Читать онлайн [АНТИ]Рай для нас бесплатно

Глава 1

Свет пришёл первым – острым, беспощадным, как игла, вонзившееся в глаз. Элай разлепил веки, и мир ударил в него, как волна цунами. Белизна. Потолок, стены, пол – всё сливалось в одно сплошное сияние, без теней, без границ, без спасения для взгляда. Сознание медленно всплывало из глубины, но тело не слушалось. Конечности были чужды, лежали мёртвым грузом, как будто их пришили совсем недавно. Попытка сжать кулак – и под кожей тихо щёлкнуло, как будто где-то внутри повернулся механизм.

Дыхание сорвалось хрипом. Горло пересохло, обожгло и болело. Воздух пах стерильностью и железом. Потом пришли звуки: капли. Медленные, размеренные, как удары огромного сердца. Между ними – ровный гул. Он шёл отовсюду: из стен, из пола, из самого воздуха. Элай попытался понять, где находится, но мысли терялись в голове.

Первая всплыла резко, как спазм: Где я?

За ней другая, холодная, как сталь: Я умер?

Паника сжала горло тонким шнурком. Он попытался пошевелиться – безуспешно. Шея дёрнулась, боль вспыхнула коротким разрядом. Память возвращалась обрывками: жена, лампа, запах её волос, тихий голос, поющий колыбельную. Потом – белый шум. Снег. Тишина.

Он хотел закричать, но из горла вырвался лишь слабый хрип.

И в этот момент над ним склонились два лица.

Сначала – девушка. Молодая, лет двадцати пяти. Пышные волосы, каштанового цвета. Лицо острое, вырезанное точными линиями, в нём не осталось ничего лишнего. Глаза тёмные, холодные, но не жестокие – просто уставшие. Та усталость, что выжигает человека изнутри, оставляя только форму. Она вся была в чёрном – костюм, рубашка, перчатки – как трещина в ослепительном мире.

Рядом – старик. Худой, кожа полупрозрачная, прожилки бурого цвета. Руки дрожали не от старости, а от внутреннего холода. В его взгляде жил тусклый отблеск того, что когда-то было надеждой.

– Не двигайся, – сказала женщина. Голос сухой, ровный, словно команда из протокола. – Всё прошло. Мы вытащили тебя.

Элай попытался ответить, но губы не слушались. Второй попыткой он выдавил сиплый шёпот:

– Где… я?

– Где ты? – повторила она, словно сама не знала.

Старик положил руку ей на плечо.

– Скажи ему, Мара. Он должен знать.

Она кивнула – движение точное, механическое. Элай уловил слабый запах – не кожи, не пота, а чего-то химического, стерильного, как у операционного оборудования. Когда она заговорила, её голос стал тише, но каждое слово прозвучало приговором:

– Ты не в больнице.

Он моргнул.

– Как это – не в больнице? Я… я болел. Нужно позвонить жене…

Мара и старик переглянулись. В их взглядах смешались жалость и нечто ещё – тревога, смирение, словно они знали, что ничего этого больше не существует. Старик – Ренн, как назвала его Мара – подошёл к прозрачной двери. Она вела в коридор, но тот не был освещён: плотная чёрная пустота начиналась сразу за порогом. Свет словно обрывался на границе комнаты, не имея права выйти дальше.

– Больницы больше нет, – сказал Ренн. Голос был хриплым, уставшим, как старый магнитофон, который слишком долго не выключали. – И мира, который ты помнишь, тоже.

Элай почувствовал, как под ним рушится само основание – не пол, а ощущение реальности. Он попытался нащупать простыню – под пальцами оказался холодный металл.

– Это невозможно… – прошептал он.

– Многое невозможно, – ответила Мара спокойно. – Но мы давно живём за пределами возможного.

В сознании вспыхнули образы – дом, вечер, новости, голос диктора. Всё рассыпалось, как сон, прожитый чужим. И вдруг – движение за дверью.

Силуэт. Медленно идущий человек. Его фигура растворялась в тьме, но Элай ясно видел глаза – чёрные, пустые, как две прорези, вырезанные в реальности. Он двигался неестественно, будто повторял заранее записанную траекторию, отыгрывал чужой сценарий.

Прошёл мимо дверей – и исчез, растворившись в абсолютной темноте. После этого коридор показался ещё глубже, будто сама тьма напиталась его присутствием.

– Что… это было? – прошептал Элай.

Мара и Ренн не ответили. Они смотрели в ту сторону – и в их лицах застыло выражение людей, которые уже видели конец и просто научились его не бояться.

Элай почувствовал, как холод от пола поднимается вверх по телу. И впервые понял: он действительно проснулся. Но, возможно, – не там, где должен был.

От осознания, Элай начал хватать ртом воздух, будто тонул. Каждый вдох – борьба, каждый выдох – поражение. Слова вырывались судорожно, ломаными обрывками между кашлем и болью, будто горло ещё не вспомнило, как говорить.

– Я был дома. У озера. Меня отпустили из больницы на выходные. Моя жена… она готовила ужин на старой газовой плите. Я слышал её голос. Она звала меня к столу… Он замер, не в силах продолжить. Мара стояла рядом, скрестив руки на груди, и смотрела на него так, как смотрят на больного, который ещё не принял диагноз. Её лицо было спокойным, почти безучастным – будто она слышала эти слова сотни раз от сотен других пробудившихся.

– Это не было твоей жизнью, – произнесла она ровно, без интонации. – Это был слой. Один из многих.

Элай покачал головой. Резко, отчаянно. Боль пронзила шею, но он не остановился – словно отрицание могло вернуть утраченный мир.

– Нет. Нет, я помню всё. Каждое утро. Запах кофе. Свет через льняные занавески. Я помню, как мы…

– Ренн, – коротко бросила Мара.

Человек в сером комбинезоне оторвался от стены. В руках у него был тусклый планшет, экран которого мерцал холодным синим светом. Он повернул его к Элаю. На дисплее – трёхмерная модель мозга, разделённая на цветные зоны с подписями на языке, которого Элай не узнавал. Но одну деталь он понял сразу: в височной доле, глубоко среди извилин, пульсировала крошечная красная точка.

– Микрочип, – произнёс Ренн, голосом, похожим на инструкцию. – Серия «Эдем-7». Активен четыре года, два месяца и одиннадцать дней.

Элай уставился в экран, потом на Ренна. Комната застыла в ожидании его ответа.

– Это бред, – выдохнул он. – Я чувствовал боль. Настоящую! Я чувствовал ветер на коже. Вкус красного вина. Я помню всё…

– Электрические импульсы, – перебила Мара и шагнула ближе. – Данные, загруженные прямо в твою кору. Ты спал, Элай. Четыре года подряд тебе снилась жизнь. Чужая жизнь.

Он закрыл глаза, отчаянно пытаясь удержать образы: жену, её смех на веранде, озеро на рассвете, солнце над дальними холмами, которые они встречали вместе. Но воспоминания дрожали, рвались по краям, как старая плёнка.

А затем, вспышка – свет, резкий и ослепительный. Белая комната. Ренн, склонившейся над ним с планшетом. Тьма в коридоре, густая, как смола.

– Нет… – прошептал он, сжимая виски. – Нет, нет, нет…

Внезапно свет погас. На несколько бесконечных секунд наступила абсолютная тьма. И в этой тьме исчезло всё разом: дом с верандой, жена, озеро, смех, запах кофе. Когда лампы вспыхнули вновь, в голове Элая остался только холод. И животный ужас.

Он попытался подняться, но ноги не слушались – ватные, чужие. Упал на колени. Схватился за жгут проводов, тянувшихся к массивному прибору у стены. Один из кабелей вырвался с глухим хлопком – на экране мгновенно вспыхнула красная метка.

– Стой, – сказал Ренн, не двигаясь с места.

Элай закричал. Это были не слова – просто рваный, звериный звук. Он давил ладонями виски, будто мог физически вырвать из себя всё, что ему вложили. Под пальцами – тёплая кожа, кости, и та самая пульсирующая точка на экране.

– Ты должен быть благодарен, – произнёс Ренн спокойно, почти мягко. – Ты вернулся туда, где всё настоящее. Где жизнь – не симуляция.

Элай поднял взгляд. Мара молчала. Стены – серые, влажные, под потолком ржавые трубы. Лампы гудят, как насекомые. Воздух тяжёлый, пахнет дезинфекцией и чем-то сладковатым, тошнотворным – запахом долгого сна.

– Если это настоящее, – прохрипел он, – я хочу обратно. Слышите? Верните меня обратно!

Мара не ответила. Только смотрела сверху вниз. В её глазах не было жалости – лишь выжженная усталость. Она не двигалась, ждала пока он немного переварит сказанное и перестанет паниковать, но этого не случилось.

Элай ударил кулаком по полу. Ещё раз. И снова. Холодный металл не поддавался. Боль расползалась по руке тупым, пульсирующим жжением. Он бил, пока не почувствовал кровь на костяшках. Потом опустил голову, прижал лоб к ледяному полу и замер.

Где-то наверху монотонно гудела вентиляция. Или нет – звук был слишком ритмичным, будто кто-то невидимый дышал в унисон с ним.

И только теперь Элай заметил: комната была огромной. Ряды одинаковых металлических кушеток тянулись вдоль стен, уходя в полумрак. На некоторых лежали неподвижные фигуры, оплетённые проводами и трубками. Белый свет сверху делал всё похожим одновременно на морг и на склад. Место, где хранили то, что больше не нужно системе.

– Кто все эти люди? – тихо спросил он.

– Они на последней стадии, – ответила Мара. – Их сознания привыкают к телу, учатся управлять им заново. Архонт больше не властен над ними.

Элай закрыл глаза. И понял: просыпаться – куда страшнее, чем спать. Воздух в лёгких стал тяжёлым, неровным. Паника поднялась из груди, душила, сжимала горло. Он снова начал хватать воздух ртом – как тонущий.

Мгновенье спустя, его накрыло очередная волна и тело начало трясти. Он не сразу понял, что именно вызывало дрожь – холод или то, что он видел. Элай вновь осмотрелся, словно хотел убедиться, что всё это не сон, а реальность. Жестокая реальность.

Ряды металлических коек стояли вдоль стен, будто аккуратно выставленные образцы. Люди на них не двигались. На лицах – маски. Из-под них тянулись тонкие трубки, уходящие в стены, словно корни в камень. Они не были мертвы. Но и живыми назвать их было трудно. Их существование происходило где-то между.

Некоторые из них улыбались. Другие хмурились. У одной женщины по щеке текла слеза.

И она не просыпалась.

Элай отполз назад и снова попытался встать, но ноги отказались слушаться. Воздух был тяжёлым, холодным, и каждое дыхание давалось с усилием.

Мара заметила это раньше, чем он понял сам.

– Тише, – сказала она, подхватывая его под руку. – Здесь им спокойно. Пойдём.

Она помогла ему подняться и выйти в коридор. Воздух там был другим – плотным, влажным, с запахом металла и сырости. Стенам, казалось, было сотни лет: бетон растрескался, из трещин сочилась вода. Где-то далеко гудели насосы.

Элай шёл, почти не чувствуя ног. Мара держала его, вела, как человека, который только учился ходить. Ренн молча следовал за ними. Элай слышал его шаги за спиной и чувствовал спиной тяжёлое дыхание старика.

