Читать онлайн Приключения Веселундии. Шесть историй бесплатно

Комната Гизмо напоминала место преступления гениального, но безумного конструктора. Со стола свешивались провода, мигающие лампочки слепили глаза. На стенах висели чертежи, испещрённые надписями «НЕ ТРОГАТЬ, А ТО ВЗОРВЁТСЯ» и «СУПЕР-ПУШКА (версия 4.7)». Робот-пылесос на полу безнадёжно гонялся за рассыпанными конфетами, издавая жалобное поскрипывание.

Джо-Джо развалился на единственном свободном стуле и подбрасывал Тихона. При каждом падении будильник жалобно звякал.

– Так, – Гизмо стукнула увесистым гаечным ключом по столу, заставив всех вздрогнуть. – Внимание на план! Пробираемся к Чёрному Каруселю через туннель кривых зеркал. Находим штуковину под названием «Эхо-ядро». Направляем на него концентрированный заряд смеха и…

– И нас благополучно слопают Слуны! – перебил Ворчун, с явным трудом вытаскивая из своей бороды закатившийся туда болт. – Вы хоть понимаете, куда лезете? Люди оттуда возвращаются… другими. Будто лица свои забывают!

– Не лица, а свои страхи, – поправила его Гизмо, но в её голосе прозвучала неуверенность. – Зеркала там… они показывают не отражение, а то, что спрятано глубоко внутри. То, чего боишься.

– Постой, – Джо-Джо нахмурился. – Давай с начала. Что за «резонансное Эхо-ядро»? Объясни так, чтобы я тоже понял, а не только твой пылесос.

– Да брось, всё равно не поймёшь! – отмахнулась Гизмо, тыча указкой в непонятную схему, похожую на клубок спагетти. – Просто делай, как я скажу! Если мы «разбудим» ядро смехом, оно, как динамик, усилит его и разгонит тишину!

– А откуда ты это вообще знаешь? – не унимался Джо-Джо.

– Да потому что я читала, рылась в старых схемах, думала! – вспылила Гизмо. – Хочешь помочь – слушай и запоминай!

Пусик, устроившийся на люстре «для лучшего обзора и быстрого отступления», тихо всхлипывал:

– Может… может, не надо туда идти? Там же, наверное, пауки. Я пауков боюсь. И темноты. И ещё… чтобы моё отражение вдруг меня не слушалось.

– Пауки? – насторожился сыщик Бублик, приподняв одно ухо. – Пауки-шпионы! Это же очевидно! Они могли сплести паутину-глушитель!

– Пауки не воют по ночам, – устало вздохнул Джо-Джо, ловя Тихона. – Но если хочешь – ищи следы. Мало ли.

– Уже ищу! – оживился Бублик и тут же сунул нос в корзину с хламом. – Апчхи! Фу… Пахнет… горелой карамелью и тоской.

Гизмо, игнорируя хаос, сунула Джо-Джо в руки странный агрегат, похожий на помесь фена, мегафона и кофемолки.

– Держи. «Смехомет». Твоя задача – смеяться в эту воронку. Чем громче, тем лучше.

– Дело-то житейское! – Джо-Джо щёлкнул тумблером. – Почему Слуны не ходят на концерты? Потому что они только СЛУшают! Ха-ха-…

«Смехомет» взвыл, захлебнулся и выплюнул густую струю конфетти, которая накрыла Ворчуна с головой.

– Да прекрати ты! – гном выплюнул бумажку. – Твои шуточки нас раньше Слунов прикончат!

– Всё под контролем, – подмигнул Джо-Джо, похлопывая по Тихону. – У нас же есть секретное оружие. Он нас всех разбудит, если что.

Тихон звякнул обиженно. Мол, опять на меня надежда, а кто меня прошлой ночью в суп чуть не уронил?

В этот момент дверь с треском распахнулась, и внутрь вкатилась знакомая банда. Хохи. Грымзя, в короне из скотча и фольги, ткнула липкой лапой в Джо-Джо:

– Это мой план был первым! Я ещё тогда говорила – давайте украдём звуки! Украдём у того, кто их уже украл! Это будет верх пакости!

– Врёшь, как дышишь! – взвизгнула Казюля и запрыгнула на стол, опрокинув банку с винтиками. – Это я кричала: «А давайте напакостим тому, кто нас обокрал!»

– Ик! – Бульк, недолго думая, выстрелил комком слизи в потолок. – А я… я уже почти изобрёл «Тихо-бомбу». Она…

– ТИШИНА! – Гизмо дёрнула рубильник, и с потолка опустился мощный вентилятор, сдувший Хохов в общую кучу в угол. – Вы даже не понимаете, как работает Эхо-ядро! Вы его сломаете!

– Понимаем, – прошипела из тени Шушуня. – Оно питается тишиной внутри. Страхами.

– Страхами? – задумался Джо-Джо. Его лицо вдруг осветилось. – Тогда нам нужно взять с собой что-то очень смешное! Чтобы страхам было стыдно.

– Например что? – буркнул Ворчун, отряхиваясь.

– Например, его! – Джо-Джо достал из рюкзака камень в форме кота, который вечно чихал. – Это Толстяк. Он боится только ванны и мыла.

– И меня! – Пусик сполз с люстры и прилип к Джо-Джо, как тень. – Я… я буду держать свой шарф. Он меня охраняет.

– Отлично, – Джо-Джо повязал полупрозрачный шарфик на шею, как плащ супергероя. – Значит, так. Берём смех, запас конфет на чёрный день и… Ворчуна. Для солидности.

– Я никуда не пойду! – Ворчун упёр руки в боки. – У меня ревматизм играет! Котёнка кормить надо! Борщ на плите стоит!

– Котёнка возьмём с собой, – ловким движением Джо-Джо выудил из кармана Ворчуна сонного Лирика. – Он будет нашим талисманом. Боевой мурлыка!

– Верните сию же минуту! – Ворчун бросился за ним, запнулся о пылесос и едва не рухнул на пол.

А Тихон в руках у Джо-Джо залился весёлым, дерзким звонком. Гизмо, хватая со стола «Смехомет» и связку каких-то дымящихся шариков, крикнула на всю мастерскую:

– Все, строиться! И… эй, Джо-Джо, смотри за будильником! Если потеряем Тихона – нам конец!

Странная дорога

Как только они переступили границу Веселундии, мир сменил палитру. Яркие, сочные краски города растворились, уступив место тусклым, серо-лиловым тонам. Воздух стал густым, им было тяжело дышать – точно попробовал проглотить холодный кисель. Под ногами зашуршали странные листья, похожие на обгоревшие конфетные фантики.

– Куда это мы зашли? – Пусик уткнулся лицом в свой шарф, вцепившись в рукав Джо-Джо мертвой хваткой. – Здесь пахнет… как пепел после дождя. И я хочу домой… прямо сейчас.

– А мы идём, мой друг, прямиком к источнику всех бед! – Джо-Джо подмигнул ему и щёлкнул крышкой Тихона, будто это компас. Будильник звякнул и явно указал на заросли колючего кустарника. – Видишь? Он знает дорогу!

– Знает, как отправить нас на тот свет, – проворчал Ворчун, спотыкаясь о скользкий корень. – И зачем я вообще пошёл? Старость не радость, а тут…

– Потому что твой котёнок жаждет подвигов! – весело подбросил Лирика Джо-Джо. Тот, мяукнув от испуга, вцепился когтями в плечо Гизмо и зашипел.

Дорога под ногами была вымощена разноцветными плитками – видно, когда-то тут было весело. Каждая плитка раньше, наверное, издавала свой звук: одна мурлыкала, другая насвистывала, третья звенела. Сейчас они были немы. Даже самые жизнерадостные, солнечно-жёлтые, что, по идее, должны выводить «Тра-ля-ля», лежали безмолвные и потухшие.

– Они тоже заболели, – тихо сказал Джо-Джо, стараясь ступать осторожнее. – Заразились нашей же тишиной.

Ворчун плелся позади всех, ведя непрекращающийся диалог с самим собой:

– Я же говорил! Надо было свернуть к Пельменному Перевалу! Там хоть бульон горячий и пельмени плавают, как бегемоты в луже…

Гизмо, поглощённая ковырянием в «Смехомете» отвёрткой, не реагировала. Пусик, прижимаясь к Джо-Джо, бормотал заклинание:

– Я не боюсь, я не боюсь, я просто… очень осторожен. И всё.

Вдруг дорога стала меняться на глазах. Плитки потемнели, стали мягкими и влажными, пока не превратились в сплошной чёрный мох, от которого пахло сыростью, плесенью и чем-то забытым. А впереди, затянутый мглой, раскинулся старый лес. Деревья стояли так близко, будто перешёптывались о чём-то важном и жутком.

Река, которая молчала слишком громко

Неожиданно путь преградила река. Не широкая, но какая-то… неподвижная. Вода стояла гладкая, как полированное стекло. Камыши по берегам не шелестели, хотя обычно болтали без умолку, пересказывая сплетни ветра.

– Переправляться надо, – констатировала Гизмо, оглядываясь. – Моста нет. Его кто-то убрал.

– Пауки? – пискнул Пусик.

– Или Слуны, – мрачно поддержал Ворчун. – Они обожают воровать всякую всячину. Особенно мосты и одну тапочку из пары.

– Не проблема! – вдруг оживился Джо-Джо, роясь в рюкзаке. – У меня есть кое-что!

Он вытащил большой, пёстрый зонт.

– Мы что, будем плыть под дождём? – не понял Пусик.

