Читать онлайн Кошкин Дум бесплатно
Заправка.
Проснулся Карамелькин, как обычно, от тишины. Окна его квартиры, что в зале, что в спальне выходили во двор. Дворы старых «хрущёвок» часто неторопливы и молчаливы, как и их немолодые обитатели. И молодые тоже. Карамелькин был тому примером. Говорить ему нравилось больше всего с самим собой, и этот разговор был одновременно многословным и молчаливым. Иногда он, конечно, размышлял вслух, замечая это только в тот момент, когда (зловещим голосом) уже было поздно, и он пытался избавиться от этой привычки, потому что, случалось, натыкался на понимающие взгляды посторонних.
В голове шумело, в последнее время такое случалось. А может и не в голове, понять сходу было сложно, может, где-то на улице. Карамелькин беззвучно потянулся, затем скинул одеяло, хрустнув, пошевелил ступнями и пальцами ног, повел лопатками, и только потом неторопливо и осторожно поднялся. Мышцы побаливали – на прошлой смене пришлось потрудиться. Он подошел к окну, отодвинул плотные шторы и белую тюль с красными ягодами, за окном было сумеречно – зимнее утро нередко можно спутать с вечером. Гул шел с улицы. Он не стал открывать балкон, ему просто нужно было понять: голова или снаружи?
В поликлинику идти не хотелось, все равно там нет штатного невролога. Очереди, очереди, очереди… на тот свет очередь короче. Чтобы взять направление нужно попасть к терапевту, талончик только на следующую неделю, а и даже с талончиком – пропуском, придется ждать. Сначала до времени, указанного в этой похожей на чек бумажке, а потом и дольше, на два-три-четыре часа, как будто раз чек не оплачен, то и не должен тебе никто и ничего. Двери в кабинет будут открываться и закрываться, туда-сюда будут шнырять больные и здоровые, по талончикам и без, и врач будет одним разрешать войти без очереди, повторно с анализами, за больничным, за справкой, за направлением, что будет дразнить и так напряженную очередь – мало ли желающих прошмыгнуть, потому что им-то уж нужно; а других будет водить сам, за руку – тех, у кого мало-мальский блат, или просто приглянулись уже давно не молодому, на пенсии да с седыми понятиями, терапевту.
Кто бы нас всех вылечил? От претензий, от неприязней, от гнева, раздражения, презрения, агрессии? К тому же деду, что может и не виноват ни в чем? Делает свое дело, молча, внимательно, досконально. Приносит пользу в меру своего понимания. А ведь и он человек. Где-то устал, где-то недоспал, где-то и у него уже давно побаливает непонятно что – организм не машина, на винтики не разберешь. Вот и пропускает мимо ушей чужое нытье, отсеивая только то, что можно отнести к симптомам. Вот и кажется некоторым, что доктору все равно, и никому до вас нету дела.
Никому и нету, кроме тебя самого.
***
Жена все еще тихо посапывала, модное каре, только вчера обновленное, красиво прикрывало лицо, и Витя решил ее не будить. Съездить в магазин за продуктами можно и одному. Пусть человек поспит в единственный выходной.
Карамелькин тихонько помылся, собрался и вышел из квартиры. Бережно прикрыв дверь, Витя придержал и провернул ключ двумя руками, чтобы избежать резкого щелчка. Замок все равно подло щелкнул, как подмигнул, но все же не так громко, как если бы Карамелькин не старался.
Он спустился со второго этажа и вышел во двор. Гул исходил от соседней пятиэтажки. Карамелькин напрягся – всякие шумы и ремонты по выходным его изрядно бесили, а тут, похоже, намечалось что-то именно в этом духе. Опять под новый год решили людей без воды оставить, сантехники, ё-моё. Пёс их дери! Несмотря на злость, Карамелькин мысленно хохотнул, в голове возник образ собаки, с грустно стиснутой пастью, «жарящей» сантехника, выдавивший злость пусть и шершавой, но комичностью представленной ситуации. В последнее время он избегал ругаться матом, даже мысленно, и искал всяческие замены, что иногда получалось забавно – пятнистый пёс в его воображении не знал куда деваться и хмурил брови.
Вообще, Витя давно заметил, что своим настроением вполне себе можно управлять, конечно, если не в состоянии штопора. Представляешь себе позитив в любом его проявлении, «накручиваешь» себя в положительном направлении. Ведь если можно «накрутить» тревогу, то почему бы не сделать это и в обратную сторону? Не всегда получалось, даже скорее получалось редко, иногда мысли увлекали настолько, что он увязал в них, как кирзовые боты, зачерпнувшие бортами песчано-гравейной смеси. А поймать себя на том, что уже давно находишься за пределами реальности получается далеко не сразу, чаще только в тот момент, когда мысленно уже мочалишь в крошку морду начальника, нагловато-развязно ставишь на место «гаишника» или похабно-удачно шутишь с соседкой, что носит брючки «в облипку». И тут уже не ты управляешь настроением, а получается, что оно подмяло тебя под себя. И ты либо колотишь по рулю, либо хохочешь во весь салон так, будто все вокруг должны слышать твой самодовольный смех. И это не ты. Это оно внутри тебя контролирует процесс, а нужно – наоборот, поэтому и стоит пробовать управлять собой снова и снова.
Карамельки с «хэканьем» выдохнул. В реальных ситуациях он терялся. Равномерный ход событий нарушался, и каждый раз это было сюрпризом, к которому он был не готов. Жизнь всегда заставала врасплох. И только потом, когда было уже безнадежно поздно, на ум приходили остроумные, как ему казалось, меткие, рассудительные, логичные (какой же ты умница, Карамелькин!) варианты построения диалога.
Стоянка была совсем рядом, чуть правее от подъезда, до машины минута ходьбы. Авто завелось легко, температура была плюсовой, несмотря на декабрь. Когда обороты спали, Карамелькин нажал на газ, включил заднюю передачу, вырулил из ряда машин и выехал на дорогу. Тут Карамелькин снова хихикнул. Он мысленно комментировал (любил поговорить с собой) свои действия, и получилось такое: когда обороты спали, Карамелькин тронулся.
Выезд со двора был так же свободен, как всегда в выходные, машин на дороге было мало. Он повернул налево. Сначала нужно было заправиться. Ехать была недалеко. По сразу непонятной для себя причине Карамелькин решил залить полный бак и заполнить канистру – чего он делал только когда нужно было ехать куда-нибудь, ну, очень далеко, например, на дачу к родителям жены, что была за двести километров. Сейчас же причиной была внутренняя тревога. Карамелькин вообще был тревожным человеком, он жил в мире вероятностей, в мире опасностей, в мире непредсказуемости, отсюда и происходили попытки самоконтроля. Спровоцировать тревогу могло все, что угодно. Зная за собой такие особенности, Карамелькин провел небольшой внутренний анализ, чтобы нивелировать крест тревоги, как он это называл, и сделал вывод, что причиной тому стал гул у соседней пятиэтажки.
Ну, и… пёс с ним. (Пес и заправщик? Почему бы и нет.)
Крест тревоги Карамелькин научился визуализировать не так давно. Кто-то из «сельских психологов» в ютубе объяснял, что так можно избавиться от напряжения. Витя представлял его себе в виде креста тамплиеров, только зеленого цвета. Слева размещались минусы ситуации, справа – плюсы, сверху – глобальное влияние, а снизу – заземление, громоотвод. И, в самом деле, перебирая все эти пункты, Вите удавалось отвлечься от неприятных ощущений и мыслей примерно так же, как можно нырнуть в сон пересчетом слонов.