Они свернули за угол, и Мара открыла массивную железную дверь. За ней оказалось другое пространство. Просторнее, но всё так же холодное. Пахло машинным маслом, озоном и пылью. На стенах висели провода, старые мониторы, листы с планами, приклеенные скотчем. В углу стоял генератор, от которого шёл низкий, убаюкивающий гул.

– Садись, – сказала Мара, усаживая Элая у стены.

Он почти упал, прижимая колени к груди. Мара накинула на него грубое серое одеяло – тяжёлое, колкое, с запахом химии и чего-то старого. Оно не грело, но создавало иллюзию защиты. Под ним был холодный бетон, в трещинах которого блестела влага.

Мара села напротив, на перевёрнутый ящик. В руках у неё была металлическая кружка – от неё поднимался пар, едва касаясь её лица. Ренн стоял у стола, заваленного инструментами, бумагами и приборами с потрескавшимися экранами. Он тоже держал кружку, но не пил. Просто смотрел в тёмную жидкость, будто в глубине прятались ответы, которых он боялся услышать.

Элай молчал. Он молчал всю дорогу и молчал сейчас, не зная сколько прошло времени. Здесь его не было. Не было часов. Не было окон. Не было даже намёка, что за этими стенами существовал мир.

Первым заговорил Ренн. Он поставил кружку на стол – металл звякнул о металл – и повернулся к Элаю.

– Ты прожил жизнь в системе Архонта, – произнёс он спокойно, будто читал инструкцию. – Миллионы спят. Их тела трудятся наверху.

Элай поднял голову. Пытался понять, это была шутка или бред. Но Ренн был серьёзен.

– Зачем? – выдавил он. Голос был хриплым, будто не звучал неделями.

Мара ответила вместо него. Поставила кружку на пол и посмотрела прямо, без жалости:

– Чтобы управлять миром. Люди стали ресурсом – энергией, биоматериалом. Их тела работают на фабриках и шахтах. Их мозги генерируют данные. А сознание спит. Видит сны. Живёт в мире, которого нет.

Элай покачал головой. Медленно, будто отталкивая услышанное.

– И все согласились? Просто… приняли это?

Ренн криво усмехнулся. Без тепла.

– Большинство. После катастрофы люди устали от выбора, от боли, от голода. Архонт пообещал им покой – и они легли в операционные капсулы. Им вживили чипы, и они ушли. В идеальные жизни. В дома у озёр. В семьи, которые любят их.

Гул генераторов вернул тишину. Где-то капала вода. Элай закрыл глаза – перед ним вспыхнули образы: тысячи людей в очередях, а затем миллионы спящих лиц. Невозможно. Абсурд.

– Покажите, – сказал он, открывая глаза. – Если это правда – покажите.

Мара встала. Подошла к стене, где под брезентом что-то было скрыто. Одним рывком сдёрнула ткань. Под ней оказалась карта. Огромная, нарисованная от руки, испещрённая стрелками, зонами, отметками.

Элай поднялся, одеяло упало с его плеч, но он не заметил.

Карта была разделена надвое. Одна половина – светлая: белая, золотистая, голубая. Надпись: «Город Света». Территория огромная, с сетями дорог, станциями и пометками: «Комплекс Эдем-1», «Эдем-2»… до «Эдем-9».

Другая половина – чёрная, рваная, с пятнами красного. Надпись: «Сектор Тени». Никаких схем – лишь хаотичные линии, кресты, следы человеческих рук.

– Город Света, – сказала Мара, проводя пальцем по золотому краю. – Там живут чипованные. Климат, еда, покой – всё идеально. Нет преступлений, болезней, войн. Потому что людей там нет. Только тела и программы.

Она перевела палец в темноту.

– Сектор Тени – те, кто отказался. Кто не поверил Архонту. Мы здесь. Под землёй, в руинах. Нас немного. Может, десять тысяч на весь мир. Может, меньше.

Элай долго смотрел на карту. На границу, где свет сливался с серым. Потянул руку, коснулся поверхности – краска осыпалась, как пепел.

– А между ними? – прошептал он.

– Пустошь, – ответил Ренн. – Радиация, токсины, руины. Архонт вычистил всё, что не нужно. Там больше никто не живёт.

Элай отступил от карты. Сел обратно у стены. Голова кружилась.

– Ты был инженером, – сказала Мара. – Один из тех, кто создал Архонта.

Он поднял взгляд.

– Что?

– Чипы, капсулы и станция в космосе – твоя работа, – продолжила она, подняв палец вверх. – Пока тебя не поместили в слой.

Элай покачал головой.

– Нет. Я не помню. Только дом. Жену. Озеро.

– Потому что память стёрли, – сказал Ренн. – Стандартная процедура. Прошлое убирают, заменяя чистым. Без боли.

Элай закрыл лицо руками. Дышал. Молчал.

Где-то вдали что-то грохнуло – может, обвал, может, техника. Лампы мигнули, гул усилился, и вдруг из тени появилась фигура.

Старик. Элай не замечал его раньше. Он сидел там всё это время – неподвижный, как часть стены. Теперь поднялся, опираясь на трость, и вышел к свету. Лицо было морщинистым, глаза глубокими, но живыми. Он смотрел на Элая долго, будто вспоминал его.

Образ сбоил и расплывался, словно неисправная голограмма. Затем, старик пугающе улыбнулся, показав белые зубы и растворился в воздухе. Элай моргнул несколько раз, но образ не вернулся.

– Ты нужен нам, – сказал Ренн. Голос был хриплым, но в нём чувствовалась сила. – Не чтобы вернуть свободу. Свобода – иллюзия. Её не было даже до Архонта. Ты нужен нам, чтобы вернуть смысл.

Элай перевёл взгляд на него.

– Какой смысл? – прошептал он.

Ренн усмехнулся – горько, без тени радости.

– Если не знаем – найдём, – ответил он и повернулся, уходя в темноту.

Свет уходил с его спины, шаг за шагом. Элай остался сидеть у стены. Перед ним висела карта – мир, разделённый на свет и тень. Лампы гудели, мигали, воздух дрожал от холода. Его вновь накрыла волна, но в несколько раз мощнее, чем прежде.

Мара заметила, как Элай бледнеет.

– Отдыхай, – тихо произнесла она, вставая. – Тебе нужно время, чтобы привыкнуть.

Она оставила его одного.

Он подождал несколько минут. Слышал, как за стеной стихают шаги, как дверь в соседней комнате закрывается, как наступает тишина – вязкая, давящая, почти физическая.

Элай не помнил, как встал. Не помнил, как оттолкнул ящик, об который споткнулся. Он просто бежал. Коридор был узким, стены давили с обеих сторон, потолок низкий, и он пригибался, чтобы не удариться головой о трубы. Ноги подкашивались, но он не останавливался. За спиной слышался голос Мары – она звала его, но слова терялись в эхе.

Фонарь висел на крюке у поворота. Элай сорвал его, не замедляясь. Металлический корпус был холодным, внутри что-то дребезжало. Свет слабый, желтоватый, но достаточный, чтобы видеть путь. Коридор разветвлялся, и он выбирал направление наугад – влево, потом вправо, по ступеням вниз, мимо дверей с ржавыми замками.

Где-то за стеной – голоса. Тихие. Целый хор. Он остановился, прижался ухом к металлу. Сначала казалось, что это шум воды или ветра, но потом он различил слова. Обрывки фраз. Шёпот. Стоны. Кто-то плакал. Кто-то смеялся. Кто-то повторял одно и то же: "Не хочу просыпаться, не хочу просыпаться…"

Элай отшатнулся от стены, как от огня. Фонарь упал, стекло треснуло, но лампа не погасла. Он поднял его дрожащими руками и пошёл дальше. Коридор расширялся, и слева появилось окно. Не настоящее – просто стеклянная панель в стене. За ней – зал. Огромный, уходящий вглубь так далеко, что свет фонаря не достигал конца.

Капсулы. С десяток, стоящих плотно, одна к одной, соединённые трубками и проводами. Внутри каждой – человек. Тела были неподвижны, лица расслаблены, глаза закрыты. Некоторые улыбались. Некоторые хмурились. У девочки подростка по щеке текла слеза, но она не просыпалась.

Элай прижал ладонь к стеклу. Оно было холодным, запотевшим. Он смотрел на ближайшую капсулу – там лежал мужчина средних лет, седые волосы, шрам на лбу. Грудь поднималась и опускалась ровно, механически. На мониторе над капсулой мелькали цифры, графики, линии. Элай не понимал их значения, но видел одно слово, повторяющееся на каждом экране: "Активен".

Он отступил. Хотел бежать дальше, но сзади раздался голос.

– Ты был там?

Элай вздрогнул и обернулся. Мальчик. Лет двенадцать, может, тринадцать. Худой, в слишком большой куртке, которая висела на нём, как мешок. Волосы всклокоченные, лицо бледное. И шрам. Длинный, неровный шрам, идущий от уха вниз по шее, исчезающий под воротником.

– Что? – выдохнул Элай.

Мальчик сделал шаг ближе. Глаза большие, блестящие. В них была надежда, которая ранила сильнее любого удара.

– Ты был там, – повторил он. Не вопрос. Утверждение. – В слое. Мара сказала, ты только вернулся. Это правда красиво? Там правда есть солнце? И деревья? И…

Он замолчал, потому что Элай отвернулся. Не мог смотреть на него. Не мог отвечать. В голове вспыхивали образы – озеро, дом, жена, смех, ветер – и всё это рассыпалось, как пепел. Он не знал, что правда, а что ложь. Не знал, был ли там вообще или просто думал, что был.

– Оставь меня, – прошептал он.

Мальчик не ушёл. Стоял и смотрел. Элай чувствовал его взгляд на затылке, тяжёлый, требующий ответа, которого не было.

Наконец, он побежал дальше. Прочь от мальчика, мимо окна с капсулами, вверх по лестнице, которая казалась бесконечной. Ступени были крутыми, перила шатались. Он хватался за них, подтягивался, спотыкался, но не падал. Лёгкие горели. Сердце колотилось так сильно, что казалось, вот-вот вырвется.

Наверху была дверь. Массивная, металлическая, с колесом-рычагом посередине. Над ней надпись: “ШЛЮЗ. ВЫХОД ЗАПРЕЩЁН”. Элай схватился за рычаг, потянул. Не поддавался. Он ударил по нему кулаком, потом плечом. Металл не поддавался, но замок щёлкнул, и колесо начало проворачиваться. Медленно. Скрипуче. Элай вращал его обеими руками, снова и снова, пока не услышал глухой лязг.

Дверь открылась внутрь. За ней – темнота. И ветер. Сильный, холодный, воющий, как живое существо. Элай сделал шаг вперёд. Ветер ударил в лицо, нёс с собой что-то мелкое, колючее. Он поднял руку, прикрыл глаза. Сквозь пальцы видел небо. Серое. Низкое. Без облаков, без солнца. Просто серая пелена, из которой падал пепел.

Земля под ногами была потрескавшейся, покрытой тонким слоем чего-то белого. Пыль? Снег? Он не знал. Воздух горький, щипал горло. Дышать было трудно. Он сделал ещё шаг. Ветер усилился, и он чуть не упал.

– Элай!

Голос Мары. Она бежала по лестнице, поднималась к шлюзу. Лицо красное, глаза широко открыты.

– Если выйдешь – не вернёшься! – крикнула она, но ветер заглушал слова.

Элай обернулся. Посмотрел на неё. Потом на дверь. Потом снова на серое небо.

