Читать онлайн Разговор за кулисами бесплатно

имена

мы имена как эпитафию несём,

когда лежим под гробовым крестом.

но не засыпанные похвальбами тризны,

еще борясь, горя, смеясь — при жизни

мы имена свои несём как крест,

хотя как будто имена похожи,

но так невыносимо невозможно

в чужое имя хочется залезть.

казалось бы, чужие имена

попроще, чем родное злое имя,

но маломерят вдруг нам страшно сильно

иль их размер великоватый нам,

иль груз такой нередко неподъемен,

и ты к такому грузу не готов был,

и кажется лишь чудою тебе:

«как кто-то нес то имя на себе?»

этеменанке может и упал,

что он имён чужих не удержал.

и может в этом скрыт немой закон,

чем сломлен столпотворный вавилон.

ведь коли много у тебя имён,

то ты иль вор, или монах, или шпион:

все трое как разбойники живут:

скрываются от мира, бдят и ждут,

когда их всех отсюда заберут.

но даже будь ты безымянней всех,

то Бог тебе даст имя — Человек.

хорошо человеку одному

хорошо человеку одному.

только я вот одного не пойму:

отчего, отчего, почему, почему

душу тянет все время к нему?

хорошо человеку одному.

чтоб никто не мешал его злу,

чтоб никто не прекословил ему,

но как страшно умирать одному.

хорошо одному, хорошо.

но совсем не бывает смешно,

но когда ты провалился под лёд,

то руки тебе никто не даёт.

и когда ты вдруг о всем позабыл,

заболел, и нет лекарств у тебя,

если б рядом хоть бы кто-нибудь был,

кто б тебя не оставил, любя,

то, быть может, ты б по-прежнему жил,

да и жил бы-не тужил, не грешил,

и всё думал: человека почему

так и тянет к человеку тому?

помнишь? (посвящено А.)

помнишь, мы с тобой общались?

помнишь, я тебя любила?

было нам с тобой так мило.

всё прошло — какая жалость.

мы когда-то повстречались,

и с тобою здесь гуляли.

и какая-то усталость,

там, в речной качалась ряби.

мы пускали корабли,

а матросы — муравьи.

капитан — рогатый жук

исподлобья смотрит вслух,

отчего кричат все молча

и кричаще все молчат,

так что никому нет мочи

от стенанья муравчат.

помнишь, были мы детьми?

молодыми молодыми.

мы те дни да подзабыли,

но ведь были же они.

помнишь: я с тобой была,

но тебя не целовала.

когда любишь — нужно мало —

только взгляда и тепла.

человеку нужно мало...

только взгляда и тепла...

блатная песенка

жизнь мне стала слишком непонятной,

может, я ей тоже невдомёк.

грозились смертью мне культурные ребята,

а честный вор припрятал в чердачок.

культурные ребята того вора

за то, что слишком много понимал,

в тюрьму припрятали — вот — гады — свора.

но вор был честный малый, всё признал.

культурные ребята всё отжали

у вора честного: и дело и жену.

и никогда и никого не жаль им,

а жаль ему, а жаль ему, а жаль ему.

а я живу, скрываюсь от культурных

у добрых, но отчаянных, ребят.

я тоже знаю много, и под дурня

косить устал я столько лет подряд.

я вору присылаю передачки,

меж нами разницы - я знаю - и не будет.

и сколь себя ты не переворачивай,

а как не погляди, все люди — люди.

возможно, кто-нибудь со мной поспорит,

но Горький тоже о таком писал,

мол, нет на свете человека лучше вора,

Максим, проверил, может, это сам.

а разница вся между честным вором

и культурным человеком в том,

что один из них ворует честно!

а другой не договаривает в чём...

я женщина

Женщины куда хуже мужчин. Моментне особенно подходящий. Все равно,испытаем силу слова… Красноречиеникогда не помешает.<...>Гражданки и граждане! Я — медведь.Чтобы говорить с вами, я снимаюсвою голову. Покорнейше прошу вассоблюдать тишину.

Виктор Гюго

я женщина — мне утешенье

марать чернилами бумагу

от слабости ли положенья

иль вслух высказываться страху.

пожалуй, женская работа —

кропать, кропать, кропать, кропать

картины, рифмы, счёты, ноты.

и анекдоты, так сказать.

ну а тебе зачем, мой милый,

чело обременять своё,

когда поверил сходу, с пылу

в силу не мыслящих нулёв?

не думай. думают другие —

у них нет денег на другое.

а я? я женщина. мне, видно,

такая же досталась доля.

мне думать век необходимо,

чтобы удачно выйти замуж.

муж, глядя с ног до головы,

подумает: «как я, такая ж.»

зависть

ты завистников нарушить

множественность не пытайся.

все твердят одну и ту же

как заученную фразу:

«ты ничем других не лучше,

ты ничем не лучше нас.»

вот завистливое слово,

вот последний дружбы час.

от соперника такого

ты не жди поступков лучше

всех его известных фраз.

он тебя теперь не бросит.

ты теперь его добыча.

он искал, и он отыщет,

как убрать тебя серьезно.

и к подобному вопросу

благородно он отнесся,

он отнёсся, как мужчина

бы любая отнеслась:

«ты ничем не лучше них,

ты ничем не лучше нас.»

следы

— Простите, не поверю, — ответилВоланд, — этого быть не может.Рукописи не горят.

Булгаков

Что в имени тебе моём?

Пушкин

Друг, я тебя как брата прошу, неподходи! Здесь следы!

к/ф Мимино

поэт Гоморры к нам писал: «искусство не горит.»

но имя мы его не вспомним, и труд его забыт,

и не узнают никогда потомки про него,

из тех потомков средь живых не сыщешь никого.

мы, вдохновясь нездешним чем, все что-нибудь творим,

как Караваджо — «Рождество», как Август — первый Рим,

чтоб на грядущих временах оставить видный след,

«вот наследили. — смахнёт дворник, мол — смёл, и грязи нет.—

всё двигательныя прогрессы, куда не погляди —

везде следы, следы, следы — одно себе — мети. »

и я. кто я? зиждитель строк — забудут про меня.

что слава всех концов земли? — лишь пища для огня.

и все слова мои прейдут с ненадобностью слов.

а тысячи земных следов заменит мне любовь.

казнь

я больше впредь не буду говорить,

а буду плакать, плакать, плакать, плакать.

палач, вы затяните, затяните

потуже, если надо, так, на всякий.

палач, а я вас помню: мы учились

когда-то вместе за одною партой.

наверно, тысяч тридцать или триста

за представление сегодня вам заплатят.

палач, взгляните на меня еще:

ну всё-таки давно мы, друг, не виделись.

подставьте мне, пожалуйста, плечо,

и помогите заползти на виселицу.

я больше впредь не буду говорить,

а буду петь с далеким вечным небом,

в котором кое-Кто меня простит

за всё, что делал я и что не делал.

палач! увидимся! не страшно. главное —

не заниматься не своей работой,

не проживать не нашу жизнь — украденную.

«жить не свою» — так не случается в природе.

я не скажу, что каждому своё.

такое лишь в аду подчас возможно.

но каждому, по правде если, — Божье.

тогда ничто своё на свете всё.

палач. до встречи, будете там тоже,

как я теперь. никто не лишний там.

всех ждут: кого пораньше, кого позже —

и ваше тело отдадут червям.

близкие

Для ясных дней, для новых откровений переболит скорбящая душа.

А.Фет

вокруг меня столпились палачи.

во мне теперь всё прежнее молчит

в ответ на клевету, на ложь, на яд,

но в этом ведь никто не виноват.

по ком оскал, по ком хохочет он?

мне раньше не был он вблизи знаком.

теперь, когда кричит в упавшем боль,

я слышу, как смеются за спиной.

мне раньше грезилось, что всё это не так,

что прочу я в девятый вал пустяк,

что я ранимый чувственный поэт,

которому задели гордость. нет.

мне хочется спросить: когда же вы

все превратились в молохов войны,

когда в себе вы схоронили человека

и все похожие на человечные черты?

вам, верно, мясо нравится моё,

из зависти вы б съели во мне всё,

как принято в заветах дикарей

и сумасшедших, если быть точней.

всегда хохочет маска палача

из века в век, за чернотой плаща

утратил он лицо своё и всё,

чем некогда был от себя спасён.

завещание

самое личное, самое тайное,

то, чем ни с кем не хочу делиться —

пускай это сохранится прожигом на памяти

и отпечатается взглядом на лицах.

я схорониться хочу в этих строчках —

в строчках, в ресницах ли — звоном оттепели.

и прочитает дочь моей дочки:

«помните, помните, помните, помните.»