Радио было настроено на любимую радиостанцию, ту, где больше было разговоров, чем музыки. Витя и сам не так давно работал на радио, в отделе рекламы. Вспомнился случай, когда хозяин станции чуть не уволил пару человек за выпуск в эфир передачи в формате рок-энциклопедии. Барин считал, что текста в эфире быть вообще не должно, кроме коротких новостей, прогноза погоды и пары придурковатых юмористических передач. А кто-то из менеджеров продал клиенту то, что тот хотел – биографическую программу о рок-группе. Композиция за композицией перемежались рассказом о «непростом творческом пути». С наркотой и пьяню, трагедиями и чудесным исцелением. В общем-то и группа была неплохая, Карамелькину нравилась.
Витина любовь к бормотанию в эфире брала корни из юности, когда из радио у людей была только радиоточка. Когда аппарат сломался (хотя, чему там ломаться?), мама не стала покупать новый, но Витин брат приволок откуда-то небольшой пластиковый динамик, сказал – из танкового подшлемника. И где он только доставал всю эту хрень? Динамик пригодился, Карамелькин прикрутил к нему два проводка, другие концы вставил в розетку радиоточки (таких в квартире было две: одна на кухне, а вторая через стенку, в спальне, прямо у Витиной кровати), и это сработало. Звук был тихий, но вполне достаточный. Работу свою единственно доступная радиостанция прекращала в полночь, гимном, и обычно Карамелькин успевал к тому времени уснуть, под монотонный голос, распавядаюшчы пра апошнія навіны культуры (бел.: рассказывающий о последних новостях культуры).
Часто было не важно, о чем они там говорят. Иногда Витя включался, но по большей части голоса его, тревожного, просто успокаивали, как будто кто-то все таки был рядом. Парадоксальным образом он любил одиночество, но боялся его тишины.
***
– … колонны бронетехники расквартированы недалеко от границы, но это лишь потому, что так выбрано место проведения учений. По легенде противник наносит удар с юга, «северные» его отражают и переходят в контрнаступление…
– То есть никакой угрозы для соседей мы не создаем?
– Сопредельная сторона приглашена на учения в качестве наблюдателей, и нами получено согласие на участие нескольких пограничных частей соседей в тактических играх по предотвращению террористической атаки.
"Ну вот, – подумалось Карамелькину – вместе! Не один против одного, а – вместе!"
Автор передачи, похоже, был против, поэтому дальше шел тревожный наброс. Витя, уделяя больше внимания дороге, чем смыслу, слушал в пол-уха, и поэтому тревогу накапливало скорее его подсознание.
– И напоследок, хотелось бы задать нашему эксперту несколько вопросов по глобальным вопросам. Не так давно, вы помните, разразился конфликт на острове Ничейном. К счастью, он уже закончен дипломатическим усилиями, что вы можете сказать по этому поводу? Какая сторона оказалась в выигрыше?
– Ну, для начала стоит отметить, что все еще далеко не закончено. Там, я напомню, как и в нашем случае…
– Да-да-да…
– … южная страна против северной…
– Дорогие слушатели, никаких аналогий, просто так совпало.
– Да, совпало. Ну, так вот, когда-то, еще при союзе, наши системные аналитики просчитали…
– Школа аналитики в союзе была на высоте…
– Да, поясню, что системными аналитиками тогда называли не тех, кто сейчас так называется…
– Сейчас это, мм…, компьютерщики…
– Да. А тогда это были люди, которые просчитывали и сопоставляли системы – экономические, ресурсные, военные, идеологические, и так далее…
– …политические…
– …так точно. Так вот по нашим расчетам, через двадцать семь минут после объявления войны север должен был бы объявить о полной капитуляции.
– Вот как!
– Да. А что бы вы думали? Юг обладает совокупностью намного большего количества ресурсов…
– … кроме территории…
– … ну, это, извините меня, некомпетентное замечание, потому что, понимаете, да: если в однокомнатной квартире десять солдат, а в двухкомнатной всего один, то, сами понимаете, в чью пользу разрешится ситуация, несмотря на территорию…
– … просто уточнение…
– …принято. В современном мере имеет значение количество и качество, но это скорее количество, помноженное на качество, плюс технологии, логистика, военная экономика…
– Как вы видите в этом плане нашу страну?
– Мы готовы противостоять современным угрозам на достойном уровне. Стоит отметить, как и наши, будем говорить, оппоненты. Сейчас, вы знаете, много совместных программ, некоторые из которых, как это ни парадоксально, не могут быть свернуты, и, взаимодействие по которым не может быть прекращено даже в случае прямого вооруженного конфликта.
– Вот как?
– Да уж, одни будут воевать, а другие сотрудничать… ха-ха-ха…
– Неужели это настолько важно, что даже война не сможет…
– Это глобальные проекты, такие, например, как защита от внешней угрозы всей планеты.
– А… есть предпосылки?
– Они всегда были, просто мы их, условно, не замечали. Солнечная активность, астероиды, инопланетяне…
– Мы готовимся к войне против инопланетян???
– Нет, конечно… хотя, можно это назвать и так… мы готовим план действий «на случаи, если…».
***
Дорога к супермаркету тоже заняла пару минут. Народу поутру было немного, Витя спокойно припарковался, достал ключ из замка зажигания, небрежно обрубив уверенный голос военного эксперта, и пошел на закупки. Список они еще вчера составили вместе с женой – на две недели, чтобы не тратить время на постоянные заезды перед самым Новым годом. А по мелочи, вроде хлеба, можно было купить и в небольшом гастрономчике рядом с домом. Люди называли его «Олений». Лет двадцать назад из лесополосы в магазин наведался настоящий, маму его, олень. Недалеко от дома находилась кольцевая дорога, за ней и довольно обширный участок перед ней был занят заказником, так что от лесочка до магазина был, может, какой километр.
Олень вошел в магазин прямо через стеклянную витрину, которая была от потолка до пола. В те времена, по понятным причинам, витрины было не принято как-то разукрашивать или завешивать баннерами с принтами огромных овощей и мяса – их в магазине зачастую просто не было, так что олень проломил стекло и втиснулся внутрь. Зашел за хлебушком.
Мысли снова бежали впереди тележки…
Теперь так не зайдешь – повсюду камеры, запреты, камуфляж и особое мнение, что постараются вложить в голову и тебе, и тому оленю. И за стекло придется заплатить и за хлебушек – где надо поработать сверх того, где надо молчаливо согласиться, спрятать глаза, сделать вид, что тебя не касается, дать слабину, но убедить себя, что тебе просто все равно. А если уж претендуешь и на масло – будь готов сам подняться на ступеньку выше и вкладывать в голову другим, – тем, кто в состоянии терпеть и желает стабильности, – генеральную и не очень прямую линию так, чтобы со стороны она выглядела прямой идеально. И ведь что самое поганое – оно так по обе стороны забора, только «там» сортиры теплее, да язык мой – не враг мой. Да и ладно… Может и не так… Может, для кого-то важно одно, для кого-то другое. А вот, например, могут ли онкологи с обоих сторон обсуждать профессиональные темы? Вне нарративов витрины? Несмотря на то, что нарративы эти сами по себе – та еще опухоль? Дайте людям жить спокойно. Не внушайте им ничего, кроме доброты, любви к маме, близким, соседям. Пусть думают, что это норма – быть добрыми, раз уж так устроены, что ими с легкостью можно манипулировать…
Среди прочего были и другие плюсы съездить в магазин без жены. Во-первых, она бы и сама, может быть, не захотела. Без нее все было намного быстрее, Маша постоянно отвлекалась от списка и норовила взять «еще вот это, и вот это, и вот еще это». С Машей, как, наверное, и с многими жёнами, можно было зайти в магазин за молоком, а выйти с двумя доверху набитыми торбами. Такая поездка могла растянуться на часы вместо прагматичного получаса. А без нее – можно и покурить. Карамелькин бросал и все никак не мог бросить окончательно. Он добился некоторого успеха – например, он не курил дома, как делал это раньше. Представляете? дома у этого паровоза совсем не было тяги, но все же не мог себя заставить не курить вообще. Дымил тревожный Карамелькин обычно после заправки, но в этот раз, отвлеченный размышлениями о странном гуле, совсем забыл.
