Читать онлайн По следам Палленальере. Том III. Пяст Перволюдей бесплатно

Информация

Хоть древняя война с драконами уже давным-давно закончилась, человек не перестал разрушать. История циклична, и кровопролитная бойня началась вновь. Два могущественных альянса, схлестнувшись, начали очередное глобальное противостояние. Третья Олафсианская империя, – жестокое авторитарное государство, и Восточная Коалиция, – объединившая всех желающих свергнуть тиранию запада, обеспечив «мир во всем мире». Времена не меняются, короли и придворные крысы до сих пор вонзают друг другу кинжалы в спину и подливают в вино яд, а низшие сословия находятся в очень ужасном, нищенском положении. Вместе со всем этим начинает пробуждаться древнее и могущественное зло…

Данная книга является продолжением истории первой книги цикла. Варатрасс Валирно’орда, встретившись с храбрым Джерумом фар’Алионом, держит свой путь на север, по следам Палленальере.

Все совпадения с реальностью случайны и не несут какого-либо скрытого смысла. Автор опирался на другие произведения и вселенные, поэтому похожие вещи и отсылки уместны.

***

Цикл фэнтези книг «Амбиции, падение, расцвет»

Нити судьбы множества героев поневоле переплетаются воедино вокруг алого камня Палленарьере. Камня, чей свет и блеск затмевает собой Суур в безоблачный полдень.

Стоило разобраться со своими проблемами, как появляются новые. Объединившись, герои путешествуют по следам утерянного осколка Ока Архаэля, что бесследно пропал после смерти правителя Империи нордов. Держась за тоненькую нить, они идут дальше, ещё не зная, что одних ждут осуществлённые амбиции, а других полнейший крах, падение и смерть.

1. «Кинжал во тьме»

2. «Ночь Грёз»

3. «По следам Палленальере»:

Том I: Тишь Заземелья

Том II: Град Саринтен

Том III: Пяст Перволюдей

4. «Блик разбитого меча»

***

Введение в повествование

Обрушился тяжёлый удар по неогранённому камню… Удар, дрогнувший земную кору нестабильной на те времена Лофариан, обрушивший волнение на всех, кого она держала нерушимой хваткой. Подобное – немыслимо. Подобное – не было предсказано, а уж тем более, – не было ожидаемо. Сама идея воздействия на него – апогей безумия и самодурства Мастера. Но Тифаринтор-тзарк Ара-Абаль не верил в страх, рука Первоэльфа не дрогла. Камень, треснув в центре, раскололся на четыре равные доли.

Каждое касание голыми руками поднимало дыбом все волоски на его смертном теле. Но Величайший кузнец непоколебим. Каждая грань, отлетевшая от осколка Ока Архаэля на пыльный стол – шипела, показывала своё сопротивление. Искры, вымещаемые из-под зубила, озаряли ночное небо, создавая иллюзию секундного дня. Волшебный драгоценный камень потихоньку начинал принимать задуманную форму, начинал отблёскивать сотней уже сотворённых острейших и идеально ровных граней. Пять самых больших отслоённых камней, а также шестнадцать, что в разы меньше, отложены в стекларову колбу.

Двадцать лет кропотливой работы, тысячи сломанных ювелирских инструментов и сотня лопнувших от воли Алого Камня квадрантов, приближали рождения самого главного творения в жизни Мастера, что уже нарёк оное на родном языке воистину выдуманным словом – Палленальере.

Алой заговорённой пыли, настоящего хрустального стекла, становилось всё больше и больше. По желанию Мастера колющие гранулы станут нерушимой закалкой его будущих произведений кузнечной мысли.

***

Шло время, работа подходила к заветному окончанию. Была скована покоряющая чрез глаз душу цепь и крупный стекларовый, покрытый чистейшим золотом кулон с сотнями инкрустированных частиц Ока Архаэля и иных изумительных глубинных камней. Выгравированная надпись на тыльной стороне отражалась под тусклым, по сравнению с лежащим под рукой Палленальере, магическим свечением. Гласила она: „Сильнейшая воля очарует Небесное Величие“.

С каждым движением работа давалась труднее. Положив огранённый самоцвет в ложу, кузнец навсегда закрепил его семью равномерно расположенными крапанами. Гений магии Фауканора скрепил и закалил Амулет материей и хаосом. Любой, кто увидел бы подобное, тут же провалился в состояние неопределённости, удовлетворения и экстаза.

Работа была окончена, но не всё так просто. Тифаринтора мучил вопрос, на который не мог дать ответ ни он, ни его уважаемые кровные братья. Кому же даровать Амулет Власти? Кто достоин, и кто нуждается?

Сначала выбор эльфа-кузнеца пал на славного потомка его старшего брата. Но Тифаринтор недолго проносил эту мысль в голове, покуда тот и не имея Амулета Власти был любимым в народе и неоспоримым всеми правителем.

Младший брат Мастера, Фауканори-Илäн Ара-Абаль, сам отказался от дара, то ему неинтересно, да и без того тот велик.

Сам кузнец не имел права брать подобное, то ему не нужно. В тот момент взгляд его устремился за свирепые волны Великоэльфийского моря, за могучие горы Водамина… Устремился к Северу, к варварам-налётчикам, что не способны существовать в мире между собой… К земле волевых северных нордов…

Ступив на их землю в одиночестве, укатанный тёплым мехом, Первоэльф нашёл самое большое их селение, центр объединённого государства, зарождающееся королевство. И прибыл он на пир, ставший аудиенцией, хоть слово это и не было знакомо варварам. Северяне изумились, ибо не видывали их глаза раньше подобных эшау, но приняли щедрый дар. Алиронт Юстиан взял из его рук невиданное ранее по красоте творение и преклонил колено, что не зрил ни один из его соплеменников до этого момента. И при всех поклялся Алиронт беречь наречённый им Амулетом Перволюдей златой камень, неосознанно запустив цепь несомненно значимых для всех обитателей Лофариан событий, не зная истинную природу и назначение инкрустированного вовнутрь Палленальере. Началась вечная история божественного Кровавого осколка…

***

Том Третий

Убивающий холод чужих и оставленных земель. По следам Палленальере.

Глава I: Вечнольдинье… холодное и вечное

Я задаюсь вопросом… зачем? Ради чего мы остановились здесь, на забытой богами пустоте посреди зыбкой, выжженной равнины, где даже ветер звучит как стоны павших? Место без названия, без смысла… только пыль, затоптанная тысячью бесполезных шагов, да жестокое небо, замирающее над головами, как запоздалая кара. Это не поле битвы, не священный круг, не тропа к спасению – это ничто. Чёрная дыра в пространстве. Незаурядная бессмыслица. Полнейший, леденящий душу вздор.

И он… тот, кто всё это время стоял впереди, кто хриплым голосом поднимал нас после поражений, кто собирал по кускам эту изломанную, но когда-то славную Банду… Он поднимает к дрожащим небесам двуручный меч чужестранца. Меч, покрытый знаками, что словно горят даже без пламени. Меч, не принадлежащий этому миру. Ни ему. Ни нам.

Я понимаю… нельзя вечно быть первым, нельзя всё выигрывать. Жизнь – зыбкий лёд, а не трон. Всё неоднозначно, всё сменяемо… но разве это повод падать на колени? Разве это причина стирать себя из памяти истории?

А в его глазах… в его глазах только жгучая боль. Великое отчаяние. Обломки всего, что мы когда-то называли мечтой. Рассыпанные принципы, потрескавшиеся идеалы. Отголоски воли, затянутые пеплом. Он – уже не вождь, не лидер. Он – изгнанник собственных решений.

Грационалири… если бы ты был здесь, если бы видел это своими глазами… ты бы не колебался. Прирезал бы его первым. Без страха. Без слов. Без сожаления. И своего братца – того, что толкнул его на эту бездну. И Изумруда, возомнившего себя избранником судьбы. Прирезал бы. Хладнокровно. Молча.

Я… я не понял его замысел сразу. Всё было слишком быстро. Я уже бежал, уже ломал плечами воздух, но…

Сука, будь он проклят!

– Силой тех, кто сковал Аоракс и Таранус во извечность…

Он молвил это, не моргнув, глядя в мутную, непостоянную гладь небес. Тот голос… он будто звенел над равниной, ломая воздух. А мне – не успеть. Хоть я и отрицаю это всей плотью.

Фариец… как же презрительно он взглянул на меня. Словно был выше боли, выше поражения. Одним только движением – рука в противовес моему натиску. Но ухмылка исчезла в одно мгновение. Его лицо, тщеславное и горделивое, осело.

УДАР!

Нтурхар взревел, рванулся с порывом, будто сам ветер поднялся в клинке. Перчатка разлетелась, рукав треснул – и лезвие разорвало его руку на несколько неровных, пульсирующих кровью, как из открытой вены, частей. Кожа трещала, как пергамент, сухожилия звенели. Он заорал. Или это я заорал?

Я, закусив губу до железного привкуса, сокрыл архкатану в саи, сорвал Тариль с ножен, и в диком молчании, не ощущая ни рук, ни ног, вогнал клинок подлецу в шею. Глубоко. Рывком. С хрустом.

Я чувствовал, как его боль переливается в мою. Скулы ныли от ярости. Голова звенела. И я, стиснув зубы до хруста, проворачивал меч, пока не хрустнул позвоночник, и только потом выдрал клинок наружу. Кровь… тёмная, горячая, плотная… хлестнула, обдавая мне лицо, как исповедание. Я не остановился. Я не мог.

Всё это в один удар сердца.

Но я уже поворачиваюсь. Уже готов броситься. К истинной угрозе.

– Я взываю к сокрытой божественной силе по праву сильнейшего!

– Сука!

Я кричу, но голос тонет в ревущем ветре.

Мне не успеть. Чёрт, мне не успеть!