они, утаённые абрикосовой рощею

под вековою сенью деревьев,

сомкнут отягщенные звёздами очи —

звёзды тяжелые, так хочется отдохнуть:

их так долго несли в поле твоего зрения,

в небе твоих зрачков, в самую глубь —

в грудь, в сердце абрикосовых ясель,

где я превратилась в соловьиную трель,

и кудри гладит листвою ласково

моя колыбель-колыбельная-ная: «то-ли-то-ли-день.»

Κύριε ελέησον

«горе вам, книжники и фарисеи,лицемеры, что уподобляетесьокрашенным гробам, которые снаружикажутся красивыми, а внутри полныкостей мёртвых и всякой нечистоты;так и вы по наружности кажетесьлюдям праведными, а внутриисполнены лицемерия и беззакония»

(Мф. 23, 27–28).

я много начертила строк,

я много строк начертыхала.

и впредь пишу: «помилуй Бог.»

впредь куролешу неустанно.

помилуй Бог, избавь меня

от злых безумств и всех беспамятств,

чтоб не забыть мне про себя:

в каких грехах моих раскаюсь.

помилуй, Господи, меня

за то, что я шутом нарядным

пред публикою, не тая,

как фарисей, не как мытарь,

не будто в церкви, будто в театре,

ни слов, ни слёз, ни дерзких глаз

не прячу ведь не в первый раз.

ну не бывают люди святы,

когда святятся напоказ.

мама

— Отпустите меня! — Кричит тринадцатилетняя Вера. — Я не хочу к маме! Я лучше вернусь обратно туда, туда меня пустите!

— Да зачем же тебе туда, девочка? — Ошеломился оперативник — Там же бандиты, они тебе угрожали, продали бы тебя за три копейки, и пошла бы ты торговать собой, а платили бы не тебе.

— Нет! Бандиты меня все уважают и не обижают! А она меня...

— Ну что она тебя. Давай руку. Идём к маме.

Долго жалобно взывала Вера, надувая красные влажные щеки и шмурыгая носом, но тяжелая рука охранника справедливости оказалась неумолимой, она тянула и тянула маленькую детскую ладошку обратно к прародителям.

Мама с улыбкой встретила свое создание, даже прослезилась ради такого дела, охранник правопорядка так и давил на нее своим пристальным взглядом, будто он никогда не знал, что люди умеют моргать, и из-за этого у женщины даже задергался правый глаз, но она не потеряла самообладания и одержала победу над внезапным случаем, приняв благочестивый вид и говоря на самые благочестивые темы.

— Вы знаете, я ударилась в религию. Сегодня праздник Петра и Павла. Вот чудо! Вы принесли мне чудо! Я молилась! Она ушла без моего благословения, если б я ее успела благословить, то не было бы никакой беды! — Начала беседу женщина, будто под приходом некой благодатной силы, настолько великой силой и великим приходом, что у нее даже несколько затряслись запястья и слегка выпучились глаза.

— А. — Не терял кирпичную физиономию полицейский. — А вы больно ударились?

— Что? — Испугалась хозяйка.

— Ну, в религию, говорите, ударились. Больно было? Это шутка. — Кирпично продолжал полицейский, будто его отец и мать были кирпичами, и на его лице не промелькнуло и скользкой тени улыбки.

— А. Не, не больно. — Ничего не поняла мама, но немного изящно пару раз хихикнула, так как ее четко осведомили о наличии в контексте шутки.

Девочку Веру выдали, документы на нее просмотрели и везде расписались кто куда.

— Вот. — Говорит полицейский. — Наконец дома. А ты боялась, мама так распереживалась за тебя, в розыск подала. А если б не вернулась, представь, что бы было.

Вере трудно было говорить в этом доме, она молчала.

Через неделю труп маленькой Веры нашли в шкафу у правоверной матери-одиночки со следами рук мамы и наличием яда введенного в кровь.

песня работника хлебзавода

Благодарю Бога, что он дал нам такое правительство и устройство страны, в котором женщина может работать и помогать людям. Как много разных и добрых профессий: врач, няня, учитель... Пожалуй, если б однажды женщинам всего мира запретили работать, рухнула бы не только экономика всего мира, но и сам мир, тогда бы ничего не умеющая женщина, не имея мужчину, пошла бы к единственной доступной профессии - проституции. Труд делает человека более развитым в духовном, телесном и умственном направлениях. А чтобы женщина не работала и не думала желают работорговцы, увозящие наших женщин заграницу в известные всем страны заниматься ремеслом, не требующим возможности думать, либо на органы. Человек не работающий — человек мёртвый. Пусть человек всегда имеет право на ученье, отдых и на труд.

среди фанатиков идей,

среди убийц за славу

я жарю на грядущий день

себе немного сала.

средь перестрелок двух цитат:

нацистских и не очень,

стираю фартук, чтобы взять

на смену — он рабочий.

под лозунги пролетариата:

«за дело предков белое!» —

иду спокойно я, ребята,

на производство хлеба.

и все вокруг всё гомонят,

что все они дворяне.

ну а у нас хлеба шумят —

не слышим, что сказали.

шумят хлеба, гудит конвеер,

обед в тринадцать с лишним.

и все мы твёрдо твёрдо верим:

наш показатель выше.

и, выполнив сегодня план,

шагаем вновь домой

и агитируем за то,

что завтра — выходной.

***

Да, не время должно управлять человеком, а человек временем.

не жажду мести

не жажду мести, успехов, слав,

не жажду жалости, криков, грима.

и от всего земного устав,

мои глаза неземным пленимы.

и удовольствий скупой оскал,

их соблазнительное внимание

не льстят тому, кем теперь я стал —

мне полюбились мои страдания.

люблю мучиться. почему?

вот есть счастия, а есть радости.

мне бы радоваться всему,

но во всём приходится каяться.

и если в чем-то мой шаг ослаб,

и если чем-то горька снедь:

всё это лекари от греха,

чтобы спокойнее умереть.

не жажду мести, успехов, слав.

не жажду власти или богатств.

не жажду биться и добивать.

я почему-то люблю страдать.

я по кому-то люблю страдать...

я для кого-то хочу страдать...

я с кем-то, с кем-то хочу страдать.

не жажду мести, успехов, слав...

следствие ведут психолог, блинопёк и преподаватель

все думают, поставив твердый минус:

«зачем она умна, хотя не скажешь?»

все думают, что я рецидивист,

а я хочу удачно выйти замуж.

сестринское по брату

братик, я прошу, вернись,

скатерть постелю на стол,

спрячу в шкаф на самый низ

я подарок, чтоб пришёл

и увидел там сюрприз.

***

братик, я прошу, вернись,

дай мизинчик, чтоб сказать,

как тогда: «мирись-мирись,

надоело воевать.»

братик, я прошу, вернись.

***

братик, на столе компот,

яблоки, мясной пирог,

и консервы есть из шпрот —

просто всё и всё «чуток».

будто ты придёшь вот-вот.

***

братик, где тебя искать?

братик, что тебе сказать?

назови мне эту часть,

назови мне эту рать.

братик, где тебя искать?

братик, где тебя искать?

не будем проклинать изгнанье

свободы, которой мы пользуемся, незнает, пожалуй, ни одна страна вмире. в этой особенной невидимойРоссии, которая незримо окружаетнас, оживляет и поддерживает,питает наши души, украшает нашисны, нет ни одного закона, кромезакона любви к ней, и никакойсилы, кроме нашей совести... небудем проклинать изгнанье. будемповторять в эти дни словаантичного воина, о котором писалплутарх: ночью в пустынной земле,вдали от рима, я разбивал палатку,и палатка была моим Римом.

— В. Сирин

мой философский пароход,

куда летишь по небу вод,

по отраженьям вечных глаз

и вечных зрителей прекрас,

как будто созданных из грёз,

о волны разбивая нос?

дождём напьются корабли —

там плачет в тучах офаним

над нами иль еще над кем.

да, плакать — ангельский удел.

мой философский пароход,

в какой несёшь нас дальний город?

в какой век будущий манишь?

там, может, есть еще Париж.

Память

памяти дам присягу:

из памяти не вынимать,

хранить в ней навеки прахом

всё, что случалось сказать,

всё, кем случались мы, помню.

всех, с кем случались мы —

я заявлю нескромно —

не превращу во сны.

бреду по галактикам памяти,

бреду не поддаюсь,

и на предзвездной паперти

помню, кому молюсь.

помню, люблю и верю.

память — имя надежд.

в книге живых и верных

это чернила вежд,

выплаканные болью

о тех, кто когда-то страдал.

я помню, я помню, я помню.

