Читать онлайн Катанда, или Точка невозврата бесплатно
«Каждая тропа имеет две стороны»
(Алтайская мудрость)
Глава 1. Абитуриенты
Июнь 2026-го в Барнауле выдался на редкость… барнаульским. Воздух – густой суп из выхлопов Потока, пыли с проспекта Космонавтов и всеобъемлющей тоски. Пятиэтажки из старого силикатного кирпича стояли как серые, облезлые солдаты, забытые на вечный пост посреди бетонной пустыни. А над этим царством уныния возвышалось Здание. Не просто здание, а Лицей №52 им. Ф.Э. Дзержинского – эталон эпохи, когда архитекторы боролись с излишествами так яростно, что победили даже намёк на красоту. Адрес Тимуровская, 33 звучал как приговор.
Тяжёлые двери лицея со скрипом, достойным портала в чистилище, распахнулись. На крыльцо высыпала толпа вчерашних девятиклассников. И среди них – наша великолепная четвёрка, облачённая в гордость кадетов МЧС: китель и брюки цвета то ли неба, то ли исчезнувших надежд и… оранжевые береты. Яркие, как аварийный сигнал на фоне всеобщей серости. Береты, которые кричали: «Мы готовы спасать! Или просто выделяться!»
– У-р-р-ра-а-а-а-а! – завопил Кирилл Попов, срывая своё оранжевое блюдечко с головы и отчаянно махая им, как сигнальным флажком тонущему в море скуки. – Свобо-о-ода! Девять лет каторги! Кто футболить?! Гараж ждёт! – Его мяч, выуженный из рюкзака, пах надеждой и старым дерматином.
– Ты бы ещё салют устроил, Киря, – процедил Денис Путин, аккуратно протирая очки о лацкан своего синего кителя. – Аттестат в кармане, а мозги, видать, в гардеробе остались. Весь Поток в курсе твоего освобождения.
– Да плевать! – отмахнулся Попов, уже чеканя мячом по трещине в бетоне. – Эти стены… – он пасанул в монументальную дверь, – как склеп космических леших! Я отмотал срок! Теперь – воля! А знаете что?! – Глаза его загорелись диким огнём. – А давайте махнём в Дегроидск! Туда сразу после 9-го берут! Без ЕГЭ! Вот это фортель! Университет! Тусовки! Девчонки без формы МЧС! Рай! Кто со мной?!
Путин задумчиво почесал подбородок оранжевым беретом, который держал в руке:
– Дегроидск… Рационально. Перспективы просчитываются. Действительно, зачем нам этот ЕГЭ, как шило в… кхм, в учебном процессе. Вариант требует проработки.
Никита Онегин, самый монументальный из них, прислонился к колонне и промычал басом, от которого задрожали стёкла в ближайшей пятиэтажке:
– Рай… – он протянул слово, как резину. – Там тоже асфальт. И люди. И учиться… – Он сделал паузу, полную философского смысла, равного по глубине Марианской впадине. – Или не надо?
Данила Доломаев, он же «Мастер» (за умение вмазать на тренировке по карате с ноги так, что соперник вспоминает предков), стоял чуть в стороне. На фоне друзей-титанов он напоминал гибкую тростинку в синем мундире и оранжевом берете, надетом с таким видом, будто это шлем супергероя. Он не орал. Он таял. Сливаясь с серым пейзажем в экзистенциальной тоске. Его живой взгляд угас, как лампочка в подъезде. Рука лихорадочно шарила по карману кителя и вытащила… не телефон, а потрёпанную фотку. Не просто фотку – Катанду. Горы – такие огромные, что казалось, они вот-вот продавят фотобумагу и вывалятся на Тимуровскую. Река – настолько чистая, что, глядя на неё, хотелось плакать от стыда за барнаульские лужи. И лошадка. Одна, мирно жующая траву. Символ невозможного счастья.
– Эй, Мастер! Ты там живой? – гаркнул Попов, нечаянно запустив мячом Даниле в оранжевый берет. – Или аттестат такой тяжёлый, что придавил? Мы тут Дегроидск планируем! Бросай киснуть!
Данила медленно поднял глаза. Взгляд его скользнул по взбудораженному Попову, по Путину, мысленно уже считавшему бюджет переезда, по Онегину, философски созерцавшему трещину в асфальте, по лицу лицея, напоминающему кирпичный короб для хранения детских грёз. Потом он глубоко вдохнул – воздух с нотками бензина, пыли и безнадёги. И тихо, но с такой пронзительной ясностью, что даже Онегин повернул голову, произнёс:
– Кабинки. Первую пару. Здесь… – он пнул ногой крыльцо, – и… там. – Он показал пальцем на Катанду, где лошадка продолжала жевать. – Чтобы отсюда… туда. Мгновенно. За копейки. Ценой булки хлеба. Или автобусного билета. Что дороже?
Тишина. Гул Потока превратился в космический вакуум. Мяч Попова замер в воздухе на полпути к земле (показалось).
– Ты о чём, Мастер? – спросил Путин, снимая и снова протирая очки. – Какие кабинки? Это что, новый вид спортзала? Или телефонная будка для звонков в горы?
– Не спортзал, – поправил Данила, и в его глазах вспыхнули знакомые друзьям искры безумия. – Нуль-транспортировка. Точка А – Точка Б. Без пробок. Без поездов. Без этого… – он широким жестом каратиста обвёл серое царство. – Чтобы дышать не выхлопами! Чтобы видеть лошадку не на картонке! Чтобы люди могли… сваливать. Или приезжать. Не только в Дегроидск. А туда! К лошадке!
Онегин медленно перевёл свой монументальный взгляд с трещины на Данилу:
– Звучит… как бред. Дорогой бред. Очень.
– Дорого? – фыркнул Мастер, пряча фото как святыню. – Да мы её из фанеры сколотим! Как сортир! Номер набрал – и ты там! За секунду!
Попов заорал так, что с ближайшей «хрущобы» посыпалась штукатурка:
– УРА! Стартап «Мастер и Кабинки»! «Побег из Потока»! От Катанды до Дегроидска через дырку в пространстве! Когда начинаем сверлить реальность, гений?!
Путин вздохнул, доставая воображаемый калькулятор:
– Фанера… Дырка в пространстве… Сначала техзадание, Мастер. Хотя бы на салфетке. Расходы на гвозди, краску оранжевую (чтобы видно было!) и… ну, на ту самую дырку. Без цифр – это не стартап. Это атомный чих.
Данила посмотрел на фотку Катанды. Потом на серое небо Барнаула. Контраст был таким резким, что мог порезать.
– Техзадание… – пробормотал он. – Уже тут. – Он ткнул пальцем себе в висок. – А начинаем… щас. Первые чертежи – у меня дома. Кто со мной? В светлое будущее сквозь фанерную кабинку?! – Он прыгнул с крыльца на асфальт, его оранжевый берет лихо съехал набок, как символ начавшегося безумия.
За ним, спотыкаясь о собственные мечты и мяч Попова, двинулись остальные. Побег из пыльного ада начинался здесь. На Тимуровской, 33. Под суровым взглядом бюста Дзержинского. С оранжевым беретом набекрень. И первой точкой на карте безумия значилась Катанда. Со второй – Дегроидском – ещё предстояло разобраться.
А ты, о любезнейший читатель! Приготовь уши свои к саге о Дегроидске – не в пересудах юных мечтателей, а из уст того, кто видел (ну, или хотя бы краем уха слышал да смачно домыслил, как в старых сказках бывало) всю эту эпическую карусель! Из уст, что в день открытия Главного корпуса Дегроидского госуниверситета пригубили в столовой безалкогольной медовухи – той самой мутноватой, что по усам текла, а в рот попадала с трудом, зато в историю вошла! Забудь диалоги, вот тебе истина, поданная с иронией, щедро приправленной абсурдом и легкой ностальгией по тем временам, когда экскаваторы были поэтами, а бумажки – врагами человечества.
Итак, Дегроидск. Город-мечта. Город-стройка. Город-анти-ЕГЭ.
Как вы уже, наверное, знаете (или видели в тех самых пафосных телерепортажах «Россия-24» или в залихватских обзорах тик-ток инфлюенсеров, кричащих «ТУТ БЕЗ ЕГЭ!!!111»), зародилось это чудо где-то на излете весны 2026 года. Место? Ах, место! Кулундинская степь. Да-да, та самая, где ковыль шепчет вековые тайны ветру, где чайки орут как оперные дивы с похмелья, и где два озера – Кулундинское и Кучукское – смотрят друг на друга, как два слегка подвыпивших соседа через забор. И вот на этом самом перешейке, на священной земле, ранее известной разве что сусликам да редким заблудшим туристам, решили воздвигнуть Дегроидский государственный университет.
Представьте картину, дорогой читатель: бескрайняя степь. Горизонт. Идиллия. И вдруг – БАХ! – грузовики с щебенкой, грохочущие как оперные басы на бис; сэндвич-панели, летящие в воздухе с грацией… ну, скажем, не лебедей, а скорее блинов на Масленицу в умелых руках бабушки; и вагончики. О, эти легендарные вагончики! Снующие туда-сюда, как муравьи, у которых внезапно сожгли муравейник и сказали: «Стройте университет, товарищи! И побыстрее!»
А во главе сего безумства? Антон Олегович Большемысов! Археолог по призванию, но, судя по всему, ковбой-строитель по факту обстоятельств. Этот человек – истинный герой нашего времени! Он копал. Но не древние города (хотя, кто знает, может, и их тоже, между делом), а фундамент будущего. Его главный враг? Не нехватка бюджета (хотя, куда ж без нее!), а бюрократия – чудовище многоногое и бумажное. Говорят, он сражался с ней, как с огнедышащим драконом, только вместо меча у него была лопата, а вместо щита – здоровый скепсис.
Вторым бичом, после бумажного дракона бюрократии, явились «чёрные копатели». Не люди – слепые кроты истории, вооруженные пищащими жезлами металлоискателей вместо совести. Они обшаривали, как могильщики-мародёры, каждый бугорок, каждую тень прошлого, выгрызая из земли все, что блестит или звякает, невзирая на эпохи. Культурный слой? Для них это была лишь помеха на пути к ржавой монете или погнутому гвоздю столыпинской эпохи. Вот и на месте, где должен был восстать наш Дегроидск, когда-то тихо доживала свой век деревенька Морозовка – призрак надежд переселенцев, пригнанных великим реформатором. Все было переворочено до основанья. До последней медяшки, до последней подковы, потерянной усталой лошадью на пути в Сибирь. Казалось, сама память земли была выскоблена до стерильного беспамятства. Сами духи места разбежались кто куда.