В супермаркете отложенные ожидания проявились и Карамелькин поторопился. Сзади намечалось скопление народа, и Витя похвалил себя дважды – за то, что хотя и не нарочно, нашел аж целых два повода покурить, ну, или покурить дважды по поводу. Эти две настоящие причины прятались где-то в глубине, на поверхности же Витя, в попытке обмануть самого себя, сформулировал их иначе: вот, что значит вовремя проснулся и приехал до того, как магазин наполнился посетителями, и при этом организованно уложил в корзину все, что планировалось. Внутренняя, ё-маё, диспозиция – она у всех в порядке.
Сзади что-то грохнулось, растяпа в роговых очках, что вышли из моды лет тридцать назад, уронил стеклянную банку с маслинами, и те разбежались в разные стороны по гладкой плитке как пузатые проворные тараканы. Витя взглянул на это событие со стороны внешней диспозиции, и пришел к выводу, что руки у людей растут не из того места.
В момент, когда продавец протянул Вите чек, экраны, расположенные в предкассовой зоне, вдруг заорали визгом и – тут же стихли. Кто-то такой же криворукий, как и любитель маслин, решил вместо рекламы, для чего в первую очередь и были предназначены экраны, пустить в эфир утренние новости.
Передавали что-то срочное, эфир все время обрывался, экраны дребезжали помехами как как старые ламповые телевизоры времен дикого «совка». Звук выровняли, но Карамелькина больше заботило то, что он, во-первых, обнаружил потерю скидочной карты СТО. «Новостники» часто кричат: «волки, волки», при этом выдавая информацию такими мелкими порциями, как если бы в кинотеатре выдавали попкорн поштучно. Давно уже стали фоном. Карамелькин воспроизвел в памяти момент расплаты на станции и утвердился в уверенности, что забыл карту на заправке. А, во-вторых, курить хотелось прямо невыносимо. Забытая карточка давала повод покурить и сейчас, на парковке, и после заправки, куда нужно и можно было заехать: станция все равно находилась по пути домой.
***
Возле касс тем временем стала собираться толпа, именно толпа, а не очередь, грубая, хмурая, тупая. Люди стремились поскорее покинуть магазин, слухи кубарем распространялись в благодатной среде людских страхов, обгоняя неповоротливые фотоны. Большинство из собравшихся притягивали новости. Крайне испуганная и растрепанная дикторша с мокрыми глазами, вот-вот готовыми пустить черные ручейки туши, начитывала стандартное объявление о том, что для паники нет оснований, и делала это на фоне каких-то невероятно огромных, наклоненных под углами в разные стороны башен и труб, нечетко торчащих в серой дымке прямо за Эйфелевой башней. Картинка менялась, мельком показывали другие крупные города с необъяснимыми разрушениями и огромными образованиями в виде сложных геометрических фигур, словно беспорядочно разбросанных нетвердой рукой ребенка поверх старой игрушечной застройки. Один из городов был полностью в черном мареве, из которого как трусливые суслики торчали, наблюдая за дымом без огня, встревоженные небоскребы. Еще работающая уличная камера из другого места показывала результаты работы дыма или какого-то другого воздействия – все видимое пространство было усеяно телами.
Магазин тряхнуло (чего Карамелькин, чью тележку в этот момент колбасило на ребристой поверхности грязезащитной решетки на входе в магазин, не заметил), и толпа дружно ахнула. Раздались визги и повышенные голоса, невозмутимыми оставались лишь лица кассирш, чья задача по расчету и принятию оплаты за «отпущенный товар», за последние десять минут никак не изменилась. Лица их стали более жесткими и настороженными, под шумок количество попыток чего-нибудь умыкнуть всегда возрастало. Новости до них не дошли.
– Почему работает только одна касса! – Возмущенно истерил мужчина небольшого роста и в костюме с претензией.
Касс было открыто уже три, но этого явно было недостаточно, и для мужчинки с претензией не имело никакого значения. Массы были на пороге паники. Начались стычки между покупателями, лязгали тележки, доверху забитые (когда только успели?!) продуктами, уже не одна банка успела грохнуться о пол, куда там пузатым тараканам! До Нового Года было еще целых две недели, а магазин внезапно наполнился доверху с пенкой, как в самые пиковые предпраздничные часы. Все вокруг гудело и возмущалось.
***
Карамелькин бережно упаковал продукты в багажник, предусмотрительно отгородив их от канистры пластиковым щитом. На работе хотели выкинуть ненужные вывески, и Карамелькин прихватил пару домой – в хозяйстве пригодятся. На лицевой стороне рекламы был ухоженный до сопливости «успешный образ» и (нагло прямолинейный, «на отцепись») незатейливый в своей простоте слоган: Скидки всему голова! «Уж не твоя ли голова, – подумал Карамелькин, глядя на прилизанную рожу. – Если твоя – пиши пропало».
Когда Карамелькин закуривал, руки его тряслись от нетерпения. Зажигалка блеснула металлом, поощряя это нездоровое дело. После первой глубокой затяжки он наконец обратил внимание на окружающих, мутные пятна которых на периферии зрения двигались как-то уж очень хаотично. Люди вокруг вели себя нервно, рядом прошла пара, парень с девушкой, – девушка плакала, и чуть не падала. Если бы не спутник, ей явно было бы не устоять на ногах. Карамелькин невольно снова потянулся к сигаретам, где-то на заднем плане сознания ему показалось, что всем, как и ему, просто невыносимо хотелось курить, и весь этот бардак только от одного – у людей закончились «сиги», а прекратить его можно одной, и даже и не очень глубокой затяжкой.
На выезде с парковки скопилось несколько авто, что там впереди происходило было не видно, кто-то сердито сигналил, и кто-то также сердито сигналил в ответ. Карамелькин же, раздобревший после перекура, воспринимал все флегматично: такое случалось. В конце концов пробка и в самом деле рассосалась. Карамелькин повернул налево. Это был самый сложный поворот по пути домой – нужно было пропускать авто с обеих сторон. Дальше разворот и почти до самой станции заправки по прямой. В конце было еще пару незначительных поворотов, ее нужно было объезжать справа, но это можно не учитывать.
Перед заправкой опять образовалась пробка – вот уж такого Карамелькин вспомнить не мог. Даже в самые загруженные дни все желающие помещались на площадке перед колонками, а тут хвост стоял прямо до предыдущего перекрестка. Эта пробка тоже быстро таяла, наверное, так же быстро, как была разобрана заправка неизвестными героями труда. Причиной затора скорее всего было удивление, с которым водители проезжали мимо – на месте здания заправки оставался только металлический каркас. Колонки еще были на месте, перед ними стоял знак «кирпич» на грубой сварной металлической треноге, а вот крыши над колонками и магазинчика, где производилась оплата, уже не было. Был только стул внутри каркаса с сидящим на нем черным манекеном, на том примерно месте, где обычно находился кассир. Карамелькин прикинул, что он был здесь, может, чуть более часа назад, и не было никаких намеков на то, что станция прекращает работу. Да за такое время просто невозможно было ее разобрать, убрать полки с продуктами, оборудование, то-сё, да еще и подмести. Вокруг и внутри каркаса было идеально чисто, из асфальта просто торчали железные столбы, соединенные между собой более тонкими перемычками.
В общем, Карамелькин тоже был удивлен и впечатлен. Сзади посигналил менее сентиментальный водитель, Витя прибавил газу и лишь краем глаза успел заметить, что у манекена вдруг… отвалилась рука.