– Хуже! Будем плыть НА дожде! – Джо-Джо щёлкнул кнопкой, зонт раскрылся с мягким хлопком, и мальчик, разбежавшись, прыгнул с берега. Зонт лег на воду, как круглая лодочка, и неспешно понёс его на середину.

Остальные переглянулись. Пришлось лезть в холодную, беззвучную воду. Даже Ворчун, чертыхаясь, полез следом, прижимая к груди котёнка и драгоценный мешочек с сушками.

На самой середине вода вдруг стала зеркальной. Но отражала она не их лица. Джо-Джо увидел себя – но такого, каким боялся стать: с потухшими глазами и без единой веснушки. Пусик увидел себя крошечной точкой на огромной, пустой сцене. Гизмо – с опущенными руками, на которых не было ни царапины, ни пятна машинного масла, что было страшнее любых ран.

– Что это за гадость?! – воскликнул Джо-Джо, отшатываясь.

– Не смотри! – прошептала Гизмо. – Это река страхов. Она показывает, чего мы боимся больше всего.

– Нет уж! – Джо-Джо тряхнул головой и сильно щекотнул Тихона. Тот взорвался бодрящим, дерзким перезвоном. – Убирайтесь, грустные рожи! Нам не до вас!

Звон, словно камень, ударил по зеркальной глади. Отражения задрожали и рассыпались. Смех, даже самый наигранный, оказался сильнее.

Шепчущий лес

Выбравшись на противоположный берег, они оказались во власти леса. Тишины здесь не было. Был шёпот. Тихий, навязчивый, будто тысячи голосов за спиной обсуждают каждый твой шаг.

– Шшш-шшш… – шелестели листья.

– Слышите? – прижался Пусик к Джо-Джо. – Они говорят… про нас? Они знают, что я вчера спрятал фантик от карамельки?

– Да нет же, – Джо-Джо попытался звучать убедительно. – Они просто старые и скучают. Раньше тут, наверное, птицы пели.

– Не трогайте паутину! – резко крикнула Гизмо, указывая на серебристые нити меж деревьев. – Это может быть сигнальной системой!

Бублик, не успев затормозить, наступил на одну из нитей лапой. Ничего не взорвалось. Паутина просто рассыпалась в воздухе сверкающей пылью.

– Фуфло, – фыркнул Ворчун. – Страшилки для впечатлительных.

– Или проверка, – парировала Гизмо. – Проверка, кто верит в опасность, а кто – в чудо.

Впереди, между стволов, вдруг мелькнул тусклый свет. Из-за огромного дуба вышел… странный страж. Высокий, худой, с головой в виде матовой стеклянной колбы, внутри которой тускло горел огонёк.

– Светлячковый Страж, – ахнул Джо-Джо. – Читал в книжке! Он сторожит лес, когда тот теряет голос.

– Кто идёт? – голос стража звучал устало, без злобы. Скорее, с обречённостью.

– Мы идём туда, где украли смех нашего города, – сделал шаг вперёд Джо-Джо. – У нас есть оружие против тишины. И будильник.

Страж склонил голову. Лампочка в ней мигнула, затем загорелась чуть теплее, мягче.

– Проходите, носители шума. Лес не будет вам помехой.

Деревья словно вздохнули и чуть раздвинулись, открывая узкую, но явную тропинку. Шёпот стал тише, почти ободряющим. Лес, похоже, решил им помочь.

– Спасибо, – кивнул Джо-Джо. – Мы постараемся не подвести.

Они двинулись дальше, вглубь, где шёпот сгущался, а тени под ногами становились длинными и цепкими. Но теперь они знали – лес за них. Маленькая, но победа.

Аттракцион без смеха

Когда лес наконец отступил, перед ними открылась поляна. И на ней – «Чёрный Карусель». Когда-то здесь, наверное, был парк «Веселярий». Должно быть, карусели звенели, горки визжали от восторга, а воздух пахнул сахарной ватой и радостью. Сейчас же…

– Сюда, кажется, давно не заглядывало ничего хорошего, – тихо констатировал Джо-Джо.

– Это оно, – прошептала Гизмо. – Источник. Поглотитель.

– Нутром чую, – Ворчун крепче прижал к груди банку с вареньем, словно это священный грааль. – Тут пахнет бедой. Настоящей, липкой.

В центре поляны, тяжело и медленно, вращался Чёрный Карусель. Он скрипел на каждом обороте, издавая звуки, похожие на стон. Вместо резвых лошадок – какие-то искореженные тени с пустыми глазницами. Вместо весёлых фонариков – тусклые, мигающие лампы, похожие на умирающих светляков.

– Джо-Джо, я не буду, – запищал Бублик, прижимая уши. – Смотри, у неё глаза. В центре. И они смотрят. Прямо на меня.

И правда – в самой сердцевине карусели, на оси, тускло тлели два красных огонька. И создавалось стойкое ощущение, что этот взгляд не просто следит – он сканирует, выискивает самое слабое место.

Внутри карусели

– А нам туда и надо, – сказал Джо-Джо, и в его голосе впервые прозвучала не игра, а сталь. – Где живёт страх, там и ключ от него спрятан. – Он сжал Тихона так, что костяшки побелели. – Ну что, кто готов посмеяться в лицо этой… штуковине?

– Я… пожалуй, – выдохнул Пусик, прячась за его спиной, но не отпуская рукав.

– Я всегда готов! – чихнул Бублик от нервного напряжения.

– Тогда в атаку! – Гизмо взвела курок «Смехометра». – Пусть узнают, каков на вкус наш хохот!

– Эхо-Ядро где-то там, – она кивнула в сторону Чёрного Озера у подножия карусели. Вода в нём была чёрной и отражала только звёзды, будто само небо утонуло.

Слуны вынырнули из воды беззвучно, как тени. Бесформенные, тягучие, со щупальцами из сгустившейся мглы. Их шёпот резал по нервам, заставляя кожу покрываться мурашками:

– Зачем вы лезете туда, где вам не рады? Вы портите гармонию…

– Гармонию? – Джо-Джо фыркнул. – Вы похожи на мою старую кроссовку после лужи! И пахнете так же!

Он щекотнул Пусика за ухом, тот неожиданно фыркнул, и Джо-Джо крикнул:

– Гизмо, давай полный залп!

«Смехомет» взревел, вобрав в себя сдавленный хохот Бублика, нервный смешок Пусика и собственное старательное «ха-ха!» Джо-Джо. Звуковая волна пошла в цель… и на полпути будто упёрлась в невидимую стену. Звук захлебнулся, а вместо него из озера поднялся густой, чёрный туман. Он окутал их с головой. В глазах потемнело, в ушах зазвенела тишина, по спине пробежал холодок.

– Что происходит? Почему не работает? – в голосе Гизмо прозвучала паника.

– Подвох! Это Хохи так шутят? – залаял Бублик.

– Вот сейчас бы тарелочку борща… – простонал Ворчун, закрывая лицо руками.

– Не разбегаться! Держитесь друг за друга! – закричал Джо-Джо, пытаясь пробить взглядом пелену.

Из тумана поплыли голоса Слунов, теперь уже внятные и ядовитые:

– Ваши игрушки здесь бесполезны. Ваш смех – пустой звук. Вы останетесь здесь. А ваш город… он скоро забудет, что такое смеяться. И забудет про вас.

– Они… могут быть правы, – сдался Ворчун. – Без голоса город умрёт. Мы опоздали.

Ловушка и снова Пусик

– Всем разбежаться! – отчаянно крикнул Джо-Джо. – Туман не сможет удержать всех сразу, он рассеется!

Но было поздно. С глухим лязгом вокруг них выросли из земли толстые, ржавые прутья решётки. Они оказались в клетке. Большой, нелепой, как для цирковых медведей.

– Ловушка… – безнадёжно прошептала Гизмо, опуская «Смехомет». – Всё. Мои мозги здесь не работают. Я ничего не могу придумать…

– О, если бы мы умели смеяться, мы бы сейчас покатились! – зашелестели Слуны. – Но, к счастью, мы лишены этой глупости. А потому…

Их речь прервал новый, резкий голос, прозвучавший из гущи тумана:

– Идиоты! Вы клюёте на подделки! Настоящая угроза идёт с Севера! Отряд хохотунов уже у ворот Карусели! Немедленно туда!

И туман начал быстро рассеиваться. Слуны исчезли.

– Что… что это было? – нервно рассмеялся Джо-Джо. – И где, кстати, Пусик? Его тут нет!

К решётке приблизилась одна из оставшихся тенистых фигур. И тонким, дрожащим, очень знакомым голоском произнесла:

– Конечно… ик… меня тут нет… – Фигура начала таять, расплываться, и на её месте оказался дрожащий, полупрозрачный, но невероятно гордый собой Пусик. – Потому что я… я не в клетке.

– Ты гений! – Гизмо чуть не подпрыгнула. – Ты же привидение! Ты прошёл сквозь решётку и притворился одним из них! Пусик, да ты герой!

– Э-это всё замечательно, – осторожно вставил Джо-Джо. – Но мы-то всё ещё в клетке. А они сейчас вернутся.

– Я не хочу вас перебивать, – пропел Пусик, – но вы забыли. Про Тихона.

– Точно! – глаза Гизмо загорелись. – Будильник! Он не машина, он живой! И он умеет открывать!

– Совсем головой от страха тронулся! – Джо-Джо вытащил Тихона. Тот дрожал в его руках, но не от страха – от негодования и готовности к бою.

– Ну, давай, старина, выручай!

