Читать онлайн Георгий Гапон. Вымысел и правда бесплатно

Его знали Николай II, Плеханов, Ленин, Азеф, Жорес, Клемансо…

В истории личности священника Георгия Гапона, шедшего 9 января 1905 года во главе десятков тысяч петербургских рабочих к царю в Зимний дворец, а 28 марта 1906 года повешенного по обвинению в предательстве этими же рабочими на даче в Озерках под Петербургом, много неясных, загадочных, а порою и темных страниц, пока еще не получивших, на наш взгляд, убедительного толкования в литературе. Последнее объясняется прежде всего тем, что многие годы эта страница нашей истории освещалась по весьма примитивному и очень удобному шаблону: поп Гапон – агент царской охранки, а потому и представляет из себя обыкновенного провокатора. И все, что не укладывалось в эти рамки, не могло получать выхода на страницы печати и научных исследований. Сегодня имеются сдвиги в освещении этой темы, в печати появляются статьи, авторы которых с различных политических позиций касаются событий 9 января, роли Гапона в рабочем движении тех лет¹. Однако цельных работ о жизни и деятельности Гапона нет, и думается, что и по сей день в данном конкретном вопросе нашей истории мы не далеко ушли от прошлых оценок, базируя их в основном на материалах российского охранного отделения и партии эсеров, то есть тех организаций, которые как раз и не были заинтересованы в объективном освещении всех фактов, связанных как с самим Гапоном, так и вокруг него.

Деятельности Гапона порой придают какой-то детективный характер, что не соответствует действительности. Отсутствие в таком случае объективности в изложении позволяет замалчивать неприятные факты и моменты из истории политических организаций и структур власти старой России, заменять «одну» правду «другой». И в итоге мы по-прежнему остаемся в неведении того, почему имя Гапона более года будоражило Россию и Европу. Мы не знаем, был ли он на самом деле предателем или искренне находился на стороне рабочих 9 января 1905 года, честный ли он человек или просто авантюрист, который лишь по стечению обстоятельств стал калифом на час.

Обращаясь к нашему прошлому начала века, мы должны делать это не ради праздного любопытства или освещения очередного «белого пятна», как это сейчас стало модно квалифицировать, а с целью восстановления истинного хода событий того далекого времени. Для более полного, а главное – точного, их воспроизведения на основе уже имеющихся в нашем распоряжении фактов, материалов, оценок. А они позволяют дать более полную характеристику деятельности Гапона и его личности, более всестороннюю, чем это было сделано ранее. Ведь Гапона одноцветно, как прежде, «не нарисуешь». До 9 января 1905 года, в эмиграции, в последние месяцы жизни – вот «три» Гапона, в каждом из которых что-то «свое», и в то же время во всех «трех» есть что-то «общее». И здесь, вероятно, будет полезно глубже и аналитичнее «использовать» тот круг лиц, с которыми встречался Гапон, которые знали его и позднее писали о нем.

В самом деле, ведь Гапон был известен членам Святейшего Синода России, включая всесильного Победоносцева, многим министрам Николая II и приближенным к нему лицам, руководителям царской охранки за границей и в стране.

С Гапоном были знакомы видные российские революционеры – представители различных социалистических течений – Ленин, Плеханов, Мартов, Троцкий, Луначарский, Дан, Гоц, Засулич, Азеф, Савинков, Чернов, Дейч, Брешко-Брешковская, Аксельрод…

Его знали Максим Горький, матрос-потемкинец Матюшенко, художник Верещагин, князь-анархист Хилков…

За границей Гапона принимали видные политические деятели, мастера культуры, представители науки – Жорес, Клемансо, Анатоль Франс, Мирбо, Надар, Бертло…

Все они, конечно, по-разному оценивали взгляды и деятельность Гапона, давали ему взаимоисключающие характеристики. Вместе с тем многие из них видели в нем своего рода индивидуальность, определенный типаж, который обладал своим, если можно так сказать, внутренним жестом, имел присущие только ему манеры и речь, что в целом и определяло особую логику поведения Гапона в ходе связанных с его именем событий.

Возможно, кому-то может показаться, что стоит ли сегодня заниматься личностью Гапона, ведь это давно прошедшее время, или, как говорят, «плюсквамперфект». К тому же многие философы не раз напоминали нам (например, Г. Спенсер), что «никакой век не в состоянии написать своей собственной истории»². Нам представляется, что нет необходимости возражать против этих известных истин. Более того, с ними хотелось бы выразить согласие.

Однако в то же время необходимо и сказать, что историю, тем не менее, надо начинать писать сегодня, восстанавливая с этой целью ее отдельные не до конца ясные страницы, не выбрасывая из них никаких имен и воздавая каждой личности должное. Сказанное имеет прямое отношение и к Гапону, личность которого оказалась навсегда связанной с событиями начала первой революции в России. И освещать его роль в них надо с позиций правды, а не конъюнктуры. Думается, что замечательно выразился на этот счет Константин Симонов. «Надо, чтобы история была в нашем сознании действительно историей, – писал он. – Нельзя выковыривать из нее только изюминки, как пятилетний ребенок из булки»³.

Именно с таких и только с таких позиций автор и делает попытку ответить на вопросы относительно личности Георгия Гапона и показать его роль в событиях начала первой российской революции в предлагаемой читателям книге.

Глава первая. Второй Зубатов?

За два дня до шествия рабочих к Зимнему дворцу, то есть 7 января 1905 года, петербургская газета «Новости» поместила беседу своего сотрудника с Гапоном. Так Россия впервые узнала его биографию. С тех пор ее излагали на страницах многих газет, журналов и книг. И как водится, в случае когда речь идет о личности, о которой нельзя сказать однозначно, по-разному трактовались отдельные факты из жизни Гапона. Скажем, уже после его насильственной смерти появились высказывания, в которых доказывалось, что по своему происхождению он был евреем¹. Видимо, в российской действительности все более давали себя знать такие факторы, как расширение деятельности черносотенного «Союза русского народа», поражение декабрьского восстания в Москве, первые еврейские погромы. Словом, Россия вползала в полосу махровой реакции.

Но это еще было впереди. А пока же из всей той суммы сведений, которыми мы располагаем на сегодняшний день, вырисовывается следующая картина о происхождении и первых годах жизни нашего героя.

Георгий Аполлонович Гапон² – уроженец Полтавской губернии, села Беляки, что раскинулось по обеим берегам Воркслы Кобелякского уезда, – родился в 1871 году; оттуда же были родом и его родители – казак-отец и крестьянка-мать, которые не были богатыми, но и не относились к беднякам.

Отец его образования не имел, начальные знания получил от местного пономаря. Он был, судя по словам Гапона, честным, добрым и отзывчивым человеком, хорошо знал людей и крестьянскую жизнь, среди сельчан пользовался большим уважением, о чем красноречиво говорит тот факт, что в течение 35 лет подряд его выбирали волостным писарем.

Мать Гапона также не имела никакого образования, читать научилась у своего отца – глубоко верующего человека, была очень набожной женщиной и много времени проводила за чтением религиозных книг. Она знала много народных песен, хорошо пела их.

Таким образом, с детства Гапон воспитывался в крестьянской семье, по мере своих сил помогал по хозяйству, видел многие несправедливости жизни, слышал о них от своего отца, через мать и деда активно приобщался к религии. Словом, здесь, в семье, начиналось формирование взглядов Гапона, его жизненных убеждений: трудолюбие и религия, с одной стороны, и несправедливости и тяготы жизни – с другой. Потом это все будет сопутствовать Гапону на его пути, заставляя искать выход из складывающихся обстоятельств.

Семи лет он пошел в сельскую начальную школу, учился хорошо, и местный священник рекомендовал родителям продолжить образование ребенка. В дальнейшем, будучи за границей, Гапон в своей автобиографии напишет, что выбор для него карьеры духовного лица определялся двумя обстоятельствами: материальным обеспечением и возможностью не только самому попасть «на небо», но и помочь в этом своим близким. Думается, что решающим в этом вопросе для крестьянской семьи был прежде всего материальный фактор. К тому же и поддержка местного священника, обратившего свое внимание на смышленого мальчика, была обеспечена: церковь всегда проявляла заботу о подготовке кадров священнослужителей, опекала и поддерживала тех молодых людей, особенно проявлявших способности в учебе, которые готовы были посвятить себя служению Богу. Другими словами, перед Гапоном была в это время только одна, причем во многом гарантированная, дорога к продолжению образования – это духовная семинария в Полтаве, куда было решено его и отправить.