и вам забывать не дам.

феминизма не существует

я знаю одно: если люди любят друг друга, они уже о феминизме не думают. мужчина не делит территорию и право на власть с женщиной, не старается доказать ей, что она во всём хуже него и должна быть хуже, а женщина хочет от него детей, и ей совсем не нужно бежать от такого мужчины, как пораженному в сражении противнику, слушая вслед ей кричащее: «умей проигрывать!». в любви не бывает иначе, и никакие таблетки, как в "желтом чемоданчике", не смогут повлиять, да они и не нужны.

мне нравится фрагмент советского кино, где мужчина говорит своей девушке:

— дорогая! ну мы же с тобой договорились! полная независимость, никаких обязательств!

а она ему отвечает пощечиной:

— ну неужели ты не понимаешь. я так говорила, чтобы тебе понравиться. неужели ты не понимаешь, что все женщины хотят замуж, хотят детей?

получается, мужчины сами выдумали феминизм, сами теперь с ним борются. сами придумали ветряки, сами вызывают их на поединок.

«Томмазо Кампанелла (XVI век) в своём утопическом «Городе солнца» нарисовал картинку идеального общества, в котором достигнуто полное равноправие между женщинами и мужчинами. Томас Мор (конец XV – начало XVI века) ещё раньше Кампанеллы описал идеальное государство, в котором женщины наравне с мужчинами служат в армии, работают в науке, имеют сан священника, управляют государством… В общем, все идеи равноправия, из которых позже получился феминизм и феминистки, придумали сотни лет назад мужчины.» — пишет Александр Никонов в своем произведении «Конец феминизма».

и я могу добавить к этим именам еще и Джона Стюарта Милля а также Фурье. у нас в стране феминизма и не существует, настоящего, каким его придумал хотя бы Мор. настоящий феминизм вырос и укоренился на Западе, где уже и не разберешь, какого пола перед тобой родитель номер один и родитель номер два. и это неудивительно, ведь мужеложество тоже придумано там, их языческими богами.

купеческий глас

нет, истинно добрым и мудрым сердцам

не дано понимать одного — подлеца.

вам скажет корыстный купеческий глас:

хорошим быть выгодней в тысячу раз.

но скептик подобно скупцу и скопцу

сомненья таит и к любви и к творцу,

расспросит меня: и в каком глупом сне

хороший купец померещился мне?

хватала меня за чело божья длань,

над миром вздымала и молвила: "взглянь."

повсюду над всем был я ветром носим,

и грешной земли мы касалися с ним.

мы с горной рекою лобзали пески.

мне мысли ее и родны и близки.

над манычем звонким, над волгой парил,

он дивно про голос мне тот говорил,

когда ж я витал над журчаньем донским,

то манычу вторили речьи брызги́.

лжесвидетельство

Бог говорит: «кого бы ты ниполюбил сильнее Меня, того Язаберу у тебя…» и еще: «не говори:не проживу без него – Я сделаютак, что проживешь. сменится времягода, ветки деревьев, некогдадававшие тень, высохнут, терпениеиссякнет, та любовь, что ты считалискренней, покинет тебя, ты будешьв замешательстве. твой другобернется врагом, а враг вдругстанет другом - вот таков этотстранный мир. всё, что ты считалневозможным, осуществится… »

«не упаду», - скажешь и упадёшь, «не ошибусь» - и ошибешься. и самое странное в этом мире – «это конец» - скажешь, и всё равно будешь жить.

иеромонах Василий (Росляков)

мне кажется, я лжесвидетель жизни

лишь оттого, что ничего не знаю,

пишу наощупь в мраке тайн туманных

о том, что мной нигде не находилось.

пишу о теплоте. знобит и меркло.

пишу о вас. а кто меня читает?

пишу, наверно, и о человеке,

который тоже ничего не знает.

мне кажется, здесь каждый — лжесвидетель —

и вы, и я, и проходящий мимо.

мы говорим о чести, славе, свете —

о том, во что не верим и не видим.

и может мы признаемся себе,

что света, славы, чести недостойны,

и нам тогда откроется такое,

что не отыщешь в гордой злой земле.

Когда-то, написав стихотворение фонарщики, я говорила, что достаточно включить свет и выйти из темноты, чтобы увидеть всё светлое и доброе в людях. Но в Евангелии есть замечательные строки на это: «Итак, если свет, который в тебе, тьма, то какова же тьма?» Люди сами по себе не могут быть светлыми, им для этого нужен Христос [вечная жизнь после жизни]. Будда говорил о нирване. Но нирвана это пустота, ноль, вечное исчезновение после жизни. Разве пустоту не сравнивают с тьмою и хаосом? Это то, что мы видим закрытыми глазами. Так и медитируют, закрывая глаза, желая утилизироваться.ГераклитЭфесский учил, что Огонь есть начало (др.-греч.ἀρχή) или первоначальная материальная причина мира. Теософы много говорили о свете, но они зажгли для этого костры из человеческих трупов, их огонь, которым теософы горели — был адским. Получается, их свет — это тьма, ведь нравственность от холокоста далека. Конечно, софисты со мной не раз поспорят. Софисты или теософы — не имеет разницы. Но свет без Христа это холокост, это костры из чьих-то детей. А Христу жертвы не нужны, он для всех сияет безвозмездно. Вот какой свет нужно включать. Странно мне даже вам это писать, светлые люди, ведь я то сама по себе далеко не светлая.

фонарщики

все образованные люди знают известного немецкого писателя Гёте. в конце жизни он дошел до такого безумия, что, поклоняясь языческому богу Зевсу, отвергал Христа и издевался над Ним. правда, в его произведении «Фауст» добро торжествует над злом – быть может, потому, что «Фауст» был написан в лучшую пору жизни Гёте, когда он еще верил. ужасна была кончина его. «света, света больше»! – кричал он в предсмертной агонии. очевидно, вечный мрак уже начинал окутывать его душу, и вспомнил он о Присносущном Свете, да уже поздно.

Варсонофий Оптинский

петь настроения нет. есть настроение пить.

как только погаснет свет, пора будет — уйти,

фонарщиков семерых — на перекрестке догнать

и попросить у них задержаться минуток пять.

петь настроения нет. есть настроение спать.

включите пожалуйста свет – нам темновато летать.

света. я встрепенусь, расправлю лопатки свои:

рассеется старая грусть, и боль убежит с груди.

только пока нигде фонарщиков не найти.

и пусть. мы сами себе масляные зажжем фитили.

где бы нам взять огня? от сердца его оторвать.

где бы нам взять тепла? друг — друга — обнять.

где бы нам отыскать фонарщиков семерых —

после дождя в небесах ходют тихонько они.

после самых гневливых гроз, если кто не понурит нос,

не теряючи свет из век, улыбаясь грозе легко —

то фонарщиком стал человек, то фонарщик - званье его!

глаза

Однажды мы говорили с отцомПорфирием о ересях, и он мнерассказал следующее: «Как-то разко мне пришла хорошая девушка,образованная, из приличной семьи,ревностная христианка, онасостояла в одном христианскомбратстве. Так вот, она сказаламне, что ее выдают замуж за оченьхорошего человека, серьезного,образованного, состоятельного…Только он масон. Она спросиламеня, как ей быть. Я ответил, чтопоскольку он масон, лучше за негозамуж не выходить. Тогда она сталарассказывать мне о том, какой унего хороший характер и что онасможет сделать его хорошимхристианином. Я сказал ей, что онаничего не сможет сделать. Она меняне послушалась и вышла за негозамуж.С тех пор я не видел еемного лет. Но вот однажды онаприехала ко мне вместе со своиммужем и ребенком. Она зашла вкелью одна, и я спросил: «Как тыпоживаешь?» Она ответила:«Хорошо». – «Как часто тыисповедуешься и причащаешься?» –«Один раз в году». – «Как частоходишь в церковь?» – «Время отвремени. Нечасто». Я еще задал ейнесколько вопросов и получил такиеже неутешительные ответы. Говорюей: «Позови своего мужа». Вошелмуж с ребенком. Я говорю ему: «Тызнаешь, твоя жена, когдасобиралась выйти за тебя замуж,заверила меня, что сделает тебяхристианином, но, как я вижу, тысделал ее масоном».– Геронда, –спросил я, – почему эта женщинабыла так уверена, что она сделаетэтого масона христианином? Ведьмасонство открыто воюет схристианством?– Нет, – ответилотец Порфирий, – открыто сражаютсядругие. Масоны же ведут невидимуюбрань, поэтому они и опасны. Онине говорят тебе: не крестись, неходи в церковь, не ходи наисповедь. Но говорят: ходи, ходи…но заходи и к нам. Их пагубноевлияние действует очень медленно инезаметно, так что ты и сам непоймешь, что в какой-то момент вдействительности уже перестал бытьхристианином и сталмасоном».Старцу была известна нетолько суть ересей – он знал и то,какую брань против нас ведутдемоны. Поэтому он всегда побуждалхристиан ко вниманию, чтобы они непопали в расставленные сети и непотерпели поражения в борьбе«против начальств, против властей,против мироправителей тьмы векасего, против духов злобыподнебесной»

Цветослов советов / старец Порфирий Кавсокаливит

ты знаешь, милые глаза,

я была не права, вы гроза,

вы пустыня, в вас холодно,

как в военной разведке.