Джо-Джо прижал трещащий корпус будильника к холодному металлу решётки.

– Спой им, спой! Колыбельную или марш – без разницы!

Тихон взвизгнул, завибрировал, и по прутьям пробежала волна густого, ледяного звука. Металл покрылся инеем, заскрипел и стал хрупким.

– Ворчун, твой выход! – скомандовал Джо-Джо.

– Куда это? – начал было гном, но, взглянув на ледяные прутья, понял. Разбежался и с громким рёвом («За борщ!») ударил в них плечом. Решётка звонко разлетелась на тысячи сверкающих осколков.

– Свободны! – выдохнул Джо-Джо. – Все, вразброс, к карусели! Гизмо, заряжай пушку!

Последний оборот

Гизмо выставила «Смехомет» и нажала на главную, красную кнопку. Аппарат выстрелил залпом сверкающих, смеющихся пузырей. Они лопались о стойки карусели с весёлыми хлопками, и та застонала – теперь уже не злобно, а с облегчением. Тени на лошадках завертелись в последнем вихре и начали рассыпаться, как пепел.

Красные глаза в центре мигнули. Ещё раз. И погасли.

Карусель остановилась. Воцарилась тишина – но теперь это была просто тишина. Пустота, а не угроза.

– Получилось? – прошептал Пусик, выглядывая из-за Джо-Джо.

– Она больше не живая, – осторожно подошла ближе Гизмо. – Просто старая карусель. Грустная.

– Тогда давайте её развеселим, – решил Джо-Джо. – Ворчун! Варенье, давай сюда!

– Какое ещё… А, – Ворчун вздохнул, увидев всеобщие ожидающие взгляды. – Ладно уж, чертовы сентиментальные романтики…

Он открыл банку. Оттуда вырвался не просто запах малины – пахнуло тёплой печкой, безопасностью и тем самым летом из детства. Это было не просто варенье, а Смеходжем, который варили в Веселундии в самые пасмурные дни.

Карусель вздрогнула… и заиграла. Сначала одна нота, потом другая. Тихая, простая мелодия. Лошадки (оказывается, они были деревянными и даже симпатичными!) подняли головы. Лампы зажглись тёплым, жёлтым светом.

Из-за одной из стоек вышла девочка. Платье в пятнах, в руках – кукла с оторванной головой.

– Я не хотела помогать им… – её голос сорвался. – После того как папа ушёл, мама перестала смеяться. Я думала, если соберу все смехи в мире и отдам ей…

Джо-Джо присел перед ней на корточки.

– А что она говорила тебе, когда ты смеялась?

– Что я… как солнечный зайчик. Самый яркий.

– Ну так будь им! – он протянул ей «Смехомет». – Смех нельзя украсть и спрятать в банку. Его можно только отдать. И тогда он возвращается вдвойне.

Девочка вытерла лицо, всхлипнула… и неуверенно улыбнулась.

– Она улыбается, – прошептала Гизмо.

– Ей просто было одиноко и страшно, – кивнул Джо-Джо. – А теперь она вспомнила, как это.

– А Слуны? – спросил Пусик. – Они исчезли? Мы их победили?

– Вряд ли, – покачала головой Гизмо. – Скорее, отступили. Без Карусели они слабее. Но они ещё вернутся. За другим.

– Моими тапочками, например… – мрачно предположил Ворчун, поглядывая на свои прохудившиеся башмаки.

Четыре кристалла и недоделанная история

Когда карусель окончательно затихла (теперь уже по-мирному), Лира (так звали девочку) провела их по потайной лестнице под вращающимся полом. Там, в комнатке, пахнущей пылью и старым деревом, висел портрет. На нём – улыбающийся мужчина в цилиндре, который держал в руках четыре сверкающих кристалла.

– Папа искал их… – Лира дотронулась до холста, и краски на мгновение ожили. Человек на портрете шагнул в сторону, а кристаллы рассыпались по карте. – Он говорил, что когда-то наш мир пел на четыре голоса.

– Четыре голоса? – фыркнул Ворчун, пытаясь достать из бороды прилипшую жевательную резинку. – Да он тут и одним-то охрип. Вы серьёзно верите в эти стекляшки?

Джо-Джо промолчал. Внутри что-то екнуло: «А если это всё выдумки? Если мы зря рисковали?» Он вспомнил, как год назад клялся маме, что найдёт способ вернуть её улыбку. И не нашёл. Тогда он тоже верил в сказки.

Лира открыла старый сундук. Из него пышнул свет. Внутри лежала карта, вышитая чем-то, похожим на лунные лучи и паутину.

– Смех – его Слуны унесли туда, где рождаются и умирают шутки. Музыка – её заточили в Лесу, который сам забыл свои песни. Мечта – её упрятали так высоко, чтобы никто не дотянулся. А правда… – голос Лиры дрогнул, – она в доме, который все видят, но делают вид, что нет.

– Правда в доме-призраке? – скрестил руки Ворчун. – О, прекрасно! Может, она у меня в кармане притаилась? Рядом с дыркой?

Джо-Джо поднял с пола один из крошечных, тусклых осколков – возможно, от тех самых кристаллов. Тот слабо теплился в его ладони. «А если мы всё вернём, а мама… так и останется тихой?» Но вслух он сказал иначе:

– Зачем они нужны? Что будет, если их собрать?

– Они как струны, – провела пальцем по карте Лира, и нити засветились. – Если одна лопнет, мелодия становится фальшивой. Без смеха – нет лёгкости. Без музыки – нет ритма. Без мечты – некуда идти. А без правды… – она посмотрела на своё отражение в луже на полу, – всё становится ненастоящим. Игрушкой.

– Настоящее, ненастоящее… – проворчал Ворчун, тяжело опускаясь на ящик. – Я проголодался. Дайте хоть пельмень. Или ложку борща. Хоть что-то съедобное, а не эту мистическую лапшу!

Гизмо, достав увеличительное стекло, проигнорировала его:

– Как их искать?

– Каждый спрятан там, где боится самого себя, – Лира достала из кармана маленький ключик в форме слезинки. – Смех боится тишины. Музыка – забвения. Мечта – насмешек. А правда… – она сглотнула комок в горле, – боится, что её узнают.

Пусик дёрнул Джо-Джо за рукав:

– А когда мы всё найдём, что будет?

Лира вдруг улыбнулась – по-настоящему, впервые.

– Мир запоёт. Не идеально. С фальшивыми нотами, с хрипотцой, со слезами. Но это будет его настоящий голос. Со всеми трещинами.

«Настоящий…» – Джо-Джо сжал кулаки. Ему дико захотелось сбросить с лица эту вечную, натянутую улыбку и закричать: «А я не хочу быть настоящим! Настоящий я – это просто комок страха!» Но вместо этого он просто взял ключ из её ладони.

– Пойдёмте уже! – поднялся Ворчун, отряхиваясь. – А то я тут костенею. И кто вас потом будет вытаскивать из очередной западни, а?

Когда они уходили, Лира начала напевать. Сначала тихо, сбиваясь. Но голос креп. И Тихон у Джо-Джо в кармане отозвался тихим, чистым звоном. Джо-Джо обернулся:

– А тебе не страшно одной?

– Страшно, – честно сказала она. – Но если я уйду, Карусель снова уснёт. И они могут вернуться. Я не дам.

– Геройская глупость, – буркнул Ворчун, но сунул ей в руку вторую, запасную баночку варенья. – На. Чтобы слаще было.

Лира рассмеялась, и карусель позади неё медленно тронулась с места, а на её крыше расцвели нарисованные маргаритки. Джо-Джо смотрел на ключ и думал: «А что, если главное – не победить, а просто не сломаться, пока идёшь?»

Их путь только начинался.

Их страхи – тоже.

Подарок из прошлого

На прощанье карусель сделала им подарок. На одном из седёл появился маленький свёрток. Джо-Джо развернул его. Внутри лежал золотой жетон с надписью: «Когда смеётся сердце – тьме остаётся только уйти».

– Пригодится, – усмехнулся Джо-Джо, зажимая жетон в кулаке. – Это ещё не конец. Даже не близко.

Они покинули «Веселярий». А сзади, медленно набирая силу, снова зазвучала музыка, детский смех и весёлые крики с самой быстрой лошадки.

Лес без звуков

Едва они отступили от Веселярия, как ветер затих. Так резко, что Пусик споткнулся о собственную тень. Да-да, именно о тень, хотя все вроде бы знают, что у привидений их нет и быть не может. Но факт остаётся фактом: Пусик пошатнулся и чуть не упал, наткнувшись на тёмное пятно под ногами. Листья на деревьях замерли, будто их вырезали из бумаги. Трава под сапогами не шуршала, а приминалась беззвучно. Птицы… их просто не было. Или были, но молчали, как рыбы.

– Эй, а кто выключил звук? – нахмурился Ворчун, шлёпнув себя по уху. От этого его борода заколыхалась, как мочалка. – Или я оглох от твоих бесконечных каламбуров, Джо-Джо?

– О, если бы! – мальчишка щёлкнул крышкой Тихона. Будильник звякнул глухо, утробно – будто из глубины колодца. – Похоже, тут всё замолкло напрочь. Даже эхо сдохло.

Гизмо провела ладонью по стволу ближайшей сосны. Кора была необычайно гладкой и холодной, как леденец, который уже не тает.

– Это он. Лес Тишины, – прошептала она, поправляя сползшие очки. – Он впитывает не просто звуки. Он пьёт саму их возможность. Желание их издать.