Поскольку он хорошо сдал вступительные экзамены, то был принят во второй класс. Судя по автобиографии Гапона³, в Полтаву он был послан не сразу после окончания учебы в начальной школе, а его пребывание в духовном училище затянулось на целый ряд лет. Так, Гапон, рассказывая о своей жизни, пишет, что в последнем классе училища ему было 15 лет⁴. В свою очередь, один из воспитателей семинарии, Иван Михайлович Трегубов, вспоминал впоследствии, что в конце 80-х годов он имел среди своих учеников и Георгия Гапона, которого знал 15-17-летним юношей⁵. А вот указ Святейшего Синода России от 30 июля, относящийся к 1898/1899 учебному году в духовной академии в Петербурге, называет датой окончания Георгием Гапоном полтавской семинарии 1893 год⁶.

В чем тут дело? Почему учеба Гапона в Полтаве продолжалась столько лет?

Гапон вспоминал, что в своей крестьянской одежде, со своими «мужицкими манерами» он нелегко входил в коллектив учащихся семинарии, состоящий в основном из детей священнослужителей и дьяконов. Словом, уроки социального неравенства продолжались, но с той лишь разницей, что теперь Гапону приходилось испытывать их на себе. Естественно, что Гапон платил своим обидчикам, как он пишет, «их же монетой»⁷.

Учился он хорошо, много общался с преподавателями-толстовцами И.Б. Фейерманом и И.М. Трегубовым, порою высказывал свои взгляды как по религиозным, так и общежитейским вопросам, порицая лицемерие и ханжество, царившие в действительной жизни несправедливости. Иван Михайлович Трегубов так вспоминает о своем ученике тех лет: «Это был юноша умный, серьезный, вдумчивый, хотя очень живой. Он всегда был одним из первых учеников, отличался исполнительностью и большою любознательностью. Он читал очень много и интересовался всякими вопросами. Я давал ему разные книги, которые имелись в училищной библиотеке, и, между прочим, запрещенные сочинения Льва Толстого, ходившие тогда в рукописях…»⁸

Разумеется, взгляды Гапона, его высказывания не оставались тайной для семинарского начальства. Гапону пригрозили лишением правительственной стипендии, но в ответ он заявил, что сам отказывается от ее получения. Надо полагать, что все это в какой-то момент закончилось для него плачевно. Во всяком случае, В.Г. Короленко в своей статье «9 января 1905 года», говоря об этом периоде учебы Гапона в Полтаве, писал: «Страстная, импульсивная натура и склонность к шероховатой несдержанной правдивости создавали ему много затруднений, и он был исключен»⁹. Видимо, это произошло на последнем курсе семинарии. Оказавшись «свободным», Гапон, чтобы содержать себя, стал давать уроки в домах богатых людей, местного духовенства. При этом он близко знакомился с их жизнью, взглядами, наблюдая одновременно нищету и болезни среди простых людей, давящий на них гнет постоянных забот. В итоге, как напишет потом сам Гапон, он «все яснее видел противоречие между евангельским учением и обрядностями и догматами церкви»¹⁰. Очевидно, все это вызвало у него душевный кризис и надлом, который он тяжело пережил: долго болел – сначала тифом, потом, как пишет Гапон, «воспалением мозга».

Во время болезни к нему приезжал отец, который, конечно же, разговаривал с сыном и, безусловно, дал ему какие-то житейские советы. Не исключено, что в это же время к судьбе Гапона проявил внимание и полтавский епископ Иларион, знавший, естественно, как о нем, так и о его «деле». В.Г. Короленко высказывает следующее предположение о развитии событий вокруг Гапона после исключения последнего из семинарии: «Но затем, по-видимому, он пережил столь же порывистые приступы смирения, которые привлекли к нему благосклонное покровительство покойного полтавского епископа Илариона (епископ скончался в январе 1904 года, а Короленко писал это в январе 1905 года. – Прим. авт.). Он был опять принят в семинарию…»¹¹

Надо сказать, что хотя Гапон довольно успешно закончил в 1893 году Полтавское духовное училище, однако последний год учебы он, по его словам, все более задумывался над тем, сможет ли быть священником. Возможно, поэтому он менее прилежно стал относиться к занятиям в семинарии и, наоборот, больше времени уделять посещению бедняков и больных. Разумеется, это сказывалось на его успеваемости, равно как и на отношении к нему со стороны начальства семинарии. И когда подошло время выпуска из семинарии, в отношении Георгия Гапона вновь разразился скандал.

Все началось как-то неожиданно. Надо полагать, что частые отсутствия Гапона на занятиях последнего года обучения в семинарии не позволили ему достаточно хорошо подготовиться по одному из основных предметов – догматическому и нравственному богословию. Зная, что он не имеет никакой надежды получить на экзамене хорошую отметку по этому предмету, Гапон пришел к преподавателю В. Щеглову и стал настаивать на том, чтобы тот оценил его знания по данному материалу на четверку. Этот инцидент был в дальнейшем зарегистрирован в журнале учебного комитета при Святейшем Синоде России за № 249 от 14 июля 1898 года при поступлении Гапона в духовную академию в Петербурге; в нем концентрировалась вся предшествующая анкетная информация об абитуренте¹².

О чем же в ней говорилось? Из нее следовало, что Гапон не думал продолжать дальше свое образование в области богословия, что он предполагал поступать в университет, ибо хотел лечить людей, что для этого ему было нужно закончить семинарию с дипломом первой степени. Ради этого он «позволил себе грубую выходку» по отношению к преподавателю полтавской семинарии В. Щеглову, говорилось в материалах учебного комитета о Гапоне, угрожая последнему в противном случае погубить и себя, и его. Шантаж, видимо, не возымел действия, и Гапон в день экзамена по догматическому и нравственному богословию направляет ректору духовной семинарии письмо, извещая последнего о том, что по причине расстройства физических и душевных сил он не может экзаменоваться по данному предмету.

Такова история еще одного срыва Гапона, которая закончилась для него весьма прискорбно: специальным постановлением педагогического собрания правления Полтавской семинарии от 9 (22) июня 1893 года за этот поступок «звания студента семинарии священник Гапон не удостоен»¹³. В итоге он оказался окончившим курс обучения с дипломом второй степени и со сниженной оценкой по поведению, а его поступки дали повод руководству семинарии считать Гапона не имеющим расположения к духовному званию.

Здесь мы позволим себе несколько отвлечься в сторону. Читатель, возможно, обратил внимание, что мы стараемся скрупулезно указывать точную дату тех или иных событий, связанных с Гапоном и вокруг него. Мы будем делать это и впредь, рассказывая о его жизни и деятельности строго хронологически, буквально, когда это будет возможно, по месяцам и дням, поскольку такой подход, как нам кажется, позволит более четко и ясно показать причины и следствия, отделяя их друг от друга, равно как отделяя вымысел от правды и правду от вымысла. Только таким образом можно показать действительное место Гапона в тех событиях начала XX века, с которыми его навсегда связала История.

Итак, летом 1893 года Георгий Гапон был выпущен из стен Полтавского духовного училища. Сан священника его пока не ожидал, прихода ему также никто не предлагал. Надо было как-то устраиваться в жизни. В Полтаву к Гапону снова приехал отец, чтобы, видимо, и остудить угловатый и резковатый характер сына и приободрить его. Гапон стал опять давать уроки, некоторое время служил земским статистиком в Полтавской губернии. Последнее дало ему возможность близко познакомиться с разными сторонами жизни крестьян. Цифровые данные, которые он собирал по губернии, наглядно свидетельствовали о бедственном положении сельских труженников. Кругозор Гапона расширялся, он читал попадавшую ему в руки запрещенную литературу, до него доходили сведения о революционерах, которые, как он впоследствии вспоминал, «все свои способности, все благосостояние и даже жизнь отдавали на служение народу», и я уважал это просвещенное и самоотверженное меньшинство¹⁴.

И здесь в жизни молодого Гапона вновь происходит поворот. Давая уроки в доме одного состоятельного горожанина, Гапон через свою подопечную знакомится с ее подругой, дочерью полтавского купца. Молодые люди подружились, высказывали взаимное желание служить народу, строили планы на будущее. Под ее влиянием Гапон согласился с тем, что помогать ближним лучше в рясе священника, нежели в мундире чиновника. И они договорились о том, что поженятся, а Гапон всерьез будет думать о карьере священнослужителя. Все это происходило через год после выпуска из стен духовной семинарии, то есть в 1894 году¹⁵.