Почему все стоят?! ПОЧЕМУ ВСЕ, БЛЯТЬ, СТОЯТ?! Эти идиоты, эта масса тел и брони! ПРЕДАТЕЛИ! Почему никто не бросается, не кричит, не швыряет копья?!

Из толпы, прорвав ряды, одиноко летит Сантор. Мой друг. Мой брат по крови… Он орёт, захлёбываясь, мчит, как зверь, но…

– Я ВЗЫВАЮ К СОКРЫТОЙ БОЖЕСТВЕННОЙ СИЛЕ ПО ПРАВУ СЛОМЛЕННОГО!

Ударяет не меч… Молния. Яркая, как сама смерть. Она бьёт в его проклятый меч, и тот, как стекло, обращается в пыль. Нас всех разносит по равнине. Фэрны прочь. Грохот. Пламя. Пыль…

А он… он стоит.

Один. Не сожжённый. Не раненный.

Он возвышается над нами всеми, когда небо, ещё недавно безмятежное, чернеет багрянцем, словно из него вытекла сама суть.

Изумруд…

Светает.

Тонкий, болезненный свет сочится сквозь стекло, пробивается сквозь туман и иней, обрисовывая резкие контуры мира, едва выныривающего из сновидений. Варатрасс вновь проснулся, едва не задохнувшись в вязком, липком поту, будто не тело его проснулось, но разум, всё ещё захлёбываясь в волнах сна, вынырнул в этот мир слишком резко – без позволения, без перехода, без жалости.

Он лежал в полумраке каюты, сердце стучало так, будто пыталось пробить грудную клетку и вырваться на волю. Что это было? Что вообще ему только что привиделось?

Бред? Безумие? Или… сакральное откровение?

Он прищурился, вглядываясь в потолок, в затейливо вырезанные деревянные балки, колышущиеся в такт качке. Его мысли были спутаны, как свитки, уроненные в очаг – всё обугливается, но что-то всё ещё мерцает огнём смысла.

Какой в этом всём был посыл? Откуда там появился… Асад, правильно? Почему он назвал того человека именно этим именем? Лицо – чужое, а имя – обжигающе знакомое, будто выдранное из глубин памяти. И остальные… все те, кто никогда не пересекал его дорогу… почему они были там, словно давно умершие актёры, вернувшиеся на сцену, которой не существует?

И… какая, к чёрту, Банда?

Он тяжело выдохнул, медленно протёр лицо ладонью, будто пытаясь стереть не просто сон, но и остатки чужого прикосновения. Повернув голову, он невольно задержал взгляд на стене – там, на гвозде для картины, висел Тариль. Меч, что не спал даже тогда, когда спал сам его владелец. Ручка была чуть наклонена, словно склонённая в молитве, а алый камень на навершии поблёскивал в утренней тьме. Он будто подмигивал… или страдал.

Варатрассу на миг показалось: меч хочет говорить. Что-то передать. Слово. Предупреждение. Тайну.

Или, что куда прозаичнее, это просто проклятые сны. Или место. Эти воды, эта бесконечная северная равнина, эти звёзды, что движутся слишком медленно и слишком ярко – всё это сжимает душу, взывает к необъяснимому, тянет за скрытые нити сознания. Такие сны приходят не просто так. Такие сны оставляют привкус железа.

Медленно встал. Потянулся, хрустнув в спине. Каждый сустав отзывался будто льдом, будто внутри него уже начал застывать север.

Варатрасс подошёл к окну и осторожно отодвинул запотевшее стекло.

Снаружи был всё тот же застывший мир. Белые равнины. Скалистые образования, похожие на плечи спящих великанов. Безмолвие, от которого звенит в ушах. Лишь далёкий скрип мачт, глухой вой ветра в снастях, и тяжёлое, медлительное дыхание корабля. Вечнольдинье1 – королева льда – расстилалась вокруг, словно бездонный саван, словно забытый материк, что поглотил целые эпохи.

«Пожинатель Дасантия» сбавлял ход, пробивая хрупкий панцирь мёрзлости, уходя в разворот. Массивное судно, подобно древнему зверю, неохотно вгрызалось в кромку льда, проталкивая себя сквозь враждебное молчание. Всё вокруг – белое, мертвенно-бескрайнее, без признаков жизни. Лишь изредка на горизонте проступали очертания ледников, как замершие волны на пороге иной реальности.

«Будь прокляты эти сны… – тихо выдохнул Варатрасс, протирая ладонью стекло. – И-и-и… И сколько мы уже в море?..»

Он провёл рукой по инею, оставляя на стекле дрожащие узоры, будто шрамы времени.

– Больше трёх недель осталось позади…

– Третье число. Первого Мороза, Варатрасс. – откликнулась спокойным голосом Амори Дарт.

Он обернулся. Мгновенно, почти настороженно, будто вздрогнул.

Амори.

Она стояла у стены, невозмутимая, будто скульптура из ночи. Прямая осанка, лицо, выточенное ветром и кровью, и странное, хищное спокойствие в глазах. На ней не было ни меха, ни плаща – лишь облегающее тёмное одеяние, слишком тонкое для здешних широт. Из-под воротника предательски выглядывало плечо и нежная линия груди, как вызов холоду, как напоминание, что она иная.

Варатрасс знал: ей не холодно. Никогда. Холод для неё – как дым для камня. Она – вампир, и Смерть когда-то поцеловала её лоб, оставив вместо дыхания вечную мерзлоту, что не жжёт, а гасит.

– Ты считаешь дни или же, что в моём понимании проще, читаешь мысли? – буркнул он, с лёгкой усмешкой, натянуто. – Удивлён…

– Я не дура, пирожок. – усмехнулась она, шагнув мягко, почти бесшумно, и с ленью кошки облокотилась о стену, позволяя сукну одежды чуть сползти с плеча, словно случайно.

Свет скользнул по обнажившейся коже, заиграв нежным холодом на изгибе ключицы, и Варатрасс на миг отвёл взгляд, будто бы случайно.

Её глаза были пронзительны, как ножи из чёрного стекла. Спокойные, но наблюдающие. Словно за гранью её улыбки сидела целая стая мыслей, ни одна из которых не принадлежала утру.

– Там, внизу, – проговорила она, лениво поводя пальцем вдоль стены. – матросы дни считают. Ведут свой счёт. Знаешь, как бывает. Кто-то нацарапал зарубки прямо на балке, кто-то шепчет по утрам числа, будто молитву. Люди любят верить, что счёт времени что-то значит. Что он якобы даёт им власть. Иллюзия порядка в хаосе пути.

– Вот как. – он кивнул рассеянно, на секунду задержав взгляд в её глазах, и отвёл – не потому, что испугался, а потому что было в этом взгляде что-то излишне личное.

Что-то, чего не хотелось раскрывать.

– Ты ведь только на лодке плавал, не так ли? – продолжила она, чуть склонив голову. – И то… чуть не утонул, как дурак. Оттого и не знаешь многого. Море – другое. Оно учит иначе. Оно… выбирает, кого оставит.

– Не каждый раз, плавая на лодке, можно встретить по реке водопад, ведущий в самую жопу мира. – усмехнулся он, искривив губы, будто удивляясь самому себе. – Хах. Ну если ты скажешь, что и к такому нужно быть готовым, – я без раздумий прыгну в холодную воду с концами.

Сказал и замолчал. На губах ещё дрожала усмешка, но в голосе прозвучала искра чего-то настоящего. Не бравады, не упрямства – веры. Веры в то, что если и прыгать, то лишь с тем, кому доверяешь.

Амори смотрела, не моргая. Оценивающе. Глубоко. Так, как смотрят не на человека, а в него.

И затем, моргнув, провела языком по клыкам. Медленно. Нагло. Почти торжественно.

Она улыбнулась, и улыбка была тонкой, как лезвие.

– Холодно? – спросила она тихо, будто играя голосом, будто нажимая на струнку, которая вот-вот лопнет.

«Нет, сука, тепло!» Надо привыкнуть. – хотелось рявкнуть, закатить глаза и заорать в пустоту.

Но он лишь тяжело выдохнул, рывком натянул шубу на плечи, и, будто сдерживая ругательство, пробормотал в пространство:

– Если, конечно же, возможно привыкнуть к такому.

Амори снова провела языком по зубам, как будто смаковала воздух или ждала вкуса крови на губах. Было в этом движении что-то тревожное. Что-то бесстыдно-страстное. Варатрасс чувствовал: ещё шаг – и её прикосновение снова станет реальным.

– Нет, своим вампирёнышем меня – делать не стоит. – с притворной серьёзностью покачал пальцем, отступив на полшага. – Повремени пока. Не созрел.

– Какой ты дурак, Варатрасс. – тихо прошептала она.

Без насмешки. Почти ласково. И больше ничего не сказала, но в её голосе осталась нотка чего-то непроизнесённого. Будто „дурак“ – это было ласковее, чем „любимый“.

И тут…

Кто-то заскользил по полу. Спешно, неуклюже. В следующее мгновение дверь в каюту распахнулась с хриплым стоном древней петли, словно сама древесина возмутилась происходящим. Потоком ворвался холод – пронизывающий, как нож из соли. Ветер налетел, будто обиженный зверь, сорвав с полок свитки и подбросив край одеяла.

В проёме была фигура. Небольшая, взъерошенная, странно громоздкая.

– Зара… – начал было Транг Мрангброн, переводя дыхание и вглядываясь в полумрак, словно заблудился в собственном корабле.

Варатрасс даже не обернулся.

– Ты заблудился, Транг? – спокойно спросил он, устремив взгляд в плывущие за окном хлопья.

