копытами оленя, а светлячки освещали путь. Лилла думала: может, не всё нужно спасать шумом. Иногда достаточно шёпота. Прошло несколько ночей. Лилла снова вышла на поляну. Лес спал ровно, тихо. Но теперь в этой тишине было дыхание – живое, настоящее. Она легла на мох, чувствуя, как под её щекой пульсирует земля. Издали донёсся низкий, тёплый звук – Тиори подходил.

– Не спишь? – спросил он.

– Нет. Слушаю, как лес шепчет.

– Что он говорит?

Лилла улыбнулась. – Он говорит спасибо. Олень кивнул. Его дыхание было глубоким, тёплым, и Лилла почувствовала, как его свет укрывает её, словно мягкое одеяло.