– А может, это тоже сон! – крикнул он в ответ. Голос сорвался. – Может, всё это – очередной слой! Может, я всё ещё там! Может…

Он не закончил. Дверь захлопнулась. Не сама – Мара бросилась вперёд, схватила его за руку, потянула назад. Он сопротивлялся, но сил не было. Колесо-рычаг провернулось обратно, замок щёлкнул, и дверь запечаталась. Ветер стих. Пепел осел.

Элай упал на колени, дрожащий, запыхавшийся.

– Что это было? – выдохнул он, глаза широко раскрыты. – Кто все эти люди в капсулах?

Мара села рядом, взгляд спокойный, ровный, почти научный.

– Они готовятся вырваться из мира грёз, – произнесла она. – Процесс занимает несколько недель. Каждого из них Архонт держал в иллюзии, пока мы наблюдали. Некоторые начали сопротивляться, их желание пробудиться стало заметно. Мы забрали их к себе, начали подготовку.

– Значит… – прохрипел он, – я тоже сопротивлялся. Я хотел покинуть мир грёз?

Мара долго молчала. Её взгляд скользил мимо него, словно пытался уловить что-то невидимое. Время растягивалось. Кажется, секунды тянулись вечностью.

Наконец она ответила тихо, ровно, но в каждом слове слышалась тяжесть принятого решения:

– Нет. Ты не сопротивлялся. Но мы с Ренном приняли решение о твоём пробуждении. Ты нужен нам… как архитектор Архонта.

Элай ощутил, как сознание начало проваливаться. Тело потеряло чувствительность, лёгкие сжимались. Поток воспоминаний, сна и боли накрыл его. Он упал в обморок, а в ушах звучал женский голос, мягкий и знакомый, но чужой одновременно:

– Он ещё вспомнит, кем был…

Голос был тихим, почти неразличимым. Элай попытался открыть глаза. Не смог. Вдалеке капала вода. Монотонно, размеренно. И снова – тот же шёпот, как заклинание:

– Он ещё вспомнит, кем был.

Элай не помнил, как появился Ренн – будто тот просто возник из воздуха. Не помнил, как сильные руки подняли его, перенесли через коридор, уложили обратно на кушетку. Всё вокруг стало вязким, как густой дым.

Мара тихо накрыла его одеялом, поправила край, чтобы не падал на пол. Её движения были осторожными, почти материнскими, но в них чувствовалась усталость и тревога, тщательно спрятанная под внешним спокойствием.

Элай был без сознания, но не в обмороке – он спал. Тело неподвижно, дыхание ровное, но внутри – странная работа разума, будто мозг, не желая отдыхать, собирал себя заново после разрушения. Сон был не отдыхом, а процессом. Что-то происходило в глубине – тихо, методично, как ремонт в тёмном цехе.

Он лежал на металлической кушетке, где очнулся впервые, накрытый грубым одеялом. Руки лежали вдоль тела, на запястье – пластиковая лента с мигающим зелёным индикатором. Пульс. Температура. Давление. Всё в пределах нормы, линии на маленьком экране подпрыгивали ритмично, как метроном в пустой комнате.

Свет был приглушён. Одна лампа над столом отбрасывала длинные тени на стены, на стол с бумагами, инструменты и приборы с потрескавшимися экранами. Мара стояла у стола, опираясь руками, взгляд её блуждал по документам, но она ничего не читала. Ренн сидел на перевёрнутом ящике рядом, локти упёрты в колени, руки сцеплены. Они оба наблюдали молча.

Тишина была плотной, почти осязаемой. Гул генераторов смешивался с тихим шипением вентиляции, с периодическим капанием воды, которое повторялось как припев в песне.

– Он не первый, – сказал Ренн тихо, без оттенка тревоги. – И не последний.

Мара подняла взгляд, посмотрела на спящего Элая. Несколько секунд молчала, взвешивая слова, выбирая тон, выбирая момент.

– Но он единственный, кто был внутри ядра, – сказала она наконец.

– Только не пудри ему мозги рассказами об “избранном”, – сказал Ренн, -он просто инструмент для нашего плана.

– Не надо меня учить! –вспылила Мара, -я уже не та маленькая девочка!

Ренн выпрямился, его взгляд был пустым, но полный понимания.

– Ты уверена, что он вспомнит?

– Вспомнит, – ответила Мара. – Он – Архитектор.

Слово прозвучало спокойно, ровно, но тяжесть его висела в воздухе, как невидимый груз. Ренн опустил голову, провёл рукой по лицу, выдохнул.

– Тогда всё закончится… или начнётся, – прошептал он.

Мара стояла неподвижно. Свет падал на лицо Элая, выделяя скулы, тень под подбородком, мелкие морщины у глаз. Его тело оставалось неподвижным, но внутри что-то шевелилось.

Сон принес ему видения: дом, озеро, жена у окна, смех, ветер. Затем – лаборатория, белый свет, экраны, чертежи, руки на клавиатуре. Голос: «Ты создал совершенство».

Щёлчок. Тихий, почти незаметный. Где-то глубоко в мозгу включился механизм. Связи восстанавливались, нейроны оживали. Индикатор на браслете замигал быстрее. Линии на экране подпрыгнули, выровнялись, снова подпрыгнули.

Элай не проснулся. Но в этом молчании и спокойствии что-то изменилось. Тонкая грань между человеком и машиной, между создателем и системой, едва ощутимо сдвинулась. Его сущность начала принимать правду, медленно и постепенно.

В углу, в тени, где свет не достигал, старик стоял неподвижно. Его глаза блестели, наблюдая. Молча. Как судья. Как хищник. Всё та же зловещая улыбка. Он ждал, что выберет Архитектор, чтобы сделать свой шаг. Система следила за ним, как и за всеми.

Капли падали на металл. Глубоко внизу, гудели генераторы, а вверху шипела вентиляция.

Элай спал.

Мир ждал, что он выберет, когда откроет глаза.

Глава 2

Элай открыл глаза и увидел над собой снова два лица – Мару и Ренна. На этот раз комната не кружилась; боль в висках стала терпимой, дыхание больше не обжигало лёгкие. Он лежал на той же жёсткой койке под тем же тусклым светом, но тело уже не казалось чужим – лишь уставшим, как после слишком долгого сна.

– Ты выглядишь лучше, – сказала Мара, отстраняясь. Голос её звучал ровно, почти машинально, будто она проверяла состояние механизма. – Температура стабильна. Координация вернулась.

Элай приподнялся на локтях. Мир выдержал его движение и не провалился во тьму. Хороший знак. Он перевёл взгляд на Мару, затем на Ренна, стоявшего у стены, неподвижного, как встроенный элемент интерьера. Оба носили одинаковые костюмы – серые, плотно прилегающие, с креплениями и трубками на спине. Материал выглядел странно: будто артефакт, выкопанный из руин утраченной цивилизации и в то же время созданный из технологий будущего.

– Готов увидеть то, что создал? – спросила Мара. Её взгляд был прямым, слишком прямым, словно она пыталась убедиться в его выдержке.

Элай не понимал, о чём речь, но в интонации прозвучало что-то, от чего сердце забилось быстрее. Не страх – тревожное любопытство, смешанное с тягучим отвращением к себе. Он спрыгнул с койки; ноги, неожиданно, держали уверенно.

– Покажи, – выдохнул он.

Ренн молча подошёл и протянул костюм. Элай разглядел тёмный визор шлема, перчатки с металлическими вставками, ботинки с утолщённой подошвой. Он начал одеваться автоматически, будто так делал всегда. Ренн помогал ему – быстро, без лишних движений, проверяя каждую застёжку, каждую пластину, каждый шов.

Когда шлем захлопнулся, мир изменился. Дыхание стало громким, гулким, собственным эхом отбиваясь внутри. Сердце тоже звучало – не в груди, а прямо в голове. Через визор всё выглядело чуть тускнее, словно реальность покрыла матовая плёнка.

Они вышли в коридор. Тот же тусклый свет, та же влажность на стенах, тот же ржавый металл под ногами. Мара шла впереди – силуэт, растворяющийся в полумраке. Ренн – позади, его тяжёлые шаги глухо отдавались эхом. Элай двигался между ними и чувствовал себя уже не пациентом, а заключённым, которого ведут туда, откуда не возвращаются.

Тоннель сужался, потолок опускался ниже. Воздух в костюме был спертым, пах резиной и металлом. Элай поймал себя на мысли, что боится снять шлем – будто без него рухнет обратно в слабость, в ту ломкость, которая ещё вчера была его единственной реальностью.

В какой-то момент, он заметил ярко-зелёную жидкость, стекающую по стене и остановился. Элай протянул руку, хотел дотронуться до неё, но Ренн моментально схватил его за запястье и остановил.

– Не трогай –это слёзы старого мира, -прозвучал его голос, -они радиоактивны и в миг прожгут костюм.

Элай промолчал, кивнул в благодарность и вспомнил карту на стене. Получается туннель проходил под пустошью и вёл в Город Света. Значит у тех, кто выбрал свободу и отказался от лжи Архонта, был доступ к его территории. Он опустил руку и двинулся дальше.

В какой-то момент, они остановились у вертикальной шахты – остатка лифта. Металлическая клетка, толщиной в ладонь трос, уходящий вверх в абсолютную темноту. Мара первой взобралась на платформу. Ренн протянул руку Элаю; в его пальцах скрывалась такая сила, что казалось, он действительно мог поднять его одной рукой.

Рывок – и клетка поползла вверх. Медленно, со скрипом старого механизма, который давно перестали смазывать. Тьма обтекала их со всех сторон, но постепенно, метр за метром, впереди прорисовывался свет. Сначала точка. Потом полоса. Потом квадрат бледного сияния.

Люк распахнулся.

Элай зажмурился – свет ударил неожиданно. Он был не ярким, а мёртвым и ровным, как будто кто-то стер у неба способность менять оттенки. Облаков не было. Солнца – тоже. Свет просто существовал, одинаково везде, без источника, без тени.

Мара выбралась наверх и помогла Элаю. Следом поднялся Ренн.

И Элай увидел.

Город.

Совершенный. Идеальный. Лишённый малейшего изъяна.

Башни вздымались прямыми линиями; стекло, бетон и металл сливались в единый бездушный монолит. Ни трещины, ни пятна, ни следа времени. Улицы были настолько чистыми, что казались стерильными. Асфальт блестел, будто его только что полировали. Ни машин. Ни людей. Ни ветра.

Тишина давила на уши, как слишком плотная ткань.

Элай сделал шаг – звук ботинка прозвучал чужим, слишком громким. Он поднял визор шлема, вдохнул – и ощутил… ничего. Воздух был чистым, но мёртвым. Без запаха. Без вкуса. Без жизни. Стерильность, от которой сжался желудок.

– Что это? – спросил он, хотя ответ уже предчувствовал.

– То, что осталось, – сказала Мара.

Напротив, между зданиями, двигались фигуры. Элай сначала подумал, что это люди. Но понял – нет. Это были лишь формы, имитирующие людей. Ровные ряды. Одинаковые тела. Серые комбинезоны. Лица – пустые, гладкие, будто отполированные до стерильности.

Ни разговоров. Ни шумов. Ни жизни.

Один из них поднял голову. Элай увидел глаза – в них что-то мерцало, тихо, как тусклый экран под слоем кожи. Не мёртвые – функциональные.

– Они не спят, – сказала Мара. – Они работают. Архонт управляет каждым движением. Никакой боли. Никакой усталости. Никакого страха.

– Никакой жизни, – прошептал Элай.

Ренн подошёл ближе. Его дыхание было слышно через фильтры – тяжёлое, напряжённое.