Возле дома Витя стал на прежнее место. Стоянка, против обыкновения, тоже выглядела более оживленной. Около пяти-шести машин возились люди с пожитками, похожие больше на беженцев, чем на солидный контингент столичной парковки. Карамелькин выгрузился, закрыл машину и глянул в направлении, что указывал какой-то возбужденный мужик с грустными и рассудительными глазами (прям как у пса, – в который раз глумливо подсказал внутренний голос) и в бурой куртке. За пятиэтажкой, из-за которой с утра шел гул, виднелась ровная черная с серебром матовая труба шириной метров десять и высотой, которая сразу сложила паззлы в голове у Карамелькина в жирный кроваво-алый крест, и уже не тревоги, а паники.
Рот вдруг наполнился большим силиконовым пузырём размером с воздушный шар, глотать стало тяжело; несмотря на легкость, проходя через горло, он трансформировался в тягучую массу, одновременно не имеющую материи и забивающую горло тягучим тестом.
Что там по новостям? Зачем все эти слёзы?
Пространство расширилось, маленький уютный двор превратился в огромную степь, где ни с одной стороны не было никакой защиты, вот-вот стоило ожидать атаку пикирующей нечисти и понимать, что попытка прикрыться рукой ничего не даст.
Рука… Рука, кажется, рассыпалась при ударе о землю… или… нет?
Зернистый асфальт под ногами двигался так быстро, как он способен это делать в глазах пьяного, на секунду осознающего вокруг происходящее, и, так же как у нетрезвого, по бокам все тряслось и кружилось, еще чуть-чуть и ноги безвольно потеряют сцепление с поверхностью и наступит отрезок свободного планирования в ожидании саднящего удара.
Кто все эти люди с мрачными чемоданами? Теперь вот эта труба? Почему именно у нас во дворе?
Новостные каналы…, бегущие в люди…, разобранная СТО…, манекен… руки… люди… ТРУБА…!
На слабеющих посекундно ногах, с безумием торнадо в голове, Карамелькин на автопилоте добрался до подъезда, и из последних сил, весь в струящемся поту, в запотевших очках и с вибрирующей челюстью ввалился в квартиру.
Несмотря на весь шум, а нашумел Карамелькин на полные штаны и брошенные на ламинат четыре тяжеленных пакета, жена, видимо, не проснулась. Карамелькин, задыхаясь от волнения настолько, что вдох вызывал в груди болезненные ощущения, первым делом скинул как попало обувь и куртку прямо на пол прихожей и рванул в туалет. И как ни хотелось ему опорожниться, в тот момент, когда он стянул штаны и шлепнулся на унитаз, позывы внезапно прекратились. Витя потел. Спустя минуту дыхание выровнялось, и он, наконец, смог сделать вдох полной грудью и перестать судорожно бороться с нехваткой воздуха. Зато тут же с болью скрутило живот и Витя, желая снять напряжение, растопырил полусогнутые руки, и уперся ладонями в узкие стены туалета.
Одновременно со светом в туалете включалась вытяжка. Достаточно шумная, чтобы снаружи приглушать лишние звуки, и чтобы внутри приглушать звуки извне. В реальной жизни такой глушитель стоит чуть ли ни у каждого первого в голове, Витя же предпочитал страховаться и дублировать. Дверь в туалет открылась, – когда дома не было посторонних, закрываться на замок в семье Карамелькиных было не принято. Из-за вытяжки Витя не слышал, как жена поднялась с дивана и подошла к туалету. Он взглянул на ее заспанное, безмятежное и со счастливой улыбкой лицо, и на мгновение подумал, что все это – лишь паническая атака, что ничего на самом деле не было, что ему все померещилось.
– Тебе что-то болит? – Маша заметила состояние мужа, и ее полусонные глаза мгновенно распахнулись.
– Посмотри в окно, – спокойно попросил он. Карамелькина вдруг отпустило: мой дом – моя крепость.
Маша прошелестела ночнушкой, направляясь на кухню.
– Ничего себе, – в голосе ее не было должного удивления, – и куда это они все собрались?
Карамелькин понял, что она смотрит на парковку.
– Левее, – крикнул он.
– Охренеть, – вот, эта интонация была уже ближе, но все же недостаточно соответствующей происходящему.
Маша увидела трубу, но поначалу не увидела в ее появлении ничего такого. Мало ли кто, чего и как строит в наше-то время. Ее возглас был связан с грандиозностью, но никак не с тем, что размеры трубы были просто сверхъестественными.
Витя присоединился к жене. Маша стояла, уперев руки в бока, Витя прятался за цветастой занавеской. Оба смотрели на бликующее серебром новообразование. Вдалеке над серым небом раздался низкий монотонный трубный звук из района контроктавы, ровный как безнадежность, и Маша повторила «охренеть!» еще раз. Витя повторил вслед за ней, но уже не только трубе, но и парковке – народу там прибавилось как на базаре в пик продаж, похоже там не было ни одной (кроме Витиной) машины, в которую бы не пихали самые разнообразные вещи.
Когда обороты спали, Карамелькин тронулся.
Один день назад.
До двух с половиной лет Маша почти не говорила, родители обошли кучу специалистов, когда этот ресурс был выработан, перешли к народной медицине, но бабушки-шептухи, дедушки-ворожеи и прочие шарлатаны, тоже оказались бесполезны. Свое дело сделали такие же бессловесные, как и Маша, куклы. Обычно девочки в таком возрасте пытаются подражать взрослым: кормят, укачивают, воспитывают. Ну, а Маша своих кукол учила. Где она это увидела и с кого бала пример, никто никогда так и не узнал. В доме не было телевизора, семья жила по съемным квартирам и старалась не обременять себя громоздкими вещами, а телевизоры в то время были тяжелыми ящиками, даром что показывали от силы три-четыре канала.
Родители плакали, сжимая губы в счастливых от переизбытка чувств улыбках, когда им удалось случайно подсмотреть, как Маша разговаривает со своими ученицами.
Это, конечно, не был разговор взрослого с детьми, это был, сами понимаете – детский лепет, но это было уже кое-что.
Когда пришло время Маше самой сесть за парту, она общалась и вела себя как обычный ребенок, за тем исключением, что учеба давалась ей с большими трудностями. Она многого не понимала, поэтому просто заучивала. С первого по последний класс, все, чего она не могла понять, она зубрила. Школу она закончила на «хорошо» и «отлично». Затем был педагогический техникум, а затем Маша стала учителем младших классов.
Такое случается, люди с подозрением на умственную отсталость в итоге учат других.
С тех самых кукол быть учителем – стало Машиным состоянием души. Ей нравилось в своей работе все, за исключением того, что к работе учителя отнести нельзя. Всякие бюрократические бумажки, например. На них времени порой уходило больше, чем на, скажем канцелярским языком, – учебный процесс.
Она была хорошим учителем, показательными были те случаи, когда некоторые из ее учеников-середнячков переходили в другие школы, и резко становились отличниками минимум на полгода. Они уже знали ту программу, которую в других школах еще не освоили, и знали ее не, по меркам средней школы, на уровне.
Ну, вот, Маша была учителем, а у учителей начальной школы, как это ни печально – шестидневка. Был один «ход конем»: чтобы не сидеть понапрасну в пустом классе, некоторые учителя, и Маша в их числе, вели платные уроки для дошколят. Выходило всего пару часов, а шло в зачет за отработанную субботу, плюс доплата за заработанные для школы внебюджетные деньги.
В эту субботу у Маши было дежурство. В предпраздничные дни дошколятам сделали первые в их жизни каникулы, поэтому учителям нужно было просто прийти и «отбыть часы». Как на зло, большая часть коллег уехала на экскурсию, за города. В школе было пустынно и беззвучно.