я совсем не та птица, которая

любит человечьи руки и человечьи клетки,

вы наверняка ослепли и редко

видели правду, видели горе:

вы пустыня, вы поле,

а я ласточка, ласточка, мне бы вершины и скалы,

от маков и пыли я ваших устала,

в вас зыбко, как на войне ли, в аду ли

вы меня обманули.

вы меня обманули.

вы меня обманули.

ты знаешь, милые глаза,

в вас совсем нету неба,

леса

в вас упрятать никак нельзя.

и я бы, и я бы, и мне бы, и мне бы

от вас бы спрятаться.

да только вы итак ничего не видите,

и я в ваше поле зрения никогда не попадалась.

и может быть люди слепы точно так же, как их фемиды,

и поэтому справедливость

им только снилась

и только казалась,

ее выдумали

— как образ,

как привидение.

вы в нее влюблены были?

у меня для вас новость:

справедливости — не было.

вы в нее веровали?

психическое отклонение,

ваш мозг вас обманывал.

но почему вы не уверовали в милосердие?

не надо, не отвечайте, не надо.

враг

Только нецелованныхне трогай,

Только негоревшихне мани.

я с нежностью отнесусь к тебе, мой милый враг,

расчешу тебе волосы, убаюкаю в тёплый плед,

расскажу тебе сказку, явлюсь в сокровенных снах,

и в них оставлю тебя навсегда себе.

и ты не захочешь проснуться, ты не поймешь,

это жизнь или всё-таки миражи.

потому что меня супротив воевать дороже

не только сребра и любовий, но, в сущности, и души.

зажжётся свет, выйдем из мира неги,

выйдем из мира пучин и мира зеркал,

и впереди загорится первая веха,

а мы не будем, не будем тушить пожар.

мы сами себе сочиним любую дорогу,

мы сами построим город, которого нет,

и по сочинениям нашим к его подкрадёмся порогу,

а ты не узнаешь меня, а я не скажу «привет».

усталость

я устаю,

непомерно устаю

от всей этой канители.

мне надоели

речи, и споры, и метели

из пепла, из дыма, из пыли,

из дорог,

из прочитанных строк

писем

самых постылых.

ризы

облачают вышнее

в белый.

слышишь, а?

шуршит

облако веры.

жить

хочешь, смелый

ты человек?

шит

в снег

или в бисер

из век

узор ризы.

жить —

мочи

нету,

на свете,

но жить нам век.

устал?

отдохни, поспи,

только не проспи колокол.

стал

ход ступни

твёрд, мирен, холоден.

там

еще впереди

храм.

ты туда добреди

сам.

разговор за кулисами

— а ты притворяйся, что ты всё знаешь, просто у тебя пауза, ты ж на сцене.

— а я не хочу. не хочу притворяться! да и кому оно надо! всем это надоело! они приходят домой, там муж врёт, жена изменяет, врёт, родители притворяются, что ничего не видели, что в супе нет кинзы, все притворяются. зрителю всё это неинтересно, он всё это каждый день видит! он приходит к нам, чтоб отвлечься от этого всего. мы должны показать ему что-то новое, то, чего в жизни не увидишь: настоящее. если раньше интересно было ходить в театр из-за того, что там носят маски, а в жизни нет, то теперь, когда все надели маски, в театр ходишь посмотреть на единственное место, где масок нет.

романс исторической личности

пора пора настала уста унять в груди,

и помолчать устало о том, что впереди,

и Божьею рукою благословенный путь

зовёт нас нашу душу с борьбой вернуть, вернуть.

мы помолчим устало, но нас поймут, поймут,

о чем у нас глаза настырно смотрят внутрь.

о чем у нас поступки, о чем наш добрый смех,

и песня перед смертью о чем у нас у всех?

с нас спросят поколения — ответить сможем ли?

ответят археологи, а ты повремени.

ответят археологи,

ответят —

впереди.

результаты этнографического расследования Неба

мы следим, следим, расследуем,

мы прошагиваем, истаптываем.

вся в пятах муравьиных планета,

всё невиданно-чужестранное.

мы хотим расследить всю землю,

мы хотим исследить всё небо.

и, пожалуй, на нас вселенной

не отыщешь смиренней

этой.

что такое небо? много лет назад люди называли небом земли, на которых строили жизнь: Поднебесная, Нихон (исток Солнца), Персия (страна жителей неба - пэри, отсюда и парси или фарси - язык небожителей), Бутан (земля дракона), Хи-Ку-Птах (дом царя небесного), Казахстан тоже намекает на близость к небу (каз + ак - свободный как лебедь, а стан — страна), Мексика (Солнце или середина Луны), выдуманная Сора но Куни, сочиненный Город Солнца (La città del Sole), Этеменанки и проч. какое-то наитие давало им ощущение неполноты удовлетворения только земным, тянуло их к Вечной Родине – небу – и, позабыв уже это небо, люди стали строить его дубликаты на земле, как хоть какую-то замену, глядя при этом строительстве на эту землю, как в пустыне на миражи, а не вверх, и, не зная, что заменить небо землей — невозможно. так мы все стали этнографами неба. и как в кино: «царь не настоящий!», так и здесь кто-то обязательно заметит: «небо! — не настоящее!» человек, ты ли с Ним распростер небеса, твердые, как литое зеркало? тако глаголет Господь: небо — престол Мой, земля же подножие ногу Моею: кий дом созиждете Ми, и кое место покоища Моего? вот Бог говорит, что небо — престол Его, а мы построили рынок, назвали его небом, а себя гордо — управители неба. а я гуляю по этому рынку, смотрю на этих пэри-самозванцев, и думаю себя этнографом какой-нибудь Персии, а это обыкновенный Дюшамбе-Бозор, всё вокруг превратилось в этот Дюшамбе-Бозор, простите мне мой таджикский. ох, как далека эта Персия от Небесного Иеру-шалайма, от слова «шалом» — «мир». ветхозаветные евреи называли этим словом благословение Божие. Небесный Иерусалим — это Небесный престол благословения Божия, Мира. Бог есть Мир душе, т.е. утешение. и чтоб рынка и близко не было, чтоб его нельзя было назвать и частью Неба, Христос изгоняет рынок из Неба: и вошел Иисус в храм Божий и выгнал всех продающих и покупающих в храме. вошел именно в Храм Иерусалимский, надо заметить, а продавал там «двор язычников». и действительно, куда не посмотри на названия нынешних торговых центров: Золотой Вавилон, Наутилус на месте часовни, Велес, Олимпик, Парнас, Капитолий, Марс, Меркурий, Андромеда, Гефест, Юпитер, Нептун, Майя (то, чего нет, иллюзия), Легион, Крылья, Звёздный, Ковчег, Атлантис, Небо, Солис, место встречи Высота. Наутилус на месте часовни — это стоит заметить больше, чем Вавилон, желающий дотянуться до небес, и чем Небо, и чем Майю, которая намекает на пустоту всех ее вещей. что такое небо...

Театр

Хорошие актеры часто говорят сами с собой, чтоб что-то отрепетировать. Ведь это выглядит как явный диагноз «Тихо сам с собой я веду беседу». Многим писателям приходится в голове прокручивать диалоги прежде чем их записать, часто они прокручивают их вслух и наедине. А если это готовится к сцене, то он это еще и рассказывает выдуманному, воображаемому зрителю. Но от диагноза эти люди далеки. Хотя можно заметить и то, что у актеров очень много личностей, то есть это своеобразная пародия на шизофрению, особенно если это театр одного актера. Бедные актеры. Что было бы с их судьбами, если б в их квартиры установили скрытые камеры видеонаблюдения!

В спесивом стремленьи считаться особенным

Завоевателем аплодисментов,

Спроси-ка себя, ты хоть видел на свете,

Бывал чтоб особенный не обособленным.

Каждый особенный — не для себя ли?

Каждый особенный — не о себе ли?

А если мы лишь о себе и успели,

То зачем нас таких изваяли?