Лишь одно чудо устояло. У самого края озера, словно вышедший из древнего сказания, высился Дуб. Живой памятник, сказочный исполин с корой, хранящей вековые шепоты. Выросший из жёлудя – крохотного зерна, завезенного теми самыми переселенцами откуда-то из-под Саратова. Он стоял, не вписываясь ни в какие планы и чертежи, немой укор разрушителям и живая загадка посреди вытоптанного прошлого.
– Простите, Антон Олегович, – строители чесали затылки, глядя на великана, как на непрошеного гостя из былины. – Его… его в чертежах не значилось. И бензопилы, честно говоря, тоже пока… Завтра подвезут – срежем, как миленького. Чтобы не мешал прогрессу и разметке.
– Ни в коем разе! – отрубил Большемысов, и в его глазах сверкнула искра безумия-мудрости, что и превращала голую степь в университет чудес. – Переносим! Главный корпус – на сто сорок метров к закату! Пусть солнце целует его мраморные лбы с другой стороны!
– Но ведь… расходы… проект… фундаменты… – залепетали строители, ощущая под ногами зыбкую почву абсурда, граничащего с волшебством.
– А здесь! – Большемысов ткнул пальцем в землю у подножия Дуба, словно назначал место для чуда. – Здесь будет Кольцо! Трамвайное Кольцо! Пусть вагоны ходят по кругу, один за другим, вечным, неторопливым ходом! Пусть обходят Дуб, как исполинский хоровод! Это будет… – он сделал паузу, и в воздухе повисло что-то древнее, былинное, – …наша цепь! Наша золотая цепь…
Устав будущего универа? Ха! Выброшен за ненадобностью! Вместо него – священный «Вузбук». На трех листах. Главный постулат? Гениальный в своей простоте: «Если бумага требует больше времени, чем само действие – выбрасываем бумагу и ДЕЛАЕМ!» Гениально? Абсурдно? Да! И то, и другое! Это же Дегроидск!
И самое сладкое, самое сочное, ради чего, собственно, все и затевалось, и о чем вы, несомненно, уже наслышаны: брали туда сразу после девятого класса! По аттестату! Без этого кошмарного, всепоглощающего, нервы и мозги выжимающего как лимон ЕГЭ! Оценивали не баллы, а потенциал! Жажду знаний! Или, что было честнее и чаще, – жгучую жажду сбежать от вышеупомянутого ЕГЭшного ада! Смотрели на олимпиады? Да! На конкурсы? Конечно! Но также – на скорость постановки палатки (навык, полезный в степных условиях) и, внимание, на умение отвоевать степлер у степного волка! (Волки в степи, видимо, были главными похитителями канцтоваров. Абсурд? А как же!)
Адрес сего центра просвещения звучал как поэма: Алтайский край, Благовещенский район, г. Дегроидск, Набережная Кулундинского озера, дом 1. Романтика! Прямо у воды! Правда, «набережная» на тот момент представляла собой в основном песок, перемешанный с озерной тиной и глубокими следами гусениц экскаватора, который явно считал себя главным ландшафтным дизайнером. Но зато вид! Вид на стройплощадку с озера – это вам не вид на Монблан!
Вот так, мой проницательный читатель, на голом берегу, посреди пыли, щебня и вагончиков, рождалась мечта. Мечта о месте, где можно учиться, минуя бюрократические дебри и ЕГЭшные тернии. Город, растущий как дерзкий эксперимент – против системы, против бумажного болота, против предсказуемости. Эксперимент, в который ринулись ребята с мечтами и оранжевыми беретами (которые, как мы помним, так трудно надеть, не помяв прическу), с аттестатами в карманах, которые вдруг превратились не просто в корочки, а в билеты… куда? В будущее? В хаос? В великую стройку, где даже бюрократию гребут лопатой? Пока было неизвестно. Но как же это было эпично, абсурдно и по-русски бесшабашно! Слава Большемысову, бумаг не любившему! Да здравствует Дегроидск – город-призрак надежды на набережной из песка и гусеничных следов!
Барнаульский вокзал. Поздний вечер. Воздух пропитан запахом дешевого кофе, безнадеги и внезапно вспыхнувшего авантюризма. За какие-то 15 минут до отправления поезда «Барнаул-Славгород» (который, как всем известно, ходит реже, чем комета Галлея, и медленнее, чем черепаха в меду) на перроне, словно герои плохо синхронизированного квеста, материализовались наши юные мечтатели. Данила Доломаев (Мастер) – с видом человека, привыкшего оценивать качество фанеры на глаз. Никита Онегин – молчаливый, с тенью вечной усталости от этого мира в глазах. Денис Путин – нервно поправляющий очки и оранжевый берет, который норовил сползти на ухо. И Кирилл Попов – бурлящий энергией, словно только что выпил литр энергетика вместо чая.
В чем причина столь экстренного сбора? Ах, да! Родительское откровение и оценка перспектив! Как вы, проницательный читатель, наверняка догадываетесь (или видели в душераздирающих тик-ток драмиях под хештегом #спаситедетейотЕГЭ), академические горизонты наших героев были туманнее, чем Кулундинская степь в ноябре. Перспективы? Очень печальные. Родительский вердикт был единогласным и суровым: «В Дегроидск! Немедленно!» Как будто это последний поезд на спасение от потопа. И точка. Завтра с 8:00 там начинала работу приемная комиссия. Они должны были сдать документы первыми! Не потому, что так планировали, а потому что… ну, а почему бы и нет? Может, Большемысов даст скидку за скорость? Или просто чтобы успеть застолбить место в очереди, пока не пришел местный степной волк, жаждущий не только степлеров, но и, возможно, аттестатов?
…Поезд трясся, скрипел и наконец остановился. Где? Посреди абсолютного ничто. Серьезно. Ни кустика, ни скамейки, ни даже покосившегося навеса от дождя, который здесь, впрочем, был редким гостем. Только бескрайняя степь, черное небо, усыпанное звездами (которые, наверное, тоже смотрели на это с недоумением), и… платформа.
О, эта платформа! Это был не просто перрон, любезный читатель, это был шедевр постиндустриального коллажа и отчаяния! Сколоченная кое-как из списанных деревянных паллет, некогда служивших верой и правдой в местной, благовещенской, «Марии-Ра». Видимо, там решили, что паллеты, пережившие тонны товаров народного потребления, идеально подойдут для встречи будущей академической элиты. «Стоянка четыре минуты!» – прошипело в вагонных динамиках голосом, похожим на помесь робота и сильно простуженного диктора советской эпохи.
«Осторожнее! Здесь все ноги переломать можно!» – рявкнула проводница, наблюдая, как четверо юнцов, словно десантники, прыгают из вагона на этот шаткий монумент импровизации. Локомотив взревел дизелем. Представьте раненого медведя, которому на хвост наступили. Вот примерно так. И поезд, фыркнув черным дымом в лицо нашим героям, пополз прочь, увозя в противоположную сторону от начинающего алеть горизонта последние признаки цивилизации – вагон-ресторан с подозрительными чебуреками и туалет.
Они стояли. На паллетах. В кромешной, кромешной тишине степи. Только ветер в ушах да треск дерева под ногами.
ДЕГРОИДСК
– прочитал Данила, Мастер, вслух. Слово красовалось на вывеске, сделанной, судя по всему, из того же славного списанного материала, что и платформа, но покрашенной в пафосный золотистый цвет (уже облезающий). И чуть ниже, более мелкими, но не менее патетическими буквами:
Край академической свободы
И всё.
Абсолютное. Ничего.
Ни тебе киоска «Мороженое. Пиво. Рыбка вяленая». Ни бочки с квасом, охраняемой суровым дядькой в майке-алкоголичке. Ни туалета (о, простота вокзальных сортиров!). Никаких признаков жизни, кроме… тропинки.
Одна-единственная тропинка, протоптанная в ковыле и горькой полыни. И вдоль нее – ряд самодельных указателей. Нет, не красивых стрелок на металлических столбиках. Это были обломки досок, куски фанеры, даже, кажется, спинка от стула – и на каждом, выведенное кривыми, но решительными буквами (скорее всего, баллончиком краски или просто углем):
«УНИВЕРСИТЕТ»
«УНИВЕРСИТЕТ»
«УНИВЕРСИТЕТ»
Они смотрели на тропу, ведущую в темноту, на эти первобытные указатели, на вывеску про «академическую свободу» посреди паллетного хаоса, и на пустоту, которая теперь была их новым миром. Поезд скрылся за горизонтом, оставив только гул в ушах и ощущение, что они только что выпрыгнули не на платформу, а прямиком в эпицентр самой дерзкой, самой абсурдной и, возможно, единственной оставшейся для них авантюры под названием «Дегроидск». Впереди был путь по неведомой дорожке среди ковыля. Куда? К «УНИВЕРСИТЕТУ». К Большемысову. К приёмной комиссии, открывающейся ровно в 8.00. К будущему, которое пахло степью, пылью и свежеспиленной фанерой. Им оставалось только идти.
И что же предстало их взору? Вы, конечно, уже наслышаны о стройке века, но вот сам университет… Представьте: посреди хаоса вагончиков, палаток, гор щебня и экскаваторов, замерших в немом вопросе «Что я тут делаю?», возвышается… дворец! Да-да, настоящий помпезный, неосталинский исполин! Белоснежные колонны, портик, под которым могла бы развернуться кавалерия, и статуи. О, эти статуи! Богиня Разума с циркулем вместо скипетра и Муза Искусства, несущая не лиру, а, кажется, чертежную линейку. Весь этот монументальный китч – единственный островок иллюзорного порядка в океане строительного бедлама. Как будто кто-то гигантской рукой ткнул пальцем в степь и велел: «Построить тут Парфенон! Но быстро и из того, что есть!»
И вот они, наши путники, ожидающие увидеть у входа толпу, сопоставимую по накалу страстей с очередью за «Ангарским» в славные дни горбачевской антиалкогольной кампании или в Мавзолей в эпоху дефицита всего, кроме веры… Но крыльцо – пусто! Пуще степного ветра. «Неужто опять развод?» – мелькнуло в голове у Мастера, уже познавшего горечь первых юношеских разочарований (типа неработающей модели ракеты на сахарном топливе).
Они робко приблизились к величественным дверям… и БАМ! Автоматика (работающая, что уже чудо!) с шумом, достойным падения колонны, распахнулась, выпустив им навстречу… прохладу! Кондиционер! В Кулундинской степи! Это ли не признак академической свободы высшей пробы?
Внутри же царило оживление, достойное муравейника перед дождем! Приемная комиссия в действии! Волонтеры – столичные студенты, явно подписанные на «Треш-туризм» и «Экстрим-волонтерство» – сидели за столами с табличками, вызывающими священный трепет: «Консультант», «Физический», «Биологический»… Факультетов – как звезд в небе над степью, или, по крайней мере, как вагончиков на стройплощадке.