***
Когда Витя был на выходном, он отвозил, а затем и забирал Машу обратно. В этот день совпало так, что о том, как добраться, Маше можно было не беспокоиться. Сейчас Витя работал по графику «два через два» – два рабочих, два выходных. Два дня – свободный человек, два – в рабстве.
Вставал и ложился Карамелькин дисциплинированно всегда в одно и то же время, чтобы не сбить биоритм. В шесть утра подъем, в одиннадцать – отбой.
Домашние утренние привычки включали в себя заботу о кошке и жене. Кошка вставала вместе в Витей, терлась о ноги и, не переставая, урчала на все лады. Витя доставал свежую пачку корма, выкладывал его в кошкину миску, и неизменно призывами спускал кошку со стола, где она уже сунула свою моську под руки, поторапливая любимого раба.
– Идем сюда, – приговаривал Карамелькин, и кошка, уже привыкшая к такому порядку вещей, соскакивала на пол к месту кормушки.
Субботние смены в школе начинались позже, поэтому «училка» могла поспать чуть дольше.
Вот и в эту субботу, сквозь приятную дрему Маша слышала, как позвякивает на кухне посуда и квартира постепенно наполняется запахами гренок и кофе. Гренки Витя готовил по своему особому рецепту: ломтики батона, вымоченные в молоке, с корицей, взбитыми яйцами и сахаром. После обжарки они получали корочку, но внутри были похожи на нежный сладкий крем. Машины родители готовили твердую версию. Дети часто перенимают привычки родителей, но Маша была в восторге от обоих способов приготовления.
К восьми утра Витя появился у кровати с недавно купленным круглым подносом, на нем был принт соломенной парочки влюбленных детей-ангелочков, если присмотреться, очень похожих на Машу и Витю. На подносе стояли две чашки кофе и тарелка с гренками.
– Сегодня как обычно? – Витя обдумывал планы на день, он знал, во сколько забирать Машу обратно, но, как и всегда, уточнил, чтобы можно было понимать на что он мог рассчитывать по времени.
Маша отреагировала не сразу:
– Что-то интернет барахлит… а… сегодня? Да, как обычно, – в Машиных планах было на обратном пути забрать на пункте выдачи новое платье, но проверить дошел ли товар она не могла, похоже, они забыли оплатить интернет.
Витя поставил поднос на раскладной диван, который служил им постелью, и глянул не выключенный с вечера компьютер – интернета действительно не было, не было совсем. Обычно, когда его отключали из-за неуплаты, страница провайдера оставалась доступной, так что пользователи могли внести обещанный платеж. В этот раз недоступна была и она. Карамелькин включил телевизор, но и он не работал – каналы таже подключались через интернет связь. Похоже, проблемы были на стороне провайдера. Завтракать пришлось без отвлекающих гаджетов.
– Ты не смотрел видео нашего соседа? – интернет не работал, но это не означало, что нельзя пообсуждать события из сетей. Маша улеглась поудобней, оперлась на локти и с удовольствием откусила кусочек еще горячей гренки.
– Что там? – Карамелькин присоединился к завтраку, отхлебнул кофе, поморщился, и представил себе соседа с первого – вечно неряшливого, с запашком, в мятых «трикешках», но всегда в шлеме с присоединенной камерой для активной съемки.
– Он присобачил камеру к коту, – Маша поперхнулась от собственной случайной шутки.
– Не-а, что там? – Витя понял, что речь о других соседях, тех, что на четвертом – у соседа с первого домашних животных не было, – и тоже хохотнул.
– Знаешь, такие съемки – снизу-вверх, – Маша подняла подбородок и жестами показала на потолок, – оттого что все вокруг знакомое, смотришь, и кажется, будто это ты сам скачешь.
– М-да, – Витя проглотил кусок и поинтересовался, – наша коша там в кадр не попадала?
Карамелькины не были сторонниками свободного выгула и никогда не выпускали погулять свою Матильду. Но пару дней назад случилось невероятное, она шмыгнула за дверь, и ее пропажа обнаружилась только вечером, когда Маша встретила у дверей подъезда подозрительно похожую на Мотьку кошку, которая, как выяснилось, ею и была.
– Вообще-то, я хотела с тобой об этом поговорить, – Маша, как обычно зашла издалека, и Витя напрягся, ожидая какой-нибудь новой просьбы или претензии. – Наша ему накостыляла.
Витя довольно фыркнул и расслабился:
– Да ну? – соседи с четвертого тоже были не из приятных, и то, что Витина кошка отмудохала их кота, доставило ему удовольствие – наша взяла.
Матильда была мельче соседского кота. Обычно это проблема, мелкие всегда отхватывают. Даже в быту Тилька была достаточно труслива и постоянно настороже, в чем у нее было явное сходство с любимым рабом. Но во дворе она показала свою скрытую сторону.
– Сосед жаловался, – продолжила Маша, – его кот пришел домой весь в крови, с порванным ухом и выдранными клоками шерсти. Сосед требует компенсации.
– Что, вызывает на дуэль? – Витя сделал рожу, и Маша коротко рассмеялась.
– Подожди…
– В любое время, в любом месте, – Карамелькин достал из-за пазухи воображаемую саблю, взмахнул ею над головой, а затем «вонзил» Маше в бок.
– Подожди… – Маша давилась смехом, но и была немного встревожена: «преступление» попало на камеру, и сосед грозил пожаловаться в милицию.
– В пам-пам-пам-пам-лицию, – со смелостью диванного воина отреагировал Карамелькин, – пусть покажет статью уголовного кодекса. Пошел он! Ложил я на него и на его кота.
– Ну, ты знаешь, все не так просто, – Маша успела изучить прецеденты, – а если скажет, что у Матильды бешенство? Ее запросто могут усыпить, и нас никто спрашивать не будет.
– Я его сам тогда усыплю, – несмелый Карамелькин понимал, что не боец, но храбриться вдалеке от поля боя умеют все, и привел довод против, – если он это сделает, его кота тоже усыпят, разве нет?
Маша не знала. Пора было выходить и она решила отложить вопрос «на потом». На соседа ей было тоже плевать, но вот его кота было жалко, как и всех котиков, собачек и прочую мелкую живность.
– Кстати, возьми пакетик корма, помнишь? – Маша напоминала о бездомном котике, который не так давно появился у них во дворе.
Котофей, похоже, был домашний – какая-то сволочь его просто выбросила, и Маша уже который раз порывалась забрать его к себе. Карамелькин был против хотя бы потому, что против была бы Матильда, но был готов помочь бедолаге хотя бы с кормом.
На улице было прохладно. Брошенная котеюшка очень кстати жалась у подъезда. Карамелькин предусмотрительно прихватил с собой пластиковую коробку от творожной пасты – в качестве миски. Выложил в нее корм и подозвал животинку. Кот или кошка, с ходу было не понять, опасливо глянул в глаза, как в душу, обеим Карамелькиным, и несмело подошел. Запах свежей еды взял верх, спустя момент животное примостилась у миски, жадно выхватывая кусочки мяса ягненка в соусе. Такое угощение стоило того, чтобы дать себя погладить.
– Бедненький, – Маша жалостливо засопела, – давай отвезем в ветеринарку, а потом заберем?
Витя готов был сдаться. Вид брошенной кошки его трогал, и намного больше, чем поверженный соседский кот.
***
Интернета не было весь день. Маша, чья работа в этот день заключалась в том, что ни в чем не заключалась, маялась и томилась. Секунды тянулись долго и тягуче, как сыр в макаронах. Почитать ничего не было, посмотреть ничего не было, поговорить не с кем, оставалось только смотреть в окно, и единственное, за что можно было зацепиться взглядом была непонятно зачем и почему здесь взявшаяся военная колонна, медленно ползущая рядом со школой. Но и она не вызывала никаких эмоций.