Однако осуществить задуманное молодым оказалось нелегко: родители невесты, особенно ее мать, воспротивились этому браку. Понять их «купеческий» отказ было можно: ведь, кроме внешности, у жениха чего-либо особенного за душой не было, капиталов каких-либо не предвиделось. Надо отдать должное невесте – она решительно воспротивилась мнению родителей и заявила им, что от своего выбора не отступится. Как бы дальше решилось это дело, сказать трудно, если бы на сцену вновь не выступил епископ Иларион.

Гапону пришлось обращаться за помощью к своему благодетелю, рассказав ему как о своих сердечных делах, так и о своем желании стать священником и получить приход, по возможности на родине. И здесь мы наблюдаем, как Гапон под воздействием жизненных обстоятельств начинает успешно осваивать «науку» лавирования ради достижения поставленной перед собой цели. Он уже умеет убеждать собеседника, привлекать его на свою сторону, находить веские аргументы для обоснования своей точки зрения. Во всяком случае, епископ Иларион говорил с матерью невесты и убедил ее дать согласие на брак своей дочери с Гапоном, которому он, Иларион, обещал свое покровительство. Молодые поженились, а спустя год Гапон, который с помощью епископа сначала побыл некоторое время дьячком, затем, как он вспоминает, «один день дьяконом», был рукоположен в священники¹⁶. Это произошло приблизительно в 1895 году.

Итак, епископ Иларион сдержал свое слово. Более того, он нашел место в Полтаве; Гапон стал священником кладбищенской церкви. Душевное отношение к людям, особенно бедным, нестандартное несение службы, отсутствие какой-либо алчности и, конечно, внешние данные нового церковнослужителя делали свое дело: кладбищенская церковь хотя и не имела своего прихода, но молящихся с каждым разом приходило в нее все больше, и церковь уже не могла вместить всех.

Авторитет Гапона среди окрестного населения рос, а это, в свою очередь, порождало и зависть к нему со стороны других священников, которые хотя и имели приходы, но теряли часть верующих, предпочитавших обращаться со своими просьбами к новому батюшке. Естественно, что Гапону, хотя архиерей, епископ Иларион, и благоволил к нему, приходилось вступать в конфликты как со своими коллегами, так и с церковным начальством – духовной консисторией, не раз штрафовавшей его за выполнение просьб верующих из приходов других священников.

Будучи священником в Полтаве, Гапон уже начинает четко отрабатывать линию поведения в отношении людей. «Свою жизнь и поступки, – писал он позднее, – я старался согласовать с тем, что я говорил в своих проповедях; на свое призвание я смотрел не как на способ наживаться и довольствовался тем, что мне давали, и этого одного, не говоря о других причинах, было достаточно, чтобы привлечь ко мне народ»¹⁷.

Надо сказать, что в качестве священнослужителя Гапон придерживался этих принципов всегда. И в этом смысле епископ Иларион не ошибся в нем: Гапон умел привлекать к себе верующих, умел зажигать их, и они вручали ему свои души, верили ему, любили его.

Прошло два года, как Гапон служил священником. Ему нравилось положение духовного наставника людей, и он все больше входил во вкус своей новой должности. У него уже было двое детей – дочь Мария и сын Алексей. Но судьба вновь устраивает испытание Гапону. После рождения мальчика жена Гапона очень серьезно заболела, ее силы стали таять, жизнь в ней угасала. В начале 1898 года она умерла.

Состояние крайне возбудимого Гапона в это время было чрезвычайно угнетенное. Сначала он даже думал переменить место, уйти в монахи. Поддерживало его, видимо, одно. Читатель, конечно, помнит, что у него с женой еще до свадьбы была договоренность о духовной карьере. И Гапон стал задумываться о духовной академии в Петербурге. Однако для этого у него было очень серьезное препятствие: мешал полученный им документ об окончании полтавской семинарии. Содержащаяся в дипломе Гапона отметка о его поведении практически закрывала ему дорогу в академию. К тому же нельзя было не принимать в расчет и то обстоятельство, что начальство семинарии подвергло вообще сомнению возможность для Гапона быть священником.

Словом, трудности у него были большие, и он вновь обратился за советом к архиерею Илариону, который обещал помочь ему в этом деле. В Петербург в учебный комитет при Святейшем Синоде на Гапона были посланы уже известные нам отчасти документы из полтавской духовной семинарии, его оценки за время обучения в ней и ходатайство Илариона. Последнее было послано через всесильного обер-прокурора Синода К.П. Победоносцева, который бывал в Полтаве и знал архиерея Илариона. Одновременно Гапон заручился и протекцией одной дамы, очень богатой полтавской помещицы, которая рекомендовала его В.К. Саблеру, бывшему тогда товарищем обер-прокурора, то есть ближайшим помощником опять-таки того же Победоносцева. Безусловно, эта поддержка Гапону имела для него такое же решающее значение, как и ходатайство архиерея Илариона.

Итак, летом 1898 года Гапон тронулся в Петербург. Ехал он через Москву, в которой ненадолго остановился, побывал в Свято-Троицкой Сергиевой лавре, осмотрел первопрестольную и в июле приехал в столицу, остановившись на Адмиралтейской набережной в собственном доме полтавской помещицы, давшей ему рекомендательное письмо к Саблеру. По прибытии в Петербург Гапон нанес ряд важных для его дальнейшей карьеры визитов: прежде всего он посетил Саблера, который посоветовал Гапону для решения своих вопросов встретиться с председателем учебного комитета отцом П.А. Смирновым, являвшимся одновременно настоятелем Исаакиевского собора, а затем побывать на приеме у Победоносцева. Гапон скрупулезно следовал советам Саблера. Он виделся в Синоде со Смирновым, был на приеме в Царском Селе у Победоносцева, который уже знал о Гапоне от епископа Илариона. Победоносцев также сказал Гапону, чтобы он посетил отца Смирнова на дому в Царском Селе и передал тому его желание видеть в Синоде благоприятный отзыв о Гапоне. Смирнов, в свою очередь, посоветовал побывать у председателя Синода митрополита Палладия, что и было сделано Гапоном.

Итогом всех этих хождений Гапона по церковным инстанциям было решение о допуске его к экзаменам для поступления в духовную академию. Рекомендации влиятельных духовных и гражданских лиц сделали свое дело. В журнале учебного комитета от 14 июля 1898 года за № 249 о характеристике Илариона в отношении Гапона говорилось следующее: «Преосвященный Иларион дал отзыв как о пастыре искренно-благоговейном, ревностном в проповеди слова Божия, назидательном и учительном на внебогослужебных собеседованиях, собиравших к нему множество слушателей, хотя церковь его и бесприходна»¹⁸. Наверное, лучшего ходатайства за Гапона трудно и представить. Ведь в нем выражалось главное, за что церковь прежде всего и ценит своих людей: большое доверие верующих к конкретному священнослужителю. И через пару недель, 30 июля, Святейший Синод издал указ, в котором говорилось: «По ходатайству преосвященного полтавского о разрешении вдовому священнику Полтавской епархии Георгию Гапону, окончившему в 1893 году курс в полтавской семинарии по 2 разряду, держать приемные испытания в академию, приказали: во внимание к одобрительному отзыву преосвященного Илариона о служебной деятельности вдового священника кладбищенской Всехсвятской г. Полтавы церкви Георгия Гапона, а также имея в виду, что священник Гапон в выпускном свидетельстве имеет по успехам и поведению баллы, установленные для студента семинарии, разрешить правлению СПБ. Д. Академии допустить священника Гапона к приемным испытаниям для поступления в число студентов 1-го курса»¹⁹.

В связи с «учебным» делом Гапона обратим внимание на один момент. Его прошение о поступлении в духовную академию рассматривалось учебным комитетом при Святейшем Синоде раньше, чем оно было заслушано самим Синодом. По сути дела, в комитете уже были подготовлены все необходимые материалы для положительного решения Синодом вопроса о Гапоне. Здесь, безусловно, сыграли свою роль высоко положительные рекомендации Гапона как священнослужителя. Вместе с тем и хождение самого Гапона по лестницам церковной иерархии, резко отрицательно обрисованное им в автобиографии, стало для него тем не менее весьма полезным, поскольку он приобрел очень весомые связи с верхами церкви. А устанавливать эти связи, производить впечатление на собеседников Гапон умел.

Итак, допущенный к экзаменам Гапон сдал их, как он писал в автобиографии, «блестяще». Получив персональную стипендию, он стал студентом, поселился в здании академии и приступил к занятиям. Он полагал, что в стенах академии найдет ответ о смысле жизни, сможет свободно, не стесняемый никакими предрассудками, искать истину, словом, приобрести то, что помогло бы ему служить правде и народу. Однако его ждало очень скорое разочарование. Гапон видел, что большинство студентов мало интересуются религиозными и нравственными истинами, учение носило формальный и схоластический характер, изучался не дух, а буква Священного Писания, многие преподаватели не соответствовали своему назначению.