Перед ними лежал лес, в котором мир застыл. Их шаги отдавались не привычным «шарк-шарк», а каким-то приглушённым «пуф-пуф», точно они шли по перине.

Пусик старался дышать как можно тише. Он дрожал мелкой дрожью, и контуры его тела слегка расплывались.

– Я ненавижу такую тишину, – выдавил он шёпотом. – В ней кто-то есть. Кто-то дышит… но это не мы.

Гизмо достала СвистоКомпас – штуковину в форме улитки, усеянную медными шестерёнками. Он должен был вести на самый громкий звук в округе. Стрелка бешено металась, утыкаясь то в одну, то в другую сторону, словно пыталась сбежать с циферблата.

– Тишина слишком густая, – она постучала по прибору гаечным ключом. – Кто-то проглотил звуки. Целиком. Как ты, Ворчун, когда-то проглотил тот черничный пирог.

– Это был стратегический запас на чёрный день! – возмутился гном, тут же полез в бороду и вытащил оттуда засохший изюм. – И вообще, не отвлекай!

– А кто может проглотить звуки? – перебил Джо-Джо, оглядываясь.

– Тот, кто до смерти боится, что его услышат, – задумчиво ответила Гизмо. – Кто хочет, чтобы его забыли.

Вдруг на стволах деревьев они заметили странные знаки. Словно ноты, нацарапанные мелом. И каждая была перечёркнута жирным крестом.

– Это же… музыка? – прошептал Джо-Джо, касаясь одной из зачёркнутых скрипичных ключей.

– Музыка, которую запретили, – кивнула Гизмо. – Близко. Очень.

И правда – вскоре между стволами зашевелилось нечто. Огромное, скрипучее, будто собранное из старых часовых механизмов, нотных линеек и потрёпанных книжных переплётов. У существа не было рта. Зато были глаза – два скрипичных ключа, вставленные вместо зрачков.

– Кто вы… – голос прозвучал не снаружи, а прямо у них в голове, – …и зачем пытаетесь разбудить то, что должно спать?

Джо-Джо сделал шаг вперёд, крепче сжимая Тихона:

– Мы ищем Песню. Ту, что заставляла Веселундию смеяться и танцевать. Без неё всё… плоское.

– Сердца ломаются, – заскрипели шестерёнки в груди у Стража. – Как и те, кто слушал слишком внимательно. Песни здесь нет. Её забрали. Потому что однажды от неё стало очень больно.

– Но боль – это не вина музыки, – тихо сказала Гизмо. – Это значит, кто-то слушал не сердцем, а страхом.

Существо задумалось. Скрипичные ключи-глаза мерцали.

– Покажите… что вы умеете. Без слов. Только… намерением.

Они неловко встали в круг. Джо-Джо взял Тихона и тряхнул его – но тот беззвучно открыл крышку. Бублик вдруг пустился в пляс, забавно топая лапками и виляя ушами. Гизмо выдула из специальной трубки пузырь, который, переливаясь, стал похож на партитуру. Даже Ворчун… к всеобщему удивлению, достал ложку и начал ею дирижировать невидимому оркестру, хмуря брови и кивая. А Пусик так жалобно и мелодично завыл, что у Стража даже шестерёнки на мгновение замерли.

Звуков не было. Но в воздухе что-то происходило. Звучало где-то за гранью слуха – в груди, в висках, в кончиках пальцев.

Глаза Стража расширились. Всё его тело издало тихий, чистый звон, как удар хрустального бокала. И вдруг – ПЛИПС! – раздался первый, настоящий звук. Как капля, упавшая в лужу. Потом ещё одна. И ещё. И вот уже мелодия, робкая, как первый росток, поползла по лесу.

Тишина дрогнула. И отступила.

Страж медленно, со скрипом, отступил в сторону. За ним, под переплетением гигантских корней, зиял вход в пещеру.

– Здесь. Голоса, которые этот лес когда-то знал. Возьмите один. Если ваше сердце… чистое.

Пещера голосов

Внутри пещеры было не темно. Стены светились мягким золотым светом – они были усыпаны нотными знаками, которые словно дышали. В центре, на небольшом каменном постаменте, лежал кристалл. Он пульсировал тихим, тёплым светом. Джо-Джо протянул к нему руку – и кристалл вспыхнул ярче.

Гизмо замерла, уставившись на экран своего прибора.

– Частоты… они совпадают с записью детских голосов из архивов Веселундии. Они сохранились. Несмотря ни на что. – Она выдохнула. – Это он. Первый голос.

– Что ж, раз сохранились, – Ворчун деловито сунул кристалл в свой бездонный мешок, – значит, ещё пригодятся. Как мои носки после стирки.

– Он звучит… как воскресное утро у бабушки в деревне, – сказал Пусик, и на его лице расплылась самая настоящая улыбка.

В тот же миг по пещере прокатился лёгкий, звонкий смех. Детский. Потом снова стало тихо. Но теперь это была не мёртвая, а какая-то… добрая тишина. Та, после которой хочется говорить шёпотом.

На опушке леса Джо-Джо остановился, глядя на алый, размытый закат.

– Следующий… там, где свет слепит глаза…

– …и плавит мозги, – вздохнул Ворчун, натягивая на лоб шляпу с дыркой. – Надеюсь, у них там есть тень. И компот.

Пусик, забравшись на плечо Гизмо, поправил свой шарф:

– А если мы…

– «А если» оставь сказочникам, – гном швырнул в него сорванной ягодой. – В реальности нужны припасы. Носки. И ещё кое-что.

– Кстати о припасах… – перебил Джо-Джо, потирая живот. – Я есть хочу. Не помешало бы встать лагерем, отдышаться и подзаправиться.

– И почему мы не взяли Плюшку-3000? – мечтательно вздохнул Пусик. – Он бы сейчас такой торт испёк… с шестерёнками из марципана!

– «С шестерёнками, с шестерёнками», – передразнил его Ворчун. – Радуйся, что у вас я есть! А у меня, между прочим, кое-что припасено. Будете все сыты и довольны, как слизни в огороде!

Гном самодовольно хмыкнул и заковылял в поисках подходящей полянки. Остальные, не раздумывая, поплелись за ним. В этом не было ни капли сомнений: если Ворчун взялся за еду – будет пир на весь мир.

Лес Тишины остался позади, но его мелодия теперь тихо позванивала у Джо-Джо в рюкзаке – напоминала, что даже в полной тишине можно услышать музыку, если очень захотеть.

Джо-Джо чувствовал: впереди ждёт ещё одно испытание. Где-то там был второй кристалл. И, возможно, спрятан он не во тьме, а в чересчур ярком, выжигающем свете…

Золотой свет и странный город

На следующее утро Джо-Джо проснулся оттого, что что-то нещадно било по глазам. Это было солнце. Но не то, ласковое, сонное. Оно висело в небе ослепительным, безжалостным диском, словно кто-то выкрутил натуру на максимум и открутил ручку.

– Ай! – вскрикнул он, зажмуриваясь. – Ты чего, светило, так злишься?

Даже Ворчун, вечно жаловавшийся на сырость и туман, кутался в плащ, пытаясь спрятаться от лучей.

– Тут даже тени сгорают! – проворчал он. – Будто мир выбелили до дыр.

Гизмо надела специальные очки с радужными стёклами.

– Мы на пороге. Город Солнца. Здесь всегда день. Без перерыва.

– А ночь? – зевнул Пусик, прячась в тени от шляпы Ворчуна. – Она когда?

– Никогда, – буркнул гном. – Вот и пойми этих чудаков. Ночью-то как раз и уютно!

Они подошли к сияющим, отполированным до зеркального блеска воротам. Их встретил дозорный в зеркальных очках и с улыбкой настолько широкой, что она, казалось, вот-вот порвёт ему щёки.

– Добро пожаловать в Лаксиян! – пропел он. – Город, где печаль вне закона! Улыбаться – обязательно! Хмуриться – строго запрещено!

– Как это? – удивился Джо-Джо. – А если мне просто… грустно немного?

– За этим следит Смеховой Патруль! – дозорный щёлкнул каблуками. – Они моментально подберут вам шутку, анекдот или щекотку. Гарантия – сто процентов!

Шутки по расписанию

Лаксиян ослеплял. Всё сверкало, бликовало, отражало свет. Дома, мостовые, фонари – всё будто было вырезано из одного куска солнца. Даже коты, греющиеся на подоконниках, носили крошечные тёмные очки.

На каждом столбе висели плакаты:

«УЛЫБАЙСЯ! Даже если не хочется!»

«ШУТКА – лучшее лекарство. Особенно вместо горьких пилюль!»

– Мне это не весело, – шепнул Джо-Джо Гизмо. – Мне от этого жутко. Все будто куклы.

– Куклы в вечном спектакле, – кивнула она. – А ведь именно здесь, по легенде, родился второй голос Веселундии… голос чистого, неудержимого хохота.

– Только сейчас этот смех… пустой, – прошептал Пусик. – Как шарик, из которого вылетел весь гелий.

На центральной площади возвышался памятник – гигантский колокол в форме ухмыляющейся рожи. Под ним толпились жители. Все – как на подбор, с одинаковыми, нарисованными улыбками.

– Сейчас будет Великая Пятничная Шутка! – прошептал кто-то рядом. – Самое весёлое событие недели!

На сцену взбежал Главный Шутеха в пёстром костюме.

– Внимание, вопрос! Что сказал скелет, заходя в бар? – Он сделал драматическую паузу. – «ДАЙТЕ МНЕ ПИВА И… МОПА-А-АТ!» Ха-ха-ха-ха-ХААА!!!