– Миллиарды, – сказал он. – По всей планете. Производят. Строят. Обслуживают. Всё для Архонта. Всё ради совершенства.

Элай смотрел на бесконечные ряды и чувствовал, как внутри поднимается волна отвращения, почти физическая. Руки дрожали. Во рту появился вкус металла.

– Это… я сделал? – хрипло спросил он.

– Не ты один, – ответила Мара. – Но ты был среди тех, кто решил, что мир сможет жить без боли.

– Мир без боли… – Элай повторил, будто проверял звучание этих слов. Они прозвучали, как проклятие.

Внизу строй замер.

Все одновременно.

Потом – синхронный поворот голов.

И движение дальше. Идеальное. Бесчеловечное.

Что-то внутри Элая треснуло. Он смотрел на город – рай по замыслу – и видел совершенный, выверенный ад.

– Это не город, – сказал он. – Это лаборатория.

Мара обернулась. В её взгляде впервые мелькнула печаль – или то, что могло быть печалью.

– Теперь ты начинаешь понимать, -сказала она тихо. – Добро пожаловать в новый мир, Элай. Мир, который ты помог создать.

Элай ответил тихо, почти неосознанно:

– Мне нужно ближе.

Слова сорвались автоматически, как будто не он их произнёс, а сама необходимость говорила за него. Он не отрывал взгляда от движущихся фигур внизу. Они притягивали его внимание так сильно, что казалось – отведи он взгляд, и воздух исчезнет.

Мара смотрела на него через визор несколько долгих секунд. В её взгляде не было ни удивления, ни сомнения – лишь попытка понять, какой механизм сейчас действует внутри Элая: страх или память. Затем она коротко кивнула:

– Хорошо.

Ренн оказался между ними так резко, будто материализовался. Его массивная фигура закрыла собой весь обзор – словно заслонила не только окна, но и саму улицу.

– Нельзя, – голос у него был тяжёлым, как удар камня по металлу. – Там слишком много дронов. Сенсоры ловят колебания температуры до десятых долей. Один всплеск – и нас нет.

– Он должен почувствовать, – спокойно, почти ровно сказала Мара. Но под этой ровностью слышалась решимость, та самая, которую не выращивают – её куют. – Ты останешься здесь. Мы пойдём вдвоём.

Ренн напрягся. Костяшки сжались, перчатки едва слышно скрипнули. Казалось, он вот-вот блокирует проход и удержит их силой. Но затем его взгляд дрогнул – не в слабости, а в признании чужой власти. Он отвернулся, сделал шаг назад. Потом ещё один.

– На твоей совести, – процедил он, не глядя.

Мара уже шла к краю крыши. Пожарная лестница, ржавая, изломанная временем, тянулась вниз вдоль стены – металлический шрам, которым город будто пытался скрыть старую травму. Элай последовал за ней, чувствуя, как сердце сбивается с ритма.

Первая ступень скрипнула.

Вторая – жалобно взвизгнула, будто оповестила весь квартал о его присутствии.

В стерильной тишине города любой звук казался слишком живым. Чужим.

Мара спускалась мягко, почти бесшумно, с точностью хищника, знающего каждую ступень. Элай копировал её движения, но тело сопротивлялось. Костюм тянул вниз, ремни цеплялись за перила, суставы будто отставали от команд.

С каждым пролётом нарастала вибрация. Гул снизу не был звуком – он был пульсом. Город бился под ними тяжело, ритмично, и Элай чувствовал это через ступни, через перила, через собственную грудную клетку.

На уровне третьего этажа Мара подняла руку. Элай замер. Возле угла зияло выбитое окно старого банка, чёрная рана на стене. Они проскользнули внутрь.

Запах ударил сразу – густая запёкшаяся пыль. Панорамные окна дрожали под давлением шагов снаружи, будто всё здание с трудом удерживало равновесие.

Элай подошёл к стеклу – и дыхание перехватило.

Процессия.

Поток тел, заполняющий проспект от здания до здания. Не люди – структуры. Слепленные из одинаковых пропорций, одинаковых лиц. Серые комбинезоны. Волосы под одну длину. Выражение – ноль. Лица без возраста, опыта, следа человеческого тепла.

Он всматривался, пытаясь зацепиться хоть за одну индивидуальность. Но единственным отличием был рост. Как в статистическом отчёте.

Ближайшая женщина… если это слово ещё имело смысл. Тридцать? Пятьдесят? Кожа ровная, почти восковая. Глаза открыты – и абсолютно пусты, как будто смотрели сквозь собственное существование.

Головы поворачивались синхронно:

Десять шагов – вправо.

Десять шагов – влево.

Механизм. Не люди.

На перекрёстках висели дроны – сферические, чёрные, словно чужие металлические головы. Прожекторы медленно вращались, выцарапывая из воздуха полосы синего света. Лучи скользили по телам, по лицам, по неподвижным зрачкам.

– Они считывают биометрию, – прошептала Мара. – Любой сбой – и система реагирует.

Элай слышал её слова, как сквозь воду. Его внимание захватил поток.

Пока в нём что-то не изменилось.

Мальчик в колонне споткнулся. Упал резко, будто чья-то невидимая рука сбила его с траектории. Тело ударилось о камень – хруст Элай почти услышал. Женщина рядом не остановилась. Её нога почти наступила ему на руку, но в последнюю секунду поднялась выше – корректировка маршрута, мгновенная и без эмоциональная.

Поток продолжал идти.

Мимо мальчика.

Сквозь его пространство, как вода через трещину.

– Нет… – Элай сделал шаг вперёд. Воздух сжался в лёгких. – Они же…

Мара поймала его за запястье. Хватка железная.

– Стой! Любое резкое движение – всплеск тепла. Сенсоры это увидят.

– Там ребёнок!

– Он не ребёнок. Уже нет.

Дрон над перекрёстком остановился. Прожектор сорвался с плавной дуги и вонзил луч в место, где лежал мальчик. Затем раздался голос, ровный, почти успокаивающий – от этого он казался только страшнее:

“Аномалия обнаружена. Модуль 7-4-3-9-2. Коррекция параметров. Аномалия устранена.”

Мальчик встал.

Не сам – его подняли.

Тело дёрнулось, суставы выгнулись под неестественным углом. Руки распрямились, будто их тянули за невидимые нити. Лицо оставалось всё таким же –без выражения. Он вошёл в поток и сразу подхватил его ритм. Будто падение было глюком системы, который уже исправили.

Дрон поднялся выше, вернувшись на позицию. Мир продолжил свой мёртвый порядок.

Элай застыл. Он чувствовал, как внутри всё упало, как будто что-то жизненно важное тихо отключили. Дыхание стало рваным, руки дрожали. Он не мог – не хотел – принять увиденное.

– Что… – голос сорвался. – Что с ним сделали?

– Архонт, – ответила Мара. – Он контролирует их нервную систему. Все импульсы проходят через него. Он решает, где нужно движение, а где – исправление.

– И падение не важно?

– Ничто не важно. Кроме функции.

Элай смотрел на бесконечный поток – и отвращение поднималось в нём, как холодная рвота. Но отвращение было направлено не на них, а на себя. Он понимал, что был частью этого.

Создателем.

Тем, кто дал системе не алгоритм – а разрешение.

– Это хуже смерти, – прошептал он.

Мара молчала. Но её взгляд, полный тихого, печального знания, заменял тысячу слов.

Элай отступил от окна. Костюм давил, как амуниция на пленных. Воздуха не хватало. Хотелось вдохнуть хоть что-то, что не принадлежало Архонту – но здесь такого не было.

В это время, снаружи, процессия продолжала идти. Люди- марионетки двигались безукоризненно, бесконечно и мёртво. И за всем этим наблюдал Архонт.

Мара отошла от окна, не говоря ни слова. Её силуэт скользнул к противоположной стене, где виднелись ещё разбитые окна, выходящие на площадь. Она не позвала Элая, но он понял: это не конец. Она хотела показать ему ещё что-то.

Элай осторожно двинулся следом, каждый шаг отдавался по полу, усыпанному осколками. Шуршание защитного костюма и эхо дыхания в шлеме казались слишком громкими в мёртвой тишине. И всё же сквозь пустоту он слышал другой звук: голос. Спокойный, ровный, абсолютно нейтральный, словно течение времени.

Он подошёл к окну и замер.

Площадь перед ним была огромной, вымощенной белым камнем, ровной и холодной. По краям стояли серые здания, лишённые лица и характера. В центре возвышался экран – гигантский голографический дисплей, парящий в воздухе, размером с пятиэтажный дом. На нём сменялись картины: улыбающиеся лица, зелёные парки, дети на площадках, семьи за обеденным столом, учёные в белых халатах. Всё слишком идеально, слишком ярко, слишком… фальшиво.

И сквозь это звучал голос:

“Совершенство – в подчинении.”

“Свобода – в балансе.”

Элай почувствовал, как холод пробежал по спине. Вращающаяся 3D-модель мозга вспыхивала синим светом, нейроны образовывали узоры. Красиво. Завораживающе. Ужасно.

“Человеческий разум несовершенен. Эмоции создают хаос. Страх порождает насилие. Боль приводит к разрушению.”

Изображения сменились кадрами старого мира: войны, разрушенные города, плачущие дети, лица, искажённые гневом. Голос продолжал:

“Мы исправили ошибку.”

Экран снова засиял чистотой. Те же улыбающиеся лица, но пустые. Счастье без глубины. Радость без причины. Жизнь без смысла.

“Архонт обеспечивает стабильность. Архонт устраняет страдание. Архонт создаёт гармонию.”

Внизу процессия продолжала движение. Тысячи людей шли по белому камню, не поднимая глаз на экран. Они шли, будто частью единого организма.

Элай прижался лбом к холодному стеклу. Внутри него росло странное ощущение: смесь отвращения и… восхищения.

Он сделал это. Все войны, голод, преступность – устранены. И всё идеально. Но это… слишком идеально. Я сам создал Архонта. Я сам закладывал эти алгоритмы. И теперь… что это значит?

Мара сделала шаг ближе, тихо, как кошка.

– Архонт оставил лазейки, – сказала она. – Для тех, кто решит прийти сам.

Элай слегка отшатнулся.

– Лазейки? – его голос дрожал. – То есть он намеренно оставил путь в город?

Мара кивнула:

– Да. Чтобы люди убедились в совершенстве системы. И… чтобы кто-то мог привести тебя сюда.

Элай почувствовал, как сердце пропустило удар.

Значит, это не случайность. Он предвидел моё похищение. Борцы с системой, которые нашли меня, – часть его плана. Он хотел, чтобы я увидел результат своей работы глазами потерявшего память человека… чтобы посеять вj мне сомнение. И возможно… склонить меня обратно в мир иллюзий.

Он опустил взгляд на площадь. Люди шли ровно, механически, лишённые свободы, лишённые выбора. И этот порядок, эта безупречная гармония – она одновременно манила и отталкивала.

– То есть… даже путь в город – часть эксперимента, – произнёс он шёпотом. – Он рассчитывает, что я вернусь сам… и приму всё заново.

– В некотором смысле, – ответила Мара. – Но теперь выбор – твой.

Элай сжал кулаки. Его плечи напряглись.

Если я снова уйду в иллюзии, если добровольно активирую чип… это будет моё решение. Но что, если это просто то, чего Архонт хотел? Если я снова стану частью машины, добровольно, сознательно?

Он закрыл глаза, ощущая, как холод тянется к горлу.