Разве особенность не патология,

А патология — не уродство?

Лишь о себе — это непросто.

Это врачуется лекарем строгим.

Вы говорите — весь мир это театр.

Тогда разрешите уйти за кулисы!

Я говорю вам: весь мир — психбольница!

А мы в нем —

ума палаты.

26.06.2022г.

Особенный — это болезнь нашего века. Особенными считают себя почти все. Впрочем, стих этот и не стоит объяснять, его поймёте сами. Но одно замечу: мир этот — лечебница наших душ и хороший учитель, готовящий нас искусом к последнему экзамену.

не стреляйте

не стреляйте в пианиста,

он играет, как умеет.

не стреляйте, пусть лоснится

звук багряною портьерой,

от подола флёра музы,

полуголой Мельпомены,

дабы залу стало грустно,

дабы плакал то и дело.

мы забыли то искусство,

что б оно не об убийстве.

он один у нас остался,

не стреляйте в пианиста.

я отрезала русые косы

я отрезала русые косы,

кто я, что я — поэт и бродяга.

по Руси моя тихая поступь

всё вокруг обыскала нагло.

мне чего-то тогда хотелось,

там, в начале моей дороги,

и казалось, ну что за прелесть —

мне навстречу идущий убогий.

я такой же как он босоногий

такой же поэт угрюмый,

у него в голове есть блохи,

у меня в голове есть думы.

у него в голове есть блохи,

у меня в голове есть строки.

у него в голове есть перхоть.

ну а мне почему-то не верят.

я отрезала русые косы,

я молчу и забыла имя.

а вокруг суетится осень,

чтоб посватать меня за зиму.

я в нее влюблена, влюблена,

и взаимно понравилась ей,

и она забрала меня

у смертных и гордых людей.

переменчива жизнь

переменчива жизнь. поживём.

и в суровое горькое время

люди снова становятся теми,

кто способен идти напролом.

люди снова бывают собой,

когда всё у них лишнее отняли:

грим, декорации. голые

стоят они пред судьбой:

и прикрыть им поступки нечем.

всё вокруг — ничего. и тогда

вновь важны не слова, а дела,

на которые, как на плечи

опереться могла б рука

твоего друга в дороге такой переменчивой.

проказы

свою жизнь полюблю сполна,

хоть нередко ее злословили.

кто создал ее, никогда,

не потопчет ее ногою.

и хотя устаешь, но есть

и в усталости что-то, что-то,

что захочется нам пронесть

через все пешеходные годы,

но куда, но зачем, но кому

через гурьбу препятствий

мы влачим это что-то? — М? —

тащим в дали себя как богатство.

я глупею иль, может стать,

иссушилась моя чернильница,

и мне нечего больше сказать,

и мне нечем в тетради вылиться.

разве только свои грехи

зачитать вам, да вы их все видели:

слава — страшные пустяки,

что наспех душе опостыливают.

и кому эта страсть лишь в сласть,

тот наверно не чувствует боли:

это первый признак проказ,

но он это еще не понял.

ведь любая проказа сладка

поначалу, пока не уродлива,

и отстуствие в нас стыда —

это первый симптом идиотов.

марш мёртвых

клевета ужасна потому, что жертвойеё несправедливости является один,а творят эту несправедливостьдвое: тот, кто распространяетклевету, и тот, кто ей верит.

Геродот

ты хотел сломать мне жизнь:

все мечты мои разрушить.

но тогда хоть как борись:

жизнь возьмешь — не тронешь душу.

и я мертвый встану в строй,

чтобы воевать с тобой —

с подлостью и клеветой.

мертвые непобедимы

все идут в передовые,

за ближайших им друзей,

мертвым — раны веселей.

мёртвых, может, не бывает,

может, выдумал их кто.

потому что мы не знаем,

что мы умерли давно.

мы не хуже вас ратуем,

мы не тише вас поём.

мы по ветру маршируем,

под знамен не здешних звон.

женский голос

«И не оттого что вместе —Над неясностью заглавных! —Вы вздохнёте, наклонясь.»

Цветаева

здесь женский голос с хрупкой хрипотцой

шуршит, как осень, золотую песню.

и от нее не грустно и не весело,

здесь женский голос с хрупкой хрипотцой

шуршит, как осень, золотую песню.

и от нее не грустно и не весело,

и от нее жизнь кажется простой:

мне мальчиков не надо никаких,

ведь в этом есть великое искусство —

не подвергать свои пути распутству,

не подвергать страстям свой новый стих.

мне мальчиков не надо никаких,

мне больше ничего уже не надо:

ни очага тепла, ни рук родных услады,

ни их объятий, ни ребёнка их.

старик я, может быть, совсем утих,

и все мои желанья стали тише:

друзей не оставлять в дожди без крыши,

и от нее жизнь кажется простой:

мне мальчиков не надо никаких,

ведь в этом есть великое искусство —

не подвергать свои пути распутству,

не подвергать страстям свой новый стих.

мне мальчиков не надо никаких,

мне больше ничего уже не надо:

ни очага тепла, ни рук родных услады,

ни их объятий, ни ребёнка их.

старик я, может быть, совсем утих,

и все мои желанья стали тише:

друзей не оставлять в дожди без крыши,

и ничего не надо мне от них.

завистникам 27.11.25

Мои милые, грех, который особеннотяжело было бы мне видеть в вас,это зависть. Не завидуйте, моидорогие, никому. Не завидуйте, этоизмельчает дух и опошляет его.Если уж очень захочется что-тоиметь, то добывайте и просите уБога, чтобы было желаемое у вас.Но только не завидуйте. Мещанстводушевное, мелочность, дерзкиесплетни, злоба, интриги — всё этоот зависти. Вы же не завидуйте,утешьте меня...

П.А.Флоренский

Кто любил, уж тот любитьне может, кто сгорел, тогоне подожжешь.

Есенин

мы с тобой друг с другом поделились,

враг с врагом,

что у нас на сердце изморозь

и гром,

мы с тобою долго хвастались

всласть, всласть,

ах как выпады безжалостны у нас,

как друг друга мы наказывали

вкровь.

вот она, разнообразная,

любовь.

и с чужого адреса ты пишешь

мне,

но я почерк твой узнаю

везде.

II

Ты так долго говорил мне — «хватит»,

Что я действительно прекратилась,

И меня больше нет в твоих рукописях,

Но меня там и не было, там были другие. Вспомни.

Ты так долго говорил мне довольно:

Как в сказке про золотую антилопу,

Золотце превращается в черепки,

Гляди, не погибни под ними нечаянно.

Ты так долго называл меня гнилью,

Наверно мечтал, чтоб всё было как у Шекспира,

Но как у Шекспира — это статья уголовного кодекса.

Украл, выпил, в тюрьму — романтика.

Наверно, мне скажут, что я никогда не любила.

И это мое прекрасное качество:

Значит, я никого не привязывала к батарее или к себе

И не хвастала: «Как он ко мне привязан.»

Ты думал, я стану Гретхен, а ты моим Фаустом,

И во имя наших чувств мы друг друга погубим и близких.

Но я, слава Богу, не умолишенная,

И для своих удовольствий не хочу чужой боли.

А кто ты такой, чтобы ради твоего эгоизма

Умирали люди и ломали свои мечты?

нарушение клятвы гиппократа

так, клятва Гиппократа категорически запрещала врачам делать аборт. этот общепринятый нравственный закон медицины, которым руководствовались медики в течение многих столетий, был отменен в нашей стране советской властью.

частым осложнением после искусственного аборта является бесплодие и постабортный синдром – комплекс психических осложнений, не затихающий с годами.

моя мама хочет меня убить,

окровавленные полотна повесить

на память о старой песне,

и весело, весело

последние годы своей жизни дожить,

а их осталось так мало:

вы знаете, кто убивал, того уже не стало,

поверьте, поверьте.

свету

я больше не попрошу, и не жаль,

я сам как фонарь,

и мне до фонаря всё.

мама, мама, ну ты зря, ты напрасно,

ну я же смеюсь, мне не больно.

вы все под гипнозом или под солью,

или осатанели.

но больше в вас нету чего-то, что вас

отличало от зверя.

вы ломаете руки своим детям,

чтоб они не играли Моцарта,

вы ломаете ноги своим детям,

чтоб они не бежали к солнцам,

вы глаза прожгли своим детям,

чтоб они не читали Гёте,

вы наверное все идиоты,

и был прав этот кто-то,

против кого я стояла.

вы ломаете всё, к чему прикасаетесь.

моя мама хочет меня отравить,

окровавленные полотна украсят

стены и лестницу.

авсё-таки, почему Ставрогин повесился?