И посреди этого сумасшедшего дома расхаживал, нет, носился сам Антон Олегович Большемысов. Он волновался так, что казалось, вот-вот начнет копать пол в поисках бюрократического дракона. Понимаете, любезный читатель: абитуриент может и подождать год, а вот университет, в который вбуханы силы, мечты и, вероятно, сомнительные гранты, не набравший студентов – это провал, достойный страниц учебника «Как не надо строить вузы в степи».
– Итак, – прогремел ректор, обращаясь к Четверке Первооткрывателей, – какой факультет вы хотите осчастливить своей неиссякаемой жаждой познания?
Ответ был единодушным и честным до слез:
– Мы не знаем!
Большемысов не дрогнул. Его принцип «меньше бумаги – больше дела» сработал мгновенно:
– Хорошо! Доставайте всё, что у вас есть! Документы, грамоты, справки о том, что вы не верблюд! Выкладывайте сюда, на стол консультанта! Потенциал, помните? Потенциал!
И Данила, Мастер, как главный хранитель коллекции, начал Торжественное Извлечение Досье:
Аттестат. Документ, где количество четверок было чуть меньше числа фонарей во дворе дома Титова, 13 на Потоке (вы же помните, любезный читатель, почему там по ночам ходят только самые отчаянные? Правильно – темнотища!).
Сертификат об участии в Катандинской археологической экспедиции. Подписанный самой Натальей Викторовной Полосьмак! Увидев эту подпись, Большемысов-археолог не смог сдержать завистливого присвиста. Это было все равно что предъявить автограф Индианы Джонса при поступлении на истфак!
Удостоверение участника Парада Победы в Барнауле 2025 и 2026 годов. «Патриотизм – это хорошо! Очень хорошо!» – пробормотал кто-то из волонтеров.
Благодарность от краевого управления ФСБ. Текст заставил даже видавших виды волонтеров замереть: «…за содействие в создании новых видов ракетного топлива на основе общедоступного отечественного экологически чистого сырья». Все молча переглянулись. «Общедоступное сырье» в контексте ракетного топлива звучало… интригующе. И немного тревожно.
Диплом «Приз зрительских симпатий» с молодежной конференции «Мирный атом – в каждый дом» (Новосибирский Академгородок, март 2026). Именно эта конференция, как вы уже догадались, дорогой читатель, и стала той самой соломинкой, что сломала спину верблюду терпения Данилы и заставила его бежать в Дегроидск. «Мирный атом в каждый дом» – звучало как приговор обычной школе и ЕГЭ.
Волонтеры замерли, не зная, куда смотреть в первую очередь: на сертификат Полосьмак или на бумажку от ФСБ. Большемысов же смотрел на эту коллекцию, как археолог на неожиданно найденный клад – с изумлением, восторгом и легкой паникой: «И что мне со всем этим делать?»
– Так! А теперь рассказывайте, как попали в Катанду? – восторжествовал всё-таки профессиональный интерес. – По косточкам! Без утайки! Как на допросе… гм… как на вступительном собеседовании!
И Никита Онегин, вздохнув так, будто выдохнул последнюю надежду на снисхождение, выдал чистую правду:
– Да нас туда сослали, если честно.
И вот, дорогой читатель, погружаемся мы в темные воды июня 2024 года. Эпоху великих экспериментов и малых радиусов действия. Представьте:
Операция «Никитоз-1». Прототип крылатой ракеты. По замыслу юного стратега Никиты, именно такое оружие малого, но хитрого радиуса должно было поставить жирную точку в борьбе с… ну, скажем так, с определенными геополитическими неприятностями. Технология? Ах, технология! Дендро-фекальная! (Вы же понимаете, что это значит? Из того, что «нашли ненужного в батином гараже». Старые трубы, провода, куски фанеры, которые Мастер Данила позже возведет в культ, и китайский модуль навигации ГЛОНАСС/GPS с Али-экспресса, который обещал «точность до 5 метров», но явно имел в виду «плюс-минус километр в любую сторону, кроме нужной»).
Старт первый. Торжественный. На заброшенном пустыре за Потоком. Ракета, шипя и пахнув горелой резиной и надеждой, рванула ввысь… и описала дугу такой изящности, что даже чайки восхищенно закричали. Цель: заброшенный цех Алтайского моторного. Итог: окно кабинета завучей родного Лицея имени Дзержинского. Окно, занавески, фикус и папка с приказом о летней практике – все было великолепно «модернизировано» в стиле «постиндустриальный хаос».
Старт второй. Учли ошибки! Собрали с тщательностью ювелира. Привлекли Кирилла Попова (сила!) и Дениса Путина (выносливость!) в качестве носильщиков более устойчивого стартового стенда (читай: стол от пикника, прикрученный к батиной «Волге»). Проверили китайский модуль вдоль и поперек (он мигал зеленым – значит, добро!). Запуск…
И что же? Та же дуга! Та же изящная траектория! Тот же финальный аккорд в виде звонкого «БАМ!» в том самом, уже залатанном окне завучей! Видимо, китайский модуль искренне считал кабинет завучей стратегическим объектом врага номер один. Или просто мстил за плохой отзыв на Али.
Представьте кабинет завучей – Марины Николаевны и Олеси Николаевны. Запах гари, пыль гипсокартона, осколки фикуса, летающие тапки и два голоса, достигшие частот, доступных только летучим мышам:
– НИКОЛАЙ АЛЕКСАНДРЫЧ! – вопили они, врываясь в школьный Музей, где как раз собирался в путь сам Николай Александрович, альфа и омега всех лицейских раскопок, с группой юных археологов, вооруженных кисточками и мечтами о рассвете в горах. – ВОЗЬМИТЕ ИХ В КАТАНДУ! УМОЛЯЕМ! ВЫВЕЗИТЕ! СПАСИТЕ ЛИЦЕЙ! ОНИ ЖЕ К ПЕРВОМУ СЕНТЯБРЯ ВСЁ РАЗНЕСУТ В ПЫЛЬ! В БУКВАЛЬНОМ СМЫСЛЕ!
Николай Александрович смотрел на юных «ракетчиков», пахнущих серой и отчаянием, потом на своих аккуратных «кисточников», потом обратно:
– Марина Николаевна, Олеся Николаевна, поймите! У нас экспедиция академическая! Там Полосьмак! Там мировая наука! Это не лагерь для… – он запнулся, подбирая политкорректное слово, но глаза его кричали: «МАЛОЛЕТНИХ ПРЕСТУПНИКОВ!»
Но мольбы завучей, подкрепленные визуальными доказательствами разрушений (и, возможно, угрозой лишить Музей финансирования на новые витрины), сделали свое дело. Научная экспедиция под эгидой великой Полосьмак невольно превратилась в… исправительно-археологическую колонию для одаренных подростков с ракетными наклонностями. Вот так, любезный читатель, неиссякаемая жажда познания (и создания взрывоопасных предметов) привела наших героев в Катанду, а оттуда – прямиком в портфолио Данилы, а теперь и под пристальный взор Большемысова в приемной комиссии Дегроидска.
Большемысов слушал этот рассказ, попеременно хмурясь, хмыкая и потирая лоб. Китайский модуль навигации… Дендро-фекальная технология… Двойное попадание в кабинет завучей… И Полосьмак, святая Полосьмак, которая, оказывается, терпела это у себя на раскопе! В его глазах читалось: «Господи, кого ко мне принесло степное эхо? Гениальных безумцев или просто безумцев?» Но принцип «потенциал важнее баллов» уже был запущен, как та самая ракета. Остановить его было сложнее, чем предсказать траекторию полета изделия с Али-экспресса.
Большемысов, услышав про «исторический факультет», мысленно перекрестился так, будто отгонял не бюрократического, а самого настоящего дракона: «Нет, только не ко мне, не на исторический! Они ж у меня весь культурный слой к чертям сожгут ракетными испытаниями!» Но долг ректора-первопроходца обязывал докопаться до сути. Палец его, загрубевший от лопаты и сокрушения бумаг, ткнул в грамоту с гербовой печатью ФСБ:
– Так. А это что? Генерал Плотников… подпись… «За содействие». Содействие чему? Расшифруйте, граждане абитуриенты!
Данила-Мастер, осознав, что в пылу откровений с Катандой зашел слишком далеко, попытался отыграть назад с видом этакого юного Штирлица:
– А это… военная тайна! Мегакатализатор всех химических реакций. Одна капля на бочку ракетного топлива… – он заговорщицки понизил голос, – Нам ведь всё ж удалось завершить разработку, запатентовать её и передать на секретные заводы в Удмуртии… – Тут он замолчал, поняв, что сболтнул как раз столько, чтобы его могли завернуть в тот самый секретный завод в качестве опытного образца.
С соседнего стола «Химический факультет» донесся голос, полный научного азарта и, возможно, легкого безумия:
– Давайте их к нам! Срочно! Мегакатализатор! Секретные заводы! Это же Клондайк!
Но Большемысов был непреклонен. Он, как археолог, копал до материка. Его палец переместился на диплом «Мирный атом – в каждый дом»:
– Ладно, с ракетами и мегакатализаторами ясно. А тут? «Мирный атом»… Прославились как? Мирно фонили?
И тут, любезный читатель, история приняла поистине эпический, слегка феерический и очень тревожный оборот. Кирилл Попов, покраснев, пробормотал:
– Это я… пеноплекс купил… Для модели катандинского кургана неизвестной культуры раннего железного века… Пока я в магазин за краской бегал…
А Данила-Мастер, загоревшись, подхватил:
– …я нашел пеноплексу другое применение! Я же где-то вычитал, что углеводородные полимеры задерживают альфа, бета и гамма-излучение! А у меня… – он понизил голос до шепота, – …в ящике стола лежал в пакетике ториевый песок! С Азовского моря! Чуть-чуть фонил, для души! Идеально для проверки гипотезы!
И что вы думаете, дорогой читатель? Бытовой дозиметр (купленный, несомненно, на том же Али-экспрессе, что и злополучный ГЛОНАСС) подтвердил: пеноплекс – реально работал! Щит из строительного магазина! И тут в голове Мастера сверкнула молния гениальности, осененная духом Курчатова и отчаянной русской «авось»: «А что, если?…»
И он собрал. В своей комнате. На третьем этаже дома на Потоке. Настоящий атомный реактор на быстрых нейтронах, работающий на ториевом цикле.
Да-да, вы не ослышались! Мечта ученых десятилетий, реализованная школьником из Барнаула с помощью пенополистирола (который «в тысячи раз сократил сроки постройки и снизил вес конструкции»)! «Школотрон-1»! («Школьный, транспортируемый, 1 мегаватт тепловой мощности»). Теперь верные оруженосцы Денис (берет!) и Кирилл (сила!) таскали этот «чемоданчик мирного атома» на все конференции, включая ту самую в Новосибирском Академгородке.