Через приоткрытую дверь вполз первый язык холода – столь тонкий, словно ножик с серебряным лезвием, скользнувший по спинам, по полу, по стенам. Ветер, как дрожащий дух давно утонувшего моряка, втёк в комнату с протяжным воем, с запахом соли, снега, ржавого железа и чьей-то мёртвой памяти. Сухие занавеси дрогнули, как крылья подстреленной птицы, а в уголке потолка замерцала искра инея, будто звезда.

Транг, ощутив этот зов льда, моментально хлопнул дверью, будто отгородился от самого конца света. Скрип петель прозвучал, как жалоба старого дерева. Дварф вжался в гнилую древесину всем телом, будто пытался собственными костями остановить сквозняк, как будто мог, как будто хоть что-то ещё мог.

– Ага! Вот вы где, любовнички! Хе-хе! – выдал он, прищурившись, а затем с трудом поправил меховой воротник, съехавший почти на глаза. В его голосе звучало что-то комично-наивное, но дрожь в нём выдавала усталость. – Сиськи повергли больше мужчин, чем мечи и стрелы! Все уже спустились, вас ищут…

Тишина в ответ казалась гуще, чем следовало бы. Варатрасс молчал, будто взвешивая правду на кончике дыхания, и только спустя миг медленно, очень медленно повернул голову. Его взгляд скользнул по запотевшему окну, за которым танцевали в воздухе тяжёлые снежные хлопья, оседая в вязкой, чёрной, как сажа, тьме.

– Все? – спросил он тихо, почти равнодушно. – Что-то никого не видно.

– Ну… почти все. – пробормотал дварф, поёживаясь.

Плечи его приподнялись, словно он хотел втянуть в себя шею, скрыться в меху, как черепаха в панцире.

За его спиной неуклюже выпирал нелепый рюкзак. Настоящее чудовище из меха, мешков, перевязей, жёстких обручей и банок. Он был огромен, громоздок, будто Транг собрался на северный край мира один, без провизии, но с множеством лишнего. Под тяжестью этой конструкции дварф шатался, как подвыпивший медведь, шаг от шага теряя равновесие, будто каждое движение – акт воли, а не привычки.

Любая неверная ступень могла повалить его навзничь, прямо в этот дверной проём, в обморок или смешной конец.

– Ты спустился один, Транг. – произнесла Амори, в голосе её – бархатная насмешка, будто коготь, мягко скользнувший по стеклу.

Она стояла, скрестив руки на груди, и её глаза сверкнули в полумраке.

– Спустился, не нашёл никого, поднялся вновь. Так ведь?

Транг замер. Его подбородок пошевелился. Он почесал его театрально, будто старый философ, обдумывающий судьбы народов. Щёки надул, фыркнул.

– Ну… – протянул он, как будто проталкивал мысль сквозь лёд. – Можно и так сказать, отчасти. Отчасти. Но-о-о-о! – и тут же торжественно поднял палец, будто учёный в момент открытия. – Ежель прибыли, то над спускаться. И ноги начинать мо… мо-мо… – он запнулся, словно язык отказался подчиняться. – морозить.

Вместо завершения фразы провёл рукой под носом, криво усмехнулся, будто простил себе неудачу.

– Чего уж там… – отозвался Варатрасс, в голосе которого поселился прежний усталый холод. – Что правда, то правда. Пойдём, Амори. – пробормотал Варатрасс, делая шаг к двери.

Он двинулся к двери, не торопясь. Его шаги по скрипучему полу отдавались глухим эхом. Он протянул руку к ручке, и та оказалась ледяной, как металл, пролежавший тысячу лет под снегом. Он открыл дверь – и реальность снова разорвалась.

Снаружи бушевал ветер. Это был не просто порыв, а живое существо. Оно влетело в каюту с рёвом, как стая призраков: с солью, с криком далёких чаек, с запахом портовой гнили и простуженного моря. Оно било в лицо, как плетью, скребло по щекам и глазам, заглядывало в рот. Это был не воздух – это был голос неизбежности.

Варатрасс прикрыл глаза и медленно выдохнул. Пар от его дыхания взлетел, рассыпаясь белыми клочьями, и исчез, как мысль, которую не успел закончить.

Он стоял в дверях, как человек, решившийся. Как человек, принявший. Ветер хлопал полами его плаща, волосы метались по лицу, снег впивался в щёки.

– Ну-ну. Пойдём, говоришь? – тихо прошептал Амори, и в голосе её не было вопроса.

– Да, всё верно.

Снег падал. Но это был не тот снег, что лениво кружится над озёрами у подножий гор Авортура, не тот, что танцует над лесами, лаская иглы елей. Нет. Здесь он был другим. Был вязким, настырным, будто обладающим волей. Он лип ко всему, к пальцам, к щекам, к ресницам, как будто хотел остаться, намеренно. Остаться, как рана, что не заживает. Он не просто холодил, он обжигал – тонкими кристалликами холода, впивавшимися в кожу, как крошечные иглы из безмолвия. Каждое прикосновение его было проклятием – не боли, но памяти.

С палубы спустились первые. Лестница, с грохотом сброшенная матросами, скрипела, будто её кости хрустели от стужи. Герои ступали осторожно, сдерживая дыхание, как будто каждый шаг мог потревожить что-то, затаившееся подо льдом. Снег, шепча, оседал им на плечи, таял и снова рождался, вгрызаясь в одежду, проникая под меха. Воздух был неподвижен. Он был застывший, будто сама зима затаила дыхание, наблюдая.

Команда Кингарда, чьи лица были слишком бледны, а движения всеобъемлюще безмолвны, как у рыб в глубокой воде, не чувствовала холода. И не могла – ведь большая часть из них давно оставила позади ту зыбкую границу, которую живые зовут жизнью. Они шли, будто призраки корабля, влекомые долгом и морской солью.

Ступив на землю, Варатрасс ощутил, как под ногами хрустнул лёд – не тонкий и звонкий, а исполинский, многовековой, скрывающий под собой целые эпохи. Лёд был твёрд, как древний камень, покрытый барельефами. Не вырезанными, но выточенными временем и безмолвием. И всё же каким-то чудом, словно подчиняясь одной лишь воле «Пожинателя Дасантия», этот лёд раскололся, позволил пройти. Признал. Или… просто позволил умереть позже.

Ветер, будто ожив, прошёлся по меховым воротникам, развевая полы плащей. Он приносил с собой голоса – чужие, приглушённые, как будто из воды. Словно где-то в толще этого льда всё ещё кричали затонувшие.

Прошло несколько минут. Транг, уже потирая руки и бормоча проклятья под нос, отогревался своими фирменными жестами. Он топтался на месте, будто пытаясь втоптать стужу обратно в землю.

И тогда, наконец, спустились остальные: король Торальдус – величественный и молчаливый, как меч, забытый в алтаре; Джерум, с налётом усталости, словно каждый шаг его был согласием на ещё один бой; сир Антариус, каменный в лице, но острый во взгляде; Энлиссарин – тихий, как лунный призрак, и Сантор, чьё молчание весило больше, чем слова.

За ними трое из свиты короля аккуратно передавали вниз припасы – небрежно упакованные, но тщательно проверенные. Пять рюкзаков были не просто большие, а непомерно громадные, будто внутри каждого скрывалась судьба ещё одного похода. Они были погружены на узкие, но прочные, сани, связанные верёвками, закопчённые, испачканные солью и чьей-то кровью.

Джерум с привычной сосредоточенностью затягивал верёвки, не думая, не глядя на руки, просто делая. Узлы легли крепко, надёжно, будто каждая петля была молитвой. Мороз сковал дышащую кожу, и пар, вырывавшийся изо рта, застилал лицо, словно облако.

Соратники Торальдуса, отправленные в замок ещё в порту, остались позади. Здесь была лишь та группа, что шла за Палленальере. Те, кто согласились заглянуть в белое горло неизвестности. Те, кого звали смерть и свет.

– Вам туда, Джерум! – вдруг прорезал воздух голос Соломона, громкий, как удар в бронзу.

Он указал рукой – в сторону горизонта, туда, где небо теряло границы и становилось продолжением земли:

– Диккатли олун достум. Дон Архакинс Донсор öлимден ок даха коркунçтур. 2

Их взгляды повернулись, как будто рука Соломона обладала магией. Там, за белизной, начиналось всё. Или кончалось.

Джерум кивнул. Не говоря ни слова, махнул рукой. Простым, человечным движением – не прощание, а подтверждение. Он всё понял. Всё принял.

Сир Равенхей и его соратники наблюдали в молчании, как «Пожинатель Дасантия», подняв тяжёлый якорь, тронулся. Корабль уходил медленно, с достоинством, словно зверь, что не оглядывается на охотников. Он плыл в сторону тёплых берегов Водамина, оставляя за собой тень, пар и эхо.

Море за кормой быстро покрывалось коркой льда. Его поверхность лопалась, затягивалась, замерзала вновь, будто корабль вырывался из пасти, но пасть тут же смыкалась.

– Туда… – пробормотал Транг, поднимая взгляд к этому беспредельному белому безмолвию. – Туда – это куда, Джерум?

Фар’Алион не оборачивался. Ветер расчёсывал его волосы, выпадающие прочь из-под меховой шапки. Взгляд – за горизонт.

– Туда – это туда, Транг. – вместо него отозвался Варатрасс, не глядя ни на кого. Он просто поднял руку. – Всё просто. Да и больше идти-то и некуда, если здраво прикинуть.

Сантор стоял в тишине, погружённый в свои мысли, и взгляд его, хмурый и прищуренный, скользил по ледяному полю, где ещё недавно шумел корабль. Там, вдалеке, на краю застывшего мира, дымились белёсые следы, оставленные отплывшим «Пожинателем Дасантия». Но даже они, как и всё живое, начали подчиняться власти этой земли – земли мёрзлой, чуждой, древней, ускользающей из-под логики и карт. Снег уже принялся слизывать рытвины, выравнивая поверхность, как если бы сам воздух хотел забыть, что кто-то когда-либо ступал здесь.