Как-то в минуты молчанья, когда не обязательно о чем-то говорить, потому что достаточно быть в обнимку, Витя спросил, – о чем ты думаешь? Маша ответила, – ни о чем.
– Разве так можно? – удивился Карамелькин, – я, вот, постоянно о чем-то думаю, и не могу себя заставить не думать. В голове все время есть хоть какие-то мысли. Не бывает такого, чтобы была полная тишина.
– А у меня бывает.
– Ну… может ты просто не воспринимаешь это как мысли? Как думание? Может, ты думаешь, что если что-то вспоминаешь, или что-то планируешь – то это не мысли?
– Ну, да…
– Ну да – что? О чем ты думаешь?
– Ну, вот, думаю, что нужно подготовить уроки для дошколят…
– Ну – вот! – обрадовался Витя, – о чем-то же думаешь!
– Не совсем дура у тебя жена, – подхватила Маша с сарказмом.
Маша думала, как и Витя – постоянно, но в ее понимании «думать» означало нечто большее, чем просто что-то вспоминать, хотя отчасти, мысленно, она и согласилась с Карамелькиным – все же даже перекатывание со стороны на сторону (как карамельку во рту, ха-ха) простых мыслей можно назвать процессом обдумывания. Просто, ее мысли, зачастую, были далеко, и ей казалось, что если они не в контексте сиюминутного общения, то рассказывать о них не нужно, и простое «ни о чем» дает собеседнику понять, что у нее нет соображений по теме текущей беседы.
«Ду-у-у-умать. Для этого нужно быть думателем. Чтобы не просто так – какой вчера был вкусный винегрет – а о чем-то основательном. Как изменить мир, например. Решить какую-нибудь философскую проблему (как кого-то объегорить, кстати, – это тоже про «думать»). Как чего-то изобрести, а именно – придумать. Вот откуда слово «думать». А не из каких-то там воспоминаний или планов на будущее.
Вот, когда мне нужно тематическую обучающую лекцию написать на собрании метод-объединения – это тоже про «думать». – С этого года Маша вела «методическое объединение» – специальную программу для обучения и обмена опытом среди преподавателей (плюс сорок процентов к окладу). – Тут простыми планами не обойдешься. Тут надо придумать,как подвести текст под выводы, какие примеры привести, какие практические руководства предложить.»
Мысли, они как гаджеты, – время проходит моментально, если есть о чем подумать. Это транс, когда вы переноситесь во времени из любой точки в любую.
Ожидание конца рабочего дня внезапно переросло в спешку, связанную с тем, что давно пора уходить.
Телефоны, к счастью, работали, и Маша позвонила Карамелькину, чтобы тот ехал ее забирать как раз в тот момент, когда он уже подъезжал к школе, и сам думал ее набрать.
Дома Карамелькин тоже не находил себе места. Обычно, если нужно было себя занять, он садился мять пластилин: одно из Витиных хобби было – делать маски. Сначала из пластилина делалась заготовка в виде будущего произведения, затем она заливалась гипсом, затем пластилиновая чурка доставалась и получалась гипсовая вогнутая форма, которая изнутри выкладывалась газетной бумагой, папье-маше или заливалась жидким пластиком. Но и это Витя делал под какой-нибудь сериал из интернета, с которым сегодня были проблемы.
Карамелькин задумался над тем, какие неудобства связаны с отсутствием интернета. Сегодня он планировал связаться с другом, который жил в другой стране – и не мог этого сделать. Друг обещал хорошую подработку, и заказ мог быть потерян. Сегодня нужно было записаться в поликлинику – и он не мог этого сделать, а это значит, что визит к врачу придется отложить до следующего «окна» в работе. Ему нужны были справочные материалы по изготовлению компаунда для следующей работы – он знал, где они лежат – в интернете, и не имел к ним доступа. В конце концов, он не знал, что творится в мире – и это пугало. А вдруг на нас напали? Настроение было подавленным, Карамелькин вспомнил, что где-то читал про информационный голод и последствия, которые могли быть не очень приятными, в добавок к этим мыслям он услышал, как кто-то швырнул камень в окно соседней квартиры. Кто-то уже начал маленькую войну. На улице буянили, а у Вити не хватило желания (смелости? принципов?) подойти и посмотреть, нужна ли кому-то помощь.
Звук бьющегося стекла трансформировался в звонок будильника – напоминалку, что пора выезжать. Он стал облегчением, хоть какая-то смена обстановки и – оправдание.
Оказалось, что камень запустила внучка в окно своей бабки. Внучке исполнилось восемнадцать, и она на полном основании считала себя свободным человеком. В этот раз она, например, не ночевала дома. Жила она с бабкой, потому что мамаша работала в странах, где есть спрос на танцовщиц. Бабка, в свою очередь, внучку свободной не считала, а считала неблагодарной. На том и стоят конфликты большие и малые. Старость против молодости. Забор против морских широт. И ведь справедливость без ресурсов – пустой звук. Бабуся просто отказалась пускать внучку домой, в качестве наказания. Нашла с кем переночевать – найдешь и с кем пожить. А внучка ответила по центру принятия решений – по кухне, и пригрозила, что дальше будет только хуже.
***
Дорога до Машиной школы заняла несколько больше времени, чем обычно – регулировщик в военной форме разруливал в свою пользу.
В ожидании разрешающего жезла Вите вспомнилось, как однажды ему приспичило, когда Маше нужна была помощь в оформлении класса. Жена показала, где мальчиковый туалет. Карамелькин зашел в кабинку, и спустя секунду в туалет вошло пару школьников. Витя застал обрывок их разговора.
– …а дальше цифры пи-пи-пи, – сказал первый.
– Девять сорок два, штоле, – развязно поинтересовался второй.
– Мотемотиг? У вас в школе была мотемотига?
Оба персонажа коверкали слова, в Витино время такой язык назывался «подонковским».
– Не, я алхимик, у нас только алхимия была – алкогольная химия, гы-гы, и то только один раздел – «Наливай да пей!».
Ученики, видимо старших классов, расхохотались.
Витя смыл воду и вышел из кабинки, школьники сидели на подоконнике и явно готовились курнуть. Карамелькин прошел мимо них не поднимая глаз, дверь за ним закрылась, и в след раздался приглушенный, но отчетливо издевательский смех, похожий на ор макак. Как плевок в спину, на который не можешь ответить.
***
К моменту возвращения домой в пространство наконец-то вернулся и интернет, словно загулявший отец, слегка помятый, но со знакомым лицом. В новостных и около-новостных программах, блогах и постах говорилось о том, что проблемы связи затронули чуть не полмира – где-то в океане, вероятно, террористы, обрубили какой-то то ли крупный кабель, то ли крупный узел. Новость была масштабной и мусолилась в каждом первом сообщении, но все же и она постепенно блекла и таяла, как все еще не выпавший первый снег. Судя по всему, на западной части шарика сеть восстановили уже несколько часов назад, так что обыватели из «Штатов и Европов» постепенно добавляли в ленту все больше отвлеченных сообщений.
***
Вечно они путаются в собственных ногах, того и смотри хвост придавят. Так, что тут у нас… вверх или вниз? Интересные препятствия, дома таких нет, даже веселые, можно вприпрыжку. Вверх, высота всегда безопасней. И запахов там больше. Правда, некоторые – опасность. Вот здесь помечено, и за этой дверью явно кто-то не дружелюбный. Ну, это мы ещё посмотрим. А!? Звук! Бегом, бегом отсюда! Теперь только вниз! Вот дом, только зачем они закрыли дверь? Может, позвать? Ах ты! Нет времени, что-то сверху, и – приближается! Ступенька, ещё, ещё… Тупик! Опасность! Чужой!
– Ой, а что это здесь за милота? Ты чей? На улицу хочешь?