Профессора из ИЯФа1, созерцая сие творение из пеноплекса, фольги и ториевого песка, испытывали когнитивный диссонанс вселенского масштаба:
– Невероятно! Грандиозно! Этого не может быть! – восторгались/возмущались они, но призовое место «зажали». Видимо, академическая ревность к «пенополистирольной технологии» была сильнее научного интереса.
Не смутившись, юные Кулибины пришли с «Школотроном» к директору лицея. Аргумент был железобетонным:
– Татьяна Викторовна! Представьте: подключаем «Школотрон» к тепловым магистралям! Сэкономленные на коммуналке деньги – прямо в зарплаты учителям! Это ж социальная ответственность и инновации!
И директор… согласилась! Видимо, вид пеноплексового реактора и перспектива роста учительских зарплат перевесили здравый смысл. Начался великий эксперимент по обогреву Лицея имени Дзержинского силой тория и пенопласта.
…И вот, «Школотрон-1», гордость Лицея имени Дзержинского тихо гудел в подвале, обогревая кабинеты и питая мечты о теплых учительских зарплатах. Лицеисты гордились своими Кулибиными, а их мамы тайно мечтали о скидке на коммуналку. Казалось бы, идиллия? Как бы не так!
За углом, в точно таком же типовом здании эпохи первых спутников, ютилась Школа №5#. Мамашки Школы №5#. Существа особой породы. Их жизненное кредо: «Если у нас не ладится – пусть и у соседей все горит синим пламенем!». Они вечно косились на успехи Лицея: то олимпиады какие-то подозрительные выиграют, то ракеты у них в завуча летят (слухи-то разносились!), а теперь вот – ядерный реактор в подвале! И обогрев! И экономия! Это было уже слишком! Как так?! У них в 5#-й батареи еле теплые, а у Дзержинцев – собственный мини-Белоярск!
И вот, в один прекрасный (для них) день, подогретые слухами о «страшной радиации», мамашки №5# совершили свой звездный час. Не выходя из дома, в тапочках и бигуди, анонимный пост! Куда? В святая святейших местных разборок – сообщество «Инцедент_22» ВКонтакте! Это вам не просто паблик, любезный читатель! Это кузница скандалов, место, где разбиваются карьеры дворников и рушатся репутации продавщиц из «Ярче!». Пост был шедевром жанра:
СПАСИТЕ ДЕТЕЙ ОТ ЯДЕРНОЙ СМЕРТИ!!!
В соседнем Лицее (мы все знаем, каком! У них там и ракеты летали!) САМОДЕЛЬНЫЙ АТОМНЫЙ РЕАКТОР В ПОДВАЛЕ!!! В ПОДВАЛЕ!!!! Наши детки ходят мимо! Воздух отравлен! Воду пьют радиоактивную! Директорша-вредительница покрывает! Власти молчат! ФОТО ПРИКРЕПЛЯЮ (фото было размытым снимком какого-то серого ящика в полутьме, подписанным: «ЧУГУННЫЙ ГРОБ С РАДИАЦИЕЙ!»).
#радиацияБарнаул #Дзержинкаубиваетдетей #Роспотребнадзорпроснись #мынеболванчикидляопытов #анонимноночестно
Эффект был мгновенным и предсказуемым. Пост взлетел на первые позиции местного топа. «Инцедент_22» загудел, как растревоженный улей. Комментарии: «Ужас!», «Караул!», «Я всегда знала, что там одни сумасшедшие!», «Это ж надо было додуматься!», «Куда смотрит ФСБ?!» (последний – особенно ироничен, учитывая КТО был шефом у Лицея имени Дзержинского). Слух пополз по городу, обрастая чудовищными подробностями: якобы у детей из Лицея уже светятся уши, а директор скупает весь йод в аптеках.
Роспотребнадзор и Рособрнадзор, естественно, не могли проигнорировать такой «народный» порыв. Тем более, что анонимка идеально ложилась в отчеты о «бдительности граждан». Проверка нагрянула внезапно и беспощадно. Несмотря на все заверения Татьяны Викторовны, демонстрации сертификатов с конференций и уверений, что «Школотрон» – чисто демонстрационная модель с минимальным фоном (меньше, чем у гранитной набережной!), эксперимент пришлось свернуть. Анонимные мамашки из 5#-й торжествовали в своем чатике: «Вот видите! Мы же говорили! Теперь у них нет своего атомного отопления! Пусть мерзнут, как мы!».
А Даниле, еле-еле получившему аттестат (под аккомпанемент проверяющих и визг мамашек), оставался лишь один путь – срочная эвакуация в Дегроидск. Под покровом ночи, с заглушенным на всякий пожарный «Школотроном» в рюкзаке.
Большемысов слушал, открыв рот. Его лицо выражало всю гамму чувств – от ужаса до восхищения, от желания вызвать МЧС до желания немедленно дать Нобелевку. Он посмотрел на скромный пеноплексовый корпус «Школотрона», торчащий из Данилина рюкзака, потом на грамоту ФСБ, потом на сертификат Полосьмак… И принял самое Большемысовское решение в истории:
– Всё ясно! Берем Доломаева! На физический факультет! И выдать ему… – он огляделся, – …дополнительный вагончик под лабораторию! Подальше от основного корпуса!
– А нам можно с ним?! – хором выдохнули Никита, Денис и Кирилл, предвкушая новые эксперименты в степной дали, вдали от мамашек и Рособрнадзора.
Большемысов махнул рукой, смиряясь с судьбой:
– Валяйте, мушкетеры! Один с реактором, трое с лопатами… или ракетами. Главное – без окон, без жертв, и чтобы вагончик не улетел в степь! Так и запишем: «Кафедра экстремальной физики и нестандартного материаловедения».
И вот так, любезный читатель, под сводами фанерного рая и мраморных колонн, среди запаха краски, степного ковыля и едва уловимого фона тория, был сделан первый шаг к великому перевороту в отечественной науке. Перевороту, который должен был случиться без лишних бумаг, но с изрядной долей пеноплекса, русской смекалки и академической свободы посреди Кулундинской степи. Дегроидск обретал своих первых героев. И первый ядерный реактор в вагончике. Слава науке! И да хранит нас Большемысов от бюрократии и истеричных мамашек!
Глава 2: ССО «Квант» рвётся в бой!
Дегроидск встретил своих первопроходцев не колокольным звоном, а дружным скрипом дизельных генераторов и запахом свежеструганной фанеры, щедро приправленным степной пылью. Зачисление прошло с той же скоростью, с которой Большемысов расправлялся с бюрократическими отчетами – то есть молниеносно и с легким налетом незаконности. «Кафедра экстремальной физики и нестандартного материаловедения» обрела своих первых студентов: Данилу «Мастера» Доломаева (официально – «младший научный сотрудник вагончика №3»), Никиту Онегина (зачислен как «силовой элемент и философский камертон»), Дениса Путина («ответственный за оптимизацию процессов и протирку очков») и Кирилла Попова («энергетический резерв и тестовая площадка для идей»).
Общежитие? Ха! Оно существовало пока только в мечтах Большемысова и на криво начерченных планах, валявшихся под кирпичом в его вагончике-ректорате. Но выход был найден с истинно дегроидской прямотой:
– Лаборатория ваша – дом ваш! – объявил Антон Олегович, хлопая Данилу по плечу так, что тот чуть не врезался в «Школотрон», мирно гудевший в углу вагончика №3. – Там же и спать будете! Койки поставим! Заодно и реактор присмотрите. Двух зайцев! Академическая свобода – это когда ты можешь просыпаться от щелчка счетчика Гейгера!
Так «Кафедра» обрела кров. Вагончик №3 стал эпицентром их вселенной: с одной стороны – пеноплексовый корпус «Школотрона», аккуратно обмотанный фольгой «для эстетики» (и, по словам Данилы, «для фокусировки пси-поля»), с другой – четыре шаткие армейские койки, стол из двери и «кухня» в виде электроплитки и ведра с водой. Воздух был густой, как суп: запах пота, ториевого песка, вареной тушенки и юношеских амбиций.
Каникулы? В Дегроидске это понятие растяжимое, как резинка от семейных трусов. Пока не начались лекции (а когда они начнутся и начнутся ли – знали только степные суслики), четверку прикрепили к «университетской рембригаде». Звучало пафосно, а на деле означало: штукатурить стены будущих аудиторий, таскать мешки с цементом (которые вечно рвались на радость ветру), и красить все, что не двигается, в «оптимистичный оранжевый» (цвет МЧС, видимо, стал корпоративным стилем).
И вот тут, среди облаков гипсовой пыли и ведер с краской, случилось чудо. Чудо в юбках. Абитуриентки исторического факультета. Света и Катя. Две девчонки, чьи предки, видимо, совершили роковую ошибку, поверив пафосным репортажам о «крае академической свободы» и отправив дочерей в степь с аттестатами девятиклассниц и мечтами о Помпеях. Света – рыжая, с веснушками и взглядом, способным докопаться до тайн неолита. Катя – темноволосая, с ироничной улыбкой и умением шпаклевать стены так ровно, что Путин снял очки от изумления.
Работа закипела с новой силой. Гипс летел, шпатели скребли, а разговоры лились рекой. Кирилл Попов, обнаружив в себе недюжинный талант рассказчика, живописал Катанду красками: «А там орлы! Размером с трактор! И Николай Александрыч – он как Индиана Джонс, только с кисточкой! Однажды медведя отогнал криком археологическим!» Никита Онегин, штукатуря очередную стену, периодически вставлял басом: «Медведь… Да… Сильный зверь…» Денис Путин, аккуратно выравнивая угол, делился рациональными соображениями о преимуществах гипсокартона перед саманным кирпичом в условиях степного климата. А Данила… Данила молча кидал цемент в бетономешалку, изредка бросая взгляд на степь, где ковыль колыхался, как зеленовато-серая тоска.
Вечера у костра (навык, отточенный в Катанде наравне с зачисткой «бровок» на раскопе) стали ритуалом. Варили «степную солянку» из всего, что удалось выцарапать в единственном вагончике-магазине с вывеской «ПРОДУКТЫ? МОЖЕТ БЫТЬ!». Делились историями. Девчонки ахали, узнав, что четверка лично знакома с самой Натальей Викторовной Полосьмак! Это был их козырь, их пропуск в мир доверия и восхищенных взглядов. «Вы?! В Катанде?! А правда, что там клад Чингисхана зарыт?» – забрасывали вопросами Света и Катя. И Попов, раздувая щеки, начинал: «Ага! И мы его почти нашли, да вот дяди Лёшины пчёлы…»
Счастливы? Путин, Онегин, Попов – безусловно!