Он медленно перевёл дыхание… не от холода, но от ощущения предельной хрупкости реальности. Лёд под ногами, казалось, не трескался, но вздыхал, как что-то живое, как нечто, проснувшееся от многовекового сна.

Рядом стоящий сир Равенхей молча постучал подошвой сапога по снежной корке. Не для того, чтобы убедиться в прочности – нет, скорее по привычке: жест, как молитва перед боем. Лёд отозвался глухим, насыщенным звуком, в котором можно было бы, при желании, различить эхо глубины. Его меховая накидка, украшенная сдержанными узорами старой работы, колыхалась под ветром, и каждый волосок на ней извивался, будто тянулся прочь от этого места, к свету, к теплу, к миру, которого здесь больше не было. Она шевелилась, как высокая дикая трава, гнущаяся при первом порыве летнего урагана – не от боли, а от трепета.

– Да ты чо! – раздался хрипловатый голос. Транг мрачно озирался, кутаясь в собственные плечи, и указал коротким, но резким движением руки сперва на восток, затем на запад, будто хотел сдуть туман с карты. – С чего вы вообще уверены, чо нам именно туда? Иль, скажем, не туда? Иль, мож, вовсе туда?

Он говорил грубо, с раздражением, но в его тоне слышалась усталость – не от пути, а от постоянного хождения вслепую, в вечной игре чужих решений.

Энлиссарин тихо повёл рукой, будто бы чертя в воздухе невидимые знаки, и, прищурившись от света, промолвил почти шёпотом, словно вспоминая забытый стих:

– Shreai'ish hij cirry.3

Он протёр глаза. Не от сна, а от света Суур, отражённого белизной так ярко, что даже тени казались прозрачными. Здесь, среди бескрайнего холода, сам свет казался враждебным – не холодом, а жгучей ясностью, разоблачающей каждую складку, каждый вздох.

– Нам нужно на север, малыш. – отрешённо добавила Амори Дарт, шагнув вперёд и поправляя воротник так, чтобы крупинки снега не падали ей за шиворот. Её пальцы были тонки, но уверены, и каждое движение напоминало о выучке, о дисциплине, вбитой кровью и временем. – А север находится ровно в том направлении, куда нам показал Соломон.

– Следи за языком, барышня! – резко вскинулся Транг, нахмурившись так, будто само обращение задело что-то внутри. – Команда пиратов могла и ошибиться, между прочим!

Он фыркнул, отплёвываясь, будто из слов её исходил холод, резавший острее снега.

– На каждом корабле есть человек, отвечающий за правильность пути, друг мой. – наконец обернулся Джерум. Его голос был ровен, но в нём чувствовалась усталость тех, кто уже не спорит – потому что спор давно выигран. – А на этом – уж подавно он от и до знает приёмы лоции.

– Приёмы… кого? Прокляни меня таахар! Что вы несёте?! – дварф размахнул рукой, отбрасывая невидимую нить доверия, как надоевшую паутину.

Но никто не ответил. Ветер, как будто поняв, что разговор завершён, снова зашуршал снегом, заглушая шаги.

– Пойдём, Транг. – глухо бросил Варатрасс, наклонившись и крепко ухватив верёвку, что тянулась к саням. – Бери верёвку и просто… пойдём.

Слово это прозвучало как приговор. Как скрежет меча, вытянутого из ножен. Как шаг за грань.

И они пошли.

Плотный наст хрустел под сапогами, будто жалуясь. Снег, поддавшись весу людей, вздыхал, и каждый шаг отдавало эхом, тонущим в тишине. Следы вытоптанных подошв были размыты ветром быстрее, чем они успевали оформиться. Казалось, сама земля не хотела помнить их присутствия – стирала всё, что могло бы напомнить о шагах, о решениях, о надежде.

За плечами отряда волочились сани, и звук их полозьев – столь глухой, обволакивающий – перекликался с дыханием. Воздух стал тягучим, словно время замедлилось. На горизонте, за дымкой морозного света, прятались вершины континентальных гор – тех, что будто замерли в своей вечности, не желая показываться сразу. Им предстояло пройти не десять тарр, как надеялись они раньше, а скорее тридцать – и это был путь не по земле, но по чужому сну, по миру, где шаги звучат глухо, а мысли возвращаются эхом.

Это был не просто путь. Это было забывание. Испытание. Зимняя притча, рассказанная без слов.

И впереди была только белизна, молчание, и тени, что не отбрасывают тел.

***

Минул день. Тихо, почти неслышно, он просочился сквозь ледяные кромки времени, утёк в зыбкую дымку небытия, оставив за собой только слабый привкус усталости да белёсый след между зыбких теней. Привал же – тот, что казался спасением – пролетел мимолётно, не оставив ни тепла, ни покоя, ни настоящего отдыха. Они остановились, они разожгли слабый огонь, они сделали всё, что должны были – и всё же казалось, что не было ничего, кроме истерзанного дыхания и звона ветра, бьющего в кромки палаток и мехов, будто в кузнечные щиты.

Снежная пустошь, эта исполинская равнина без начала и без конца, сменялась лишь угрюмой поступью ледников, громоздящихся на горизонте, словно замёрзшие титаны, воткнувшиеся в небеса своими вековыми лбами. Некоторые из них были высотою в десятки фэрнов, безмолвные исполины, пронзающие небо так, словно желали отринуть его и стереть с карты мира. Они были неподвижны, как память, как вина, как всё то, что не сотрёшь ни огнём, ни временем. И шли они – герои, путники, странники – по этой земле, что дышала только морозом, шли, сжав зубы, вцепившись в волю, как в последний щит.

Холод царствовал не как враг, но как бог. Неизбежный, величественный, слепой. Он не бил в лицо, он вползал в кровь, просачивался под ногти, в суставы, в мысли. Он оседал на веках, и их приходилось разлеплять не ради зрения, а чтобы не забыть, кто ты. Он щёлкал в костях, как лёд на пруду в полночь. Чертовски холодно – не просто в цифрах, не в шкале, но в самой сути: воздух ломал дыхание, каждая тень под курткой становилась словно лишним телом.

Никто не знал, что помогает им больше – то ли скромные, быстро гаснущие факелы, что вздрагивали при первых порывах пурги, будто мольбы, что теряются в небесной трубе; то ли свитки, волшебные и тлеющие изнутри, оставленные Адультаром для Джерума – и лишь тот, казалось, ещё мог извлечь из них тепло, не выжигая смысл. И всё же пламя в этих местах казалось крохотной насмешкой над сущностью мира: огонь был здесь слаб, как воспоминание о любви среди руин. Его свет не столько грел, сколько напоминал о тепле, которое осталось за десятками переходов, и потому многие уже начали поглядывать на свитки не как на волшбу, а как на хворост.

Окружала их тишина. Но не та, что бывает ночью в родных краях, и не та, что следует за речью. Это была тишина первородная, густая, как кровь древнего зверя. Единственный звук, сопровождавший их, – это равномерный, почти механический скрип сапог, пробивающих смёрзшийся снег. Он не скрипел, он сжимался. Он принимал их, но не звал. В некоторых местах сугробы доходили до пояса, а то и выше – приходилось переламывать себя, выкарабкиваться, сквозь вязкость, сквозь мерзость. Но чаще всего, благодаря давлению и ветру, снег был настовым, тугим, и уступал лишь по голени, как будто сама пустошь не позволяла утонуть в себе, но и не давала шагать вольно.

Вид же вокруг… был ужасающе красив.

Необычайно, болезненно, пронзительно прекрасен. Эти пейзажи не принадлежали ни человеку, ни зверю, ни даже богу. Они были из той самой породы, что могла бы быть вырезана на стенах забытых храмов или витала бы в памяти звёзд. Всё вокруг – белое, синее, мерцающее – было как полотно, написанное холодом, на котором не было ни одной лишней черты. Невозможно было не остановиться хоть на мгновение и не подумать: быть может, хорошо, что жизнь сюда не добралась? Что всё здесь нетронуто, чисто, как в первые дни мира…

Это не пустота. Это пир природы. Месть природы. Слишком долгая, слишком холодная, слишком красивая.

А ночи… Ночь началась внезапно, без заката, без предупреждения. Суур исчезало, словно вырезанное, и небо вспыхивало – не ярко, но величественно. Небо над севером, над этой безымянной равниной, было другим. Оно не просто нависало, оно дышало, переливалось, меняло форму. Луэкворан… Мару и Кросис, две луны, танцующие в вечной пляске, вступали в свой причудливый симбиоз с северным сиянием, и от этого танца рождалось зрелище, что могло свести с ума поэта.

Бирюзовые, фиолетовые, розовые пряди сходили с небес мягким шелком. Они текли и переливались, изгибаясь, будто гигантская скатерть, брошенная на шумное поле ветров богами, играющими в вечность. Каждый порыв расправлял их и заново складывал, и небо дрожало, как дыхание… бесконечно и безмолвно.

Свет был мягок, но точен.

Он не освещал путь – нет, он только подчёркивал, насколько путь этот остаётся во мраке.

В моменты наивысшего сияния казалось, что небо звучит… издаёт почти неслышный, еле уловимый писк, напоминающий симфонию из хрусталя, который звенит не разбиваясь. Музыка эта была неземной, неуловимой, на грани слуха и воображения. Она пронизывала грудь, отзывалась в рёбрах, делала дыхание чуть тяжелее, словно бы мир вокруг хотел заговорить с тобой, но слишком древен, чтобы говорить словами.

И всё же, несмотря на эту божественность, несмотря на игру света и звука, путь оставался тьмой. Свет лун и сияний не пробивал снежную мглу под ногами. Земля под ними оставалась чёрной, ледяной, невидимой.

Ночь была чудесной. И мучительной.