лука

«сочини себе сиротку, святой Лука»

ах, боже мой, ну какая же страшнаясказка! ах если б люди не умелиумирать! и можно было бы взять ипереписать сказку, всё исправить.надо писать добрые сказки! ну нетакие же страшные...

...

клещ. д-да... он во время суматохи этой и пропал...

барон. исчез от полиции... яко дым от лица огня...

сатин. тако исчезают грешникиотлица праведных!

настя. хороший былстаричок!..авы... не люди... вы—ржавчина

барон (пьет). за ваше здоровье, леди!

сатин. любопытный старикан... да! вот настёнка — влюбилась в него...

настя. и влюбилась... и полюбила! верно! он — все видел... все понимал...

сатин (смеясь). и вообще...для многих был... как мякишдля беззубых...

барон (смеясь). как пластырь для нарывов...

клещ. он... жалостливый был... у вас вот... жалости нет...

сатин. какая польза тебе, если ятебя пожалею?..

клещ. ты — можешь... не то, что пожалеть можешь... ты умеешь не обижать...

Барон. Старик — шарлатан...

Настя.Врешь! Ты сам — шарлатан!

татарин(садится на нарах и качает свою больную руку,как ребенка).старик хорош был...закон душе имел! кто закон душа имеет —хорош! кто закон терял — пропал!..

барон. какой закон, князь?

татарин. такой... разный... знаешь какой...

барон. дальше!

татарин. не обижай человека — вот закон!

сатин. это называется «уложение о наказаниях уголовных и исправительных»...

настя (ударяет стаканом по столу). и чего... зачем я живу здесь... с вами? уйду... пойду куда-нибудь... на край света!

барон. без башмаков, леди?

это раздаётся на Дону

посвящено Ростов-на-Дону

слушайте, слушайте, звучит со всех сторон. это раздаётся в Бухенвальде...

каждому своё — твердят в каждом углу и скважине,

но кто сказал, что своё действительно каждому?

а может не каждому, а может кому-то чужое.

а может кому-то прожорливому и большому.

а вы читали Чуковского таракана?

за его книги вы отдали бы немало.

вы отдадите не монетами, а смертями,

за два этих слова, что всё-таки вслух сказали.

видимо, все в этом городе помрачились памятью,

видимо, все в этом городе с ума спятили,

стали колоколами и набатами

того самого, — бывали там? — Бухенвальда.

а может, бывали вы в Талергофе?

что вы там делали? пили кофе?

вы будете грызть самих себя, чтоб наесться,

потому что Бухенвальд тараканом сидит у вас в сердце,

потому что таракан каждого из вас рассудит:

кто будет сегодня в людях, а кто на блюде,

потому что кушать таракан хочет страшно.

каждому своё. а таракану ваше.

контра

ушел из дома, прогулял много денег,

нагрянул домой вспоминать те края.

родные как будто чужие мне, и я им не верю,

и они мне не верят. будто это не я.

...

это как забрали меня в другой муравейник,

я вернулся, а от меня

нет прежнего запаха прежнего муравья.

нет никакой отличительной метки.

...

наверно, у муравьев 34-ый

год правления ссср,

и всех иностранных муравьев как контру —

под расстрел, под расстрел.

всех иностранных муравьев как контру —

под расстрел, под расстрел.

следующая проза будет вписана в очередную главу рассказа, а пока пускай будет здесь, как черновик:

первый отрывок: марш психопатов

вот жид! — говорит обо мне мама — хохляцкая натура! ты пустое место, ты не человек. она всегда так говорила, не изменяя стабильности, по приезду моей сестры старшенькой к ней, иногда для пущего эффекту и тряпку мне на голову грязную положит, а сестра смеялась в соседней комнате, потому что это был ее материализованный предмет желаний.

интересный факт из моей автобиографии: я, видать, православный жид и чистокровно русский хохол, ведь родилась-то в России. а вот сестра моя с юношества увлекалась оккультикой и носила майку с пентаграммой — этим брат ее двоюродный старший увлёк, он розенкрейцер у нас. «фу, еврейка.» — процедит сквозь зубы она мне пару раз в детстве, странно, хотя сама она еврейка, да токмо по фамилии. а тетушка мне в детстве всё про Блаватскую сказки читала, Рёрихов — в молодости она причиталась к этому течению умов, а по мере времени по всей видимости и в церковь стала хаживать православную, ан Блаватскую уважать не завязала.

и всё наблюдаю я за ней, наблюдаю лет 19, за матушкой то своей: глаза бусинки без блеску и всегда сверху глядят на тебя, на всех так глядят, и если на людях, то как пава вышагивает, делово, по-барски, а коли наедине, то сгорбится от злости и жажды власти над всеми и по-блатному подвижничает. понравится ей что из музыки, скажет патетично свысока: «достойно!» чего достойно? — так и не ясно. я же от музыки и проплакаться могу, как эти звуки шевелятся, вползают в твою глубину всю, пробирают до... ну в общем, не важно. как можно художественное искусство оценивать? его можно только чувствовать проникновенным нецензурным взором души. душу не обманешь: хоть клонируй младенца, подсунь похожего, а мать-то уловит, что это не ее, не родное. вот и я чувствую, что не моя это мать, что выдумала она всё, что каждый день выдумывает. врёт.

герман она, герман не мочь не врать. а не герман пустым ни одного человека не назовёт — грех это. мы забыли, как бояться греха, боимся только своих фантазий, и тем больше фантазируем, чем больше боимся.

каждый раз, когда я нахожу работу, моя мать, видимо, не желая моего отъезда, делает всё, чтоб я больше на нее не пошла, если это всё не эффективно, то просто советует поменять работу на другую. что всё: берёт измором — старается включать погромче телевизор в час ночи, прячет мои вещи от наушников до сковородки, прячет именно мои вещи, которые покупала я на вахте, а потом предлагает, чтоб она купила мне новые, но хуже, так, покупая всё заново, я остаюсь при той же сумме, с которой я на работу устраивалась — нуль. она обещала «превратить мою жизнь в ад, который я еще не видела среди бандитов и нацистов», с которыми она общалась и теперь на их стороне. она говорила, что «наконец сможет избавиться от меня», но учитывая методы, она не хочет, чтоб я уехала, она хочет, чтоб я умерла. ведь еще одно ее обещание "когда ты заболеешь, никто тебя лечить не будет" говорит именно об этом. впрочем еще раньше она так и сказала, когда мне кто-то угрожал: «как ты мне надоела, умирай, умирай, умирай.» это напоминает произведение Салтыкова-Щедрина. я запираю в свою комнату двери, а она говорит, что ее это пугает, ведь она не запирает от меня свою комнату: «ты мне не доверяешь» — жалуется она. ведь еще с самого детства убеждала меня в догме «мама никогда не врёт, у мамы всё идеально.»

это еще идея ее старшей дочери, она давно просит мать «ну давай от нее избавимся», уговаривает с отрочества то сдать в детдом, то в психдиспансер, то в тюрьму — неутомимая жажда получить всё наследство. «ты здесь жить не будешь, это всё будет моим, это моя мама.» — говорила она в свои 15, 20, 36...

«звери... люди звери... — рычит на зверей сбежавший из психиатрической больницы белый, как снег, дедушка. его зовут Лука или Лукьян, он неотчетливо представился. — враги человеку — домашние его. — прибавил он и продолжил прибавлять вроде связанные фразы, а вроде и нет. — они все отомстить мне хотят. за что, спрашиваете. из зависти. вот я хромой, это мне ногу сломали, избили меня, из мести. вы не хотите мне верить, я вас понимаю, я тоже не совсем вам доверяю, и это нормально, ведь люди знакомятся. вы знаете, я писатель, каждый раз у меня разный подчерк, под настроение. я лечу людей, и умею читать людей насквозь. вот вы, охранник, вы хотите, чтоб я про вас сказал, я скажу. вы рискуете, что говорите ей всё прямо, вы рискуете. а у вас, у вас, милая, больные почки. вы знаете, когда-то в детстве мы купались в море, и вдруг пришли фашисты... все успели убежать, а я остался в море, и один немецкий солдат стоял прямо напротив меня и как будто меня гипнотизировал, как змеи гипнотизируют свою жертву...»

я огляделась вокруг и снова повернулась к старику, но старика уже не было. но ведь он хромал, не мог же так быстро уйти. что его унесло? время уносит всё. это подул ветер времени и сдул, как родители сдувают с побитой коленки, боль старика. этот ветер был с севера города. а на севере города у нас расположено кладбище.

второй отрывок

— Сколько раз ты ходила в компании, где были столы, музыка?