Гапон старался серьезно относиться к тем сочинениям, которые иногда задавались студентам и которые интересовали академическое начальство. Однако уже по поводу первой его работы Гапону было сказано, что он должен не рассуждать относительно Евангелия, а лишь учить мысли Святых отцов. Когда же Гапон в другом сочинении попытался затронуть вопрос о положении рабочего класса и о необходимости общения между церковью и народом, то эта тема вообще была забракована, а ее автору сделали еще большее внушение – пригрозили исключением из академии²⁰.

Как-то петербургский архиерей Вениамин, слышавший от преосвященного Илариона о Гапоне, пригласил последнего на проповедь для рабочих в целях повышения их нравственности. Вероятно, это был для Гапона первый непосредственный контакт с большой массой фабричных людей, заполнивших церковь и слушавших священника, говорившего им о заповедях и Страшном суде. По их угрюмым лицам, на которых лежала печаль страданий, Гапон чувствовал, что их не удовлетворяет проповедь, что они нуждаются в поддержке. Поэтому на следующем таком же собрании Гапон высказал мнение, что предварительным условием нравственного и религиозного воспитания рабочих является улучшение экономических условий их жизни, а для этого необходима организация фабричных для взаимной поддержки и действий. Однако, выступая перед рабочими, Гапон сознавал, что не смог указать пути к действительному улучшению их судьбы.

И он снова впадает в отчаяние от того, что ничем не может помочь народу, который призван наставлять. Угнетает Гапона, видимо, также и то, что духовная академия, куда он так стремился попасть, не оправдывает его надежд. Гапон перестает участвовать в миссионерской деятельности, начинает задумываться о монашестве, у него снова нарастает душевный надлом, который сказывается на его здоровье. Гапон заболевает, его болезнь удостоверяется врачом академии Д. Пахомовым²¹. В результате он не сдает своевременно положенных сочинений и экзаменов. Его оставляют на повторительный курс. А сам он получает отпуск и с помощью своих друзей, а также при поддержке академии уезжает для поправки здоровья в Крым.

В Крыму он сначала останавливается в предместье Ялты, часто бывает в городе, где наблюдает резкие контрасты между богатством и бессмысленной роскошью, с одной стороны, и вопиющей бедностью и запустением – с другой. Гапон познакомился здесь с епископом таврическим Николаем, который предложил ему жить в Балаклавском Георгиевском монастыре. Гапон посещал Балаклаву и везде видел, по его словам, роскошь и нищету, а соседние монастыри, в которых он побывал, характеризовал как «питомники порока и рассадники народного суеверия»²².

Однако свежий воздух, близость моря, встречи с интересными людьми делали свое дело. Гапон постепенно восстанавливает свое здоровье и душевное равновесие, он уже не думает об уходе в монастырь, а, наоборот, желает вернуться в мир. Большое влияние на него оказали беседы с художником В. Верещагиным, призывавшим Гапона, как и некоторые другие его новые знакомые из числа интеллигенции, снять рясу и употребить свою энергию на более полезную работу, которой очень много в этом мире. Современники так рисуют портрет Георгия Гапона тех лет: «На вид о. Георгий имел в то время лет около тридцати. Среднего роста, стройный, ловкий, о. Георгий обладал недюжинной физической силой. Черты его очень смуглого лица, окаймленного густыми, волнистыми волосами и бородой цвета воронова крыла, были правильны и красивы. Особенно хороши были на этом лице черные мягкие глаза, с прекрасным разрезом и густыми совершенно черными ресницами. Обладая недурным голосом, о. Георгий охотно и помногу пел и чаще всего – песни на слова Шевченко, которого он очень любил читать вслух. Темперамент о. Георгия был типичный малорусский: впечатлительный, особенно к красотам природы, мягкий, нежный и в то же время пылкий, решительный, увлекающийся и гордый. Он был очень податлив на ласку, но задевать свое достоинство, самолюбие не позволял никому, невзирая на ранги»²³.

Гапон вернулся в Петербург с новыми силами и надеждами 2 ноября 1899 года²⁴. Около года он пробыл в Крыму. «Я решил продолжать свои занятия в духовной академии с тем, – напишет позднее Гапон в своей автобиографии, – чтобы, получив там ученую степень, поступить на такое место, которое позволило бы мне всецело посвятить себя работе среди рабочего класса столицы. Занятиям в академии я решил отдавать ровно столько времени, сколько необходимо, чтобы выдержать экзамены, а остальное время посвящать сближению с рабочими»²⁵. Таковы были планы Гапона. Думается, что это было началом того восхождения, вершиной которого стало 9 января 1905 года.

Итак, Гапон сознательно поставил перед собой цель, которой решил добиваться. Но для этого ему надо было прежде всего войти в русло учебного процесса академии, причем начинать опять с первого курса. И, вернувшись в Петербург, Гапон прежде всего обратился к руководству академии с просьбой освободить его от написания первого семестрового сочинения, поскольку таковое было им подготовлено еще в предыдущем учебном году. Принимая во внимание, что его прошлое сочинение было подготовлено удовлетворительно, совет академии освободил Гапона от повторного написания этой работы.

Вскоре после начала занятий, 28 декабря 1899 года²⁶, Гапона для беседы пригласил Саблер. Последний, узнав о возвращении Гапона, предложил ему участвовать в проповедях в церкви Скорбящей Божьей Матери, в которой Саблер был церковным старостой. Церковные власти намеревались организовать там «Общество ревнителей разумно-христианского проведения праздничных дней»²⁷. Церковь эта находилась в Галерной Гавани, часто подвергавшейся наводнениям и населенной беднотой. В этом же квартале располагались Балтийские верфи, многие другие промышленные предприятия. И Гапон стал выступать в церкви Скорбящей Божьей Матери перед местным населением с проповедями о долге, о счастье. Интерес к нему со стороны паствы быстро рос, в помещении часто собиралось по две и более тысяч человек, и здание их не вмещало.

Гапон, конечно, понимал, что за словами должны следовать дела. Желая хоть чем-то помочь людям, посещающим его проповеди, улучшить свою жизнь, он обдумывает план организации братства для взаимной помощи. Идея была одобрена настоятелем церкви Скорбящей Божьей Матери, благосклонно отнесся к ней архиерей-ректор академии, знали об этом и рабочие. Но претворить в жизнь этот план не удалось из-за отказа высшей церковной иерархии, в частности Саблера. Безусловно, сказалось здесь ревностное отношение части духовенства к успехам Гапона среди прихожан, росту его авторитета среди них. Но главное, думается, заключалось в другом, в сути плана Гапона, который предоставлял рабочим возможность быть независимыми от церковной иерархии. Вот что об этом потом напишет Гапон: «…вся суть моего плана была в том, что это будет постоянная организация и все управление будет всецело в руках самих рабочих и что это воспитает в них самоуважение и уверенность в возможности кооперации»²⁸.

Потеряв надежду претворить в жизнь свою идею о братстве взаимопомощи, Гапон отказывается продолжать проповеди в церкви Скорбящей Божьей Матери. Но контакты с рабочими, особенно Балтийской верфи, оказались полезными Гапону, поскольку расширяли его познания жизни, приобщали его к другим формам работы среди масс. Тогда Гапон, как вспоминал он впоследствии, «еще не думал о необходимости политических реформ и говорил рабочим, что трудовой организацией они добьются лучших результатов для себя, чем столкновением с правительством»²⁹. В письмах этого периода знакомым он сообщает о своих беседах с простым народом. Так, в одном из них, от 19 января 1900 года, Гапон пишет, что изучает славянофильство, читает, в частности, А.С. Хомякова³⁰, интересуется вообще движением 40-х и 60-х годов XIX века, что ему «хочется узнать отношение» Тургенева к движению 60-х годов³¹.

Неплохо идут у Гапона и занятия в академии: на второй курс, а это уже был 1900 год, он переводится под номером 25 из 65 студентов³². На этом курсе Гапону предложили быть главным священником во втором приюте Синего Креста – отделении Общества попечения о бедных и больных детях. Оно находилось в рабочем квартале. Одновременно его пригласили проповедовать Священное Писание в Ольгинском доме для бедных – Детском приюте трудолюбия святой Ольги. Последнее заведение было примечательно тем, что оно находилось под покровительством императрицы. Начав работать в этих двух детских приютах, Гапон очень скоро завоевал расположение своих подопечных. Кроме того, желая доискаться до причин бедности, он посещал ночлежные дома, петербургские притоны, рабочие кварталы, где любил и умел разговаривать с людьми. В установлении контактов с ними ему помогали ряса священника, своеобразная речь, задушевный тон. В своей автобиографии Гапон писал: «Они нашли во мне друга, я же нашел, что даже на этом „дне“, где все человеческое было забито и искажено, сила искреннего доброжелательства могла возродить даже тех, кто считался безвозвратно потерянным»³³.