И каждый, кто поднимал голову, видел: да, это самое прекрасное небо, что только можно узреть. Но никто не мог отогреться под ним. Никто не мог спрятаться. Небо видело всё. А путь – всё равно терялся в темноте.

***

Глава II: Порт мёрзлого города Нараксортракс

«Уж что-то мне тревожит ум который по счёту день один вопрос…»

Варатрасс медленно поднял голову, всматриваясь в высокое, плещущее над ним небо – серое, колючее, расчерченное упругими потоками снега, что будто старались пробиться сквозь ткань мира, чтобы пробудить что-то глубоко внутри.

«Почему тебя здесь нет, Эйстеннерус Арбаль Сиренсен? Фактически став началом пути Торальдуса, ты потерялся среди тысячи других лиц и отстранился от него? Не поверю. Сила твоя – велика. Ты ходишь через Водамин так, словно он прошит дверьми. То, что тебя здесь нет, и то, почему ты отказался участвовать в столь непростой судьбе, очень странно. Ты больше других знаешь о том, что скрывает в себе Палленальере…»

Мысль сжалась в сердце, как чёрная капля в воде. Он хотел бы смахнуть её, стряхнуть, но она оставалась, растворяясь в крови.

– Чё эт там такое? – донёсся до него глуховатый голос Транга, откуда-то сбоку, как будто сквозь толщу льда.

Варатрасс отвлёкся от своих мыслей. Повернул голову. Остальные тоже насторожились, явно решив, что дварф снова углядел в метелевом мареве свои любимые кошмары. Но, проследив за его указующим пальцем, замерли.

Там действительно что-то было.

Большое. Возвышающееся. Несвоевременное.

– Мне кажется, или это… – Сантор Кварнийский прищурился, пряча лицо от ветра. Слова его терялись в вьюге, но в голосе звучало искреннее удивление. – Анайрагские руины? Хм-м-м…

– Мы не могли сбиться с пути. – добавил сир Равенхей. Его голос был, как обычно, бесстрастен, но за ним чувствовалась трещина сомнения. – До земель Драконьей Мерзлоты ещё полдюжины тарр, если не больше. Здесь ещё не должно быть следов цивилизации.

– Говорил-жъ что не туда пошли мы! – мрачно пробурчал Транг, но глаз от руин не отводил.

Они подошли ближе и руины раскрылись перед ними, как рассечённый череп исполина. Из глубин ледника, будто пробив лёд изнутри, вырастали обломки древнего города – мёртвого, но не сломленного. Башни, исковерканные тысячелетиями, возвышались, словно когти, застывшие в последнем, обречённом жесте. На их стенах всё ещё угадывались резьбы: сражающиеся воины, звери с пастями, полными клинков, древние символы, змеящиеся в камне, как высохшие вены.

Над всем этим был лёд.

Лёд, как застылая завеса времени. Он то сползал с карнизов и парапетов, как застывший водопад, то нависал с зубцов, напоминая тронные балдахины для мёртвых королей. Где-то под ним угадывались ниши, разрушенные своды, лестницы, ведущие в никуда. Всё погребено, всё сломано, всё запечатано.

В склонах ледяного ущелья зияли проёмы арок – когда-то, вероятно, ворота. Теперь же они были заткнуты снегом, и напоминали рты древних чудовищ, готовых заглотить непрошеных гостей.

Впереди поднимался исполинский вестибюль – то ли храм, то ли цитадель. Его портики всё ещё держались на чёрных колоннах с изогнутыми капителями. Камень, что служил основанием, давно выцвел и покрыт трещинами, но остался монолитным, пугающе выносливым. Местами сквозь лёд проглядывали бронзовые вставки и якорные пластины. Проглядывало всё то, что, по всей вероятности, удерживало конструкции от падения. Они не подвели. Всё ещё стояли. Как будто сами боги не решались разрушить это место до конца.

Они шли вдоль остатков моста – арочные пролёты которого были наполовину погребены, а на опорах местами красовались глыбы льда, где запеклись, как в янтаре, обломки доспехов и человеческие кости. Неясно… чьи. И всё это – среди полной, вязкой, мёртвой тишины, лишь изредка нарушаемой тонким звоном, будто по сводам гулял ветер, прошивающий льды, как струны забытой арфы.

Над всей этой сценой возвышался накренившийся, рассечённый надвое, но не рухнувший, главный шпиль. Вершина его скрывалась в метельной пелене, и казалось, что она подрагивает, будто город, несмотря на всё, ещё дышит. Что-то внутри работало. Что-то смотрело в их сторону.

А по краям, словно часовые, стояли выветренные статуи. Одни – с крыльями, другие – с боевыми секирами, третьи – с закрытыми лицами. Каменные глаза были выдолблены, но ощущение взгляда оставалось. Эти изваяния, выросшие из горы и холода, казались живыми. Ветры скользили мимо, как будто опасаясь потревожить их.

И всё это – не под небом, но под сводами самого льда. Лёд покрывал руины, как броня древнего зверя. Он светился изнутри то голубым, то тускло-белым, то фиолетовым, в такт невидимому дыханию. Где-то под ним будто двигались тени. Неуловимые. Живые?

– Множество островов Драконьего моря сгинуло под толщей льда вместе с ним. – медленно, словно смахивая наледь с мыслей, произнёс Торальдус, не оборачиваясь. Его голос звучал приглушённо, будто сам воздух здесь неохотно пропускал слова. – Это… самый верх города. Один из тех, что когда-то стояли на плечах каменных гигантов. Один из утонувших.

Снег трещал под ногами всё глуше. Ветер переменился. Он будто стал ползучим и обволакивающим, как дыхание чего-то невидимого, скользящего между тенями ледяных глыб. В этом почти осязаемом безмолвии Транг внезапно заметил, что отстал. Их силуэты постепенно удалялись, растворяясь в бледной мутности метели, и лишь слабое зарево ещё маячило где-то впереди.

– Мы… мы действительно туда пойдём?.. – раздалось сзади, неровно, с еле заметной дрожью в голосе.

В словах не было страха – скорее настороженное недоумение, будто сама интуиция пыталась предостеречь.

Варатрасс остановился, взглянул через плечо. В его глазах, под густыми надбровьями, плескалась насмешка.

– Струсил? – ухмыльнулся он. – Да брось ты эту глупость проворачивать в голове, Транг!

– Ей-ей-ей! – захлебнулся возмущением Транг. – Держи свой гнилой язык за зубами, мальчишка! Не подумай, что…

Он осёкся. Слова остались в снегу. Следопыт, не дождавшись ответа, повернулся лицом вперёд.

Остальные уже спускались по краю ледяного уступа к воротам.

Транг не двинулся.

Он стоял неподвижно, будто его ступни примёрзли к земле. Ветер, стягивая на его лице морщины, трепал бороду, залипал в ресницах. Из-под снега поднимался холод – не телесный, а древний, из прошлого, что не желало быть потревоженным.

– Погреешься хоть немного. Ну же! – окликнул его Варатрасс, обернувшись и маша рукой, будто подзывая сбившуюся с пути собаку. – Пойдём!

– Чтоб вас всех… чтоб вы… идиоты… – пробубнил дварф, сгорбившись и поднатужившись.

Сквозь ворчание он всё же двинулся вперёд, ноги скрипели по слежавшемуся снегу. С каждым шагом он казался всё ниже, как будто бы сам проваливался в это проклятое место.

И именно в этот момент он увидел.

Пятно дыма.

Чёрное, как сажа, но без пепла. Оно возникло позади Варатрасса – всплыло, будто из-под кожи реальности, и, колыхаясь, двинулось за ним. Оно не имело формы, не имело запаха, но в нём было что-то чудовищно живое.

Транг застыл. Хрипло втянул воздух. Ощутил, как его сердце сжалось в сухой ком.

Он попытался обернуться, но не успел.

Кто-то резко толкнул его в спину. Он не успел даже выругаться.

– А-А-А-А! – истошный, почти детский крик вырвался из груди, когда он рухнул в снег, сбив снежную взвесь.

Снег облепил ему лицо, зашёл за ворот. И тут над ним возникла фигура. Из ниоткуда. Плавно, как тень.

– Давай, Транг! – с добродушным акцентом промолвила Амори Дарт, ухмыляясь. – Смелее!

Он вскинул взгляд. Она стояла, слегка наклонившись, с протянутой рукой. Метель щадила её. Словно не смела касаться.

Все уже обернулись. Несколько секунд смотрели на валяющегося Транга, на её бледную фигуру и, молча, пошли дальше. Как будто ничего не произошло.

Варатрасс подошёл. Транг, с трудом разлепив веки, с досадой схватился за протянутую руку девушки. Снег хрустел в его перчатках, как крошёный лёд.

Он резко встал. Выдернул руку из её ладони, как из капкана.

– Не делай больше так! – прошипел он и отшатнулся.

Амори рассмеялась тихо, едва слышно, словно ветер прошелестел по старым свиткам.

И тут же…

– Транг… – Варатрасс, подойдя ближе, крепко сжал его за плечо.

Резкое движение. Дварф вздрогнул всем телом. Выдернулся, как укушенный.

– Вы… Вы! – он перевёл дыхание, борода его дрожала. – Вы идиоты, чтоб вас пивом облили!

Варатрасс, не отпуская его взглядом, лишь медленно выдохнул:

– Впереди будут вещи куда более страшные, чем нордские гробницы, морозные приведения или же вампиры, появляющиеся за твоей спиной, дружище.

Мрангброн неотрывно смотрел на девушку. Её лицо оставалось неподвижным, как маска, а глаза спокойными, бездонными, словно затянутыми лёгким инейным туманом. Она стояла в полном умиротворении, будто её не трогал ни этот пронизывающий холод, ни следы смерти, что вились повсюду. На фоне остального мира, дрожащего от напряжения и ветра, она была неподвижной тенью, частью этого места. И в эти минуты, такие неудачные для него самого, Транг Мрангброн в который раз с досадой признал: она и правда вампир. Не позёрка. Не ведьма. Не выскочка. А древняя, как голод, как забвение.