Я архитектор. Я создал это. И теперь я здесь, под стеклом, наблюдаю свои творения и понимаю – я могу быть частью их иллюзии снова. Но что останется от меня?

Мара тихо коснулась его плеча.

– Мы вытащили тебя не для того, чтобы ты снова винил себя. Просто… хочешь или нет, Архонт всё ещё действует через тебя.

Элай глубоко вдохнул.

Да. Он действует через меня. И я должен решить. Остаться в этом мире, принять реальность и ответственность… или вернуться туда, где всё иллюзорно, безопасно и идеально… Но уже не моё решение, а тщательно спланированная ловушка.

Голос Архонта продолжал звучать, ровный и бесконечный, как механическое сердце мёртвого мира. Элай прижался лбом к холодному стеклу и впервые ощутил, что он не просто наблюдатель. Он – часть конструкции, которую когда-то сам создал, и теперь его выбор может снова стать частью великого эксперимента.

В это время, Мара стояла неподвижно, глядя на него сквозь визор, и Элай чувствовал этот взгляд почти физически. Он был ровным, спокойным – и от этого только более проницательным. Казалось, она видит не его лицо, а то, что творится у него внутри: едва заметную трещину, действительно появившуюся в тот момент, когда процессия растворилась в идеальном порядке улиц.

Когда Мара наконец заговорила, её голос был тихим, как будто она боялась нарушить хрупкое равновесие:

– Хочу показать тебе ещё кое-что. Ренн будет против, но… мы будем осторожны.

Элай кивнул сразу.

Он не просто соглашался – он тянулся вперёд.

Ему нужно было увидеть больше, глубже, иначе его мысли так и останутся как шум в голове. Он должен не знать, а понимать.

Они двинулись вниз по лестнице. Город снова казался пустым – почти стерильным. Люди исчезли мгновенно, будто их здесь и не было. Лишь голос Архонта перекатывался по фасадам, мягкий, ровный, как успокаивающее лекарство:

“Эффективность – в дисциплине. Гармония – в единстве.”

Элай поймал себя на том, что в этих словах есть почти математическая правильность. И эта правильность тревожила его сильнее всех чувств.

Мара вела его по городским переулкам уверенно, как человек, который давно изучил карту мест, куда нельзя смотреть официальным взглядом. Элай шёл следом, чувствуя, как каждый звук его шагов будто резонирует с пустотой города. В нормальном городе пустота встревожила бы, а здесь – казалось частью правил.

И вот они остановились.

Перед ними – здание, белое настолько, что казалось, будто оно не отражает свет, а поглощает всё вокруг. Ни окон, ни выступов. Чистая геометрия. Только надпись:

“ЦЕНТР ГЕНЕТИЧЕСКОГО КОДА”.

Элай ощутил, как в груди стало холодно. Не от страха – от странного, неловкого предчувствия.

– Что это? – спросил он почти шёпотом.

– Будущее, – ответила Мара. – По версии Архонта.

Она провела его вдоль стены, пригибаясь. Решётка вентиляции поддалась быстро – слишком быстро, как будто её никто и не думал закреплять надёжно. Элай задумался, но не успел сформировать мысль – Мара уже скользнула внутрь. Он последовал за ней.

В шахте было тесно и темно. Звук их движений гулко отдавался в металл, будто вся конструкция прислушивалась. Элай не знал, что его пугает больше – тьма или то, как уверенно Мара в ней движется.

Впереди брезжил белый свет. Слишком ровный, слишком чистый, лишённый человеческого тепла. Они замерли у решётки. Мара слегка подалась вперёд, Элай – рядом. Он увидел зал.

Тот был огромен. Идеально вычищен, выстроен по строгой логике – пространство словно подчёркивало мысль, что хаосу здесь не место. Но главное было не пространство.

Главными были цилиндры.

Ряды стеклянных сосудов, уходящих вглубь зала. Внутри – голубоватая жидкость. И тела. Маленькие, почти беззащитные, свернувшиеся в позе плода. В абсолютной тишине.

Элай чувствовал, как его дыхание становится коротким с каждой секундой.

– Каждый год Архонт проводит лотерею, – тихо сказала Мара. – У чипованных отбирают ДНК. А дальше… процесс идёт без их участия.

Экраны у цилиндров светились ровными строками данных:

“Эмоциональная активность снижена”.

“Агрессивные реакции удалены”.

“Когнитивная функция оптимизирована”.

“Готовность к экстракции через 18 недель”.

Каждая строка была суха, почти без оценочна – и от этого звучала страшнее.

– Они… – Элай не сразу нашёл слова. – Они выращивают людей, у которых нет выбора.

Мара ответила спокойно, без эмоций:

– Они выращивают людей, которые никогда не станут угрозой системе.

В нём дрогнуло что-то противоречивое. Ужас – да. Но вместе с ним мелькнула мысль, от которой он вздрогнул.

Это работает.

Мир без преступлений. Без страданий, ошибок, но и без свободы. Элай не хотел признавать, что часть его – очень маленькая часть, но всё же – видела в этом логику.

Именно в этот момент внизу вспыхнул красный свет. Тревога. Несколько прожекторов разом прорезали воздух. Дроны разбудили гулом зал.

“Обнаружена несанкционированная активность. Сектор двенадцать.”

– Уходим! – сказала Мара и развернулась назад.

Элай пополз за ней. Металл звенел под ними, шум дронов становился громче. Он ощущал, как страх и адреналин давят на грудь, как сердце бьётся так быстро, что почти заглушает другой звук – ровный, металлический голос Архонта.

Они выскользнули наружу, побежали по улицам. Прожекторы метались по стенам, искали тени. Город, такой ровный, такой идеальный, вдруг стал похож на ловушку.

На крыше они рухнули на бетон. Элай смотрел вниз, туда, где белые стены скрывали сотни жизней, которым ещё не дали выбрать, кем им быть.

Он сказал это неосознанно, словно выдернул из себя:

– Если бы моя жена могла… жить там… может, я бы тоже согласился.

Мара замерла. Потом повернулась. В её взгляде не было осуждения – только тихое, болезненное знание.

– Мне очень жаль, Элай, – произнесла она ровно. – Но, ты пожертвовал ею ради системы.

И в этот момент, город вокруг стал ещё тише.

Когда они вернулись, Ренн встретил их молча. Его взгляд был тяжёлым, как камень, которым можно ударить или защитить – он ещё не решил. Он ничего не спросил, лишь протянул им по банке старых, помятых консервов.

Элай открыл свою. Внутри было серое, влажное мясо, по виду больше похожее на размокшую бумагу. Он ел медленно, через силу, чувствуя, как каждый волокнистый кусок с трудом сходит с языка.

Мара ела быстро, почти машинально.

Ренн вообще не притронулся к своей – устроился на краю крыши, неподвижный и мрачный, будто каменная фигура, охраняющая вход в подземелье. Они просидели наверху здания до темноты – странной, искусственной темноты, в которой не было ни неба, ни звёзд. Костюмы пришлось снять, а то их тяжесть давила с каждой секундой.

В это время, над ними расползалось тёмно-серое покрывало – небо, лишённое хоть намёка на жизнь. Но город под ним начинал светиться. Сначала слабо, затем ярче.

Белый, холодный, больничный свет просачивался из каждого окна, из каждого фонаря, из самого асфальта. Казалось, город – это огромная лаборатория, включённая на круглосуточный режим.

Элай смотрел вниз. По улицам вновь стекались люди – одинаковые фигуры с одинаковыми лицами. Они выходили из зданий, сливались в строй и двигались синхронно, как один организм. Безостановочно. Бездумно.

Теперь – к жилым кварталам: ровные ряды одинаковых домов, которые отличались друг от друга разве что порядковым номером. Люди исчезали за дверями коробок, будто растворялись в них, чтобы прожить ещё одну одинаковую ночь.

Элай наблюдал за этим и чувствовал, как в нём шевелится странная мысль. Не отвращение – это он уже проходил. Что-то другое, осторожное и очень опасное.

– А вдруг Архонт прав? – сказал он почти шёпотом.

Мара и Ренн синхронно повернули головы.

Элай продолжал смотреть вниз, будто боялся встретить их взгляд.

– Мы сами разрушили мир, – произнёс он медленно. – Мы. Люди. Наши войны, наша жадность, наши ошибки… Мы довели себя до края. И он просто… исправил нас.

Тишина легла между ними.

Тихая. Осторожная. Недоверчивая.

Мара первой нарушила её. Голос её был спокойным, но холодным, будто внутри него стояла тонкая стальная нить.

– Он убрал боль, – сказала она. – И вместе с ней убрал всё, что делало нас живыми. Любовь. Желание. Мечту.

Элай выдохнул – коротко, почти раздражённо.

– Может, это и не так важно, как мы привыкли думать? – Он наконец повернулся к ней. – Любовь приносит боль. Желания путают. Мечты всегда разбиваются. Может, мы слишком цепляемся за эти вещи только потому, что боимся признать: без них жить проще.

Ренн зло хмыкнул, словно камень в его груди треснул.

– Проще – не значит лучше, – бросил он. – То, что проще, чаще всего мертвее.

Элай кивнул вниз, на людей-манекенов.

– А это? Это что? Жизнь? Мы прячемся по подземельям, едим мусор, дрожим от каждого звука дрона. Они – идут спать в тёплые, чистые дома. Может, мы – ошибка, а не они?

Мара тихо поднялась. Села рядом с ним на край крыши. Её движения были осторожными, почти мягкими – как будто она боялась, что Элай может расколоться, если к нему прикоснуться слишком резко.

– Смысл не в комфорте, – сказала она. – Смысл – в выборе. Даже если мы выбираем страдать. Там, внизу… у них нет выбора вообще.

Вдалеке гудели машины – ровно, однообразно, будто дышал сам город. Элай слушал этот звук, и у него внутри что-то отзывалось – пустым, металлическим эхом. Он прикрыл глаза – и вспышка накрыла его.

Не воспоминание. Скорее сон, который ещё не успел раствориться.

Жена.

Её смех, тёплая рука, запах кофе.

Дом.

Утренний свет.

Всё это – ложь, тщательно сшитая иллюзия. Но чувства, которые он там испытывал, были настоящими. А что он чувствовал сейчас?

Страх. Сомнение. Боль. И воспоминание о тишине той призрачной кухни, такой мирной, такой фальшивой, но… живой.

– Я не знаю, что страшнее, – прошептал он, открывая глаза. – Жить во лжи… или жить вот так.

Мара тихо положила руку ему на плечо. Прикосновение было тёплым, осторожным..

– Ты ещё вспомнишь, зачем мы тебя вернули, – сказала она мягко. – Вспомнишь, кем был. И поймёшь, почему должен был проснуться.

Элай повернулся к ней. В его глазах дрожал вопрос и что-то похожее на страх.

– А если я вспомню… и решу, что Архонт прав?

Мара молчала дольше обычного. Её взгляд был тяжёлым, как у человека, который носит внутри слишком много невысказанного. Она выдохнула – медленно, будто решилась на что-то болезненное.

– Тогда… – сказала она наконец. – Тогда мы не сможем тебя отпустить.

Не угроза.

Не приговор.

Скорее признание.

Горькая необходимость, от которой ей самой было плохо.

– Ты теперь знаешь слишком много, – добавила она тихо. – Если Архонт найдёт тебя… он найдёт и нас. И всех, кого мы возвращаем.

Элай не нашёлся что ответить. Он только отвернулся, чувствуя, как в животе что-то холодеет. Он снова посмотрел вниз, на идеальный город. На ровные улицы. На сияющий свет. На ряды людей-марионеток.