А Данила… Данила смотрел на веселящихся друзей, на смеющихся девушек, на пламя костра, отражавшееся в блеске их глаз, и грустил. Причина тоски носила имя – Вероника. Два года разницы… Ее смех, который не заглушить даже расстоянием, временем и рёвом дизеля генератора. Так хотелось ощутить её руку в его руке – теплую, живую, а не виртуальную в мессенджере с надписью «Слабый сигнал». Он рванул в Барнаул в ту же пятницу вечером. Поезд «Славгород-Барнаул» на этот раз казался не черепахой в меду, а реактивным санями Деда Мороза. Суббота и воскресенье пролетели как один миг сладкого безумия: парк, шаурма («Ашот узнал тебя, Дань! Сказал: Студент-ядерщик? На, добавлю курицы!»), арбуз на берегу Оби, дрессировка бурой немецкой овчарки – Рекса, разговоры ни о чем и обо всем сразу. Вероника слушала его рассказы о вагончике, о «Школотроне», о Большемысове, о друзьях, Свете и Кате и смеялась: «Ты там как в фильме про безумных ученых!»
А потом снова был вокзал. Снова скрежет тормозов, запах дешевого кофе и безнадеги. Снова платформа, растворяющаяся в ночи, и тень Вероники, машущая рукой, пока ее не съела барнаульская тьма.
Обратный путь в Дегроидск был вдвое длиннее. Вагончик №3 встретил его знакомым гулом «Школотрона» и храпом Попова. Счастье друзей, их радости, даже милые ухаживания за Светой и Катей – все это било по нервам, как плохо сбалансированная бетономешалка. Он смотрел на степь, на бесконечную дорогу, которая только что разлучила его с самым важным человеком, и понимал.
Нуль-транспортировка.
Эта идея, родившаяся на крыльце лицея Дзержинского при виде картонной Катанды, обрела теперь плоть и кровь. Имя ей было – Вероника. Расстояние стало не просто километрами, а физической болью, дырой в пространстве-времени, которую нужно было залатать.
– Эх, скорее бы первое сентября! – выдохнул он как-то утром, наблюдая, как Путин аккуратно приклеивает скотчем оторвавшийся угол плаката «Техника безопасности при работе с нестабильными изотопами» (нарисованного Поповым).
– А что в сентябре? – лениво поинтересовался Онегин, доедая гречку.
– Учиться начнем. Курсовую писать. – Данила ткнул пальцем в свежеприобретённый блокнот. На первой странице, выведенное с невероятной для него аккуратностью, красовалось:
«Технология телепортирования путём квантового сбора-разбора. Обоснование возможности и первичные расчеты».
Путин снял очки, протер их, надел снова, прочитал надпись:
– Квантовый… сбор-разбор? – Он прикинул что-то в уме. – Мастер, это ж расходники какие нужны? Энергия? И фанера… Много фанеры. Для кабинки. Или хотя бы для макета кабинки. Надо бюджет считать.
– Фанеры?! УРА! – завопил Попов, проснувшись от слова «фанера». – Стартап оживает! Кабинка для Веронички! Собираем-разбираем ее квантово! Я – за!
Данила лишь мрачно кивнул. Он горел. Горел идеей пробить дыру в пространстве между Дегроидском и Барнаулом. Он видел ее перед собой: маленькую, уютную кабинку. Дверь открывается – и ты там. У ДК Химиков. Вон у того фонаря. Где Вероника ждет его с бурым Рексом.
И ради этого стоило мазать стены гипсом, слушать храп друзей и терпеть легкий фон «Школотрона» по ночам. Скоро сентябрь. Скоро настоящая работа. И академическая свобода, черт побери, должна же на что-то сгодиться, кроме как штукатурить стены!
Сентябрь в Кулундинской степи принес долгожданное облегчение… но только от жары. Воздух стал не таким густым, как суп в столовой школы №5#, а скорее похожим на жидковатую кашу. Но академическая жизнь, как и стройка, не знала передышки.
Торжественная линейка. Она проходила не на мраморных ступенях помпезного корпуса (там как раз красили последнюю статую – Муза Искусства теперь держала не только линейку, но и сломанный шпатель), а на импровизированном плацу перед вагончиком-ректоратом. Антон Олегович Большемысов, облаченный не в мантию, а в заляпанный цементом комбинезон, стоял на ящике из-под гвоздей.
– Товарищи студенты! Первопроходцы академической целины! – гремел его голос, перекрывая гул генератора. – Вы помните, откуда растут корни нашего Дегроидска? Нет? Так я напомню! – Он сделал паузу, драматически оглядев разношерстную толпу. – От деградации! От тотального, повального, всепоглощающего отупения! – Его палец, загрубевший от лопаты и сокрушения бумаг, тыкал в небо, будто обвиняя само мироздание. – Вы! Да-да, Вы – поколение смартфонов! Поколение, у которого мозги усохли до размеров экранчика! Которое вместо Платона листает мемы про котиков! Которое «Капитанскую дочку» знает только по трейлеру! Вы – лупни! Лупни информационного века!
Толпа замерла. Даже генератор на секунду сбавил обороты от такого накала страстей. Большемысов, довольный эффектом, выдержал паузу, достойную Шекспира на открытии Глобуса.
– И вот, – продолжил он, понизив голос до зловещего шепота, который все равно разносился на всю степь, – для вас, дорогие лупни, мы и создали этот город! Город-антидот! Город-детокс! С сегодняшнего дня, с этой самой минуты, смартфоны на территории Университетского Центра «Дегроидск» – вне закона! Запрещены! Изъяты! Уничтожены! – Он сделал еще одну паузу, сверкнув глазами, в которых читалась непоколебимая решимость археолога, нашедшего бюрократический черепок и готового докопаться до целого скелета. – Кого поймаем с этой цифровой заразой – выгоним. Сразу. Без права восстановления. Без разговоров! Без бумажек! Вот так! – Он хлопнул себя ладонью по комбинезону, подняв облако цементной пыли. – Академическая свобода – это свобода от тупящего экрана! Усвоили?!
Тишина была гробовой. Даже степные волки притихли, почуяв неладное. Никто не сомневался, что Большемысов не шутит. Проверять его решимость совсем не хотелось. Попов судорожно засунул руку в карман, проверяя, выключен ли его древний кирпич. Путин нервно протер очки. Онегин задумчиво пробормотал: «Лупни… Звучит… монументально». Данила машинально потрогал спрятанный в нагрудном кармане кителя старый кнопочный телефон (единственная ниточка к Веронике) – холодный пластик внезапно показался раскаленным углем.
На следующий день. Данила Доломаев, только что зачисленный первокурсник – и уже и.о. заведующего кафедрой экстремальной физики и нестандартного материаловедения? Да легко! Это же Дегроидск! Пока настоящий профессор Гефке из Питера вязнет в трясине тамошних согласований и бумаг с гербовыми печатями размером с блин (что являлось для Большемысова личным кошмаром), кто-то же должен был руководить УИРС! А кто справится с этим лучше юного гения ядерной мысли и фанерных технологий, уже отметившегося в анналах ФСБ и археологии? Логика Большемысова была проста, как лопата: меньше формальностей – больше дела. Пусть кафедрой временно рулит тот, у кого есть работающий (пусть и пеноплексовый) реактор и идеи, способные разнести половину степи.
И вот этот временный завкаф вел первое занятие по УИРС в вагончике №3. Тема: «Практическое применение слабофонищих материалов в бытовых условиях (на примере «Школотрона-1»)».
Атмосфера была творческой: «Школотрон» гудел как довольный кот, Попов пытался прикрутить к его корпусу «усилитель квантовой связи» из фольги и медной проволоки, Путин составлял список «Расходники: фанера, гвозди, торий, изолента (оранжевая)», Онегин философски созерцал трещину в полу вагончика.
И тут дверь скрипнула.
На пороге стоял он. Фёдор Журавлев.
Выходец с Потока? Технически – да. Жил буквально через дорогу от Лицея имени Дзержинского, в том самом четырёхэтажном доме на углу Тимуровской и Космонавтов. Но назвать его земляком у нашей четверки язык бы не повернулся. В его истории была трагедия шекспировского масштаба. Роковая развилка. Безжалостная сингулярность. Закономерность под маской случайности.
Девять лет назад. Мама Феди вела своего ребёночка в предвкушении. Вот, всего несколько десятков шагов, надо только написать заявление и… И её чадо будет героем постов в соцсетях! Федя в парадной форме с аксельбантом, в оранжевом берете и ярко начищенных туфельках с букетиком тюльпанов 9 мая, теги #МойСынСамыйЛучший #СпасибоДедуЗаТикТок, тонны лайков и комментов от восторженных подружек и бывших одноклассников!
Перед ними легла Тимуровская – прямая, как стрела башенного крана и спокойная, как сытая слониха, улочка, куда со всего Барнаула все автошколы свозили своих самых безнадёжных курсантов сдавать на «права». И те сдавали. Переход ровно перед крыльцом Лицея. Новенький светофор, как заговорщик, мигнул Феде желтым глазом: «Ну, смелее, парень, шагай навстречу приключениям!», Федя уже сделал решительный шаг, ступив на свежую «зебру»…
Но! В тот же миг что-то безжалостное, неумолимое и отчаянное дернуло его за руку. «Как же мой сыночек-пирожочек будет переходить эту адскую трассу?! – рыдала мамочка Феди – Нет, только не Лицей! Это же опасно для жизни! И для психики!» И она отвела Федю… в школу №5#. Ту самую. В которую можно было попасть через двор и… дырку в заборе.
Ох уж, эта школа №5#! Обитель вечного недовольства, зависти гуще строительной побелки и педагогических методик, основанных на принципе «не высовывайся, а то заметят». Да простит меня читатель за еще одно её упоминание, но без этого контекста Федя – просто скуф, а с ним – трагедия целых миров! Младшая сестра-близнец, построенная всего лишь на несколько месяцев после их родной 52-й, в самом начале 1960-го года (это еще когда Гагарин не сказал своего «Поехали!» – представляете, как давно? Ну, примерно сразу после того, как вымерли шерстистые носороги, но до изобретения дезодоранта в шариках!), эта школа вела безуспешную, но ожесточенную войну длиною в эпоху с дзержинцами. И зависть их была черной, густой и… увы, отчасти обоснованной. Ибо в школе №5# не было:
Кадетских классов МЧС;
Народного музея истории органов государственной безопасности (с собственноручным письмом Софьи Сигизмундовны Дзержинской юным пионерам и настоящим рисунком Рудольфа Абеля!);
Археологических экспедиций;
Вероники Юрьевны – только что пришедшей из Педагогического «биологички», которая могла так деликатно и понятно ответить на вопрос «откуда берутся дети», что ни одному даже самому прыщавому восьмикласснику с последней парты не приходило в голову начинать гыгыкать;
Галины Александровны, у которой каждое новое поколение выпускников сдавало русский на 90+
Двух Ольг – Олеговны и Андреевны, и созданного ими лучшего в крае педагогического отряда подростков «Альфа», чьи вожатые могли за минуту поставить палатку, за пять – разжечь костер в ливень, а за десять – морально подготовить подростка к встрече с барсуком-людоедом;
Профильных смен в легендарном детском лагере «Маяк», где учили не только играть в «Зарницу», но и основам выживания в условиях информационной войны (читай: как отличить фейк в «Инцедент_22»).