– Надо держаться вместе, малыш. – негромко произнесла она, встав рядом с Валирно’орда, даже не глядя.

– Не называй ты меня так! – раздражённо отозвался он и резко отряхнулся от снега, смахивая ледяную пыль с бороды и лица.

Кожа на щеках пылала – от холода или от досады, он бы и сам не понял.

Следопыт уже уходил вперёд.

– Не отставай впредь, – бросил он, даже не оборачиваясь. – иначе тебя снегом заметёт. Пойдём.

Они направились к древним вратам, где уже собрались остальные.

Дверь… если это вообще ещё можно было назвать дверью…

Она когда-то служила печатью.

Запором.

Рубежом, который отделял вечный холод безмолвия от того, что должно было остаться за гранью. Теперь же, пробитая льдом, словно пробудившимся изнутри, она рухнула навзничь, как палец мертвеца. Створки, некогда инкрустированные металлическими вставками, были разорваны ледяными наростами. Их вывернуло, изломало, выбросило прочь, будто руины сопротивлялись последнему усилию удерживать свою тайну.

Ветер завыл сквозь проём, как живое существо.

Тишина внутри была иной, как будто за гранью входа начинался иной мир, и уже сам воздух менял свой состав, свою волю.

Торальдус, не колеблясь, вошёл первым.

За ним, медленно, с почти почтительной поступью, шагнул Джерум фар’Алион.

Остальные, обменявшись взглядами, последовали вслед. Внутри – словно внутри костяного рёбра древнего кита – вытянутое помещение.

Его освещало слабое, зыбкое пламя жаровен, стоящих вдоль стен. Некоторые ещё тлели, источая багрово-оранжевый свет, как если бы кто-то только что подул на уголья из самой глубины времени.

Это были драконьи угли4, подпитанные особым пеплом, извлечённым, как говорили легенды, из чешуи драконов.

Даже столько веков спустя пламя не угасло.

Оно выживало, как дух этого места, как напоминание, что смерть не всегда гасит свет.

Холод, всё ещё пытавшийся пробраться внутрь, застывал у самых порогов. Пол, стены, своды… всё покрывал лёд, но он не трескался, не скользил. Он был частью архитектуры, как стекло в витражах собора. Искусно подчинённая стихия.

– Драконий пепел? – с шёпотом спросил Транг, подходя ближе.

Голос его глухо отразился в пустоте зала.

– Он самый. – тихо ответил Сантор, не отрывая взгляда от дальнего конца помещения.

Тусклое дыхание жаровен дрожало в углах зала, едва удерживаясь на грани угасания. Пламя, медленно сжимаясь в кулаки света, отбрасывало длинные зыбкие тени, делая стены живыми, словно древние камни ещё помнили битвы, принесённые сюда с севера ветрами и кровью.

Таро вытащил из рюкзака промасленную факельную палку, шершавую, наскоро обмотанную ветошью, пропитанной старым жиром. Она хрустнула в его ладони, когда он склонился к ближайшей жаровне. Языки пламени нехотя лизнули тряпицу и вспыхнули. Свет сорвался, как выдох из легенды.

Джерум замер, словно вгрызся взглядом в пространство впереди. Огненная дрожь, отразившись от древних плит, высветила впереди трон. Каменный, грубо вытесанный, с литыми металлическими ободами и шипами, покрытыми налётом времени и инея. На нём сидел анайраг.

– Ме-ме-мертвяк? – раздался сдавленный, почти скулящий шёпот Транга. Он заикался, то ли от холода, то ли от чего пострашнее. – Нордский склеп?!

– Анайраг. – глухо произнёс Варатрасс.

Его голос прозвучал словно из самой земли, холодный, но уверенный. Он осторожно подошёл ближе к Джеруму, напряжённый, как хищник в засаде.

Фар’Алион стоял, едва дыша, вглядываясь в фигуру воина, будто ждал, что тот вот-вот откроет глаза. Тело, вмёрзшее в трон, было заковано в слои прозрачного, слоистого льда, искрящегося при малейшем движении света. У ног его, словно упавший и оставшийся навеки на страже, покоился меч. Лезвие, когда-то яркое и страшное, теперь было поглощено толщей старинного камня. Его заковал аморипф5. Его невозможно добыть ни киркой, не разрушить огненной магией, а те, кто когда-то его и добывал – сами покрылись им же.

– Аморипф. – произнёс Сантор, подойдя ближе, как учёный, пересказывающий древнее заклятие. – Нерушимый лёд.

– Ну… норлёд – это понятно, а аморипф? – обернувшись, спросил Варатрасс. Он выгнул бровь, будто усомнившись. – Ты где, знаток, о таком услышал? Более правильное название, смотрите-ка, даже знает!

– В одной книге. Название уже не вспомню… – признался Сантор. Голос его был унесён эхом вверх, в высокие, почти невидимые в темноте своды.

Валирно’орда, ухмыльнувшись, провёл ладонью по запорошенной кромке щита древнего воина.

– Я самую малость подготовился к путешествию на Мёртвый Север, друг. Немного. Хоть и не так, как следовало бы… – голос Сантора на миг стал задумчивым, почти рассеянным. Словно что-то в этом зале звало его к себе.

– Значит, они для нас не представляют опасности?.. – прошептал Транг, с трудом заставляя себя осмотреть мёртвую стражу. Его глаза метались по залу, стараясь не задерживаться ни на одном троне дольше, чем на удар сердца. – Это хорошо… хо-хо, очень хорошо…

Дварф стоял посреди забытой усыпальницы, где воздух был плотным, как смола, а стены – будто из другого мира. Глубокие трещины в камне говорили о времени, но не о забвении. Анайраги восседали по кругу – шесть неподвижных силуэтов, каждый в своей позе: один держал обе руки на коленях, другой – будто в последний миг схватился за грудь, третий уставился в потолок, как будто и после смерти взирал на небо. Их тронные спинки были изрезаны письменами, но льды, сотканные из веков и ветра, затёрли строки в абстрактные шрамы.

– Не будут, если только мы не станем пытаться забрать то, что не принадлежит нам. – негромко, но ясно проговорил Антариус, подойдя к одному из тронов.

Он наклонился, и свет факела дрогнул в его волосах. Сквозь лёд проступали черты – полузамёрзшее лицо с орлиным носом, впалыми глазами и бородой, заплетённой в два застывших жгута. Магический лёд, аморипф, как стекло, но глубже, холоднее и древнее. Он не просто сохранял, он запрещал распад.

Сир Равенхей обошёл круг, морщась, будто чувствовал во льде силу, что не умирала вместе с плотью. Лёд покрыл только воинов – больше нигде он не возрождался. Ни стены, ни колонны, ни купол над головами – только шесть тел, шесть тронов, шесть жизней, законсервированных в проклятом мгновении.

Джерум, ведомый тревожной тишиной, прошёл вперёд, и следопыт пошёл за ним. Они остановились у дальней двери – гигантской, в два раза выше входной, с краями, словно выточенными из звёздного железа. Поверхность покрывали узоры – волны битвы, смятые тела, силуэты, вонзающие копья в таких же, как они сами.

– Они… убивали друг друга? – нахмурившись, спросил Варатрасс. Его голос звучал глухо, будто поглощённый толщей стен. – Что за анархия здесь изображена?

Он провёл пальцами по выгравированной линии, и мороз обжёг кожу. Изображения были грубыми, но в них витала невыносимая сила. Битва. Но не с врагами. Лица на панно были одинаковыми, как близнецы: те же шлемы, те же доспехи, те же символы. Бой словно был междоусобицей, самоистреблением, страшным решением, пришедшим в безумии.

– Сомневаюсь. – отозвался Джерум, глядя, не отрываясь на фигуры, застылые у тронов. Его голос прозвучал тихо, почти отрешённо, словно он говорил не другим, а самому себе. – Всё не столь просто, как кажется на первый взгляд. Ни одно из таких мест не бывает простым.

Медленно, беззвучно ступая, Амори Дарт приблизилась к двери. Высилась она словно сама Вечность, выгравированная в чёрном камне и затянутом инеем металле. Казалось, дверь не просто отделяла залы – она отсеивала мир живых от чего-то иного, глубинного. Над ней – витиеватый полукруг рун, из которых не исходил свет, но каждый взор всё равно их читал.

Амори подняла руку. Кончиками пальцев она коснулась двери – и её тонкое, едва слышное постукивание отозвалось мрачным, глухим эхом, как если бы она ударила по каменному черепу исполина, давно ушедшего в забытье.

Скривив брови, она замерла, ладонью прижавшись к металлу. На мгновение она закрыла глаза. Напряжение скользнуло по её плечам, губы дрогнули, будто что-то холодное и древнее проникло внутрь, пытаясь коснуться её сути.

Резко отшатнувшись, Амори отступила на шаг, прикусив губу. Её зрачки сузились, дыхание сбилось.

– Что такое? – напрягся Валирно’орда, шагнув ближе. Его взгляд стал настороженным, лицо потемнело. – Почему ты так себя ведёшь? Это, бля… жутко.

– Ничего. – произнесла она едва слышно, качнув головой. Голос её был сух, словно снег в горах перед бурей. – Энергия этого места… она слишком… вязкая. Слишком старая. Она меня не подпускает. Это не просто замок. Это печать. Её можно открыть только…

– Только специальным ключом. – негромко подхватил Сантор.

Он сделал шаг вперёд и указал пальцем.

– Сорокагранной чешуёй 6 . Смотрите. Здесь – жёлоб.