– Хххххх! Не подходи!
– Ну, иди-иди…
Рука незнакомки нависает и дотрагивается до дверей, раздаётся резкий щелчок и затем писк. Время для отчаянной атаки! но… что это? Дверь распахивается и позади пространство для отступления. Мотя срывается с места, и через секунду она уже на безопасном расстоянии. Она оборачивается, присаживается на задние лапы, как ни в чем не бывало.
– Что? Взяла меня? То-то же! Я здесь хозяйка положения.
– Иди, погуляй! – женщина в платке, похоже, не так уж и опасна.
Мотя облизывает лапу, тут же зубами пытаясь выдрать шерсть из-под нежно розовой кошачий пятерни, но женщина приближается, и лучше бы не оставаться у неё на пути.
Но куда бежать? Пространство, что до сих пор оставалось на заднем плане внимания, теперь же нависает бесконечной тяжестью. Огромные строения, огромные деревья, а среди них – поле боя. Куда проще дома, две комнаты, шкафы, горки, когтеточки, нора под диваном, тёмный уголок за ванной, такой же шикарный за столом под батареей. И если кто сунется незваный – можно цапнуть, и когтями его, когтями! А здесь отовсюду жди беды. И повсюду запахи. Стоп! А вот и запах, точно такой же, как и под дверью двумя этажами выше. Пометил, как своё, наглый с четвёртого. Так, нужно ближе к стенам, чтобы хотя бы с одной стороны было прикрытие. О! Вот и окошко в темное подземелье. Темнота нам не помеха. В тьме мы сами – опасность. Но вот опять же запах, и уже не только наглеца, но и других сородичей.
Мао! Снова шум!
Мотя чуткая, а наглый слишком наглый, чтобы осторожничать.
Краем глаза Мотя замечает стремительное движение и тут же бросается в другую сторону. Наглый пролетает мимо, но тут же разворачивается и, изгибаясь дугой, идёт на Мотю, грозно шипя. Наглый – серо-рыже-белой окраски, заметно крупнее и с огромными глазами. Желтые клыки на секунду обнажаются, затем кот начинает быстро облизываться и сглатывать, издавая урчащие звуки. На шее у него болтается какой-то ошейник с третьим, холодно блестящим глазом.
–Хххххх, – обозначает готовность к схватке Мотя. – было ваше – стало наше. Теперь я здесь главная.
Наглый не успевает опомниться, как Мотя без лишних телодвижений бросается в атаку. Первый же выпад достигает цели – наглый пытается увернуться, но Мотины когти, опрометчиво не срезанные хозяином-рабом, проходятся по морде противника, правая лапа цепляется за ухо и когти вонзаются в него насквозь. Наглый, не ожидая такого напора и боли бросается наутёк.
– Мяяяяяя! Куда же ты, трус! Не уйдёшь! – Мотя бросается вдогонку.
Наглый здесь на освоенной территории, и в этом его преимущество. Среди огромных домов, пожухлых клумб и тёплых машин он знает каждую тропку.
Под куст, вдоль бордюра, в высокую сухую траву, под старый вросший в асфальт «мерс». И вот, Мотя уже слегка отстала. Наглый делает ещё пару финтов и оказывается на крыше заросшего мхом гаража у мусорки. Теперь он сверху, преимущество утеряно. Дальше следует короткая перебранка, наглый лижет лапу и трёт ею окровавленное ухо, отчего и лапа, и ухо приобретают густой красно-винный цвет.
Мотя издаёт победный «мау» и присаживается на все четыре лапы. Наглый бросает последний взгляд и скрывается с обратной стороны гаража. Мотя кричит вдогонку, затем осматривается и сжимается. Мяуканье, поначалу грозное, перерастает сначала в зовущее, а затем в жалобное.
– Раб! Хозяин! Где ты?
Где эта сволочь, когда она нужна? Неужели не понятно, что зовут?
А вокруг все большое, бетонное, железное и неживое, смотрит на тебя и ждёт момента. И у тебя нет ничего, кроме глаз, ушей, усов и мягкой крадущейся походки. Теперь уже на своей, отвоёванной у наглого территории. Своей, но чужой, опасной и враждебной. Где каждый камень – угроза, каждый угол – засада, каждый звук – атака.
Странные дела.
Вверх дном. Затертый такой штамп, иссушенный, грубый и безжизненный, как окаменевший труп, к тому же, совсем не отражающий то, что происходит в квартире Карамелькиных спустя час. Зато он почти отражает, что творится внутри Карамелькина. Еще один штамп – потекла крыша. Вот если их перемножить, та-да-дам, получится самое то.
– Бежать, бежать надо, – почти обыденным голосом объявила соседка с пятого этажа, когда Маша выглянула на шум.
Подъезд напоминал казарму, вывернутую наружу сигналом тревоги. Громыхали неприступные двери, лязгали замки, закрываемые судорожными движениями спасающихся бегством людей, запах опасности коварно проникал во все щели.
Спустя час в подъезде обосновалась стерильная тишина в обнимку с дистиллированной пустотой.
***
Маша судорожно пихает в чемоданы, рюкзаки и прочие сумки и торбы все, что попадается под руку, безо всякой системы и последовательности. Часы, кофта, зубная щетка, пачка орешек, сумочка с гелевыми ручками, карандашами и стирками… Карамелькин тупо хихикает, сидя на ковре возле спального дивана. Прокладки, крем для рук, бюстгалтер, классный журнал (попробуй потеряй – в школе сожрут), теплая куртка, макароны… Витино хихиканье местами перерастает в пока еще несмелый сдерживаемый смех. Банка маринованного перца (брать-не брать?), носки, вилки, пауэрбанк, терка для пяток, фонарик… перец не берем… Витю трясет одновременно от страха и от хохота. Маша швыряет в мужа первым попавшимся под руки предметом, это оказывается та самая банка. Закатка пролетает в сантиметре от Витиного носа и с громким хлопком взрывается о металлический уголок Витиного кресла. Стекло и содержимое разлетается по непредсказуемой траектории, большой кусок красного перца сочно шлепается прямо Карамелькину на щеку. Хохот перерастает в полноценную истерику. До этого внешне спокойная Маша начинает орать и – бить Карамелькина.
***
Когда отпустило, Карамелькины закурили, сидя прямо на полу. За лет пять-шесть, с тех пор как у них появилась эта квартира, это был первый раз, когда они себе такое позволили.
Отрывки сюжетов по телевизору стали более упорядоченными. Отовсюду шли новости о необычайных явлениях, в основном о появлении гигантских сооружений прямо из ниоткуда.
Маша снова была спокойна, и Витя тоже, по крайней мере, внешне.
Их брак, возможно, был несколько спонтанным, как монетка в воздухе, дающая шансы фифти-фифти. Но брак ничего не значил, значение имело то, что было после. А после – они начали присматриваться друг к другу, пытаться понять друг друга (на самом деле понять, а не выслушать и привести аргументы против). Научили друг друга говорить «спасибо», когда нужно было выразить благодарность, и говорить «извини», когда нечаянно задевали чувства друг друга. В их отношениях не было места серьезным упрекам, они чувствовали, что упреки – зло. Они сошлись и слились как две шестеренки, совпавшие почти на сто процентов. Почти. Почти, которое порою не только не ослабляет, но скрепляет и усиливает связь. Они дополняли друг друга и это выходило у них само собой. Не было никакого «построения отношений» и прочей мути, просто вот выходило так, а не иначе, что и склеивало их как эпоксидной смолой.
Карамелькины перебрались на неубранный диван и пытались уловить суть происходящего. Телевизор все время барахлил, сваливался в помехи, каналы скакали как будто пульт размножился и десятки его копий попали в ручонки необузданной ясельной группы детского сада, где каждый пальчик норовил нажать свою кнопку.