Толпа дружно захохотала. Но Джо-Джо почувствовал кожей – смех был фальшивым. Он не взлетал вверх, а падал на мостовую, плоский и тяжёлый, как доска.

Вдруг он заметил девочку. Она сидела у подножия фонтана (который, конечно же, бил вверх сверкающей водяной пылью) и не смеялась. Просто смотрела в воду, где плавали золотые рыбки-бутафорки.

– Почему ты не улыбаешься? – осторожно спросил Джо-Джо, подсаживаясь.

– Потому что мой смех спрятали, – прошептала она, не поднимая глаз. – Вместе с тем самым, настоящим голосом. Его заперли, когда решили, что грустить – стыдно.

Девочку звали Луна. Она отвела их к потайной дверце, скрытой за задником сцены. Винтовая лестница уходила глубоко вниз. И оказалось, что под сияющим городом лежит целое подземелье. И там было… темно. И прохладно.

– Здесь хранили настоящее веселье, – сказала Луна, зажигая старую керосиновую лампу. – Шутки, которые могут быть грустными. Смех, после которого хочется плакать. Но потом пришли те, кто сказал, что идеал – это только радость. И замуровали всё неидеальное.

Луна вела их через лабиринт, пахнущий пылью, старыми книгами и страхом. Внезапно стены с грохотом поползли навстречу друг другу.

– Ловушка! – крикнула Гизмо, ударив кулаком по кирпичу с едва заметным знаком. Пол под ногами дрогнул и провалился, открывая чёрную бездну.

– Замечательно! Теперь мы полетим вникуда! – завопил Ворчун, цепляясь за торчащие корни.

– Не ной! – Джо-Джо схватил за руку Пусика и прыгнул через пропасть. – Помнишь, как мы играли в «горячую лаву» дома?

– Когда прыгали с дивана на кресло? – пискнул Пусик. – Конечно! Твоя мама тогда кричала: «Прыгайте выше! Страх – это просто пыль под кроватью!»

Они нашли сундук. Старый, обитый потрескавшейся кожей, покрытый вековой пылью. Он открылся со звуком, от которого все вздрогнули. Внутри лежали потрёпанные книжки с анекдотами, разноцветные клоунские парики, тряпичные куклы с кривыми улыбками… и второй кристалл. Он светился мягким, медовым светом и тихонько, будто про себя, посмеивался.

– Это он! – воскликнул Джо-Джо. – Второй голос!

Но когда кристалл засветился, Луна неожиданно загородила собой выход обратно.

– Если мы вернём этот голос… город снова услышит, что я могу плакать. Меня накажут. Отправят в Камеру Вечного Веселья…

Гизмо шагнула к ней.

– А если твоя грусть… станет просто ещё одним звуком в общей песне? Не плохим, не хорошим. Просто – твоим.

Она осторожно вложила в странное устройство, похожее на орган, не только кристалл, но и маленькую серебряную слезинку, скатившуюся по щеке Луны. Механизм дрогнул и заиграл. И в знакомую мелодию вплелась новая нота – щемящая, тёплая, как объятие, когда больно.

– Послушай, – сказал Пусик. – Он теперь звучит… как хихиканье, когда щекотно, но уже почти больно. Так даже интереснее.

И вдруг весь подземный зал наполнился смехом. Настоящим! Разным: кто-то хмыкал, кто-то закатывался, кто-то смеялся сквозь слёзы. И это было живое.

Когда они поднялись наверх, на площадь, стало происходить невероятное. Нарисованные улыбки на лицах людей стали трескаться и осыпаться. И люди начинали смеяться по-настоящему: одни – громко и открыто, другие – смущённо, третьи – тихо, про себя. И это больше не было преступлением.

Главный Шутеха медленно снял свой дурацкий колпак.

– Спасибо, странники. Кажется, мы… забыли, что радость бывает тихой. И что она не живёт без своей тени.

Вперёд!

– Ну и куда теперь? – Ворчун набивал свой рюкзак булками и пирожками, стащенными с рыночного прилавка в суматохе. – Опять в какую-нибудь дыру?

– Туда, где мечты застревают, не долетев до неба, – Гизмо указала вверх, где на безупречно синем небе начали сбиваться первые, подозрительно пушистые облака.

– То есть, в дождь? – Пусик вздохнул, наматывая шарф. – Я не люблю, когда капает за шиворот…

– Зато обожаешь шлёпать по лужам так, чтобы брызги летели на всех, – подмигнул ему Джо-Джо, подбрасывая и ловя второй кристалл. – Так что – двинули!

С двумя голосами Веселундии в запасе и с одним прощальным, но уже настоящим смешком Луны в памяти, отряд снова тронулся в путь.

Впереди, как знала Гизмо (и как ей подсказывали трепещущие стрелки её приборов), был третий голос. И ждал он их не внизу, и не в свете, а где-то посередине – среди облаков, туманов и несбывшихся надежд.

Крылья без перьев

– Поехали! А точнее – полетели! – Гизмо с силой дёрнула за рычаг с табличкой «МечтаПуск». Её новый дирижабль «Плюх-Плюх» был собран из старого аэростата, пяти зонтиков и чего-то, что очень напоминало дуршлаг.

– А он… точно летает? – Пусик вжался в сиденье, обмотавшись своим шарфом так, что видны были только глаза. – У него есть тормоза? Парашют?

– Парашют – это ты, если веришь в мягкое приземление, – подмигнула она, поправляя очки. – В теории, мы должны просто… не упасть.

– Эй, Пусь, ты же привидение! – рассмеялся Джо-Джо, щёлкая его по прозрачному уху. – Ты и так летаешь. Чего бояться-то?

– Я не боюсь! – запищал Пусик. – Я… выражаю обоснованную озабоченность! Вдруг я разучусь?

Дирижабль фыркнул, кашлянул чёрным дымом и с рывком оторвался от земли. Он не летел – он скорее плыл, неуклюже и громко, словно кастрюля с крыльями. Всё ниже уходила земля, превращаясь в пёстрое лоскутное одеяло. Леса стали похожи на кучки мха, реки – на рассыпанные блёстки.

И тут Пусик, преодолев страх, прилип к холодному стеклу иллюминатора.

– Смотрите! – он ткнул пальцем в одну из крошечных крыш далеко внизу. – Это же мой старый дом! Тот самый, на улице Тенистой… Я оттуда сбежал. Хозяева говорили, что я – трус. Что я боюсь даже собственного чиха.

Джо-Джо положил ему на плечо руку – она слегка прошла сквозь дымку.

– Трус не полетел бы на этой штуковине. И не пошёл бы с нами до конца.

– Да? – Пусик всхлипнул, и его тело заволновалось, как желе. – А я всё равно боюсь. Боюсь, что когда мы всё вернём… я снова стану просто… ничем. Призраком, которого все боятся.

Гизмо, ковырявшаяся в панели приборов, обернулась.

– Папа всегда говорил: самое обычное – оно и есть самое удивительное. Даже пылинка под микроскопом – целая вселенная. Так что «просто» – не про тебя.

Внезапно дирижабль тряхнуло, будто его пнул великан. Ворчун, пристёгнутый аж тремя ремнями, заорал:

– Изобретательница! Ты уверена, что эта консервная банка держится на чём-то, кроме нашей глупости?!

– На глупости, на удаче и на одной-единственной, но очень важной скрепке! – Гизмо показала ему тот самый серебристый кусочек проволоки, скреплявший две важные детали.

Джо-Джо рассмеялся. И почувствовал, как внутри что-то отпустило. Будто с плеч свалился невидимый рюкзак с камнями. «Мама, – подумал он, глядя на проплывающие мимо облака. – Кажется, я начинаю понимать. Твоё молчание… оно ведь не про меня. Правда?»

И вдруг воздух вокруг стал меняться. Он загустел, заискрился миллионами мельчайших радуг. Стало трудно дышать – не от нехватки воздуха, а от его плотности, будто плыли не в небе, а в самом центре гигантского бриллианта.

– Ого… – ахнул Джо-Джо, разглядывая переливы за стеклом. – Мы куда попали? В хрустальный шар?

– Почти, – сказала Гизмо, и её голос звучал приглушённо. – Это Облаколандия. Обитель Сновидцев.

– Кто это? – Пусик водил носом по стеклу, пытаясь что-то разглядеть в сверкающей дымке. – Я никого не вижу.

– Потому что они прячутся, – прошептала Гизмо. – От самих себя. От собственных мыслей, которые могут стать мечтами. А мечтаться здесь… страшно.

Город без полёта

Когда дирижабль, наконец, причалил к облачной пристани (которая мягко прогибалась под ними, как пуховый матрац), они вышли в город. Вернее, в то, что когда-то им было.

Облаколандия была выстроена из света, тумана и чего-то неуловимого, похожего на детские воспоминания. Башни из перламутровых облаков, мосты из радужной плёнки, улицы, мягкие, как песок под босыми ногами. И при этом – мёртвая тишина. Ни смеха, ни музыки, ни даже шороха.

– Как же тут пусто… – прошептал Джо-Джо. Его голос утонул в ватной тишине без эха. – Такое место… и ни одного воздушного змея. Ни бумажного самолётика на память.

– Раньше они тут жили одними мечтами, – так же тихо ответила Гизмо, осторожно ступая по зыбкой мостовой. – Самые смелые, самые яркие. А потом… пришёл Указ. Что мечтать – непрактично. Опасно. Что лучше спать без снов.

– И все… согласились? – не поверил Джо-Джо.