— Я и есть музыка. Естественно я была везде. Везде где музыка, там я. И не будет музыки, не будет меня. И как только выключат ее, выключат меня. И меня не будет. Ведь я и есть музыка.

Я бываю в церкви, потому что там поют. Я бываю в филармониях и театрах. Я бываю на рок-концертах в проводах, бываю в дичалом якутском бубне и бываю в варгане. Я бываю в завывании ветра и метелях, в хрустах снега, веток и шуршаниях листвы. Видели, как похожи бывают русские народные танцы на скользкие, неуклюжие шаги через сугробы? Эти танцы моих рук дело. В три ночи весной я начинаю трепыхаться в деревьях перьями соловьев. Я вечерами стрекочу в траве среди сверчков. Я не выхожу из твоей головы, когда там постоянно напевает какая-то доселе услышанная песня, назойливо, как комар. Я в колоколах монастырей и в лязге сабли. Я мир во время войны. Я врач, потому что я соприкасаю землю с небом, и не верьте самозванцам, которые так не могут. Я бываю у тебя в сердце, потому что оно стучит. стучит. стучит.

Я звеню в добром смехе друзей. Наконец, я в плаче детей, потому что они — родились.

И только в гробу меня нет. Потому что я — это жизнь. Я — и есть музыка.

третий отрывок

Я не справляюсь ни с какой тяжелой работой: ни мыть посуду, ни колоть дрова, ни резать яблоки, ни вёдра таскать — не моё, если честно. Если ехать в деревню, то разве стихи писать и читать их коровам. Одним словом — безделье — немало меня привлекающее и на поэтическом языке именуемое созерцанием. Книги я хочу читать, книги, а не работать, и чтоб деньги всегда были, и побольше... Что, коли инако выразиться — является блогером, человеком современным, и в пальто нарядном.

цитата

Мертвому смешно, когда его убивают. Череп смеется, потому что он не чувствует боли. И когда человек разлагается, он не чувствует, как он разлагается.

отрывок 4

вот эти хотят быть вечно молодыми. кто хочет никогда не умирать? - грешники. когда я грешу, мне умирать страшно. смерть приближает к Богу, а злому человеку чем дальше от Бога, тем лучше. страшно: столько всего приобрел, и тут нате, конец. если человек старается все время молодиться, значит, что-то у него на сердце не то. это конечно не говорит о том, что нужно идти и умирать всем подряд, это говорит о том, что единственный способ не бояться лишений, старости и смерти — это быть с Богом, который уничтожил жало смерти, уничтожил саму смерть, у которого все живы, и который исцеляет от любых болезней.

отрывок 5

Я был вечером в театре. Зал помрачнел. На сцену вышла клоунесса в старом красно-черном скоморошьем наряде со смешной шапкой. Не помню, как она называется. Клоунесса нежданно зашептала — видимо у нее был микрофон, так как нам было слышно на самом последнем ряду — зашептала с пристрастием, то жонглируя, то как-то своеобразно, но красиво танцуя, как чокнутая что ли или как обезьянка Чичи:

«Если бы он поцеловал меня, умерла бы я. Если бы он не поцеловал меня, умер бы он. Он не поцеловал меня. Но он показал мне кое-что важное и большое. Он передал мне эстафету — маки, красные маки. «Я душою буду с тобой.» — прошептал он, обнял меня и — зарычал. Рычание может быть голосом нежности — нежности, слишком длительно жаждущей и слишком одинокой. Переданная эстафета спасла мне жизнь, но при этом подвергла меня страшному риску — то есть, самой себе. Подвергла риску самой собой и спасла жизнь от самой себя. Он устал. Поэтому отдал эту ношу мне. Отдал. И умер. Эта картина — большая в пол окна картина — красные маки — долгое время висела на стене внутри небольшой и скромного достатка моей родины, когда-то построенной руками моего прадеда из красного кирпича и находящейся на улице К. Теперь она куда-то исчезла. Картина, то есть. Я скучаю по ней. Впрочем, исчезла и родина. Перестала быть родиной. Я не скучаю по ней. Она продалась сама. И маков там больше нет. Но я их всё еще помню. Меня могут упрекнуть, что я живу прошлым. Мне давали совет: отворяя одну дверь, захлопывать другую, так как того, что осталось позади нас, исчезло, и «маков больше нет.» Это до сих пор эхом стучит по комнате дома на улице К. Эхо обычно появляется в чрезвычайно пустых помещениях. Эхо — призрак пустоты. Ты говоришь — оно повторяет за тобой. Ты делаешь что-то — оно пересмешничает. Эхо — это зависть пустоты к нам: ты — многое можешь, так как ты полон многим; оно — ничего не может, так как в сущности оно — ничего. Привидение, у которого нет ничего своего. Вернемся к совету. Этот совет мне дала одна проститутка. Она привыкла менять двери в своей жизни. Мы познакомились с ней благодаря ее жгучему желанию сбежать от сутенёра. Кто в наше время не воровал проституток у сутенёров? Мы все — герои нашего времени — и совершенно излишне стыдиться своих подвигов. Мы все считаем, что сила — в правде. Мы всегда были, есть и будем, если правильно воспитаем своих детей. «Вы все — потерянное поколение. — Отвечает эхо. — У вас нет будущего. Вы все сопьётесь.» Я не читала «Фиесту», но мечтаю приобрести ее в твёрдом переплёте. Мало кто знает, о чем я мечтаю: мои мечты слишком мелкие, чтоб увидать их средь высокой травы и глубоких снегов; мои мечты слишком тихие, чтоб кто-то услышал их среди дорожного городского шума, как и мой голос — я не оратор. Женщине и не нужно быть оратором, иначе она будет несчастной. Не бывает хорошей славы. Слава всегда дурная, если она не посмертная. Если слава не посмертная, тогда она пожизненная: и она будет преследовать тебя всю жизнь, пока не убьет. Пожизненная слава — судия и палач. Хорошо человеку, если он живёт тихо. Но плененных, порабощённый и пытаемых славой можно утешить: они тоже когда-то умрут, их страдания прекратятся, и они превратятся в еду для червей. Их забудут. Посмертная слава другая. Она говорит: «Но о тех, кто уже не придет никогда, — заклинаю, — помните!» Эти те не стремились к посмертию, напротив, они не хотели умирать, и, возможно, им был приказ — выжить. Они не хотели умирать, но не пожалели себя, чтобы не умерли другие. И теперь они остались в песнях. Я тебя никогда не забуду, я тебя никогда не увижу... Эту песню Вознесенского пел один мой знакомый рецидивист своей возлюбленной, которая была замужем за другого и не могла изменить своей верности. У него прекрасный голос. Был вечер. Мы тогда долго обсуждали с ними в дружеском кругу Хемингуэя, Макаренко, Тарковского... Он — джентельмен удачи и не позволил себе ни разу тронуть ее без ее согласия, обидеть женщину: понятия. Наверно дело в том, что понятия для джентельменов удачи придумали джентельмены чрезвычайной комиссии где-то в 1920-х годах. Когда-то задолго до знакомства с джентельменами удачи я общалась с джентельменами культуры — с людьми из высоких кругов общества — прямо как по Данте — с ними мне доводилось слушать лишь то, как они сегодня посетили сортир, в мельчайших подробностях, как именно они одержали победу над силой духа в борьбе со вчерашним туалетом професси-ональной сотрудницы, который трофеем блюдется отныне в кармане победителей, и разумеется, не лишили меня джентельмены культуры и доказательств своих похождений, сняв на видеопленку присущую им вчерашнюю артистичную дипломатию, и, обнажив актерское мастерство своей сотрудницы на обозрение всего интернета. Гуманисты. Что сказать? Но проститутку я всё-таки украла. Ей было девятнадцать — меньше, чем мне, на два года. Она тоже пела. Она пела мне советские песни. А наедине с собой пела про то, как хочет начать всё с чистого листа. Она научилась такому прекрасному мастерскому вокалу в музыкальной школе, когда еще не было этого всего... грязи, в общем. В нее она попала благодаря одному стечению обстоятельств: некто артист клялся ей в том, что он однолюб, сказал: «как вы чисты, вы созданы именно для встречи со мной» — забрал себе ее чистоту как будущий правообладатель, и как правообладатель получил за нее неплохой барыш, продав одному своему товарищу в притон. «Нельзя требовать от грязи, чтобы она не была грязью.» — Чехов. Артисты. Что сказать? Я была в нее влюблена. Нет, не как в любовницу, не как в человека, а что ли... как в победу — победу над непрерывным жгучим жужжанием плети подневольничьего существования. Я давно не умею любить не бесполо: без овладений и очарований. Я люблю как ребёнок или как старик. Любители сладострастий меня не поймут и найдут и здесь повод для своих пошлых соображений. Впрочем, найдут повсюду, как ни крути. Находчивость — талант нашей современной интеллигенции. Хвастать тем, что ты кому-то помог — как это низко. Это говорит о существенной редкости в человеке подобных поступков и об их принужденном, посредственном характере. Низкий человек хвастает, что стал выше, когда становится на каблуки. Тот, кто высок по-настоящему, этого за собой не замечает. Тот, кто светел, не кричит, что он светел: он этого просто не видит. Человек по-настоящему благородного происхождения часто забывает о своем происхождении и ведёт себя просто. Это не требует доказательств. Это знает всякий начитанный философ. Я не хвастаю. Я восхищаюсь девочкой. Да. Я восхищаюсь проституткой. И моя роль в ее бегстве была крайне мала, скорее, просто сопроводительная. Она смогла сделать самое главное в этой истории, без чего не удалось бы достигнуть свободы, — она прекратила бояться. Вы, может, подумали, что я пишу о себе, говоря о ней. Возможно. Возможно, она — это я. Или я — это она. Они все — это я. Каждая маленькая девочка, которую кто-то обидел, — это я. Каждая падающая от мужского кулака женщина, над которой хохочет мужчина, потому что она ничего не может ему сделать и не может подняться, — это тоже я. Старик, грустно играющий в парке на баяне дрожащими руками, над которым смеется проходящая мимо пара подростков, — это тоже я. Но я злая сторона этих страдальцев. Пока они страдают, я злюсь и мщу за себя. Я — история. Нет на свете женщины мстительнее истории: за свое прошлое она мстит будущим.»