Одновременно они пытались войти в сети со смартфонов, это было также сложно. Тот сбой, о котором рассказывали день назад, похоже, все еще не был устранен.
В общем картина была ясна – ничего хорошего. Надвигалось что-то тревожное, а потому было решено ехать на дачу к Машиным родителям – пересидеть. Дальше они действовали сообща. Витя разделил необходимые вещи на категории: питание, одежда, быт, документы.
– Давай не торопиться, – Витя сделал успокаивающий жест, словно придавливая проблему ладонями к земле, – пока ничего опасного не происходит, нужно обдуманно собраться.
Голос почти дрогнул, но только почти. Витя почувствовал это, но понадеялся, что внешне это никак не проявилось, и Маша не заметила.
– Вить, все дороги закупорятся пробками, пока мы тут медитировать будем, – Маша в чем-то была права.
– Они, может, уже забиты, ты же видела, соседи уже пару часов назад собираться стали, – Витя напомнил про людей, что возились у машин, когда он вернулся из магазина, – мы можем рвануть сейчас, и окажемся и без ничего, и в пробке, а так у нас хотя бы будет запас еды.
Маша нехотя согласилась, и предложила, раз уж все равно действуем спокойно – попробовать заехать в магазин, и закупить еще всего, чего получиться, и воды, и еды. Карамелькин также нехотя идею поддержал – чем дольше тянем, тем выше шансы застрять в пробке. Но разве не он только что предложил не торопиться? Собираться, типа, неспеша?
Олений был закрыт.
Выпал первый снег.
Возле супермаркета Дина Малл было битком. Было чудом, как Вите вообще удалось сюда заехать. Помимо гражданских на парковке, на тротуарах вокруг разместилась военная техника, причем было только пару грузовиков, все остальные единицы были с грозно направленными на парковку стволами всех калибров, Вите показалось, что он рассмотрел в рано наступающих зимних сумерках даже пару танков. Было очень шумно, из-за двигателей тяжелой техники; из-за ора колонок – какие-то чудаки продолжали играть каверы, собирая копеечку с проезжих, как это часто бывало; из-за общего гула собравшейся на небольшой площади неорганизованной человеческой массы. Чудес было два – Карамелькину удалось найти парковочное место, они с Машей видели, как водители других машин один за одним шли на разворот к выезду с парковки, не найдя свободных мест. А им повезло, кто-то уже с покупками спешил покинуть это тревожное скопление машин и людей. Снегопад только начав, уже угомонился, по земле вихрился легкий снежный пух. Витя вышел из машины, с другой стороны, осторожно придерживая дверь пыталась выбраться Маша. Только сейчас Карамелькин услышал, что в колонках не было музыки – там были приказы, кто-то стальным голосом требовал очистить парковку. Ситуацию усугубляло то, что совсем рядом с колонками, которые как обычно ставили напротив центрального входа в супермаркет, в паре парковочных мест – стояла военная машина с громкоговорителями, и она, похоже, пыталась перекричать колонки.
– К вам обращается полковник Замейкин! Выведите свою… под нашим конт… Это приказ!!! – ветер и удача способствовали тому, что часть звуков громче звучала из колонок, а часть из громкоговорителей.
– С вами говорит майор … сил специальны…опе… Мы получили при… Под нашим!!! Приказываю покинуть…
Витя припарковался как раз между двух огней. Вибрация была как в дискоклубе, Карамелькин даже чувствовал ритм, можно было танцевать. Он что есть сил проорал Маше, которая уже выбралась из машины, чтобы она вернулась назад. Идти за покупками было стрёмно. Маша орала что-то в ответ, и в итоге им обоим пришлось вернуться в салон, чтобы друг друга расслышать.
– Ты видишь, они всех выгоняют, – Витя склонялся к тому, что лучше проявить законопослушание, особенно когда взрослые дяди ругаются.
Маша была настроена более радикально:
– Пока они тут разборки устраивают, нужно мотнуться в магаз!
Маша нередко придавала Вите смелость, но чаще это происходило, когда он видел ее слабость, а не наоборот. Это вынуждало брать на себя ответственность. Здесь же Маша проявила себя с более безрассудной, как показалось Вите, стороны.
Разговор был короткий. Они все же выбрались из машины и побежали к магазину, но очень скоро пришлось вернуться – возле входа стояли патрули обоих группировок. Стволы у них угрожающе были направлены друг на друга, но и посетителей они не пропускали.
В машине была хорошая звукоизоляция, что было плюсом для защиты от внешнего шума, но это же мешало им быть в курсе ситуации. Витя ждал объявлений, хоть каких-нибудь, поэтому приоткрыл окно со своей стороны. Выехать уже было невозможно, все проезды были забиты вперемешку гражданскими и военными, кто-то из них, как, наверное, и водители с обеих сторон от Витиной машины – поспешили покинуть парковочные места. Получилось так, что вокруг Карамелькиных были пустые места, а между ними и военными было открытое пространство, они оказались в самом центре буферной зоны между вояками. Витя решил покинуть место и пристроиться хоть как-нибудь к проезжей части, но не успел этого сделать.
– Я приказываю! – орали слева.
– Я приказываю! – орали справа.
– Последнее предупреждение! – орали слева.
Справа, переваливаясь по ступенькам супермаркета, объезжая военную технику, к Витиной машине приближался громоздкий милицейский джип с работающими мигалками, похоже, собираясь также занять место по центру. Витя решил, что можно будет выйти и спросить, что ж ему делать, но ребята слева восприняли маневр противника как попытку занять нейтральную территорию. Неожиданно по крыше гулко стукнуло, звук пришел раньше, чем появилась полоса траектории пули, четко прочерченная в погустевшем вдруг морозном воздухе.
Витя среагировал моментально:
– На выход, Маша, на выход! – Витя много раз слышал и видел в кино, как ведут себя в подобных ситуациях, но он не был актером, и голос его, фальшивя и сипя, неизбежно и непреодолимо сорвался в пике. В другой ситуации можно было бы справедливо подумать, что Витя кривляется, но… Впрочем, это не имело значения – Маша была в прострации, а между тем, между двумя отрядами завязался настоящий бой. Витя вывалился наружу. Удары по машине были не частыми, один второй, третий… Но все почему-то, или может это только Вите так показалось – прилетали с той стороны. С той, где Маша… Стрельба оглушала. Витя чувствовал содрогания машины и содрогания и холод внутри от того, что там могло бы сотвориться с Машей. Он рванул к другой стороне машины, полуползком, в полусогнутом положении, на коленях и локтях.
Вокруг набирал обороты апокалипсис.
С обратной стороны в машине было несколько дыр, некоторые размером с кулак, стекло задней двери было разбито, но переднее – переднее пассажирское было цело!
– Маша!!! – не важно какая изоляция, не важны все эти радужные брызги вокруг, не важен прибитый в слякоть нежный снежный пух – Витя должен был докричаться, а Маша услышать.
А Машина прострация обнялась со страхом, какого она раньше никогда не испытывала. Она просто окаменела с прижатыми к груди руками, она выпала из реальности, и когда Витя открыл дверь с ее стороны, она повсюду видела лишь завораживающе, вспыхивающие, неведомые букеты цветов в снопах оранжевых искр. Машино лицо было никаким. Просто никаким. Белый лист с черточками, обозначающими глаза, нос, рот. Бессмысленный детский рисунок. Витя стянул ее с сиденья, благо, они не успели пристегнуться, поэтому Маша просто кулем свалилась на асфальт. Состояние Карамелькина почти сравнялось с Машиным. Он обнял жену, истуканом лежащую на боку, прижался к ней, прикрывая со спины, и, как будто самым важным было сберечь ее от холода, укрыл пологом своей куртки.