Из-за блистающей колонны, сложенной, казалось, из застывших слёз, выглянул мальчик. Он был почти прозрачен, как первый лёд на луже. Глаза – цвета неба перед рассветом.

– Не все, – сказал он, и его голосок едва долетал. – Моя мечта… она ещё теплится. Только она боится. Боится, что её назовут глупой. Или – что хуже – проигнорируют.

Сон, который спрятали

Облачный Мальчик (его звали Зефир) повёл их сквозь лабиринт беззвучных улиц. Они пришли к Колодцу Снов. Он был не из камня – из сгустившегося ночного неба. Внутри, на невидимой глубине, мерцало отражение – не их лиц, а чего-то иного.

– Здесь, – прошептал Зефир. – Третий Голос. Голос того, что могло бы быть, но так и не стало. Голос Мечты.

Джо-Джо заглянул в колодец. И увидел. Себя – но не того, кем был. Себя с крыльями за спиной, сделанными из старых книжных страниц и скреплённых смехом. Вокруг летали невообразимые существа, города парили в воздухе, а звёзды были так близко, что до них можно было дотронуться. Всё, о чём он боялся даже подумать вслух, чтобы не сглазить.

– Чтобы найти его… тебе нужно отпустить свою мечту, – сказал Зефир. – Разрешить ей быть. Даже самой нелепой.

Джо-Джо глубоко вдохнул. И шагнул вперёд – не в пустоту, а в отражение.

Там, куда мечты не долетали

Он не упал. Он… поплыл. Потом – полетел. Крылья за его спиной были не воображаемыми – он чувствовал, как воздух обтекает каждое пёрышко. Он летел сквозь ландшафты, сотканные из несбывшегося.

Он видел Облачную Девочку, которая сжимала в руках уголь для рисования, но боялась провести первую линию – вдруг получится некрасиво? Он видел Пса из песка и соли, который мог бы петь бархатным басом, но молчал, потому что ему сказали: «У тебя нет голоса». Он видел тусклую, пыльную Луну, которая забыла, как сверкать, потому что все вокруг твердили, что её свет – всего лишь отражение.

Джо-Джо подлетал к каждому и говорил всего одно слово, выкрикивал его в беззвучный мир:

– Попробуй!

И девочка проводила линию – и рождался дракон, неуклюжий и прекрасный. Пес открывал пасть – и из неё лился вулканический, тёплый гул. Луна встряхивалась, и с неё осыпалась пыль, обнажая сияние.

И в самом сердце этого рождающегося мира, там, где сходились все лучи надежды, он увидел третий кристалл. Он не просто светился – он переливался всеми цветами, которых нет в природе, и тихонько, про себя, напевал:

Мечты боятся только одного – забытья. Страшиться должны те, у кого на них не хватает духу.

Возвращение и пробуждение

Когда Джо-Джо открыл глаза, он снова стоял у Колодца. В ладони, прижатой к груди, было тепло – там лежал третий кристалл, лёгкий, как пушинка, и тёплый, как живое существо.

– Теперь я знаю, – сказал он, и голос его звучал твёрдо. – Мечта жива, пока ты сам не скажешь ей «нет».

И с этими словами что-то щёлкнуло в самой сердцевине Облаколандии. Воздушные шары, спрятанные на чердаках, сами надулись и рванули в небо. На пустых площадках заскрипели забытые качели. Кто-то запустил бумажного дельфина, и он поплыл по небесным течениям. А Зефир… он стал чётче, плотнее. В нём появились краски.

– Ты… напомнил нам, – сказал он, и в его голосе впервые появилась звонкость. – Спасибо, Джо-Джо. За смелость.

Всего один

Теперь у них в сумке лежали три голоса. Первый – звонкий, как детский смех. Второй – тёплый, как домашняя музыка. Третий – невесомый и переливчатый, как сама мечта.

– Остался… последний, – сказал Пусик, заглядывая в мешок. – Самый главный. И, наверное, самый страшный.

– Мы найдём, – Джо-Джо посмотрел на темнеющий горизонт, куда уже ползли свинцовые, низкие тучи. – Даже если он спрятан там, куда свет никогда не заглядывает. Даже если он прячется… в нас самих.

Дирижабль, фыркнув, развернул свой дуршлаг-нос в сторону надвигающейся тьмы. Последняя глава ждала. И она пахла не страхом, а… тишиной перед откровением.

За гранью света

«Плюх-Плюх» плыл теперь тихо, почти неслышно. Он будто боялся нарушить ту гнетущую тишину, что сгущалась с каждым метром. Сумерки здесь были не обычными – они были густыми, тягучими, словно жидкая смола. Облака не пропускали ни лучика, ни отсвета. Мир за бортом умер, и остался только бархатный, всепоглощающий мрак.

– Нам точно… сюда? – голос Пусика прозвучал так тихо, что его едва расслышали. Он съёжился в комочек, и его шарф казался единственным ярким пятном в кабине. – Может, мы ошиблись поворотом? Может, там, налево, было что-то более… розовое?

– Там, где страшнее всего, – проговорила Гизмо, не отрывая взгляда от трепещущих стрелок, – там и прячется то, что все боятся увидеть. Правда.

– И Правда – это и есть голос? – спросил Джо-Джо. Его собственное отражение в тёмном стекле выглядело чужим и усталым.

Гизмо молча кивнула. Её пальцы сжали штурвал так, что костяшки побелели.

Внизу, под ними, расстилался Лес Теней. Он не был чёрным. Он был… цветом отсутствия. Беззвучной пропастью, куда падало всё: свет, звук, надежда. Ни ветра, ни шороха, ни жизни.

– Это место… оно высасывает, – прошептал Джо-Джо. И его слова, сорвавшись с губ, тут же умерли, не родив эха. Их просто поглотила тишина.

Дирижабль, с глухим стоном, коснулся чего-то мягкого и беззвучного – не земли, а скорее её тени. Они вышли. Мох под ногами был как чёрный плюш, холодный и безжизненный. Деревья стояли необычно прямо, вытянувшись в тоске к невидимому небу, их ветви скрючились в немых мольбах или угрозах.

Пусик прижался к ноге Ворчуна. Гном, не говоря ни слова, ткнул посохом в темноту. На кончике вспыхнул крошечный, дрожащий огонёк. Он не освещал, а лишь подчёркивал густоту мрака вокруг.

– Здесь, – голос Гизмо был хриплым. – Четвёртый Голос. Он живёт не в свете, а в том, что свет отбрасывает. В самой сердцевине страха.

Дом теней

Они шли. Казалось, вечность. Время здесь потеряло смысл, оно текло как мёд, тянулось и путалось под ногами.

И вдруг – дом. Он не вырастал из темноты, а скорее проявлялся в ней, как фотография в проявителе. Кривой, перекошенный, будто его строил кто-то, кто забыл, как выглядят прямые углы. Стены были из сгустившейся мглы, крыша обвисла, как грустная шляпа. Окна – слепые, затянутые паутиной из забытых обещаний.

На покосившейся двери висела дощечка. Надпись на ней будто выжгли:

«НЕ ВХОДИ. ЗДЕСЬ ЖИВЁТ ТО, ЧТО ТЫ О СЕБЕ ЗНАЕШЬ, НО НИКОГДА НЕ ПРОИЗНОСИШЬ.»

– Это… шутка такая? – Пусик споткнулся о собственную тень, которая вдруг стала непослушной.

– Нет, – ответил голос. Он был удивительно похож на голос Джо-Джо, только чуть старше и без привычной весёлой хрипотцы. – Это инструкция.

Из тьмы порога вышла Тень. Она повторяла контуры Джо-Джо, но была лишена красок, объёма, жизни. Просто плоская чёрная копия.

– Кто ты? – выдавил из себя Джо-Джо. По спине у него побежали ледяные мурашки.

– Я – твой страх быть ненастоящим, – сказала Тень просто. – Я знаю, где твой голос. Тот, который ты потерял, когда впервые заставил себя рассмеяться нарочно.

В голове у Джо-Джо пронеслось: «А что, если она и есть правда? Что если я – всего лишь клоун, а под маской – пустота?»

Испытание

– Чтобы войти, – сказала Тень, – оставь на пороге то, чем прикрываешься.

Гизмо сняла свои очки-калейдоскопы. Без них её лицо стало удивительно юным и беззащитным. Она щурилась, плохо видя.

– Ладно, – прошептала она. – Посмотрим на мир без увеличительного стекла.

Пусик, помедлив, достал из кармана свою волшебную ложку – ту самую, что всегда находила самую вкусную кашу в любой тарелке. Он погладил её ручку.

– Прости, старушка. Но, кажется, пора учиться искать самому.

Джо-Джо застыл. Чем он прикрывался? Шутками? Улыбкой? Он поднёс руку к лицу, будто хотел что-то стряхнуть. И… просто перестал улыбаться. С лица спала привычная маска весельчака, того парня, который всех смешит. Остался он сам. Усталый, немного испуганный, с глазами, в которых плескалась взрослая грусть. Он оставил на ступеньке эту свою «улыбку-щит». И внутри стало странно пусто и холодно.

– Теперь, – шепнули стены дома, – входи.

Внутри

Темнота внутри была не враждебной. Она была… честной. Как тишина глубокой ночи, когда остаёшься наедине с собой. По стенам скользили тени и шептали. Не чтобы напугать. Чтобы напомнить.

Ты боишься, что тебя полюбят не за то, кто ты есть, а за то, кем ты притворяешься.

Ты злишься, но глотаешь злость, потому что «хорошие мальчики» не злятся.