Разумеется, эта последняя своеобразная деятельность священника не могла не дойти до властей и не заинтересовать полицию. Петербургским градоначальником в то время был генерал-лейтенант Н.В. Клейгельс, и Гапону как-то было предложено явиться к нему в канцелярию. Между ними состоялся разговор, в котором Гапон объяснил причины своего интереса к беднякам, а генерал, не усмотрев в этом «политики», проявил к сказанному определенную заинтересованность. Через некоторое время Гапон подал Клейгельсу доклад о необходимости устройства рабочих домов в городах и рабочих колоний в деревнях, в которых посредством труда возвращали бы обществу людей, попавших на «дно» жизни. Другими словами, в докладе Гапона речь шла о полной реформе рабочих домов, которыми в то время ведал генерал Максимович и покровительствовала сама императрица Александра Федоровна. Надо сказать, что, помимо критики существующих рабочих домов, Гапон разработал проект о кооперативе безработных и о предоставлении ему подрядов на общественные работы, а также о земледельческих исправительных колониях для детей.

Копию своего доклада Клейгельсу Гапон переслал Максимовичу, которому эти проекты понравились, и он, в свою очередь, распорядился отправить один отпечатанный экземпляр Танееву. Последний был начальником императорской канцелярии, имел прямое отношение к комитету попечительства, будучи его вице-председателем, и, разумеется, рассказал о докладе Гапона императрице, которая возглавляла этот комитет. Благожелательное отношение к проектам Гапона со стороны высоких инстанций определялось прежде всего тем, что во всех предлагаемых им учреждениях церковь всегда фигурировала как центр религиозного и нравственного влияния на работных людей. И Александра Федоровна пожелала обсудить доклад в своем присутствии и пригласить Гапона на заседание комитета для дачи пояснений.

Все перипетии этого дела доходили, конечно, до Гапона. Внимание высокопоставленных особ к его докладу воодушевляло Гапона, наполняло его радостью и ожиданием исполнения задуманного. От этого голова могла вскружиться у кого угодно. И Гапон, безусловно, не был исключением, все это льстило его самолюбию. Гапон, например, с гордостью пишет в одном из писем этого периода, что на устройство при церкви, где он выступает с проповедями, читального зала с электрическим освещением отпущено 51 тысяча рублей, главным образом по линии морского ведомства³⁴. Дела у Гапона, казалось бы, идут неплохо. Сам он живет в это время на Васильевском острове по Большому проспекту, на 22 линии в доме № 11³⁵. Отсюда ему было недалеко ходить и до прихода Синий Крест, который также находился на 22 линии Васильевского острова. Гапон живет один, вдовствует. А его дети, Мария и Алексей, находятся у родителей Гапона³⁶.

Однако время идет, а проекты Гапона никто не обсуждает. Да и не собирается этого делать. Тем не менее Гапон, этот незаурядный священник-провинциал, заинтересовал собой не только академическое начальство, но и некоторые салоны петербургского аристократического общества. Он начал входить в моду, для него открылись двери гостиных ряда титулованных особ. Гапон знакомится с С.П. Хитрово, вдовой покойного гофмаршала Хитрово, бывшего русским посланником в Японии, со статс-дамой ее величества Е.А. Нарышкиной, с другими лицами, часто бывавшими при дворе. Все эти новые связи Гапон стремится использовать не ради личной выгоды, а прежде всего в целях претворения в жизнь своих планов, помощи обездоленным и бедным.

Между тем параллельно деятельности в приютах и выступлениям Гапона с проповедями перед рабочими продолжается его учеба и в академии. В 1901 году он переводится на 3-й курс под № 47 из 59 студентов³⁷. Учится Гапон, как видно из этих данных, хуже, чем на 2-м курсе. Объясняется это, безусловно, тем, что он все больше внимания уделяет своей работе вне стен академии, все сильнее втягивается в дела, предсказать исход которых заранее никто не мог.

В приюте Синего Креста Гапона избирают заведующим. Академическое начальство и митрополит петербургский и ладожский Антоний довольны Гапоном. В качестве руководителя приюта ему приходилось иметь дело с председателем комитета всех приютов сенатором Н.М. Аничковым, большим любителем пожить в свое удовольствие за счет казны. В подпитии Аничков часто и много рассказывал Гапону о различных махинациях, о своих похождениях, о нравах, царящих во дворце. В свою очередь, Гапон, поверив первоначально в искренность и доверительность рассказываемого Аничковым, говорил последнему о своих планах работы среди нещадно эксплуатируемого народа, о своем желании как-то объединить рабочих и помочь им в улучшении их жизни.

Общаясь с фабричным людом, Гапон, по его словам, пришел к убеждению, что «если сплотить всю эту массу рабочих и научить ее, как отстаивать свои интересы», то это оказало бы огромное влияние «на улучшение условий труда в России»³⁸. Именно в этот период Гапон получает предложение от княгини М.А. Лобановой-Ростовской, являвшейся председательницей Петербургского комитета Российского общества Красного Креста для оказания помощи увечным воинским чинам и их семействам, стать священником в столичном отделении этой организации. Предложение было весьма лестным, и Гапон его принимает, решая одновременно отказаться от места в Ольгинском приюте. Последнее было, видимо, связано с личными мотивами: одна из воспитанниц ему нравилась. О решении Гапона оставить Ольгинский приют и стать священником в организации Красного Креста митрополит Антоний знал и в принципе его одобрил.

Однако начальство приюта было против ухода Гапона, опасаясь, что это может вызвать сокращение паствы. Назревал конфликт, который подогревался и Аничковым. Последний прежде всего не мог простить Гапону ту критику, которая содержалась в его докладе Клейгельсу по поводу приютов. Гапон, как известно, прямо писал, что они содержатся плохо и не соответствуют своему назначению. Аничков, интерпретируя свои разговоры и застольные беседы с Гапоном, довел до сведения охранного отделения о его якобы революционных взглядах, противоречащих существующему строю. Кроме того, с ведома Аничкова и не без его участия стали распространяться и слухи о не совсем нравственном поведении священника Гапона в отношении воспитанниц Ольгинского приюта. А повод для того, чтобы посудачить вокруг этой грязной сплетни, был, если иметь в виду заинтересованное, как мы уже сказали выше, отношение Гапона к одной из воспитанниц – Александре Уздалевой.

Все это, разумеется, начало опять сказываться и на учебе Гапона. Имеются сведения о том, что он обращался к совету академии с прошением об оставлении его на повторное обучение на 3-м курсе, представил даже медицинское заключение на этот счет, но совет постановил «отклонить его просьбу за отсутствием законных оснований к ее удовлетворению», хотя, как мы уже знаем, аналогичная его просьба на первом курсе не считалась незаконной и была удовлетворена³⁹.

А конфликт вокруг Гапона между тем разрастался. Летом 1902 года отношения руководителей приюта и Гапона обострились до предела. 2 июля он даже выступил перед паствою с речью, направленной против приютского начальства. Приблизительно в это же время охранное отделение через чиновника особых поручений при департаменте полиции Н.Н. Михайлова вышло на Гапона в связи с информацией, полученной от Аничкова. Михайлов имел беседу с Гапоном, рассказавшим о своей работе среди фабричных. Чиновник охранного отделения, по словам Гапона, отнесся к нему «с большим вниманием и дружелюбием, высказав при этом свое сочувствие освободительному движению»⁴⁰. Заметим здесь, что Н.Н. Михайлов был опытным работником охранки, «специализировавшимся» на работе среди оппозиционных групп либерального толка, проповедовавших борьбу с правительством «на легальной почве».

В итоге всех этих накопившихся страстей, связанных, если так можно сказать, с делом Гапона, последний, будучи человеком эмоциональным и не всегда уравновешенным в своих поступках, по характеру вспыльчивым и резким, решил «хлопнуть дверью». Не поставив в известность ни приютское и ни академическое руководства, не испросив их разрешения, Гапон уехал в Полтаву, захватив с собой окончившую курс воспитанницу приюта Александру Уздалеву.