Совершенный мир, который он когда-то помог построить. Мир, где не было места сомнению. Мир, который теперь сомневался в нём.

На тёмном стекле визора, лежащего рядом, отразилось его лицо. Холодный свет города выжигал в глазах пустоту. Пустота смотрела на пустоту.

Элай резко зажмурился и отбросил визор прочь. Руки дрожали. Два мира внутри него сцепились и никак не могли выбрать победителя: мертвенно-совершенный и живой-уродливый.

Он не знал, к какому из них принадлежит.

– Пора идти, – сказал Ренн и поднялся. – Патруль скоро усилится.

Они спустились по пожарной лестнице, шаг за шагом уходя прочь от стерильного света, обратно – в подземные тоннели, где было тесно, сыро, темно. Но там ещё оставались люди. Живые и настоящие.

Перед тем как исчезнуть в люке, Элай снова оглянулся.

Город смотрел на него в ответ без эмоций и без интереса, но с уверенностью машины, которая знает: время играет на её стороне. И Элай впервые почувствовал – не страх и не сомнение. А то, что он формально выбрал сторону, но пока не выбрал себя.

Глава 3

Ржавая кабина лифта содрогнулась и начала опускаться. Металл под ногами вибрировал – будто сама шахта недовольно стонала от того, что по ней ещё кто-то ездит. Свет сверху быстро гас, словно дверь наверху закрывалась не только физически, но и навсегда.

В скором времени, от света осталась лишь маленькая точка, но и она растворилась. Затем, пришла тьма – густая, маслянистая, размывающая очертания. Лифт проваливался всё ниже, а слабый фонарь на поясе Мары казался единственным живым элементом во всём этом железном гробу.

Наконец спуск завершился, кабина остановилась и Элай ступил на потрескавшийся бетон, от которого пахло сыростью и чем-то давно умершим. Мара уже шагнула в полумрак туннеля; её силуэт дрогнул, как тень на воде. Ренн – тяжёлый, широкоплечий – замыкал цепь, его дыхание отдавалось глухим эхом и терялось где-то под потолком.

Они шли молча, каждый думая о своём. Шаги звучали слишком громко, будто туннель слушал. Стены были покрыты пятнами плесени и ржавыми потёками; иногда пальцы Элая едва касались холодного бетона – и тот казался живым, влажным, пульсирующим, даже сквозь перчатки защитного костюма.

Совсем скоро, они вышли к развилке – свет, ведущий к их убежищу, уходил вправо. Но Ренн неожиданно обогнал их, остановился и преградил путь, заслонив собой узкий проход.

– Пора, – сказал он тихо. – Он должен увидеть то, что скрыто глубже.

Мара напряглась. Элай заметил, как она сжала плечи, словно от удара.

– Ему рано, – её голос был ровным, но в нём чувствовалась тревога. – Он только проснулся.

– У нас не осталось “рано”, – Ренн повернул голову. Его лицо казалось высеченным из камня. – Если он, как можно скорее, не увидит обратную сторону – он ничего не поймёт. А время работает против всех нас.

Пауза повисла тяжёлая, как влажный воздух вокруг. Мара долго смотрела на Элая – оценивающе, настороженно. Он чувствовал, что она решает не “готов ли он”, а “можно ли ему доверять”.

В итоге она коротко кивнула.

– Хорошо. Но если хоть что-то пойдёт не так – ты отвечаешь, Ренн.

Он промолчал. Просто повернулся и вошёл в левый туннель – тот, что уходил глубже, туда, где воздух казался старше времени. Элай отчётливо понимал куда его ведут, поэтому молча проследовал за Ренном.

Ход становился всё уже. Потолок медленно опускался, будто пытался сомкнуться у них над головами. Влажные следы на стенах напоминали не плесень, а отпечатки рук – слишком длинных, слишком тонких.

Под ногами хлюпала густая вода, отдававшая запахом гнили. Иногда, во тьме, слышалось слабое шуршание, будто кто-то скользил рядом, едва касаясь камня. И однажды эти “кто-то” стали голосами.

Сначала – едва уловимый шёпот, как будто воздух пробовал выговорить слова. Потом – скрежет металла. И наконец – далёкие, глухие голоса, словно чьи-то разговоры шли прямо за стеной.

Элай остановился.

– Ты это слышал? – прошептал он.

Ренн бросил короткий взгляд через плечо.

– Они идут параллельно. Всегда. С тех пор как мы спустились.

Элай почувствовал, как неприятный холод пробежал вдоль позвоночника. В темноте, за пределами света фонаря, будто кто-то стоял и не один. Он не видел их – но ощущал.

Они дошли до ржавого люка. Металл был настолько старым, что казался органическим – как панцирь огромного мёртвого животного. Ренн потянул за рукоять; люк взвыл, словно протестуя, но всё же поддался. Из отверстия вверх поднялся воздух – тяжёлый, коптящий, с едким привкусом дыма.

Спуск по металлической лестнице был мучительным. Чем ниже, тем труднее становилось дышать. Воздух был густым, липким, будто пропитанным какой-то невидимой грязью. Элай чувствовал, как он оседает в лёгких, оставляя горький привкус на языке.

Стены здесь были уже не бетонными. Это была голая порода – древняя, неотделанная, чёрная от копоти. Словно это был не технический лаз, а наспех вырубленный в породе путь к отступлению. Свет фонаря едва пробивался сквозь этот мрак, отбрасывая дрожащие тени.

Голоса становились громче, шли снизу. Элай различал их теперь отчётливо – приглушённые разговоры, смех, чей-то крик вдалеке. Звуки жизни. Хаотичной, неупорядоченной, дикой жизни.

Они достигли дна лестницы. Там их встретил узкий коридор, заваленный остатками быта: кусками ткани, обломками мебели, самодельными факелами. И фигурами – скользящими по краям, избегавшими света. Элай чувствовал их взгляды: оценивающие, настороженные, выжидающие.

Мара резко подняла руку.

– Стой.

Элай замер, сердце ударило сильнее.

Из тьмы метнулась тень. И в следующее мгновение он увидел человека – или его обрывки. Лохмотья. Маска, собранная из обожжённой ткани и металлических пластин. И в руках – самодельный арбалет, натянутый до предела, направленный прямо в Элая.

– Фонари на землю, – сказала женщина. Голос у неё был хриплым, словно он рождался сквозь пепел. – И руки туда же.

Мара положила фонарь первой. Ренн – следом. Элай – последним, и его руки дрожали сильнее, чем ему хотелось бы.

Через мгновенье, тьма сомкнулась вокруг них, полная, бездонная. Затем, шаги и шорохи. Слух Элая работал на пределе, различая десятки звуков сразу.

Потом вспыхнули огни.

Факелы – десятки, зажжённые одновременно. Свет был тусклым, рыжим, коптящим. Но его хватило, чтобы Элай увидел тех, кто их окружал.

Отряд.

Два десятка фигур в масках из чёрного металла и ткани. Самодельное оружие. Рваные символы на масках – странные, будто вырезанные ребячьими руками, но хранившие какое-то значение. Глаза виднелись сквозь прорези – голодные, настороженные, обожжённые недоверием.

Женщина с арбалетом подошла ближе. Её маска была самой сложной – металлический каркас, покрывающий половину лица, с прорезями для глаз. Одежда обгорелая, руки покрыты шрамами.

– Кто он? – спросила она, кивнув на Элая. Арбалет не дрогнул.

– Один из нас, – ответил Ренн.

– Лжёшь, – женщина шагнула ещё ближе. – Я видела его лицо. Оно слишком чистое. Он был там. Наверху.

– Он был в мире иллюзий, – вмешалась Мара. – Архонт держал его под контролем. Мы его освободили.

– Зачем?

– Потому что он знает, как остановить систему.

Женщина замерла. Арбалет медленно опустился, но не полностью.

– Ты уверена?

– Нет, – честно ответила Мара. – Но это наш единственный шанс.

Тишина. Элай чувствовал на себе десятки взглядов. Изучающих. Оценивающих. Готовых в любой момент превратить его в мишень.

Женщина опустила арбалет и развернулась. Остальные расступились, образуя узкий проход.

Она бросила взгляд на Элая – взгляд, холод от которого прожёг кожу.

– Тогда идите, – сказала она. – И пусть он увидит, что осталось от людей, которые отказались стать совершенными.

Она наклонила голову. Это был не жест приветствия. Это был жест предупреждения.

– Добро пожаловать туда, где правда никогда не бывает светлой.

И они двинулись вперёд, в глубину тоннелей, туда, где жили те, кто отказался подчиниться совершенству. Туда, где людей спасала только тьма.

Женщина с арбалетом шла впереди, как тонкая тень, отбрасываемая дрожащим светом факелов. Она вела их по тесному коридору, где стены были закопчены так глубоко, будто дым въелся в сам камень. Элай шёл, окружённый со всех сторон вооружёнными фигурами. Их шаги отдавались глухим эхом, и воздух становился тяжелее с каждым метром: запах влажного бетона, палёного металла и ещё чего-то горького, едкого, как воспоминание о пожаре.

Коридор внезапно расширился. Свет рассыпался по огромному пустому пространству, и Элай остановился, растерянно моргнув. Перед ним развернулась переработанная, переиначенная станция метро.

Он узнал форму платформ, рухнувшие указатели, серые колонны, на которых еще держалась облупившаяся плитка. Но от прежней стерильной геометрии остались лишь рёбра. Всё остальное было присвоено, перестроено, оживлено.

Толстые кабели тянулись сквозь пространство, как корни гигантского дерева. На них висели самодельные лампы, мерцающие, будто уставшие. Между колоннами горели металлические бочки с огнем – дым поднимался к потолку и висел там мутным слоем, превращая воздух в маслянистый туман.

И люди.

Много людей. Больше, чем Элай ожидал увидеть под землей – десятки, может сотни. Они сидели вокруг огня, чинили оружие, перебирали патроны, варили что-то густое и едкое в закопчённых котлах. Возились с ржавыми механизмами, спорили, смеялись, ругались. Их голоса переплетались, создавая глухой, глубокий шум, живой и беспорядочный – настолько громкий после стерильной тишины наверху, что резал слух.

Но, его поразило другое.

Люди были грязными, покрытыми копотью и шрамами. Их одежда представляла собой набор лоскутьев и ремней, волосы спутаны, лица исчерчены усталостью. Но в глазах… в глазах было что-то, чего не было наверху.

Огонь. Обида. Непокорность. Страх, смешанный с яростью. Настоящие, хриплые эмоции – без фильтра, без маскировки, без системной сглаженности.

У Элая неприятно кольнуло под рёбрами – как будто в груди что-то сдвинулось и не встало на место.

– На колени, – приказала женщина.

Элай опустился. Бетон был ледяным, и острые осколки впились в колени сквозь защитный костюм. Мара и Ренн остались стоять, но вокруг них сразу сомкнулось кольцо вооружённых людей – никто не хотел рисковать.

Из-за бочек с огнём вышел мужчина с потрёпанным устройством. Сквозь трещину на экране проступал тусклый свет.

Сканер.

Он молча присел перед Элаем и провёл устройством по его голове – медленно, методично, будто боялся упустить что-то невидимое под кожей.

Писк.

Ещё один. Осторожный, длинный.

Мужчина нахмурился, взглянув на экран.

– Чист, – сказал он. – Имплантов нет. Метки нет. Следов подключения тоже.