Родителей, готовых поддержать педагогов в самых невероятных авантюрах;
И, конечно же, не было таких отпетых технохулиганов, как Данила, Никита, Кирилл и Денис! Ни ракет, летящих в окна завучей (пусть и по ошибке китайского ГЛОНАССа), ни ядерных реакторов в подвале, ни благодарностей от ФСБ за «мегакатализаторы»!
Там были тишина, скука и родительские чаты, бурлящие, как плохо сваренный борщ.
С тех пор жизнь Феди покатилась по наклонной плоскости. Он был бы идеальным лауреатом несуществующей программы «стать скуфом к 15». Выражение лица – вечно недоуменное, как у суслика, увидевшего экскаватор. Одежда – мешковатая, будто куплена на три размера больше «на вырост» (который так и не случился). Чувство юмора… ну да, присутствовало. Шутки его были плоскими, как степь после бульдозера, и понятными только ему самому. Мотивация к учебе стремилась к абсолютному нулю, а то и уходила в отрицательные значения («Зачем учить, если мама напишет смс, что я болен?»).
И вот этот продукт системы №5#, этот редкий экземпляр, сумевший-таки пролезть в Дегроидск сквозь сито «потенциала» (видимо, потенциала к выживанию в атмосфере тотальной зависти), стоял на пороге святая святых Кафедры, держа в руках листок распределения. Его записали в… рембригаду. Ту самую, где уже вовсю блистали Света, Катя и… Марина. Ах, да, Марина! Читатель ее еще не знает. Девушка, появившаяся в приемной комиссии за пять минут до ее закрытия, с аттестатом, завернутым в газету «Советская Сибирь», и фразой: «Куда берут без ЕГЭ? Сюда? Ок, записывайте. Исторический». Тихоня с глазами, в которых читалась вековая усталость от всего, кроме, возможно, пыльных архивов.
– Журавлев Федор, – бубнил Федя, разглядывая «Школотрон» с видом человека, впервые увидевшего инопланетянина. – Мне тут сказали… в бригаду… к вам? Или куда? – Его взгляд скользнул по Свете, которая с интересом разглядывала фольгированный «усилитель» Попова, потом по Кате, аккуратно записывавшей что-то в блокнот с надписью «Раскопки мыслей», потом задержался на Марине, копавшейся в своем рюкзаке, явно ища что-то более интересное, чем происходящее.
Шансы Феди? Абсолютный ноль. Он-то в Катанду не ездил! Не мог похвастаться знакомством с Полосьмак, навыками выживания в условиях нашествия барсуков-людоедов или умением отличить артефакт раннего железного века от ржавой подковы. Его багаж – это компетенция писать анонимки и чувство глубокой обиды на мир, где у соседей-дзержинцев все было круче, громче и опаснее.
– Кафедра экстремальной физики, – с невозмутимостью монумента произнес Данила, указывая шпателем на шаткий стул в углу. – Садись. Вот тебе первое задание по УИРС. – Он протянул Феде веник. – Экстремальное материаловедение пыли в окрестностях «Школотрона». Исследуй состав, происхождение и потенциал использования в качестве альтернативного топлива или шпаклевки. Отчет – к завтраку.
Федя взял веник, как артефакт неизвестной цивилизации, и уныло поплелся к указанному месту. Его попытки завязать разговор с девчонками («А у вас… смартфоны есть? А то тут нельзя…») потонули в гудении «Школотрона», спорах о квантовой сцепленности фанерных частиц и философском замечании Онегина: «Скуф… Да… Сильное явление».
Данила взглянул на этого «земляка», потом на свой блокнот с чертежами нуль-транспортировщика, потом мысленно на Веронику в Барнауле. Расстояние снова стало физически ощутимым. Но теперь к тоске добавилось новое чувство – легкое брезгливое недоумение. Дегроидск собрал под свои фанерно-мраморные своды не только мечтателей с оранжевыми беретами, но и продукты самой системы, от которой они бежали. Борьба за академическую свободу, похоже, включала в себя и борьбу с наследием Потока и школы №5#. И это обещало быть не менее абсурдным и энергозатратным, чем квантовый сбор-разбор. Хотя бы веник у Феди был. И пыли под койкой Попова – на годы исследований вперед. Слава Большемысову, запретившему смартфоны! Теперь хотя бы жаловаться в «Инцедент_22» Федя не сможет. Пока не доберется до Барнаула. А это, как знал Данила, было ох как не просто.
Пока вся страна, по указке министра Скворцова (человека, которого Антон Олегович подозревал примерно так же сильно, как кот подозревает собаку в краже сосиски), делила старшеклассников на «физиков» и «лириков», Дегроидск просто… отменил эти два последних школьных года!
Большемысов считал саму идею профильных 10-11 классов полным абсурдом. Он любил повторять старую фразу известного дореволюционного политика Павла Милюкова: «Что это – глупость или измена?» И каждый раз, отвечая сам себе, Антон Олегович решительно хлопал кулаком по фанерному столу: «Измена! Сплошная измена!»
Почему? Все просто! Вот сидит парень, который уже горит физикой. Запихнули его в «физмат» класс? Отлично! Но что он делает на уроках истории или литературы? Скучает! Рисует в тетрадке формулы… Учитель машет рукой: «Сиди, главное – не мешай». А если он будущий историк в «гуманитарном»? Тогда он будет скучать на физике, открыто говоря: «Елена Михайловна, зачем нам ваши законы относительности? Мы же ЕГЭ по обществу сдаем!» Два года! Целых два года его мозг простаивает на уроках, которые ему неинтересны и «непрофильны»!
– Вот она, измена! – мысленно орал Большемысов – Украли у парня два года жизни! Зачем «готовить» его к вузу эти два года, если его можно было УЖЕ СЕЙЧАС взять и УЧИТЬ в вузе!
Именно так и работал Дегроидск. Зачем 16-летнему Даниле сидеть на скучной школьной «алгебре и началах анализа», если он может (пусть с трудом!) слушать настоящий университетский матанализ у профессора? Зачем школьный учебник истории, если можно сразу прийти на семинар ученого, который держал в руках древние рукописи? Зачем странная смесь под названием «обществознание», если за те же два года можно получить азы настоящих наук: философии (тут Онегин кивал), социологии, экономики, права?
Это ещё полбеды! Думаете, в «физическом» классе физике учат? Или в «историческом» профиле историю глотают? Ха! В «физмате» – натаскивают на ЕГЭ по физике, а в «гуманитариях» – долбят тесты по истории. Но! Умение сдавать ЕГЭ – нужно только для того, чтобы сдать ЕГЭ. Как умение есть тараканов нужно только таракану на арене тараканьих бегов. В реальной жизни, когда клепаешь отражатель фотонного звездолёта или варишь лекарство-панацею, навык вписывать правильную циферку в квадратик – абсолютно бесполезен! А вот умение думать, изобретать, анализировать – бесценно! И этому – вот тут сюрприз! – учат в университете. Даже если твоя «аудитория» – это воняющий тушенкой вагончик №3.
Что до министра Скворцова… У Большемысова не было доказательств, что тот шпион. Пока. Но Антон Олегович был уверен: «Измена!» Скворцов явно работал на врагов, которые хотели, чтобы русские дети не умели читать, думать, формулировать мысли, а только тренировались сдавать тесты. «Готовят безмозглых биороботов, а не ученых!» – подозревал он. Позже, когда у него появился квантовый суперкомпьютер «Кулунда»… (Тут мы не можем сказать больше. Скажем лишь, что министр Скворцов внезапно уехал в очень долгую… командировку. В места, где профильные классы нужны разве что для изучения повадок местных комаров).
Данила посмотрел на Федю. Вот контраст! В десятом классе Федя сейчас скучал бы на ненужном ему уроке и мечтал запостить жалобу в сеть. А здесь? Он подметал пыль рядом с настоящим ядерным реактором под началом студента-завкафедры, который хотел пробить дыру в пространстве! Да, Федя был скуф. Да, его мозги слегка заржавели от зависти и школы №5#. Но он был здесь, в самом сердце Большемысовской свободы, где можно было ненароком вдохнуть пыль знаний (или ториевого песка).
Но философские размышления отошли на второй план перед новым вызовом. Студенческий строительный отряд «Квант» (бывшая рембригада, переименованная для солидности) получил задание государственной важности. Нет, не стройку нового корпуса в степи. Нечто более эпичное и в то же время приземлённое: ремонт полупустой средней школы в соседнем Яготино!
Любезный читатель, позвольте объяснить сию абракадабру. К сентябрю Дегроидск расцвел макарошками цивилизации:
Университет? Открыт! Со скрипом вагончиков и гулом «Школотрона».
«Пятерочка»? Прибыла! Где можно купить хлеб, тушенку и… иногда… мыло (если степной волк не уволок его на сувениры).
«Озон» с «Валберис»? Доставляли! Правда, пункт выдачи находился в полуразобранном экскаваторе, но это мелочи.
Котельная? Запущена! Хотя Большемысов, глядя на дымящие трубы и вспоминая тихий гул «Школотрона», чесал затылок: «Эх, поторопились… Можно было и реактор доработать…»
Четыре многоквартирных дома для профессуры? Заселены! Привезли жен, детей, кошек и тонны книг, которые теперь служили подпорками для шатких столов в вагончиках.
А школы для профессорских отпрысков не было! Первоначально попытались учить их в вузовских аудиториях (аккредитация и лицензия-то позволяли всё, кроме яслей!). Эффект был нулевой. Школяры в родителях-учёных всерьёз учителей не видели. Папа, специалист по квантовой хромодинамике, на уроке физики для семиклашек тут же превращался в цель для запуска бумажных самолетиков. Мама-музеевед, пытавшаяся вести историю в пятом классе, получала вопрос: «А ты мне двойку поставишь? Я же твой сын! Ха-ха!».
Выход нашел Большемысов. По-дегроидски. Договор о сотрудничестве с МБОУ «Яготинская СОШ». Написанный на тетрадном листочке в клетку, скрепленный не печатью, а пятном от чая и надписью «Одобряю! А.Б.». Главный пункт: силами вуза (читай: ССО «Квант») провести капитальный ремонт школы за ДВА ВЫХОДНЫХ ДНЯ!