Сцена затемнилась на мгновенье и снова озарилась светом: клоунессы там не было. Эхо еще один раз повторило «будущим» и замолкло. Видимо, мстить эхо тоже не умеет, раз пересмешничает и в этом. А, может, эхо и есть голос мести? Этих клоунов не поймешь, слишком замудренно пляшут. Свет включился в зале сразу после того, как включился на сцене, и зрители затолпились к выходу. Я опоздал, а это был конец произведения. Я не знал, сколько оно будет длиться, ведь это последний сеанс. Лучше б не приходил. Да. Люблю опаздывать. Вот история мне и мстит тем, что я ее пропускаю, и все интересное проходит мимо меня. Страшно неловко, что подумают люди. Но к моей удачи, они обо мне не думают, и я им не нужен. Приятно, когда ты не нужен кому-то в момент, в который тебе за себя стыдно: проходите мимо моего позора, господа безучастные, и не обращайте на него своего великодушного внимания. Пройти мимо иногда милосердно. Мои щёки наливаются багрянцем, и я спрятал лицо в шарф, сделав вид, что на улице в эту полночь очень холодно. Но там, как назло, стояла майская уютная теплынь. В месяце январе. Теперь я вдвойне одурачен: для начала собой, теперь погодой. Она назвала себя историей. Клоунесса. Что она имела ввиду? Метафора или образ истории является в скоморохе? Наверно, метафора, и довольно пафосная. Она шутка, которая возомнила себя чем-то серьезным. А может, дорогая, вы не шутка, а целый стендап. И жизнь, как посмотришь с холодным вниманием вокруг, такая пустая и глупая шутка.

В какой-то момент мой сопроводитель с лошадиной фамилией на -К-, или Конокрадов или вроде того, заговорил, выйдя на воздух позже меня и поспешив за мною:

— Самое странное, что эта обезьянка напомнила мне мою бывшую жену. Нет, не тем, что у нее тоже волосатые ноги — я не видел голых ног обезьянки. А чем-то... Может, это потому, что все обезьянки похожи. Свою бывшую я — ненавижу, но она об этом не знает, и мне порой приходится восхищаться собственными актерскими талантами. На месте скоморошицы должен был быть я. Это зависть? Возможно. Нет, я просто лучше бы сыграл. Не верите? Убедитесь.

Каждый раз переписываясь с данной пассией, я доводил диалог до конфликта, растаптывая всю ее гордость, а когда она выходила из себя, то вдруг внушал себе чувства, что я святой человек, я — ангел, ничем ее не обидел, а она плюется в меня своей желчью. Возможно, вы подметите во мне жажду мстить обществу. Да. Я мизантроп. Я внушал ей вину следующим образом: говорил ей, что ее мозг ее обманывает, что всё это она выдумала, и наконец довершал всё восклицательным вопросом «Скажи, я хоть раз сделал тебе хоть что-то плохое?!» Делал, я ее бил, я ей врал. Но она просто не помнит. Я колол ей яд, пока она спит, чтоб мозг работал хуже. И на этот вопрос она всегда отвечала — нет. Виноватое нет. Я выиграл. Снова. Не знаю, почему, но меня терзало дикое желание сделать ее хуже меня, сделать так, чтоб все женщины были неприменно хуже меня. В семнадцать лет я это говорил прямо, но позже стал осторожен. И мне это удавалось — ломать им жизнь — абсолютно безнаказанно, и удастся ещё. Сейчас я сохранил все переписки с ней, где она выливала на меня желчь, я удалил там все свои сообщения, которые и являются причиной ее грубости, так что кажется, будто я лишь защищаюсь от нее. У нее? У нее переписка не сохранилась, так как я добился взлома ее аккаунтов. Я давал читать мою версию всем нашим общим знакомым, и они стали ее презирать. Мне нравятся ее страдания. Сначала я хотел ее убить, но это слишком заметно и просто, это слишком быстро, скучно в конце концов. Позже у меня появилась прекрасная идея упечь ее в психушку, настроив против нее родных, чтоб за ней никто и никогда не пришел. У меня был там знакомый врач, и мы уже договорились. Я сводил жену с ума. Но ничего не работало. Я перешел на другой метод: стал убеждать других в ее безумии. Один раз я накрасился фосфором и ночью позвал ее выйти из квартиры в подъезд. Мой голос она узнала и вышла. В подъезде был отключен свет. Она только легонько вздрогнула от удивления и прошептала: «Господи помилуй.» Блаженная сука. Тогда я кинулся на нее, чтоб напугать ее сильнее. Она даже не двинулась с места. Потом писала в своих дневниках про этот фосфор — да, я читал ее дневники, когда залезал к ней в окно в ее отсутствие — догадалась, гниль. Единственное, что точно бы помогло мне сломать ее жизнь — тюрьма. Я долго думал, как. И нашел человека, который точно сможет подделать ее вину. Он инженер по образованию, у него нет совести, он не понимает принципов и этикета, и ненавидит чужое мнение. Он мой товарищ. Он мне подходит. У него почти получилось, и я буду добиваться того, чтобы получилось. Что она мне сделала? Ничего. Мне просто нравятся ее страдания. Я хочу, чтоб она увидела, как я воплотил все ее мечты: музыкальную группу, славу, учительство, которые теперь ее никогда не дождутся — в свою жизнь. Пусть умеет проигрывать. Я хочу, чтобы завидовали мне, а не я. В школе я всегда завидовал тем, у кого есть богатый телефон, хорошая одежда, у меня этого не было долгое время. Но что меня раздражает, так это отсутствие в ней навыка сопротивления. Может, она совсем дура? Хотя я рад был слышать от нее, как ее насиловали все, кому представлялась возможность. Я сделал скорбный вид, закрыв лицо руками, будто заплачу, и рычал: «Нет! Нет! Если б я только знал раньше!» Если б я только знал раньше, я бы порадовался раньше. Кроме того, насиловал ее и один из моих друзей, сняв на камеру и подарив пленку мне. Я аплодировал и ржал. Да, теперь ты точно станешь либо никем, либо какой-нибудь проституткой. У тебя нет будущего. Кстати, вы бы не желали Марьи Ивановны? У меня есть. Можем подуть в сторонке. Здесь чисто.

— Вы, видать, почерпнули вдохновения у Мельпомены на сегодняшней комедии, вас гложат новые идеи?

— Да! Утопим Улусова сейчас. Мне нужно облегчение. Пойдёшь с нами?

— Ты знаешь, я наблюдатель. Курить могу, ну так каждому свое... приносит облегчение.

я помню всё

«к какой колдунье мне пойти, какую сжечь, за что, что мысли о тебе мне не отсечь...»

пусть говорят, что объясненные стихи уже не столь ценны, я их объясню.

этот стих был посвящен одному парню, который сделал на меня приворот и пытался узнать обо мне всё у карт таро, за ребячество это я ему посвятила этот насмешливый стих. и дабы развеять веру в чёрные чары моему дорогому читателю, добавлю, что