К слову сказать, до самой смерти Гапона она оставалась его гражданской женой; от совместной жизни с Сашей, как обычно все называли вторую жену Гапона, они имели двух детей⁴¹. Уехав с ней в Полтаву, Гапон, по всей вероятности, познакомил ее со своими родителями, с детьми от первого брака. Не исключено, что он получил и родительское благословление.

Покинув Петербург, Гапон не сдал экзаменов за 3-й курс, и расплата за все его деяния последовала незамедлительно. 17 июля 1902 года он был официально освобожден от должности настоятеля Ольгинского приюта, а затем и исключен из числа студентов духовной академии. По словам Гапона, все это произошло тогда, когда митрополита Антония временно замещал епископ нарвский Иннокентий, к которому и поступили в это время от недругов Гапона все жалобы на него. Правда, здесь надо добавить, что вернувшийся к исполнению своих обязанностей митрополит Антоний утвердил решение совета академии об исключении Гапона.

Прежде чем продолжить рассказ о Георгии Гапоне, остановимся коротко на двух моментах лета 1902 года, характеризующих в некоторой степени его личность. Очень много написано и сказано о том, что освобождение от должности в Ольгинском приюте и исключение из студентов академии было связано с безнравственным поведением Гапона. Думается, что если бы это было так, то на его учебе и карьере священника можно было бы сразу поставить крест: Гапон тогда еще ничего из себя не представлял, и петербургский высший свет, только открывавший для него свои гостиные, вряд ли ему это простил бы. Характерно, что о безнравственности Гапона в связи с делами лета 1902 года стали писать и говорить только после его смерти, когда, полагаем, надо было замести следы и спасти честь мундира, опорочивая опального попа. В дальнейшем мы еще не раз будем возвращаться к вопросу «кто и что был Гапон», а пока относительно этих конкретных событий скажем следующее.

Хотя старинная русская пословица и гласит, что «нет такого человека, чтоб без греха век прожил»⁴², однако о безнравственности Гапона в истории с воспитанницей Ольгинского приюта говорить не приходится. Бывший в ближайшем окружении Гапона и работавший с ним в течение двух лет И. Павлов, который впоследствии первым обвинил его в провокаторстве, так писал об этой истории. «Имеющиеся в печати указания, – подчеркивал он, – на случаи взятия несколькими родителями своих детей из приюта можно истолковывать различно и даже в пользу Гапона: как протест против его ухода, так как детей брали после этого…Тот факт, что он взял из приюта молоденькую девушку и жил с нею, как с женою, факт, поднявший столько шуму в некоторых „высокопоставленных кругах“, по моему мнению, говорит лишь в пользу Гапона»⁴³. По материалам приюта за 1902 год явствует, что имелось 9 случаев взятия воспитанниц родными, что происходило это в августе-сентябре, то есть тогда, когда Гапон был уже освобожден от должности⁴⁴. Истинной причиной увольнения, кроме зависти и сплетен в отношении Гапона, было, несомненно, то, что церковь не могла и не имела права одобрить гражданский брак священника с воспитанницей.

Что же касается исключения Гапона из числа студентов духовной академии, то здесь дело обстояло много прозаичнее. Он ведь действительно, не сдав ни одного предмета за 3-й курс, уехал без разрешения в Полтаву. Естественно, что такое его поведение, несмотря ни на какие связи Гапона с «сильными мира», вряд ли могло быть одобрено начальством академии. Достаточно было лишь повода, и ершистый Гапон его дал летом 1902 года. Никакого обоснования исключения Гапона тогда не было сделано. А вот уже позднее, как говорится, задним числом, в материалах за 1902/1903 учебный год, то есть тогда, когда Гапон уже закончил академию, в докладе секретаря совета академии говорится, что «по определению совета академии от 16 сентября 1903 года за № 3, утвержденному 21 сентября, студент 3 курса священник Георгий Гапон был уволен как не сдавший переходных экзаменов по 6 предметам и не представивший в том объяснений»⁴⁵.

Почему же понадобилась такая запись в документах академии, да еще сделанная значительно позже происшедших событий? В некоторых изданиях о Гапоне говорится, что это остается загадкой, в других – содержится намек, будто Гапон, дескать, к этому времени уже состоял на службе в полиции. Полагаем, что тут нет никакой загадки, равно как и неправомерно будет связывать этот момент из биографии Гапона с началом якобы его деятельности в интересах охранного отделения. Дело обстояло, на наш взгляд, гораздо проще.

Уехав из Петербурга в Полтаву, Гапон, как это уже случалось с ним и еще не раз будет происходить, вскоре немного поостыл, пришел в себя, и не исключено, что и посоветовался со своими старыми полтавскими знакомыми на предмет, а что же теперь дальше он будет делать. В итоге через сравнительно небольшой промежуток времени Гапон снова появился в Петербурге. Занятия в академии уже начались, и Гапон обращается к митрополиту Антонию с просьбой разрешить ему вернуться в стены духовного учебного заведения.

И здесь, как нам думается, не исключено, что Гапон, прежде чем обратиться к митрополиту, побывал у Михайлова на службе – в департаменте полиции с просьбой поддержать его прошение о возобновлении учебы в академии – ведь, по словам Гапона, у него сложились хорошие отношения с Михайловым во время встречи с ним «по делу об Ольгинском приюте». Во всяком случае о таком визите Гапона к Михайлову поведал филер Петербургского охранного отделения некий Евгений Зайцев, который после Февральской революции был заключен в тюрьму и, давая показания о своей работе, коснулся и посещения Гапоном охранки именно в этот период; при этом филер говорил, что Гапон прибыл открыто и, не стесняясь посторонних, требовал встречи с Михайловым⁴⁶.

Словом, в итоге митрополит Антоний 16 октября 1902 года наложил на прошении Гапона резолюцию: «Разрешается священнику Гапону для зачисления в студенты академии на IV курс держать экзамены по тем предметам, по коим вследствие болезни он не сдавал, теперь же, сроком до 15 ноября»⁴⁷.

И совет академии – в несколько необычное время, конечно, допускает его к экзаменам по 6 несданным им предметам, по которым Гапон получает неплохие отметки: по патриотике – 4, пастырскому богословию – 4,75, истории и обличению русского раскола – 4, истории и разбору западных исповеданий – 3,75, русской церковной истории – 4 и Священному Писанию Ветхого Завета – 4; средний балл за 3-й курс ему вывели 4,088, и Гапон был принят на 4-й курс академии⁴⁸.

Теперь о двух моментах в связи с этой историей. Церковь во всем любила порядок. И уж если Гапона допустили к экзаменам, приняли на 4-й курс, и он в конце концов окончил академию, то надо было пусть даже почти и год спустя, но зафиксировать причины происшедшего. Так, на наш взгляд, и появилась уже в сентябре 1903 года в документах академии запись о том, что Гапон отчислен с 3-го курса академии из-за несдачи экзаменов по 6 предметам.

И второе. В дальнейшем во многих изданиях будут писать о том, что Гапона приняли обратно в академию при поддержке охранного отделения, тем самым прозрачно намекая на его прямую связь с полицией. При этом чаще всего ссылаются на высказывание крупного жандармского чина того времени А. Спиридовича. Последний, думается, дал правильную оценку деятельности Гапона, и мы еще к этому вернемся. А сейчас лишь о нашем конкретном случае, по поводу которого А. Спиридович писал следующее: «…Гапона уволили из академии из-за какого-то недоразумения, но затем вновь приняли не без протекции со стороны охранного отделения, которое уже тогда знало Гапона и покровительствовало его работе среди бедного люда, находя его собеседования полезными»⁴⁹. В своей книге А. Спиридович посвящает Гапону немного страниц – около 12. И нигде автор даже не намекает на то, что Гапон был агентом охранки. Речь идет о другом: деятельность Гапона среди фабричных устраивала в целом полицию, ибо его проповеди не содержали ничего угрожающего существующему строю. Ведь информация об этом поступала от всех шпиков и филеров, которые всегда присутствовали на проповедях Гапона, собиравших тысячи людей. Поэтому и департамент полиции, и церковная иерархия усматривали пользу именно в этой деятельности Гапона, и ему, конечно же, не нужно было иметь каких-то особых связей с полицией при решении своих учебных проблем, равно как и для охранного отделения России, которое располагало специалистами высшей квалификации в области своей деятельности, Гапон как агент департамента полиции не представлял, как думается, никакого интереса. Гапона ценили как проповедника добра и любви среди широких народных масс, ценили за его умение привлекать к себе массы. И мы переходим сейчас к этой странице его жизни и деятельности.