Ты мечтаешь не о приключениях, а просто о том, чтобы мама снова засмеялась… и чувствуешь себя виноватым, что не можешь этого сделать.

Шёпот касался каждого. Но больше всего – Джо-Джо. Каждое слово впивалось, как игла, потому что было правдой.

«А что, если без своих шуток я – просто пустое место? Кому я нужен такой – тихий, грустный?»

Он сжал кулаки. Глубоко вдохнул запах пыли и старых страхов.

– Да, – сказал он вслух, и его голос в темноте прозвучал хрипло, но чисто. – Да, я это всё. И боюсь. И злюсь. И не уверен. И это – тоже я. Я не прячусь. Больше не прячусь.

Голос, что звучит внутри

В ту же секунду в центре комнаты, там, где сходились все тени, вспыхнул свет. Не яркий, не ослепляющий. Мягкий, тёплый, как свет от ночника в детской. Он не гнал тьму, а просто существовал с ней рядом.

Из этого света, словно из воды, поднялся четвёртый кристалл. Он не сверкал, не переливался. Он был… прозрачным и глубоким, как взгляд. Казалось, в него можно смотреть вечно.

– Это голос, который звучит, когда ты перестаёшь играть, – прошептала Гизмо. Её глаза без очтов широко раскрылись.

– Когда ты просто есть, – добавил Пусик, и его собственное тело будто стало чуть более реальным, чуть менее дрожащим.

Джо-Джо протянул руки. Кристалл сам опустился на его ладони. Он был невесомым и в то же время бесконечно тяжёлым – весом принятой правды.

И тогда он услышал. Не ушами. Всей кожей, каждым нервом. Всего три слова, простых, как дыхание:

«Ты – достаточен.»

Возвращение

Когда они вышли, Лес Теней не исчез. Но он перестал быть угрозой. Он был просто… другим местом. Тихим. Усталым от груза чужих секретов. Может быть, даже благодарным, что кто-то наконец их унёс.

На палубе дирижабля, в луче единственного фонарика, выстроились в ряд четыре кристалла:

Первый – звенел беззвучным смехом.

Второй – пульсировал тихой мелодией.

Третий – переливался красками небывалых миров.

Четвёртый – просто был. Твёрдый, ясный, настоящий.

И когда они касались друг друга, возникал звук. Не песня даже. Скорее… вздох. Глубокий, вселенский вздох облегчения. Голос самого мира, который наконец-то собрал все свои кусочки воедино.

– Так вот он какой, – сказал Джо-Джо, глядя, как свет кристаллов играет на его ладонях. – Не идеальный. Не всегда весёлый. Но… цельный. Наш.

И он улыбнулся. Не той старой, натянутой улыбкой, которую оставил на пороге. А новой. Небольшой, немного усталой, но своей. Самой что ни на есть настоящей.

Голоса собираются

Обратный путь казался и короче, и длиннее одновременно. Дирижабль «Плюх-Плюх» теперь не фыркал от натуги, а гудел низко и успокоенно, будто кот, свернувшийся калачиком после сытного ужина. Под ними проплывали знакомые холмы, река Вираж блестела на солнце, как разлитая газировка. Где-то внизу, уже на подлёте к Веселундии, детишки гоняли воздушного змея в виде ощетинившегося дракона, а радужный мост сиял, будто его только что отполировали.

Джо-Джо стоял у самого края палубы, прижимая к груди небольшой холщовый мешочек. Сквозь ткань чувствовалось лёгкое, едва уловимое тепло – будто внутри бились четыре крошечных сердца. Больше всего он чувствовал кристалл Правды – тот был не просто тёплым, а живым, пульсирующим в такт его собственному беспокойному ритму.

– Четыре… – пробормотал он про себя. – Все вместе. А что, если…

Мысль подкралась неожиданно, колючая и холодная: «А что, если, когда всё вернётся, они увидят меня настоящего… и разочаруются?» Он почувствовал, как по спине пробежали мурашки, и съёжился, будто от ветра.

В этот момент что-то холодное и липкое коснулось его пальцев. Он вздрогнул. Это был Пусик. Молча, не глядя в глаза, призрак сунул ему в руку леденец-сердечко, уже слегка подтаявший.

– Э-э… спасибо? – растерянно сказал Джо-Джо, разглядывая конфету.

– Не за что, – буркнул Пусик, тут же сделав вид, что его невероятно заинтересовала какая-то точка на горизонте. – Просто… у тебя руки холодные. Или это я такой. В общем, съешь.

Сахарное тепло, сладкое и немного приторное, разлилось внутри. Ледяной комок тревоги в груди растаял, превратившись в просто лёгкую щемящую нотку.

Гизмо подошла тихо, облокотилась на перила рядом.

– Знаешь, что самое крутое? – сказала она, не глядя на него.

– Что?

– Что когда они зазвучат вместе… это будет не конец старой песни. Это будет начало новой. А новый микс всегда страшнее и интереснее старого хита.

Он кивнул, не совсем понимая, но чувствуя всем нутром: да, так и есть. Весь город сейчас – как его мама в те самые тихие дни. Забывший свою мелодию. Им нужно просто напомнить. Тихонько, чтобы не спугнуть.

Волшебство возвращается

Они приземлились не на площади, а на плоской, заросшей мхом крыше самой старой башни Веселундии – Башни Эха. Здесь было тихо, пусто и пахло временем – влажным камнем, старой древесиной и тем особым запахом, который бывает в библиотеках, где книги давно не открывали.

Внутри, в круглом зале с узкими стрельчатыми окнами, стоял Он. Орган. Не просто большой, а величественный, древний. Его деревянный корпус был покрыт сложной резьбой – там переплетались драконы и единороги, смеющиеся солнца и плачущие луны. Клавиши пожелтели от времени, некоторые клапаны заклинило. Он не просто молчал. Он спал. Сто лет. Или больше.

– Он замолчал, когда потеряли первый голос, – прошептал Пусик, боясь разбудить эхо. Его шёпот бесшумно растворился в пыльном воздухе.

– Не замолчал, – поправила Гизмо, осторожно проводя пальцем по пыльной клавиатуре. – Он затаился. Ждал, пока не соберут все ноты.

Они подошли ближе. Ниши для кристаллов были едва заметны – четыре углубления в форме разных символов на верхней панели органа. Гизмо аккуратно вставила Смех (звенящий, как бубенчики) и Музыку (вибрирующую низким, тёплым гулом). Пусик, набравшись храбрости, водрузил на место Мечту – та замерцала, рассыпав по дереву радужные зайчики.

Последний, кристалл Правды, оставался в руках у Джо-Джо. Он сжал его, почувствовав под пальцами гладкую, чуть шероховатую поверхность.

– Ну что, – выдохнул он, и голос его слегка дрогнул. – Готовы?

– Нет! – сразу же пискнул Пусик, прячась за Гизмо.

– Я тоже, – честно призналась изобретательница. – Но разве это когда-нибудь нас останавливало?

– Ворчун, а ты? – обернулся к нему Джо-Джо.

Гном стоял чуть поодаль, теребя свою бороду так яростно, что, казалось, вот-вот выдернет клок. Он был бледен.

– Что я, что я… – заворчал он. – Говорю же, живот сводит! И не от голода, а от всей этой… мистики! Ладно уж, делайте что надо, а я… я зажмурюсь.

Джо-Джо улыбнулся. И медленно, почти с благоговением, вложил четвёртый, последний кристалл в центральную нишу. Он вошёл туда с тихим щелчком, будто всегда там и был.

Песня мира

Сначала ничего не произошло. Только пыль, взметнувшаяся в лучах света из окон, закружилась чуть быстрее.

Потом орган вздохнул.

Глубоко, с придыханием, как человек, пролежавший долгие годы в неподвижности. Внутри что-то щёлкнуло, затрещало, заскрипело – не ломаясь, а просыпаясь.

И полился звук.

Не громовая симфония, а что-то другое. Сначала – просто шёпот. Как шуршание листвы за окном в безветренный день. Потом вплелась нота – весёлая, озорная, точь-в-точь как сдержанный хихик за спиной. К ней присоединилась другая – широкая, плавная, как мамина колыбельная, которую вдруг вспомнил. Потом – третья, воздушная и звенящая, будто обещание самого невероятного приключения. И наконец, снизу, будто из самых недр инструмента, поднялся глубокий, твёрдый, незыблемый тон. Фундамент. Правда.

Это не была мелодия в привычном смысле. Это было… дыхание. Дыхание самого города.

Звуковая волна, невидимая и нежная, вырвалась из Башни Эха и покатилась по улицам. И Веселундия отозвалась.

Брусчатка на площадях заиграла тихим, разноцветным перезвоном – каждая плитка своим голоском. Фонари вспыхнули не просто светом, а тёплым, живым сиянием, будто внутри у них зажглись маленькие солнца. Деревья качнули ветвями в такт, и с них посыпались не конфетти, а настоящие лепестки, пахнущие мёдом.

В домах люди замирали. Кондитер, замешивавший тесто, вдруг остановился, и на его лице появилась забытая улыбка – он вспомнил, как в детстве лепил из теста смешных зверюшек. Старушка у окна отложила вязание и, закрыв глаза, покачала головой – ей послышалась та самая песенка, что пела её мама сто лет назад. Даже суровый аптекарь, вечно ворчавший на детей, притих, и его глаза неожиданно смягчились.

Это была не магия. Это было воспоминание. О том, кто они. Все вместе.