Все взглянули. Примерно в центре двери, посреди древних узоров, между расходящихся спиралей и архаических письмен, действительно угадывалось углубление. Оно было крошечным, но необычайно аккуратным. Ни время, ни пыль, ни иней не смогли изгладить его очертаний. Оно мерцало, словно дыша.

Камень там был иным. Глубже, как будто выточен из чего-то, не принадлежащего этой горе. Не металлический и не каменный – а похожий на осколок чего-то живого, кристаллического, древнего.

Джерум, не отрывая взгляда от двери, прищурился и пробормотал:

– Торальдус…

Он медленно обернулся. За его спиной, выгравированная в металле двери, почти утопая в снежной патине и ледяных наростах, раскинулась сцена – панорама древней битвы. Битвы, разыгравшейся не на равнине, а среди гор, над которыми летали крылатые тени. Рыцари в тяжёлых латах сражались друг с другом, и в этой какофонии щитов и мечей, копий и рогатых шлемов, сквозь пламенеющий металл и рунический вихрь, угадывалось… отчаяние. Не героизм. Не победа. А трагедия.

– Ты драконий язык сможешь перевести? На всеобщенордский.

– Да. – просто ответил Юстиан. – Думаю, что да.

Он подошёл ближе. Его шаги звучали тяжело, как шаги прошлого, возвращающегося с севера. Подойдя к холодной, почти недоступной двери, он опустил взгляд на скрижаль – вытянутую полосу текста, уходящую вверх и теряющуюся в полуразрушенном фризе.

Слова были изъедены временем, но всё ещё сохраняли дух. Они не кричали, не пугали. Они молчали. И это молчание было громче криков.

Он прочитал первую строку про себя. Потом вторую. Прислушался. Убедился: это не проклятие. Это – хроника.

Простая, сухая, сдержанная… и оттого вдвойне страшная.

– Снег древнего холодного простора вечным стражем тебе давнишне стал. А ты, город милости и воли Шора, в безмолвии живых пропал. Бураном огранён и заметаем ветром, не вспомнит больше о тебе ушедший люд. Коль ты, сокрытые печати внимая к сердцу даром, дольменом-стражем обернулся волею своей. А ведь когда-то здесь жил воин, сразитесь всех свирепых зол и разрушитель бед, но оказалось даже он не остался волен… печать с собой нести, не оставляя след. Печать та блестела пламенем дракона, но хроники протёртой сожжённые слова… Не смогут пронести в столетья последнее желание норда… И не поймёт люд, почём она во льдах лежать должна… Заметаемая ветром… и стёртая бураном… Сгорая в умах тех, кто прочитал эти слова… Когда-нибудь да примешь ты воина заточенье домом…

Все замерли, погружённые в тишину, что последовала за голосом Торальдуса. Его слова, как будто высеченные в воздухе, медленно оседали, растворяясь в стылом дыхании подземелья. Каждый из присутствующих, застыл в раздумье, будто это сама дверь заставила их сомкнуться в молчании, испытывая: достоин ли кто-то услышать то, что за ней скрыто.

Что это за печать? Кто и зачем оставил здесь такие слова, так вычеканенные, сдержанные, словно выдохи обречённых?

Никто не ответил. Мысли текли, как подземная река подо льдом – бесшумные, тяжёлые, и в каждом – тень тревоги. Не было ни прорицателя, ни мага, ни мудреца, кто бы мог уверенно сказать: зачем замёрзшие анайраги когда-то выбрали путь самозапирания в аморипфе, позволив себе исчезнуть из времени… или остаться в нём навечно. И какая сила потребовала от них такой цены?

А за дверью, казалось, кто-то слушал.

Джерум, углублённо прочёсывая заросшую бороду, не отрываясь, смотрел на камень, всё ещё горячий от прикосновений мысли. В глубине глаз его плыл отблеск факела. Он чувствовал нутром, чувствовал, что будь здесь Адультар – он бы многое понял, многое зафиксировал, многое сравнил с обрывками манускриптов, хранимых в Коллегии или у границ запретных архивов Севера. Но теперь поздно. Здесь нельзя оставить даже след чернил: ни магия, ни бумага не переживут этих чар.

Это место – как сновидение, в которое они вошли без права на повтор. Только один раз. Только один путь.

И всё же у них была цель. Палленальере.

Слово, имя, идея, образ, что горел под кожей. Оно обжигало сильней, чем холодный воздух подземелий, сильней, чем страх перед тронными замираниями анайрагов. Они не могли задерживаться. Не могли устроить лишний привал, как бы не жаждали тепла или отдыха. Место – как гнойник времени, не позволяло дышать свободно. Оно должно было остаться позади. Навсегда.

Ни один из них не обернулся, когда ступили прочь от врат, застывших в ледяной агонии истории. Ни один не сказал ни слова, будто разговоры тут могли бы разбудить нечто спящее. Звон шагов по камню стих, и вскоре вся группа вновь оказалась среди ослепительно-белой пустоты, в которой не было ни суурового света, ни звука ветра – только дрожащая, хрустальная тишина, и надломленный горизонт ледника.

Сам ледник встретил их гулко, словно издавал слабый подземный вой – старую песню расколотых пород и стылых глубин. Он был велик, как если бы целый город был воздвигнут из одного сплошного куска кости мёртвого бога, раздавленного под весом времени. Герои двигались по нему медленно, обходя глубокие трещины, заросшие инеем и покрытые хрупким узором, напоминающим осколки живого стекла.

С каждым новым шагом ощущалось: здесь когда-то был дом. Дом для тех, кто давно исчез. И тишина, что царила тут, была не просто отсутствием звука – это было отречение. Присутствие прежней жизни, выветрившейся до уровня призраков, что прятались в форме ветра, в рябях подо льдом, в неразборчивых резьбах на обломках колонн, выглядывающих из-под ледяных завалов.

Отряд Равенхея молчал. Ни один из не проронил ни слова. Их плащи развевались в унисон, будто они плыли по ледяному морю. Транг глядел вперёд, губы плотно сжаты. Сантор, идя чуть позади, опустил капюшон, но даже он, болтливый и насмешливый, держал молчание. Энлиссарин просто молчал. Амори то и дело смотрела в небо, но не за светом – за знаком. Джерум шагал первым, храня в себе тишину, что он слышал внутри, как вторую кровь.

А Варатрасс…

Он ступал последним. И каждый его шаг отзывался в пространстве, будто за ним запечатывалась дорога.

Так они покинули чертоги анайрагов. Так шагнули дальше – к тайне, к холоду, к неизведанному.

И ледник дышал под ними. Массивный, спящий. Как сердце мёртвого мира.

***

Дальний север… место, чей кеварийский меридиан на суше, где-то вдали за суровой Двуликой Стеной, величествует расхождением на Просторы Вечных и на вечно губящие хладом сотни тарр Драконьей Мерзлоты, среди которых имеют место быть лишь изредка умиротворяющие вне бурана забытые долины меж гор. Но меридиан тот был пересечён ещё по морю, отчего Дальний север ощущается более дальним, около бесконечным в протяжённости и неизведанности.

Лёд Вечномёрзлого моря Дракон-призраков, так именуемого Вечнольдинья, отступил во благо обмёрзшей земли Побережья Булав, что под ногами ощущается равносильно первому, – окоченелой, как камень. Не без исключения у каждого из героев было разбито восприятие ранней Драконьей Мерзлоты, как места мёртвого, всецело заснеженного и сплошь ледяного. Здесь были деревья… Эти высокие и строгие ели, превышающие самые большие деревья Йотунара вдвое, удерживали многотонный осыпающий снег на своих мощных ветках, что представляли собой настоящие полчища вечнозелёных иголок размером аж с палец руки нтурлинга. Они едва ли не вечные, эти деревья. Их неопавшие колючки застали восхождение драконов, рождение человечества, огромного Творца, парящего над выстраиваемой по крупицам Лофариан.

– Сколько же на вас килограмм снежного бархата опало… – восхищённо произнёс Сантор, запрокидывая голову к кронам исполинских елей, тяжелеющих от нескончаемых осадков. – Но вы его держите испокон веков…

Слова, словно пепел с ладони, рассыпались в холодном воздухе. Снег хрустел под сапогами, медленно оседая в сгибы и складки плащей, на мех воротников и ресницы. На фоне гигантских деревьев, укрытых вековыми пластами инея, они казались крошечными, как муравьи в забытом зимою лесу.

– Килограмм? – переспросил Транг, выпуская изо рта клуб пара, тяжёлого, как вздох шахтёра на глубине. Воздух был таким плотным, что, казалось, его можно было разрезать лезвием. – Кто эти ваши „килограмм“?

Он произнёс это слово с таким недоверием, будто Сантор только что предложил ему измерять доблесть кружками воды. Ему и в голову не могло прийти, что масса, столь материальная и очевидная для его мира, может быть выражена в чём-то настолько безликом и чуждом, как некая единица, названная по неведомому обычаю.

Сантор усмехнулся, опустив взгляд в снег. Покачал головой, как человек, слышащий одну и ту же шутку в сотый раз и всё ещё не решивший, смеяться ли или плакать.

– Кеварийский килограмм, Транг, – начал Варатрасс, стараясь, чтобы его голос звучал мягко, почти ласково, будто объяснял не воину, а упрямому ребёнку. Он говорил, как учитель, запоздало желающий вложить в уши хоть часть забытого знания. – это такая вот штука, издавна вымеренная, как ты можешь догадаться, кеварийцами. Она предназначена для точного измерения массы чего-то либо, – вообразил рукой. – понимаешь?

Он провёл ладонью в воздухе, будто нащупывая невидимые границы смыслов. Речь его текла медленно, как вода по льду, осторожно лавируя меж острых углов невежества и усталости.

– Ну, допустим. – пробурчал Транг, косо глядя на него из-под мохнатых бровей. – И чему жъ равны… эть ваши килграмы?