Уже говорилось о том, что к Гапону в период его конфликта с начальством Ольгинского приюта приходил ответственный чиновник охранного отделения Михайлов, выяснявший характер его деятельности среди паствы. Вскоре после восстановления Гапона в академии Михайлов вновь пришел к нему для разговора, после которого они оба приехали на Фонтанку, где размещался департамент полиции. Здесь впервые произошла встреча Гапона с 38-летним Сергеем Васильевичем Зубатовым, переведенным в августе 1902 года из Москвы в Петербург, чиновником особых поручений при департаменте полиции и возглавившим Особый отдел.

Зубатов, его жизнь и деятельность – это интересная тема для исследования, которая, на наш взгляд, пока еще не получила объективного освещения в трудах отечественных историков. Здесь же мы будем касаться этой личности, занимающей в нашей истории свое место, лишь постольку, поскольку она помогает нам раскрывать личность Гапона.

В юности Зубатов был среди московских народовольцев, но вскоре стал сотрудничать с полицией, а когда эта связь была раскрыта, перешел на службу в охранку, где быстро выдвинулся и возглавил ее московское отделение. Зубатов был автором смелой для России тех времен – на рубеже XIX и XX столетий – идеи: овладеть нарастающим рабочим движением путем экономических уступок ему и отстранить революционные партии от руководства рабочими массами. Делать это предполагалось, разумеется, при негласном содействии полиции, но под ее контролем. Воспринял эту идею и московский обер-полицмейстер Д.Ф. Трепов, знал о ней и генерал-губернатор Москвы великий князь Сергей Александрович. Можно сказать, что Зубатов и Трепов были основателями так называемого «полицейского социализма», который в просторечии мы называем еще и «зубатовщиной». Вместе с тем надо сказать и о том, что сама по себе эта идея уже давно имела хождение в международном рабочем движении, она проникла, естественно, и в российское.

К тому времени, о котором мы сейчас ведем речь, эти взгляды уже получили довольно широкое распространение в рабочей среде. Зубатову удалось привлечь на свою сторону немало бывших революционеров, например видного народовольца Л.А. Тихомирова, бундовку М.В. Вильбушевич, пошедшего на службу в охранку М.И. Гуровича, Г.И. Шаевича… «Полицейский социализм» записал уже на свой счет ряд успехов: в 1901 году в противовес «Бунду» была создана «Еврейская независимая рабочая партия», тогда же в Москве сторонники Зубатова организовали «Общество взаимного вспомоществования рабочих механического производства», в феврале 1902 года в Москве была организована мощная манифестация возложения венка к памятнику Александра II при участии в ней тысяч рабочих.

Словом, политика приручения пролетариата с целью отвлечения его от политической борьбы, к которой он призывался революционными партиями, набирала темпы, прежде всего во второй столице. Надо полагать, что эти успехи и обеспечили в августе 1902 года перевод Зубатова в Петербург, чему в решающей степени, конечно, способствовала его аттестация Треповым и великим князем Сергеем Александровичем перед министром внутренних дел В.К. Плеве. Такова вкратце та обстановка, в которой осенью 1902 года и произошла первая встреча Гапона с Зубатовым, очень хотевшим, разумеется, заполучить в число своих сторонников влиятельного в ряде петербургских рабочих районов священника. Это и была главная причина, заставившая недавно прибывшего в Петербург Зубатова пригласить через Михайлова к себе для разговора Гапона. Тем более что Зубатов ведь тоже занимался «рабочим» вопросом, и, значит, он мог рассчитывать на интерес к себе и своим делам со стороны Гапона.

А именно к этому-то Зубатов и стремился, хотя в 1912 году Сергей Васильевич в своих воспоминаниях об этой первой встрече с Гапоном немножко лукавит, представляя дело таким образом, будто у него никакой заинтересованности в нем вообще не было и он пошел лишь навстречу просьбам третьих лиц. Так, Зубатов писал, что по прибытии в Петербург «местная администрация настоятельно стала убеждать» его «познакомиться с протежируемым» ею «отцом Георгием Гапоном, подавшим в градоначальство записку о желательности организации босяков», что «странность темы не располагала» его «ни к ознакомлению с запиской, ни к знакомству с автором», что «тем не менее» его «с Гапоном все-таки познакомили»⁵⁰.

Наивно, конечно, слышать такое от высокопоставленного чиновника охранного отделения, да к тому же и вообще незаурядной личности. Но оставим это на совести Зубатова, понимая его положение: даже уже будучи в опале, он не выдает профессиональных тайн.

Итак, Зубатов встретился с Гапоном. Беседовали они у Зубатова и на другой день. Познакомился Гапон в эти дни и с доверенным лицом Зубатова московским рабочим И.С. Соколовым, который вместе с В.И. Пикуновым, С.Е. Устюжаниным, Ушаковым и некоторыми другими как раз в это время разворачивал в Петербурге работу по организации московского зубатовского двойника – «Общества взаимного вспомоществования рабочим механического производства», организованного в ноябре 1902 года. Гапон, кстати, был приглашен совершить богослужение на ближайшем собрании общества и дал на это согласие.

В беседах с Гапоном Зубатов рассказывал о своей деятельности в Москве по организации фабричных людей, развивал свои известные взгляды на рабочий вопрос, подчеркивая при этом, что он сначала выступал за интересы рабочих, находясь в революционном лагере, но затем понял, что этот путь ложный. Гапону прямо было предложено присоединиться к той деятельности, которую он, Зубатов, и его сторонники начали проводить среди петербургских рабочих. Гапон ответил, что подумает, что на рождественские праздники он поедет в Москву и познакомится там на месте с деятельностью рабочих союзов, после чего и решит, как ему быть с предложением Зубатова.

В первопрестольную Гапон прибыл в декабре 1902 года. В поездке его сопровождал И.С. Соколов, который и познакомил Гапона с председателем московского зубатовского общества М.Ф. Афанасьевым. Они виделись. По словам Гапона, Афанасьев был из рабочих, но жил в роскошных апартаментах и имел слугу. Афанасьев рассказывал о работе союза, куда входили механики, красильщики, текстильщики, пуговичники, парфюмеры, кондитеры, табачники – словом, представители, как мы сейчас сказали бы, легкой промышленности. Изучая «опыт» союза, Гапон встречался и с его бывшими членами, в частности с одним из своих учеников в прошлом и с неким журналистом. Последний открыто говорил Гапону, что союз, организованный полицией, делает все для отвлечения рабочих от политики, что многих его наиболее активных членов, занимающихся просвещением трудящихся, организаторы союза напрямую «подводят» под аресты, что все это заставило его, журналиста, а также профессора-экономиста московского университета И.Х. Озерова, согласившихся сначала читать лекции рабочим, вскоре уйти из этой организации. Внимательно слушая собеседников, Гапон, надо полагать, все это наматывал себе на ус.

6 января 1903 года Гапон присутствовал на богослужении в Вознесенском соборе, где были многие московские высшие чины во главе с обер-полицмейстером Д.Ф. Треповым. По словам Гапона, обстановка парадных мундиров и собственных поз присутствующих произвела на него удручающее впечатление: не этого он ожидал увидеть в столь великий день для каждого православного.

Итогом поездки Гапона в Москву стал его письменный доклад Зубатову с весьма негативной оценкой деятельности московского рабочего союза и с мнением о том, что единственный путь улучшения условий рабочего класса – создание независимых и свободных союзов⁵¹. Тексты доклада Гапон послал также Клейгельсу и митрополиту Антонию. В последнем Гапон высказывал мнение, что участие духовенства в таком движении лишь дискредитирует церковь⁵². Клейгельс и митрополит высказались против проводимой Зубатовым политики в рабочем движении.

И это было понятно. Набиравшая «темпы» российская буржуазия с самого начала встретила враждебно деятельность Зубатова в рабочем движении Москвы, и в Петербурге об этом не могли не знать. Дело в том, что фабриканты предпочитали говорить с рабочими с позиции силы, а не уступок, тем более экономических – российская буржуазия была еще молода и неопытна, а потому и не могла оценить всей важности для нее раскольнической деятельности зубатовцев в рабочем движении.

А в нем в отдельных районах страны, где уже действовали или начинали развертывать действия зубатовские рабочие организации (Москва, Петербург, Минск, Одесса), шел противоречивый процесс, пугавший буржуазию и ставивший в двойственное положение правительство. Ведь именно с ведома последнего с целью отвлечения рабочих от политической борьбы в центре и на местах создавались зубатовские организации.