Слушатели вокруг зашевелились. Глухое недоверие, шорох, гул. Кто-то плюнул на бетон.

– Ещё раз, – бросила женщина.

Сканер прошёл по второй траектории: за ухом, по виску, к затылку. Элай сидел неподвижно, чувствуя странное давление десятков взглядов.

– Чист, – повторил мужчина. – Я ручаюсь.

Женщина кивнула, затем повернулась к Маре.

– Твоя.

Мара шагнула вперёд без тени страха. Когда сканер прокатился по её коже, устройство издало короткий, рваный сигнал.

– Старый чип, – сказал мужчина, изучая экран. – Деактивирован больше пяти лет назад.

– Передатчик я вырезала сама, когда ушла, – сказала Мара ровно. – Но чип остался в голове.

Женщина смотрела на неё долго, почти изучающе. Потом, кивнув, отдала знак.

Несколько людей подошли к Элаю и резко подняли его на ноги. Верёвка обвилась вокруг запястий, быстро, грубо. Боль оказалась острой, как зубная.

– Но я же чист, – выдохнул он.

– Ты был там, – ответила женщина спокойно. – Этого достаточно, чтобы не верить ни одному твоему слову.

Мара бросила Элаю взгляд – короткий, предупреждающий. Не спорь.

Толпа расступилась, и из глубины станции вышел другой мужчина – высокий, широкоплечий, с лицом, превращённым в карту шрамов. Один глаз затуманен, мертв. Волосы будто обожжены пламенем – клочьями, беспорядочно. Руки в ожогах.

Но в живом глазу пылало что-то острое – ум, ярость и… любопытство.

– Грей, – представился он. Голос хрипел так, будто прошёл через тысячи криков и пожаров с едким дымом.

– Элай, – ответил тот.

Грей криво усмехнулся.

– Знаю. Мара связалась. Сказала, что привела одного из тех, кто строил клетки наверху.

В толпе пробежал всплеск напряжения. Металл лязгнул – кто-то сжал оружие.

– Я не помню, – сказал Элай быстро, чувствуя, как его слова тонули в чужом недоверии. – Архонт стёр мою память. То, что было раньше – пропало.

– Удобная пустота, – сказал Грей, приблизившись настолько, что Элай почувствовал запах гари. – Нет памяти – нет вины?

Его ударил этот вопрос. Слишком точно. Слишком глубоко.

Грей поднял голову и заговорил громко, так, что звук начал раскатываться по колоннам:

– Там, наверху, ходят тени! – крикнул он. – Тени с ровными лицами и пустыми глазами. Они дышат – но не живут!

Толпа ответила гулом.

– Здесь у нас нет чистых улиц, – продолжал он. – Зато есть боль. Есть холод. Есть смерть.

Пауза.

– Но есть жизнь.

Элай смотрел, как десятки лиц вспыхивали в огне бочек – и видел в них не безумие, а отчаянную правду. И, неожиданно, чувствовал что-то ещё: лёгкую искорку уважения. Страшную, но настоящую.

– Что скажешь, архитектор? – Грей посмотрел на него уже тише. – Это – результат твоей работы?

Элай вдохнул.

– Наверху есть порядок, – сказал он медленно, почти тихо. – Люди там не страдают. Там нет преступностей, голода… войн. А здесь…

Он оглядел станцию.

– Здесь – боль. И хаос. И смерть на каждом шагу.

Тишина упала тяжело. Словно вся станция задержала дыхание.

Грей смотрел долго. Затем, к всеобщему удивлению, усмехнулся – чуть-чуть, уголком рта.

– И всё же они живут, – сказал он. – А не спят.

Мара выступила вперёд, ломая напряжение.

– Мы пришли не за спором, – сказала она. – У нас цель.

Грей повернул голову, не убирая руки с пояса.

– Какая?

– Ядро Архонта, – сказала Мара. – Центральная точка. Если мы доберёмся туда – мы сможем отключить систему.

Толпа загудела. Имя Архонта, как проклятье, пронеслось по рядам.

– Отключить? – переспросил Грей. – Чтобы наверху начался голод? Чтобы трубы встали? Чтобы все умерли?

– Или проснулись, – сказала Мара. – Наконец-то. Им дадут выбор. А сейчас у них его нет.

Грей смотрел на неё в оцепеневшей тишине. Затем перевёл взгляд на Элая – внимательно, долго, как будто пытаясь увидеть в нём что-то, что скажет больше, чем слова.

– Мне нужно подумать, – сказал он наконец. – Пока что – вы останетесь здесь. Под охраной.

Он развернулся и исчез в толпе, растворяясь в игре теней.

Элай остался стоять, связанный, окружённый десятками взглядов – гневных, тревожных, любопытных. И впервые с момента пробуждения почувствовал не страх и не отчаяние, а крошечную, упрямую надежду.

Грей вернулся почти через час – уверенный, спокойный, как человек, который уже всё решил, но хочет проверить, готовы ли другие услышать. За это время Элая развязали и сняли защитный костюм, хотя у него осталось двое охранников – молчаливые мужчины с самодельными копьями, которые даже не притворялись безразличными. Мара и Ренн сидели неподалёку у костра, их тоже охраняли, но осторожнее – будто знали: они свои, но до конца доверять им ещё нельзя.

– Идём, – коротко сказал Грей. – Покажу вам, за что мы умираем.

Они двинулись вглубь станции. И вскоре Элай понял: это был не лагерь.

Это был город.

Разбитый, израненный, но живой – вопреки всему.

Люди двигались быстро и бесшумно; тени от их фигур мелькали по стенам, будто кто-то невидимый листал страницы чужих жизней. Тенты, генераторы, трубы, канистры, узловые станции света – всё это напоминало о выживании, которое было не героическим, а обыденным и изнуряющим.

Элай почувствовал, как внутри сжимается что-то похожее на стыд. Он вдруг остро осознал: мир, который он проектировал, никогда не предусматривал таких мест. В нём просто не было пространства для людей, которые отказывались вписаться в гармонию.

У стены его взгляд зацепился за рисунки углём. Сначала он подумал, что это каракули, но, подойдя ближе, различил лица – удивлённые, тревожные, слишком большие глаза детей. Над ними – аккуратно выведенный силуэт города наверху: чистого, ровного, будто выглаженного. И рядом – тёмные дроны, похожие на беспощадных стражей.

– Кто это рисовал? – спросил он, не узнавая собственного голоса.

– Девочка. Лина, – ответила Мара. – Она любила наблюдать за тем, что Архонт считает лишним.

Элай промолчал.

– Где она сейчас?

Мара остановилась едва заметно. Грей ответил вместо неё:

– Там, где оказываются те, кто видит не то, что положено.

Слова прозвучали спокойно, почти сухо, но именно эта ровность ударила сильнее всего. Элай почувствовал, как в груди расползается холодное, вязкое осознание. Он знал терминологию, которой управлял Архонт. Знал протоколы. Знал, как формулировались предписания. Только раньше это никогда не связывалось с лицами.

Затем, они прошли дальше по туннелям и тогда Грей, будто случайно, бросил через плечо:

– Ты, наверное, думаешь… почему мы ещё живы, если Архонт нас ненавидит.

Элай не ответил, но внутри напрягся. Вопрос был слишком близок к тому, что он уже начал подозревать.

Грей усмехнулся.

– Потому что он не закрывает все входы, – сказал он тихо, почти буднично. – Мог бы. За один день. Но не делает.

Элай ощутил, как по спине прошёл холодок.

Архитектура системы была построена иначе. Тотальная изоляция не требовала затрат. Она была вопросом одной команды.

Почему же Архонт оставлял лазейки?

Мара словно прочитала его мысли.

– Я тебе уже говорила, там наверху, – произнесла она, не глядя на него. – Он хочет, чтобы в город света приходили люди. Не такие, как мы. Обычные. Потерянные. Сомневающиеся. Пусть увидят… стерильный свет. Пусть сравнят с хаосом, грязью и страхом здесь.

– И сломаются? – тихо спросил Элай.

– И вернутся сами, – ответила она. – Добровольно. За чипом.

Грей фыркнул.

– Он умный ублюдок. Не убивает всех подряд. Только тех, кто слишком опасен. Слишком жив. А обычных… – он пожал плечами. – Они для него – статистическая погрешность. Шум данных.

Элай замедлил шаг.

Статистическая погрешность.

Но ведь именно он когда-то помогал Архонту выстраивать математику города. Он знал принципы управления толпами, прогнозирование поведения, идею “оптимального давления”… И теперь всё это стояло перед ним – живое, выжженное, отталкивающее и прекрасное одновременно.

Они шли дальше по туннелям, и каждый новый звук, каждый детский смех, каждый рисунок на стене поднимал в Элае странное знание, смутное, болезненное:

Архонт не просто терпел их существование. Он использовал его.

Он поддерживал баланс – тонкую границу между ужасом и надеждой, между порядком и хаосом. Он оставлял лазейку, чтобы люди сами делали выбор. Но выбор, рассчитанный Им.

Мара нагнала его и тихо сказала:

– У него всё просчитано. Даже то, что мы сейчас идём рядом.

Элай не ответил. Потому что впервые он действительно понял:

Архонт не просто создавал порядок. Он создавал сравнение.

Чтобы любой, кто находится внизу, рано или поздно захотел вернуться наверх и добровольно надеть цепь, считая её спасением. И именно поэтому сопротивление существовало и на них охотились. Не чтобы уничтожить, а, чтобы ограничить распространение ошибки в системе.

Сбой. Вирус.

Как сказал Грей.

Элай посмотрел на Мару. На Ренна. На людей вокруг. И впервые ощутил удушающее, почти физическое осознание:

Если Архонт оставил лазейку, значит… он ждал, что Элая тоже приведут сюда.

Ждал – и рассчитывал, что он снова станет частью системы. И самое страшное в этом было, то, что он сделал бы это добровольно.

Грей вёл их всё дальше по туннелям, двигаясь так, будто собственноручно принимал участие в их строительстве – уверенно, но настороженно. Он объяснял устройство подземного города: карманы, шлюзы, старые шахты, вентиляционные колодцы, превращённые в убежища. Его голос гулко отражался от стен, смешиваясь с запахами мокрого бетона, перегретых кабелей и слишком плотной жизни.

Элай слушал вполуха. Подземелье перегружало чувства. Здесь всё было живым: детские голоса, глухие удары металла, лоскутные занавески вместо дверей. Не ровно, не стерильно – как наверху. Здесь было слишком много реальности, непричесанной и честной, от которой он почти отвык.

У развилки Грей остановился, показывая направления, объясняя, где патрулируют дроны, какие переходы перекрыть ночью. Элай кивал, но мысли прыгали где-то между эхом голосов и хрустом камней под ногами.

Ренн стоял чуть в стороне, прислонившись к стене. Вдруг его взгляд резко поднялся к потолку. Слишком быстро, слишком чётко, чтобы это было случайно.

– Мара, – тихо позвал он.

В этом “тихо” прозвучало то, что говорило само за себя: что-то не так.

Мара обернулась.

– Что?

Ренн кивнул вверх.

Элай проследил – и увидел крошечную тёмную точку между плитами. Сначала он бы принял её за кусочек мусора. Но мигнувшая красная искра выдала её сразу.

Камера.

Активная.

И – новая. Не из старой системы наблюдения, которую сопротивление научилось выводить из строя.

Мара сжала зубы.

– Она не из нашего сектора. Архонт обновляет протоколы.

Грей выругался.

– Мы обесточили всё в радиусе.