Настоящий Джо-Джо

Джо-Джо стоял посреди зала, не в силах пошевелиться. Он слышал музыку, но сквозь неё, глубже, слышал что-то ещё. Тишину внутри себя. Ту самую, которая была всегда, но которую он заглушал шутками и смехом. И теперь, когда внешний шум стих, он наконец мог к ней прислушаться. И обнаружил, что она не пустая. Она была… мирной.

– Что слышишь? – тихо спросила Гизмо. Её голос прозвучал как часть общей гармонии.

Он не открывал глаз.

– Себя, – просто сказал он. И улыбнулся. Это не была та улыбка, которую он дарил миру. Она была меньше, спокойнее. Искренней. – И знаешь… мне с ним не страшно. Даже… хорошо.

Финал, который только начало

Когда последний звук растаял в воздухе, город замер на мгновение. Как будто сделав глубокий вдох перед тем, как зажить по-новому.

А потом – взорвался жизнью. Настоящей. Не приукрашенной, не конфетной. На площади Пусик, забыв про робость, пустился в дикий, нелепый танец, путая ноги и размахивая шарфом. Гизмо уже достала блокнот и что-то яростно чертила – судя по всему, схему дирижабля, который должен летать на энергии щекотки. Ворчун, откашлявшись, пробормотал: «Ну, раз уж музыка кончилась… может, и правда, пельменей?» – и пошёл в сторону дома, но походка его была не ворчливой, а скорее… торжествующей.

Джо-Джо вышел на балкон башни. Под ним кипел обновлённый город. Он поднял лицо к небу – чистому, бесконечно глубокому, голубому.

– А знаете, чего я теперь хочу? – сказал он, не оборачиваясь.

– Чего? – хором отозвались друзья.

– Сочинять истории. Такие, где будут не только хэппи-энды и шутки. Где будет всё: и смех сквозь слёзы, и музыка в тишине, и мечты, которые колются, как края у кристалла… и правда. Даже если она не всегда удобная.

– Значит, это была не последняя глава? – ухмыльнулась Гизмо, дорисовывая пропеллер.

– Первая, – твёрдо сказал Джо-Джо. – Самая первая.

Эпилог. На пороге

Позже, вечером, Джо-Джо Весельчак стоял на пороге своего дома-рожка. В руке он сжимал не Тихона, а простой камень с дороги – гладкий, тёплый от ладони. Он смотрел, как последние лучи солнца красили крыши Веселундии в цвет спелой малины, и думал.

Он думал не громкими, красивыми словами, а простыми, обкатанными мыслями, как тот самый камень.

«Сказка – она не в фейерверках и не в вечном празднике. Она – вот здесь. В этом тихом вечере. В усталости после долгой дороги. В памяти о маминой улыбке, которая, кажется, сегодня была чуть ярче. В друзьях, которые рядом, даже когда молчат. И в том, что где-то там, в темноте, наверняка уже зреет новая пакость. Новая история. И это… здорово».

Он улыбнулся. Самой обычной, человеческой, немного усталой улыбкой. Зашёл в дом, прикрыл за собой дверь.

В окне зажёлся свет – тёплый, жёлтый, уютный. А над спящим городом зажглись первые звёзды. Одна, другая, третья… Бесконечное продолжение.

Конец. Или… Только начало?

История Третья

Часовой Лабиринт

«В каждом мгновении спрятан целый мир – стоит лишь открыть глаза и сердце.»

– Андрей Добрый

Город, где время затаило дыхание

Веселундию обычно можно было описать одним словом: кавардак. Прекрасный, сладкий, громкий кавардак. Она походила на детскую комнату после самого лучшего в мире дня рождения. Радужная брусчатка под ногами, солнце, которое не просто светило, а будто прыгало по крышам, догоняя собственные лучи. Дома – ну, вылитое мороженое, которое вот-вот потечёт, но почему-то держится. Воздух пах жасмином, свежей выпечкой и… предвкушением. Здесь всегда что-то должно было случиться.

Но в то утро ничего не случилось. Вообще ничего. Веселундия проспала.

– Что за безобразие? – проворчал гном Ворчун, вылезая из кровати. Его борода была спутана, а ночной колпак съехал на ухо. – Где грохот? Где пение? Где этот несносный мальчишка с его будильником?!

Он подошёл к окну, протёр заспанные глаза – и его челюсть отвисла. Улица была пуста. Абсолютно. Лавки заперты, шторы не колыхались. Даже крылатые велосипеды, обычно носящиеся туда-сюда, висели в воздухе неподвижно, словно мухи в янтаре. Город не спал. Он… застыл.

Солнце висело прямо над головой, будто его пригвоздили к небу. Его лучи, обычно такие живые, замерли в пространстве – световые пылинки застыли, превратившись в золотую пыль. Река Вираж, та самая, что по субботам бежала задом наперёд, остановилась. Её поверхность стала гладкой и страшной, как чёрное стекло. Даже мармеладные лягушки у пруда застыли в самых нелепых позах: одна в середине прыжка, другая – с высунутым языком.

– Заговор, – прошипел Ворчун, и в его голосе прозвучала не привычная ворчливость, а настоящая тревога. – Пахнет большой, жирной пакостью.

Джо-Джо Весельчак стоял посреди главной площади и чувствовал, как у него сводит живот. Не от страха. От тишины. Его рыжие вихры, обычно торчащие, как после встречи с грозовым облаком, безвольно обвисли. Веснушки на лице, похожие на рассыпанные ноты, казались сейчас просто грязными пятнышками. В руке он сжимал Тихона. Будильник был тёплым, живым.

– Тихон… – прошептал Джо-Джо, тряхнув его. В ответ – слабый, далёкий звяк, будто из-под толщи воды. – Чувствуешь? Всё… кончилось.

Тишина была не просто отсутствием звука. Она была материальной, тяжёлой, как одеяло. Почтальон Мятлик замер на полпути, его тень вытянулась до нелепых размеров и тоже застыла. Дети, игравшие в классики, превратились в статуи, балансирующие на одной ноге. Их замерший смех висел в воздухе невидимым облаком. Братья Блинчики у своего киоска окаменели в вечном споре: один с ложкой, застывшей в воздухе над взбитыми сливками, другой – с пирогом, из которого навеки остановилась струйка глазури.

– Джо-Джо! – Голос Гизмо разрезал тишину, как нож. Она выскочила из-за угла, её косичка с шестерёнками бешено звенела – единственный живой звук во всём мире. В руках она сжимала смятые чертежи. – Время. Оно не просто остановилось. Его… выключили. Как лампочку. И я почти уверена, кто стоит за розеткой.

– Слуны? – прошептал призрак Пусик, вынырнув из-за спины Джо-Джо. Его полупрозрачное тело колыхалось, как желе. – Мы же их… мы же победили? Разве нет? – Внутри у него всё сжалось в комок. «А вдруг я бесполезен? Вдруг моя невидимость – это просто уловка, а в настоящей беде я ничего не смогу?»

Джо-Джо, не глядя, положил руку ему на плечо. Прошёл сквозь дымку, но тепло ладони Пусик почувствовал.

– Мы вместе, Пусь. Ты не один. Никто из нас не один.

И от этих простых слов внутри призрака что-то ёкнуло и потеплело.

– Их следы… я видел, – проворчал Ворчун, выходя из-за фонтана. Он был весь в блёстках ивойны. – Ночью. Река шептала что-то… на их языке. Я не расслышал, но понял – ничего хорошего.

В этот момент Тихон на руке у Джо-Джо вздрогнул, затрещал, и из его корпуса вырвался луч света. В воздухе замерцала голографическая карта с одной-единственной пульсирующей меткой: «ЧАСОВОЙ ЛАБИРИНТ». Надпись горела тревожным, ядовито-красным светом.

– Они не просто вернулись, – тихо сказала Гизмо, касаясь дрожащего изображения. – Они украли само время. Движение. Жизнь. Чтобы запустить Чёрный Карусель навсегда. Чтобы наш мир стал просто… красивой картинкой в их коллекции.

– Что будем делать? – тявкнул Бублик, бегая кругами и обнюхивая застывшие тени. – Может, хоть белкам наваляем для начала? Поднять боевой дух!

– Будем искать Ключ, – Ворчун провёл ладонью по бороде, и с неё посыпался иней. – Ключ Вечности. Его выковали древние Часовщики, чтобы чинить сломанные секунды. Он в Музее. Но сначала, – он упёр руки в боки, – мне нужен борщ. Серьёзный, наваристый, с чесноком. На пустой желудок подвиги не совершаются.

– Да что ты всё со своим борщом! – вспылил Джо-Джо, и в его голосе впервые за это утро прозвучали знакомые нотки. – Город замер! Смотри вокруг! Перекусим по дороге мармеладом, если надо. Действовать надо сейчас!

Музей Веселундии без посетителей был самым жутким местом на свете. Обычно здесь стоял гам детских голосов, топот ног по паркету, возгласы удивления. Сейчас – только тяжёлая, пыльная тишина. Полоски света из-под штор лежали на полу, как лезвия, поднимая целые облака древней пыли.

Витрины с реликвиями смотрели на них пустыми глазами. Вот первый саженец Конфетного Дерева в горшке – теперь просто сухая ветка. Вот голографический дневник основателя города – экран потух. Вот знаменитые часы с кукушкой, которая орала: «Время – это мороженое, тает, не успеешь оглянуться!» – теперь немые, с застывшим маятником.

– Ключ должен быть здесь, – Ворчун указал тростью на витрину с пожелтевшей картой древнего города. – Без него мы лишь зрители в этом остановившемся кино.