Рабочие пошли в них, чтобы защищать свои интересы. Но как только трудящиеся начинали борьбу, она сразу же выходила за допускаемые правительством пределы, и зубатовские организации проявляли неспособность решить действительно жизненные для рабочих вопросы. Словом, в жизни все происходило, как в той старинной русской поговорке, когда стоячему с сидячим было трудно найти общий язык⁵³.

И наш герой, Георгий Гапон, оказывается в центре – во всяком случае, не на обочине – всех этих происходящих в самой жизни процессов. У него много идей, переварить которые трудно, особенно тогда, когда не знаешь истинных целей всех участвующих в движении сил, хотя о чем-то можно и догадываться, а на другое – иметь свое, так сказать, боковое зрение, которое нередко уводит и в сторону. В этот-то водоворот и втягивался священник Гапон, подталкиваемый в него не только своим положением в жизни – студента духовной академии и пастыря человеческих душ, но и своими честолюбивыми замыслами в этой жизни. И для нас, конечно, важно при изучении фактов, свершившихся в то время, при оценке явления, имевшего место тогда, правильно расставить акценты, воздать каждому свое место в историческом процессе. Возможно, высказанное здесь не всех удовлетворит, кому-то покажется спорным, а для кого-то и вообще окажется неприемлемым. Но мы сохраняем надежду, что в любом случае будет дана «пища» для дальнейших размышлений над этой интересной страницей нашей истории, которая уже давно перевернута.

Итак, Гапон возвратился из Москвы в Петербург, имея на зубатовскую рабочую организацию свою точку зрения, которую он и изложил, как мы уже сказали, в докладах Зубатову, Клейгельсу и митрополиту Антонию. Думается, что с этого последнего момента и начинается, если так можно образно сказать, «восхождение» Гапона к той «вершине», с которой его все увидели не только в России, но и за ее пределами.

После подачи своих докладов наверх Гапон все чаще встречается с Зубатовым и Соколовым, его знакомят с некоторыми вожаками и приверженцами зубатовского движения – с руководительницей «Еврейской независимой рабочей партии» Марией В. Вильбушевич, деятелем этой же партии и организатором зубатовского рабочего союза в Одессе Г.И. Шалевичем, с заметной фигурой петербургского политического сыска М.И. Гуровичем⁵⁴, который, в частности, «освещал» охранке деятельность в Петербурге «Союза борьбы за освобождение рабочего класса» и марксистских кружков. Познакомили Гапона также с одним из вождей сионистского движения в России И.Б. Сапира, с чиновником особых поручений при обер-прокуроре Синода В.М. Скворцовым и другими из окружения Зубатова или близко стоящих к нему лиц.

Разумеется, не из каких-то там альтруистических побуждений Зубатов вводил Гапона в круг людей из своего ближайшего окружения как из числа деятелей рабочих союзов, так и из видных лиц политического сыска России. Среди последних знакомыми Гапона стали Е.П. Медников, А.С. Скандраков. Гапон был нужен Зубатову, был нужен как человек, уже знающий фабричных и их жизнь, хорошо принимаемый ими, имеющий с ними самые дружественные контакты. Мы уже указывали и считаем нелишним сказать еще раз, что впоследствии Зубатов о своих связях с Гапоном будет вспоминать несколько свысока, с какими-то полунамеками, стремясь отодвинуть себя в сторону, но как бы стоять тем не менее над всеми, делать вид, что он и не знал-то ничего о Гапоне, будто тот и не особенно-то его интересовал. «Побеседовав со мной, – писал Зубатов, – он обычно кончал речь просьбою „дать ему почитать свеженькой нелегальщинки“, в чем никогда отказа не имел. Из бесед я убеждался, что в политике он достаточно желторот, в рабочих делах совсем сырой человек, а о существовании литературы по профессиональному движению даже не слыхал. Я сдал его на попечение своему московскому помощнику (рабочему), с которым он затем не разлучался ни днем, ни ночью, ночуя у него в комнате и ведя образ жизни совсем аскетический, питаясь черным хлебом и маслинами. Тут выяснилось, что Гапон – вдовец и у него есть дети, состоит студентом С.-Петербургской духовной академии, пользуется покровительством пожилых знатных дам, градоначальника, митрополита и близких последнему лиц. Каждое утро вместе с моим московским приятелем Гапон являлся ко мне на квартиру (перед моим уходом на службу) для выяснения якобы своих теоретических разногласий со спутником. Все мои слова он заносил в записную книжку, так что обратил даже внимание этим моих родных, но я не придавал сему обстоятельству никакого значения, полагая, что это даже к лучшему: скорее усвоит себе должные взгляды на дело»⁵⁵.

Мы не будем вступать здесь в полемику с именитым сыщиком, давшим такую характеристику Гапону, но и не можем согласиться с Зубатовым, представившим его будущим поколениям как какого-то неуклюжего простачка. У Зубатова, думается, говорит уязвленное самолюбие: ведь Гапон-то в целом «провел» его, а признаться в этом незаурядному российскому жандарму не хочется. Вот и «смягчает» многое Зубатов, кое-где тихонечко искажает факты, перемешивает их, смещает акценты. Конечно, Зубатов в момент написания статьи (1912 год) о своих встречах с Гапоном имел «преимущество»: он знал, что Гапона уже нет в живых. Но он не знал, видимо, как Гапон, будучи за рубежом (1905 год), изложил в печати свои контакты с ним, как он характеризовал их.

А Гапон думал обо всем этом совершенно по-другому. Он прекрасно сознавал, для чего нужен Зубатову. Но взгляды Гапона на свою роль среди рабочих расходились с мнением Зубатова по этому вопросу. Полагаем, что Гапон к этому моменту определился в выборе «своего» пути и во взаимоотношениях с Зубатовым и его ближайшим окружением, начинал исподволь реализовывать ту линию поведения среди фабричных, которая, как он считал, может привести к созданию подлинного рабочего союза, независимого от хозяев и властей. Себя, разумеется, он видел впереди такого союза.

Вместе с тем Гапон понимал, что отношения с Зубатовым и его людьми дают ему свободу действий, помогают устанавливать новые и укреплять старые связи с сильными мира сего. Он продолжал приглядываться к «работе» зубатовцев, видел, что их успехи связаны прежде всего с официальной поддержкой властей. Естественно, у него возникало желание использовать этот «опыт» в целях, которые он ставил перед собой, ведя проповеди среди рабочего люда. Вот почему Гапон хитрил, тянул время, уклонялся до определенной поры с ответом на предложение Зубатова о сотрудничестве, не давал пока на это своего согласия. И здесь мы на время оставим Гапона-проповедника и обратимся к Гапону-студенту.

Шла весна 1903 года. Приближались экзамены в духовной академии. Для Гапона это был заключительный курс учебы. Он усиленно готовился к экзаменам, тем более что, как и на предыдущих курсах, Гапон не очень-то жаловал академические лекции: значительное количество времени у него по-прежнему уходило, так сказать, на «общественные» дела. Академию он окончил под номером 35 из 52 студентов, по второму разряду⁵⁶. Гапон написал и кандидатское сочинение – «Современное положение прихода в православных церквах, греческой и русской». Другими словами, тема была взята им не из Священного Писания. Любопытен отзыв по поводу гапоновского сочинения, данный доцентом академии иеромонахом Михаилом: «Работа небольшая (70 стр.) и написана компилятивно большей частью. Признается, однако, вполне удовлетворительною для степени кандидата богословия»⁵⁷.

Итак, академия была позади, а впереди Гапона ждала неплохая жизненная перспектива, но он отказался от двух заманчивых предложений: одно от ректора – постричься в монахи и сделать карьеру, а другое от митрополита Антония – занять профессорскую кафедру в одной из провинциальных семинарий⁵⁸. Гапон остался в Петербурге, и мы теперь знаем почему – он обдумывал вопрос о включении в ту область деятельности, которой занимался Зубатов и его люди. Разумеется, Гапон преследовал при этом свои цели. Был ли он готов к миссии проповедника, возлагаемой самим на себя? Если не принимать во внимание «высокие материи», а руководствоваться лишь стандартами и мерками той житейской среды, которая окружала Гапона, того общества, в котором он жил и к которому принадлежал, то на этот вопрос можно ответить положительно. Почему мы так думаем?

Известно, что память человека обычно носит «избирательный» характер: он, как правило, обращает внимание на то, что кажется ему наиболее значительным. И в этом плане почти все современники Гапона сходятся на целом ряде черт его поведения. Фигура Гапона сложная, и к ней не подойдещь с прямолинейной меркой. Тем не менее определенная повторяемость каких-либо оценок говорит об устойчивости той или иной линии в характере личности.

Вход для пользователей

Меню