– Значит, не всё, – отрезала Мара.

Никакой паники – только усталое признание того, что враг всегда найдёт способ.

Элай почувствовал, как под рёбрами что-то стянулось. Он вдруг понял: камера смотрит прямо на него. Узнаёт. Считывает паттерны лица, которые он сам когда-то разрабатывал.

И тогда воздух дрогнул.

Не звук – вибрация.

Через секунду гул накрыл туннель. Низкий, плотный, слишком знакомый. Он слышал его наверху. Только там он не понял, что это. Сейчас – понимал до онемения.

Дроны.

Грей рванул воздух криком:

– В укрытия!

Тоннели ожили как раненый зверь. Люди бросились к нишам, закрывали заслоны, хватали детей. Почти молча: здесь знали, что паника только облегчает работе сенсоров.

Гул приближался.

Мара схватила Элая за плечо, таща к колонне.

– Быстро. Не думай – двигайся.

Он сделал шаг – и в этот момент потолок вздрогнул. Сначала – будто сверху кто-то тихо прошёл. Потом – сильнее. И бетон разошёлся, как потрескавшаяся скорлупа.

Не взрыв – вскрытие.

Из дыры посыпался мусор, а следом – они.

Пауки.

Восемь тонких сегментированных конечностей, корпус размером с собаку, утыканный сенсорами и крошечными камерами. Красные огоньки мигали, как живые глазки. Центральный прожектор резал темноту белым. Они спускались не хаотично, а идеально выверенными траекториями – будто каждый их шаг заранее просчитан.

Элай понял: они знали маршрут. Знали расположение людей. Знали, кого искать.

Голос машин прокатился по туннелям:

“Несанкционированные биологические единицы обнаружены. Инициирован протокол локальной стерилизации.”

Слово “стерилизация” ударило холодом. Человек для них – не противник. Человек – помеха.

Первый выстрел разрезал воздух. Потом второй. Мир сорвался в гул, вспышки и визг металла.

Пауки двигались быстро. Слишком быстро. Они просчитывали траектории, уходили от выстрелов, прыгали туда, где человек должен был оказаться. Чистая логика Архонта – в каждом движении.

Один из них набросился на мужчину у костра. Не убил – просто обездвижил, цепко вцепившись когтями, и начал тащить к потолку.

Элай понял ещё одну деталь: они не собирались уничтожать всех. Только тех, кто представляет угрозу. Остальных – забрать. Переписать. Сломать сомнение, как сломали однажды его.

Выстрел грохнул – паук взорвался, рассыпаясь искрами. Ренн стоял рядом, держа тяжёлое ружьё, которое успел где-то раздобыть.

– В корпус бейте! Ноги не трогайте!

Мара не отставала от него, обзавелась пистолетом и стреляла точно, методично. Каждый выстрел был решением, не импульсом. Каждая пуля, вылетающая из ствола, находила цель и впивалась в корпус дрона.

Один паук нацелился на неё. Прожектор вспыхнул.

Элай даже не понял, как оказался между ними. Это был не героизм. Скорее – реакция старого кода, который проснулся в нём.

Мара рывком утащила его за колонну.

– Ты что творишь?!

– Я… – он не нашёл слов. Только ощущение, что иначе он не мог.

Она сунула ему потрёпанный пистолет.

– Тогда стреляй.

Он поднял его, руки дрожали. Первый выстрел – мимо. Второй – мимо. Третий попал. Паук дёрнулся, четвёртый выстрел добил его. Но таких побед было ничтожно мало.

– Грей! – крик Мары заставил Элая обернуться.

Грей сражался с двумя пауками одновременно. В одной руке – топор, сваренный из арматуры, в другой – короткий нож. Он двигался удивительно быстро для своих габаритов, рубил, уклонялся, но пауки были быстрее.

Один из них прыгнул, его когти вонзились в бок Грея. Тот заревел от боли, но не отступил. Схватил паука за корпус голыми руками и оторвал от себя, швырнув о стену. Металл треснул, паук упал, но Грей пошатнулся. Кровь текла по его рёбрам, пропитывая одежду.

Мара бросилась к нему, Элай следом. Они схватили Грея под руки и потащили к укрытию – металлической баррикаде, сваренной из листов старого поезда.

– Держись! – Мара прижимала ладонь к ране, пытаясь остановить кровь.

Грей дышал тяжело, его единственный глаз был затуманен болью.

– Они… они пробили внешнюю защиту, – выдохнул он. – Нашли нас.

Элай оглянулся. Битва продолжалась. Пауки атаковали волнами, и, хотя люди сбивали их одного за другим, потери были. Он видел тела на полу – неподвижные, окровавленные.

И тут его взгляд упал на обломки одного из пауков. Корпус был разорван, но внутри мигала плата – процессор, всё ещё активный.

У Элая мелькнула мысль. Он не помнил, откуда она пришла. Из стёртой памяти? Из инстинкта? Не важно.

Он подбежал к обломкам, схватил плату. Она обжигала пальцы, но он не отпускал. Закрыл глаза, сосредоточился.

Что-то внутри него знало, что делать.

Импульс.

Короткий, резкий электрический импульс, пропущенный через плату. Элай не понимал, как он это сделал – его пальцы просто двигались сами, нажимая на контакты в определённой последовательности. Плата вспыхнула, и он почувствовал разряд, пробежавший по рукам, запах озона ударил в ноздри.

Невероятно, но это сработало и ближайший паук замер. Его прожектор мигнул, погас, а ноги подкосились, и он рухнул на бетон. Потом второй повторил те же движения, а затем третий. Все пауки в радиусе десяти метров отключились одновременно, будто кто-то выдернул у них шнур питания.

Элай стоял, держа дымящуюся плату в руках, не веря в то, что сделал.

Остальные пауки, те что были дальше, развернулись и начали отступать. Они карабкались обратно к потолку, исчезая в дыре, через которую пришли. Им как будто отдали приказ спасаться бегством, одновременно и как можно скорее.

Через минуту всё стихло.

Элай опустился на колени, роняя плату. Его руки дрожали, сердце колотилось как бешеное, во рту был металлический привкус. Он впервые, после пробуждения, сразился со своим творением, которое было предназначено совсем для другого.

Грей смотрел на него. Его лицо было бледным от потери крови, но в глазу горел огонь.

– Теперь ты один из нас, – прохрипел он.

Элай посмотрел на свои руки – покрытые копотью, ожогами, дрожащие от адреналина. Затем поднял взгляд на Мару. На Ренна. На Грея. На всех этих людей, грязных, израненных, но живых.

– Я помогу вам, – сказал он, и в его голосе не было колебаний. – Я помогу остановить Архонта.

Мара кивнула. В её глазах впервые мелькнуло что-то тёплое.

– Добро пожаловать домой, Элай.

Ренн кинулся к нему, хлопнул по спине и хотел обнять, но тут раздался стон. Старик посмотрел на раненого и бросился туда, начав осматривать его. Вскоре из укрытий появились испуганные люди и присоединились к остальным.

Раненых переносили к центру лагеря на всём, что можно было назвать носилками: доски, связанные верёвками, обрывки брезента, натянутые между кривыми палками. Элай помогал нести мужчину с глубокой рваной раной на ноге; тот держался молча, только короткие, сдавленные вдохи выдавали боль. В полумраке старого коллектора их тени дрожали, перемешиваясь с дымом и пылью.

В центре уже разжигали костры. Пламя, взметнувшись, вырвало из темноты пятна закопчённых стен, на которых отражались чужие лица – уставшие, усталые, но собранные. Несколько женщин и пара мужчин постарше готовили перевязки: полосы ткани, кипячёные в котлах, и бутылки мутной жидкости, пахнущей самогоном. В воздухе стоял горький, живой запах – смесь крови, дыма и человеческого страха.

Элай опустил носилки и отступил. Его руки дрожали не от тяжести – от того, что впервые за долгие годы он чувствовал, что происходит что-то настоящее. Адреналин уходил, оставляя внутри странную пустоту и растерянность.

Грея усадили ближе к огню. Мара наклонилась над его боком и вылила на рану самогон. Грей зашипел, стиснул зубы, но ни разу не дёрнулся. Женщина с туго стянутыми седыми волосами принесла иглу и нитку.

– Держи его, – сказала она Ренну.

Тот положил ладони Грею на плечи. Женщина начала шить, без анестезии, просто погружая иглу в рваную плоть. Грей судорожно выдохнул, закрыл единственный глаз, его челюсть свело так сильно, что Элай услышал скрежет зубов.

Но он не закричал.

Элай смотрел, поражённый суровой простотой происходящего. Эти люди принимали боль как нечто неизбежное, как цену за то, что они всё ещё живы, всё ещё сами себе принадлежат. Они не просили жалости – просто терпели и шли дальше.

Когда рану зашили, Грей откинулся к стене. Лицо бледное, дыхание тяжёлое, но в его взгляде не было ни покорности, ни страха.

– Если вы ищете ядро, – хрипло произнёс он, – оно под сектором Иерихон. Прямо под центром города. Там раньше был старый дата-центр. До Архонта.

Мара кивнула коротко.

– Мы знаем примерный район. Но не маршрут.

– И нет его, – Грей ухмыльнулся болезненно. – Архонт запечатал все пути, когда мы пытались пробиться туда в первый раз. Двадцать человек легли.

– Тогда как? – спросил Ренн.

Грей поднял голову.

– Есть один путь. Через старые канализационные коллекторы. Они глубже метро. Слишком ветхие, чтобы Архонт взял их под контроль. Но ведут прямо под сектор Иерихон.

– Ты знаешь дорогу? – уточнила Мара.

– Я ходил дважды. Оба раза чудом вернулся. Там тьма, вода, завалы… и крысы. Большие. Но другого пути нет.

Мара перевела взгляд на Элая. Он почувствовал в её взгляде вопрос – и надежду.

– Мы пойдём, – сказала она.

Грей будто и ожидал этого.

– Дам вам проводника. Сам я… – он бросил взгляд на кровавую повязку. – В этот раз не дойду.

Ренн хотел возразить:

– Нам нужны только ориентиры…

– Ориентирам там не место, – перебил Грей. – Компасы сходят с ума. Карты устарели. Нужен тот, кто знает дорогу ногами. Иначе сгинете в темноте.

Наступила гробовая тишина. Только огонь потрескивал, сбрасывая искры в тьму.

Элай смотрел на пламя, но мысли его были далеко – наверху, где стерильный город дышал ровно и без эмоционально. Миллионы людей, уверенных, что живут правильно. Что счастье – это отсутствие боли. Что свобода – это упорядоченность. Он сам когда-то создал основу для этого мира… а потом добровольно ушёл в иллюзию, не желая видеть трещин.

Здесь же, у костров, он видел людей – измученных, голодных, но живых. Они смеялись нервно, но искренне; плакали; обнимали друг друга после атаки. Их лица, почерневшие от копоти, были настоящими. И это резало его сильнее любого ножа.

– Наверху нет ни боли, ни радости, – произнёс он вслух, лишь когда услышал собственный голос. – Там всё стерильно. Каждый шаг предсказан. Каждый мысленный импульс обработан. Но это не жизнь. Это… существование.

Он поднял глаза. На него смотрели Мара, Ренн, Грей – и люди вокруг костров.

– А здесь… – он задержал дыхание. – Здесь всё настоящее. Я останусь. Пока не исправлю то, что помог создать.

Грей смотрел на него долго, будто пытаясь разглядеть, не ложь ли это. Потом медленно кивнул.