Объем работ поверг бы в уныние даже героев соцтруда. За субботу и воскресенье надо было:
Перекрыть крышу (которая текла так, что в кабинете биологии образовалось болото с местной флорой и фауной).
Вырвать старые деревянные рамы (по легенде, по подоконнику одной из них в 1972 году ступала нога самого Леонида Ильича Брежнева во время визита на Алтай – факт, свято чтимый местными краеведами и абсолютно игнорируемый Большемысовым).
Вставить пластиковые стеклопакеты (чтобы профессорские дети не замерзли, изучая глобальное потепление).
Содрать линолеум эпохи развитого социализма (с узором «Виноград», вытертым до дыр в местах, где стоял учительский стол и парта отличника).
Наклеить современный кварцвинил (под «дуб премиум»).
Повесить интерактивные панели (которые пока не к чему было подключать, но «пусть висят – для солидности!»).
Побелить потолок в кабинете завучей (где пятно от протечки напоминало очертания Австралии).
Демонтировать прогнившие металлические трубы и чугунные батареи (весом каждая как небольшой танк).
Смонтировать пластик и алюминиевые радиаторы (чтобы тепло шло к знаниям, а не грело улицу).
Установить душевые кабины в раздевалке спортзала (где до этого мылись из шланга, подключенного к колонке во дворе).
– Вы скажите, нереально? – усмехнулся Большемысов. – Успокойтесь, это же Дегроидск!
И «Квант» рванул в бой. Света и Катя, вооружившись строительными фенами и скребками, сражались с «Виноградом» Брежнева. Марина аккуратно расставляла метки для новых розеток под интерактивные панели. Путин, с калькулятором в одной руке и ключом для радиаторов в другой, координировал потоки материалов и людей с точностью швейцарских часов. Онегин, используя свою монументальную силу, выносил чугунные «танки» как пушинки. Попов носился по крыше, грохоча, как стадо слонов, но укладывая новый профлист с неожиданной ловкостью. Данила, возглавил «оконный фронт»: его команда (он сам и два соседа-историка, случайно попавшие под горячую руку) выдирала старые рамы с такой скоростью, что казалось, они испаряются.
Федя? Федя пытался. Он неуклюже тыкал шпателем в стыки старого линолеума, ронял банки с краской, путался под ногами и постоянно спрашивал: «А это куда? А это зачем? А можно я пойду… доложу дяде Васе о прогрессе?» Его присутствие было скорее испытанием на прочность нервной системы «Кванта».
– Уф! – Никита Онегин, вытирая пот со лба после выноса очередной батареи, грохнувшейся во дворе с гулом разорвавшейся бомбы, пробормотал свое самое длинное предложение за месяц: – Надо было назвать отряд… не «Квант»… а «Золушка». До полуночи… все успеть… а потом карета в тыкву…
И в этот момент, когда пыль столбом стояла в разгромленной бывшей «Австралии», ворвался Большемысов. Он пах степным ветром, соляркой и азартом первооткрывателя, нашедшего клад.
– Стойте! – заорал он, перекрывая грохот. – Старые окна! Демонтированные! Где?! Во дворе?!
– Там… – показал пальцем, запорошенным шпаклевкой, один из историков. – Куча…
– Не выбрасывать! – прогремел ректор так, что с новой крыши посыпалась стружка. – Стекла не бить! Очень нужны!!! На вес золота буквально!
Воцарилась тишина, нарушаемая только астматическим покашливанием старого генератора. Все переглянулись. Светка и Маринка фыркнули в кулак. Даже Федя, почуяв необычность момента, начал двигать шпателем чуть быстрее (хотя и безрезультатно).
– Зачем ему это барахло? – прошептал Попов Даниле. – На дрова? На музей совка? На мишени для ракетных испытаний?
Данила пожал плечами, но мысль о мишенях его зацепила. Интересный вариант для отработки точности…
Без лишних вопросов (в Дегроидске вопросы к приказам Большемысова, особенно озвученным с таким энтузиазмом, были чреваты отправкой на поиски жуков-навозников для профессора Жужжалкина), старые рамы со стеклами были бережно (насколько это возможно) погружены в подогнанную «Газельку». Потому что приказ ректора – закон. Даже если он не оформлен на бумажке. Даже если он звучит как бред сумасшедшего археолога. Особенно если так.
Глава 3. Прорыв.
Разгадка пришла позже, громом среди (относительно) ясного степного неба. Оказывается, в высших кругах Университета зрела Грандиозная Идея. Родилась она, как водится, не в головах наших героев, а где-то между чаем с тушенкой у Большемысова и паяльной станцией в вагончике под табличкой «Лаборатория Информатизации».
Никто в Дегроидске, включая степных волков (которые, впрочем, интересовались в основном степлерами), точно не знал, зачем Антону Олеговичу Большемысову был нужен квантовый суперкомпьютер. Слухи витали гуще пыли над стройплощадкой. Существовало как минимум три теории.
Теория Бюрократической Реконкисты: Большемысов, измученный бумажными драконами, задумал победить их… их же оружием. Он хотел развернуть под степным небом нейросеть-монстра, которая бы генерировала тонны безупречных, но абсолютно фиктивных отчетов об успехах Дегроидска. По щелчку пальца! Вернее, по нажатию кнопки мыши, купленной на том же «Озоне». «Завалим Минобр бумагой так, что они сами сбегут в степь к волкам!» – якобы заявил он в узком кругу, потягивая чай из кружки «Лучшему археологу-ковбою».
Теория Археологического Грааля: Увлеченный загадкой таинственной каменской культуры раннего железного века Лесостепного Алтая (которую снобы из Новосибирска нагло отрицали, называя «археологическим фантомом»), Большемысов мечтал нанести на карту края все уже известные курганы. А потом, с помощью суперкомпьютера и одной ему известной формулы (выведенной на салфетке во время раскопок под дождем), вычислить координаты всех ещё неизвестных памятников! «Найдем столицу приобских скифов! Или хотя бы капище! И утрём новосибирцам нос!» – шептались в вагончике историков.
Теория Недоброжелателей (и Феди Журавлева): Самая простая и, возможно, самая правдивая. Говорили, что Антон Олегович с детства, тайком от всех, мечтал… запустить «Сапёра» на 256-битном 86-ядерном процессоре с дофигалиардом оперативки и бесконечным SSD! «Чтобы мины взрывались по-настоящему эпично! И флажки были оранжевыми!» – злорадно фиксировал в своем блокноте Федя, готовый доложить дяде Васе о «нецелевом использовании госсредств».
Но в действительности… Иметь в распоряжении Университета суперкомпьютер – это же не только полезно (для чего? ну, для чего-нибудь!), но и чертовски престижно! Особенно если этот суперкомпьютер – собственной, дегроидской сборки! Это был вызов системе, бюрократии и законам физики одновременно! Фактор «Сделано у нас!» перевешивал все разумные доводы.
Техническое задание на этого квантового монстра сформулировал Степан Антонович Глушков. Молодой кандидат физико-математических наук, заведующий лабораторией информатизации (пока что – одним вагончиком с табличкой), однофамилец (и, по упорным слухам, дальний родственник через троюродную тетку) самого Виктора Михайловича Глушкова – советского кибернетического титана. ТЗ было шедевром научно-технического абсурда:
Полностью отечественная элементная база. «От кабеля до кубита! Никакого зарубежного шпионского кремния!» – декларировал Глушков, чиня в это время что-то паяльником времен Глушкова-старшего.
Неограниченная масштабируемость. «Чтоб рос, как степной бурьян! Прикрутил вагончик – добавил петафлопс».
Поддержка логик: Двоичной («Ну, классика!»), Троичной («Для баланса!»), Десятичной («Для бухгалтерии!»), Случайной («Для творчества!») и… Безлогичной. «Абсолютно необходимая опция для работы с документами Рособрнадзора!» Причем все эти процессы должны были идти одновременно, где нужно – пересекаясь, где не нужно – параллелясь, а иногда и просто игнорируя друг друга. «Как жизнь в Дегроидске!» – философски заключал Глушков.
Ирония судьбы: В Минобрнауки инициативу… одобрили! Видимо, кто-то там тоже мечтал о «Сапере» космических масштабов.
Но денег не дали. Ни копейки. Более того, намекнули, что могут отобрать и то, что уже выделено на что-то менее амбициозное (например, на туалетную бумагу для вагончиков). Кризис!
Очередной мозговой штурм. Пахло торием, тушенкой и отчаянием. И тут слово взял аспирант Баранов, сбежавший в Дегроидск прямиком из технопарка «Алабуга», где ему надоело паять одно и то же.
– Братья по разуму! – воскликнул он, стуча кулаком по столу. – Забудьте про кремний! Забудьте про дорогущие литографы, которые только и умеют, что прожигать дыры в бюджете! Я предлагаю революцию! Дегроидскую! – Он выдержал паузу, оглядев заинтригованные лица. – Собственный литограф! Но не такой, как у всех! Наш литограф будет… печатать транзисторы! Как принтер! На обычное оконное стекло! Чернила? Кавитационный наноразрушитель! Насыпаем обычную «серебрянку» – алюминиевую пудру, мешаем с ацетоном дяди Васи, бомбардируем ультразвуком до состояния нанораствора! И наш литограф, как струйный принтер, печатает этими наночернилами прямо на стекле! Транзисторы, дорожки, память – всё! Техпроцесс? 1.5 нанометра! Обещаю! Стабильно! Intel и AMD после этого разорятся! Даже «Хуавэй» зачешется! – Он говорил с таким энтузиазмом, что верилось, несмотря на всю абсурдность.
– Глушков! Баранов! Берите стекло! Берите… – Большемысов огляделся, – серебрянку и ацетон! У дяди Васи в кандейке его – дофига! Он им ржавые гайки отмачивает! Конфискуем для науки! Вперед! Печатайте транзисторы, оперативку, видеокарты… всё! Суперкомпьютер должен быть готов ко Дню космонавтики! Или ко дню археолога. Какая разница!
Так начался Великий Дегроидский Стеклянный Проект. Рядом с вагончиком №3 вырос шатер из брезента (чтобы ветер не сдувал нанотехнологии). Внутри стоял станок, собранный Барановым из списанного плоттера, микроволновки (для нагрева) и деталей того самого экскаватора, где был пункт выдачи «Озона». Рядом – горы старых рам из Яготино, стекла которых теперь бережно протирали волонтеры-историки, пытаясь сохранить отпечатки эпохи Брежнева для потомков (или для музея). В воздухе витал едкий дух наноацетона – «чернил» нового литографа. Дядя Вася ходил вокруг и хмурился, лишенный своего любимого растворителя.
Федя Журавлев, чувствуя свою уязвимость после яготинского провала (его шпаклевка отвалилась кусками на новый «дуб премиум»), пытался примазаться к великому делу. Он норовил поднести стекло, протереть тряпкой, но чаще всего путался под ногами. Из-под его тряпки выходил исключительно брак. Стекла мутнели, покрывались разводами, на которых литограф Баранова печатал не транзисторы, а невнятные кляксы. Процессоры, рожденные на стеклах Феди, не могли возвести 3 в куб. Видеочипы… страдали от смеси дальтонизма и астигматизма в особо запущенных формах. Оперативная память получалась девичьей – все забывала мгновенно. Если бы Федя работал в Intel, из его кремния не вышел бы даже самый бюджетный Celeron, а так… получались артефакты, годные разве что для музея компьютерного брака.
– Он же анти-Мидас! – стонал Баранов, глядя на очередную партию стекол после Феди. – Все, к чему он прикасается, превращается в… в целеронный песок! 1.5 нанометра? Ха! У него техпроцесс – 15 сантиметров! В лучшем случае!
– Может, это и есть «безлогичный модуль»? – предположил Путин, изучая кристалл с явным дефектом. – Он не подчиняется законам физики. Как Федя.
Но проект шел. Лучшие стекла, очищенные не Федей, превращались под шипение ацетоновых сопел в пластины с причудливыми узорами – будущие процессоры «Салют-7» (ностальгическое название от Баранова), терабайтные плашки «оперативки» и чипы графических ускорителей. Их бережно несли в аудиторию 304а Главного корпуса, где медленно росло нечто грандиозное и пока безымянное (читателю подсказка: «Кулунда»). Сердце будущего суперкомпьютера.
И вот настал этот день. Сначала была красная ленточка у аудитории 304а, пафосные речи Глушкова о «квантовом скачке прямо из вагончика» и «триумфе дегроидской смекалки», вспышки камеры телеканала «Катунь-24» (которая упорно ловила в фокус Музу с системником, а не людей). Глушков щелкнул тумблером, сделанным из кнопки звонка яготинской школы. «Кулунда» проснулась не гулом, а странным мелодичным звоном стеклянных пластин под напором охлаждения.
На единственном мониторе (телевизор, ранее висевший в вагончике историков) побежали зеленые строчки написанной здесь же, в Дегроидске ОС «КуЗЯ» (Кулундинская ЗелёнаяЯдрёная):
user@kulunda:~$ _.
Глушков торжественно вывел:
echo "Привет, Дегроидск!".
Система послушно ответила. Муза на фасаде как будто улыбнулась. Аплодисменты! Баранов уронил от волнения паяльник.
А потом… Поздним вечером, когда последний журналист укатил в райцентр, а последний волонтер уснул лицом в винегрет, Антон Олегович Большемысов, таясь как школьник от родительского комитета, тихо, на цыпочках, взял ключ от актового зала. Сердце его билось чаще, чем во время защиты докторской по каменской культуре. Он включил пультом д/у огромный 8К экран (подарок спонсора, который так и не приехал) и аудиосистему «Аймакс». Акустика завыла степным ветром от внезапной нагрузки. Большемысов сдул пыль с бархатной коробочки, извлек коллекционный диск «Red Alert 3: Uprising. Ultimate Edition». Он был полон предвкушения. Сейчас-то! На таком-то монстре! Боевые медведи в 8К будут рапортовать «Так точно, тофарисч!» четко, что услышит сам Верховный главнокомандующий! Стаи дирижаблей «Киров» поплывут по экрану с частотой в 240 FPS! Вакуумная бомба обрушится на головы альянса НАТО с реалистичностью, от которой содрогнется кресло! Колонны танков «Апокалипсис» прокатятся по вражеским базам под аккомпанемент многоканального звука – настоящая симфония цифрового разрушения!
Он с трепетом вставил диск в широкий, многообещающий привод. Привод бодро замигал синим огоньком, зажужжал с надеждой новенькой техники… и вдруг издал звук, похожий на ворчание обделенного пса. На огромном экране всплыло окно: «ОШИБКА НОСИТЕЛЯ. Диск не распознан. Проверьте региональную защиту и наличие царапин.»
«Царапин?!» – фыркнул Большемысов, разглядывая девственно-блестящую поверхность диска. Он попробовал вставить диск снова. Привод зажевывал его, как невкусную кашу, и тут же выплевывал обратно. На третий раз «Кулунда» вдруг выдала на 8K-монитор:
user@kulunda:~$ ERROR: /dev/sr0: Attempt to read non-existent sector. Medium may be faulty or… excessively optimistic.
«Оптимистичный диск?! Да я тебе покажу оптимизм!» – прошипел Антон Олегович. Он попробовал запустить игру напрямую через «КуЗю», набрав startx (ведь где-то же должен быть графический интерфейс?!). ОС ответила: command not found. Он ввел game RA3. Ответ: RA3: not a valid quantum entanglement protocol. Use –help for available protocols. Помощь предлагала симуляцию бюрократических процессов.
Тогда он попробовал вставить диск в древний DVD-плеер, валявшийся в углу зала и подключить его к «Кулунде» через гору переходников. «Кулунда» отреагировала на подключение нового устройства резким скачком потребления энергии. Лампочки в зале померкли. На экране появилась надпись гигантскими пикселями: «НЕПОДДЕРЖИВАЕМЫЙ ФОРМАТ. Ожидался квантовый кубит. Обнаружен… DVD? SERIOUSLY?» А потом экран погас, сменившись классическим «синим экраном смерти» ОС «КуЗя», на котором весело плясали пиксельные медведи в беретах, держа в лапах табличку: «ОШИБКА АРХИТЕКТУРЫ. Ваш ЦПУ говорит на «Стеклянно-Ацетоновом». Игра требует «Древне-Кремниевого». Перевод невозможен. Сожалеем. Или нет.»
Выйдя на улицу, Большемысов в некотором расстройстве ходил по свежеуложенной (но уже кое-где проседающей) плитке перед Главным корпусом мрачнее тучи над Кучукским озером в ноябре. Причина? Не только неудача с «Ред Алертом». Великий Финансовый Облом.
Оказалось, все радужные перспективы Дегроидска, так красочно расписанные в отчетах федерального и регионального Минобров (и оперативно отправленных на самый верх, тому самому Однофамильцу нашего Дениса), были прекрасны… только на бумаге. Начального финансирования хватило лишь на фасад проекта: помпезный Главный корпус и четыре коробки для ППС.
А где? Где обещанные общежития для студентов, которые так и ютились в палатках, наскоро сколоченных вагончиках или снимали углы в Благовещенке, Кулунде и том же Яготине за три часа езды на редком автобусе? Где бассейн, который должен был стать «центром оздоровительного досуга» (и спасением от степной пыли)? Где асфальт хотя бы до райцентра, а не тропинка из паллет, по которой «Газель» со стеклом ехала со скоростью больного суслика? В отчетах всё это уже было построено, открыто и заасфальтировано! В реальности – степной ветер выл в проводах, а студенты второго месяца обучения уже подавали заявления на отчисление. Жизнь в палатке с печкой-буржуйкой быстро теряла романтику, особенно когда середина октября щедро сыпала на брезент ночными заморозками.
– «Кто приедет в Дегроидск с хоть какой-то проверкой… будет …расстрелян!»– якобы пошутили на самом верху, узнав о попытках регионального Минобра намекнуть на несоответствие отчетов и реальности. Шутку оценили. И больше не беспокоили. Проверять это гиблое место с суперкомпьютером из старых окон никто не решался. Бумажный фасад оставался незыблемым. А в степи… в степи студенты мерзли.
Не унывала только наша четверка. Почему? Да потому что у них был верный друг, ториевый товарищ и источник хаотичного тепла – «Школотрон-1»! Пеноплексовый корпус в вагончике №3 тихо гудел, как довольный кот, щедро делясь мегаваттами (ну, или чем-то их напоминающим) с ближайшим окружением.
Утром Большемысов вызвал Данилу к себе в ректорат (вагончик с табличкой «Администрация» и умывальником-Мойдодыром в углу):
– Мастер! – Антон Олегович хлопнул ладонью по столу, с которого свалилась папка с грифом «Отчет. Успехи. Превосходные.» – Твой «чайничек»… Он греет! Этот опыт надо масштабировать! Срочно! Пока наши студенты не превратились в ледяные статуи критиков бюрократии!
Идея была проста, как лопата, и гениальна в своем абсурде. К выходу «Школотрона» присоединили пластиковые трубы (закупленные по остаточному принципу для яготинских душевых, но неиспользованные). Эти трубы, как щупальца теплого монстра, потянулись к палаткам и другим вагончикам. В каждое жилище завезли алюминиевые радиаторы (тоже остались после капремонта в Яготино – «немного поцарапаны, но работают!»). Заполнили систему водой из озера, которая мгновенно нагрелась и понесла тепло в палатки и вагончики. Проблему отопления палаточного студгородка в осенне-зимний период, кажется, решили. Студенты сбрасывали куртки, в воздухе витал запах тушенки, гречки и легкого… оптимизма. Заявления на отчисление перестали поступать. Путин даже начал писать инструкцию: «Эксплуатация бытового ядерного реактора в условиях палаточного лагеря: рациональный подход». Онегин философски заметил: «Тепло… да… Сильное явление». Попов пытался жарить яичницу на радиаторе. По трубам бежало не просто тепло, а «Доброе тепло» – так Данила, в порыве предпринимательского вдохновения, назвал свой первый стартап, срочно зарегистрированный как ООО.
– «Газ – отстой! Мирный атом в каждый дом!» – гласили яркие, чуть кривоватые плакаты, созданные специально для Данилы студентами кафедры рекламы и маркетинга (которую открыли на волне энтузиазма и потому что нашелся свободный вагончик). На плакатах изображен улыбающийся «Школотрон» в оранжевом берете, обнимающий теплом деревенский дом. Слоган: «От Дегроидска с любовью (и слабым фоном)!»
…Темный, пропахший землей и солеными огурцами погреб их первой клиентки – Пелагеи Мироновны из Яготино. Никита, кряхтя, устанавливал в угол погреба «Школотрон-М». Он напоминал здоровенную оранжевую бочку (краска из баллончика Путина легла неровно), опоясанную слоями пеноплекса и стянутую скотчем. Из верхнего отверстия торчали пластиковые трубы, которые Денис ловко соединял с разводкой к радиаторам наверху. Данила сверялся с планшетом, где светилась схема подключения.
Пелагея Мироновна спустилась еще на одну ступеньку, цепляясь за скрипучую перильцу.
– Молодо-зелено! – прокряхтела она. – Бочка эта… а не рванет ли? У меня тут соленья, варенья! И коза Машка в сарае! Внучек вот приборчик дал, он пищит иногда… – Она тряхнула дозиметром-брелоком, который слабо замигал зеленым.