– Смотря с чем сравнивать. – отозвался Варатрасс. – Тебе это сейчас не объяснить. Я не знаю, сколько тысяч в килограмме зёрен пшеницы, или сколько миллиграмм весит одно взятое зёрнышко.

– Мили… кого, бляха-муха? – вновь повторил Транг, нахмурив лоб.

В его голосе звучала такая искренняя неприязнь к чужому понятию, что даже ветер в кроне ёлок будто бы замер в ожидании конфликта.

– Потом, – выдохнув, промолвил следопыт. – об этом поговорим потом, Транг.

Он больше не смотрел на дварфа. Его взгляд был устремлён вперёд, туда, где под серыми небесами медленно, как в танце титанов, смыкались пики северных хребтов. Их ломаные контуры на фоне жемчужного горизонта напоминали исписанный пергамент – неравномерный, рваный, как строки пророчеств, переданных отголосками первых времён. Эти горы сходились лишь в одном месте – за и под твердыней Шорветрин, где лёд уже не был льдом, но сутью холода.

Северный воздух, влажный, тяжёлый, как дыхание старого бога, проникал под одежду, касался кожи, мысли, сердца. Он не звал, но вёл.

Как когда-то Кширса-Апаль в своём яростном безмолвии расколол землю и поднял бастионы, так и здесь – мир, мёртвый, но не покорённый, взывал к древнему внутри каждого из них.

И вот… они достигли первых врат.

Монументы. Огромные, покрытые чернеющей коркой льда, испещрённые забытым письмом, они стояли в молчаливой очереди вдоль бывшей дороги, соединённые через одного скошенными арками, будто великан, потеряв рассудок, попытался выстроить из камня песню. Камень дышал холодом, и под его дыханием таяли слова.

Прошло более получаса, прежде чем эти ворота, тянувшиеся ввысь, как клыки покинутого зверя, сменились широкими уступами, ведущими к телу мёртвого города.

Нараксортракс.

– Так вот ты какой, Нарак-град… – проговорил Варатрасс. Его голос дрожал едва уловимо, как пламя в закопчённом свете. – „И проложит рукою древнею… он путь к несметному богатству, кое варвары сокрыли внутри…“. Арин Такрон видел тебя всецело другим.

Перед ними простирались остатки великого. Каменные стены, вросшие в склон холма, будто кора в сердце дерева. Башни, некогда смотревшие на запад, теперь были слепы. Карнизы, увенчанные ликами героев, обвалились, став полками для осевшего снега.

– Твой Арин Такрон не был ни в одном государстве или крае, о которых так красочно излагал на бумаге. – произнесла Амори, останавливаясь рядом. Её лицо, обрамлённое мехом капюшона, оставалось спокойным, но глаза, как всегда, видели дальше. – Не может быть всё настолько красочно.

– Я знаю, Амори. Он был сказочником. Писателем для детей. Но, может, именно в этом его сила – он видел чудо там, где мы видим пыль и лёд.

Ветер спокойствовал, но не исчезал. Он таился где-то в вышине, обтекал склоны, полз по ребристым уступам древней каменной гряды, словно огромный зверь, дышащий холодом в лицо и под капюшон. Казалось, всё вокруг застыло в прозрачной скорлупе старой тишины – той, что бывает только в землях, где ничто живое не смеет говорить вслух. С каждым шагом, с каждым скрипом меховых сапог по жёсткому насту, мороз незаметно, но упорно пробирался глубже. Пробирался под слои ткани, под кожу, в суставы и даже в мысли. Север будто испытывал путников: молча, хищно, безжалостно. Каждый фэрн приближал их к невидимой черте – к тем вратам, за которыми начиналась совсем иная география. Здесь всё было иначе, особенно с приближением к Нараксортраксу.

– Это был… город? – почти прошептал Транг, замедляя шаг.

– Huni ru, fead'shu jbarreaa, Trang.7 – отозвался дарнат мягко, почти ласково, будто разговаривал с ребёнком, задавшим слишком очевидный, но всё же важный вопрос.

– Что?! – вскинулся дварф, выпуская клуб пара. – Этот вопрос был риторичен, и на него не нужно было отвечать, идиот! Дураку ясно, что это был город!

Дарнат, не обидевшись, рассмеялся. Его смех прозвучал, как кристальный звон – не насмешливый, но лёгкий, как ветер в сталактитовых колоннадах. Он обернулся, оглядывая объятые снегом руины. Взгляд его блуждал по обломкам былой гордости: между щербатых лестниц, под колоннами, полуутонувшими в белом ковре, сквозь арки, ведущие в заледеневшую пустоту.

Энлиссарин провёл рукой по воздуху, будто рисуя воображаемые линии и очертания зданий, которых уже нет. Его движения были медленны, почти театральны, но в них читалась память, будто он сам когда-то видел, как над этим местом вились стяги, горели фонари, звучали песни. Но всё это было стёрто временем, снегом и забвением. Теперь белый бархат лежал на остатках каменных зданий, будто укрывал мёртвое тело, чью душу уже давно унесли ветры Северного Столпа.

Снег, чуждый, как сама мысль о вечности, покрыл некогда живую плоть Нараксортракса. Он накрыл её не как смерть, но как тишина – равнодушная, беспристрастная, не ведающая жалости. Тонкие снежные перья ложились на остатки кладки, проникая в трещины, что вели в подземелья, давно забытые даже корнями деревьев. В этом городе, если его всё ещё можно было назвать городом, не осталось ни света, ни тепла, ни звука. Всё казалось вырезанным из ледяного мифа, замершего между страниц старого манускрипта. Здесь не жили. Здесь было лишь место, где когда-то дышали, говорили, воевали, умирали – и всё это давно прошло, осело в белизне, как пепел в снегу.

– Сarrish fu unradi? I’ bareaid du dashhi dunifeari. 8

– Без проблем. – ответил Мрангброн.

Т’Диалиэль кивнул.

– Varatrass… – негромко и почти нараспев произнёс он, вложив в имя вопрос, сдержанную тревогу, и почти… упрёк.

– М-м-м? – отозвался следопыт, не сразу осознав, что вопрос касается его.

Дарнат жестом очертил руины вокруг и затем, аккуратно, как будто боясь потревожить чью-то память, начал спрашивать. Его пальцы танцевали в воздухе, а губы беззвучно шевелились:

– Wzari harrinriridd du dfeash nrindra?9 – прожестикулировал. – Whaea waj fead zarnariridd, arri huari shurii anuy?10

Варатрасс, не сразу найдя ответ, почесал затылок под капюшоном. Он смотрел вперёд, но словно видел сквозь стены, вглубь времён, когда в этих домах ещё играли дети, когда по мощёным улицам катили повозки, а храмовые колокола отзывались эхом в морозном воздухе.

– А-а-а… угу. – ответил следопыт.

Рядом Транг зевнул, оторвав взгляд от нависшего над ним карниза. Энлиссарин вздохнул и, слегка раздражённый, пнул снег – белое облачко взметнулось, рассыпаясь на штаны дварфа.

– Dfad'shu urr?11 – переспросил Транг, недоверчиво прищурив глаз.

– Ksua, dfad'shu urr. Unradi fead. 12

– Ога… – плавно перевёл взгляд на следопыта. – Варатрасс, он это… Спрашивает тебя, когда этот город оставили на произвол снегам?

Следопыт, ощутив тишину и пустоту, обволакивающую их со всех сторон, медленно выдохнул. Слова давались ему с трудом, как будто приходилось переводить не с языка на язык, но с мёртвого времени на живое.

– Когда происходила Миграция Перволюдей, – медленно начал Варатрасс, будто вынимая слова из глубокой памяти, затянутой инеем. – этот город оставили, как и те, что северней него.

Он задержался в шаге, поводя взглядом по белёсым останкам зримого.

– Это захолустья Эры Дракона, не позже.

Мгновение тишины легло между ними. Оно было плотным, как снежное одеяло, накрывшее руины: безмолвным и тяжёлым, в нём не было сомнений – только ледяная память камня, глухая и всевластная.

– У нас, в Заземелье, – проворчал Транг, ткнув пальцем вниз, будто там, под таррами породы и веков, всё ещё пульсировала его родина. – сейчас Восьмая Заземельская Эпоха! Какая, к чёрту, Эра Дракона?

Он резко выдохнул.

– Выходит так, что я тебе одно – а ты мне другое, бляха-муха!

Ответ Варатрасса прозвучал сдержанно, почти равнодушно, но за этой сдержанностью чувствовалась вековая тяжесть:

– Отсчитай примерно две тысячи лет назад. И всё.

Он не стал углубляться в детали. Истории было достаточно. А истина, если она и существовала, давно растворилась в шорохе снега, что оседал, не зная счёта времени.

Мрангброн протяжно выдохнул, закатив глаза и отвернувшись. Он уже приготовился пересказать дарнату суть сказанного, но не успел открыть рта, как Т’Диалиэль слегка покачал пальцем – плавно, почти изящно, будто развеивал надоедливую пыль. Не стоит. Он всё понял. Или, по крайней мере, достаточно, чтобы больше не спрашивать. И без слов.

В этот момент снег, медленно накапливавшийся на массивной ветви древненордской голубой ели, с тяжким вздохом сорвался вниз, пробив прогнившую крышу одного из ближайших зданий. Лёд и древесина осыпались с глухим грохотом. Под гнётом белой массы одна из стен подалась, и обломки с сухим треском легли на уже давно уснувшие перекрытия. Герои, лишь на мгновение бросив взгляды на обрушение, не остановились. Они продолжили путь. Здесь обвалы были такими же обыденными, как дыхание.

Варатрасс, прибавив шаг, нагнал вперёд ушедших. Купол, оставшийся по правую руку, привлёк его внимание: он был почти цел, лишь покосившийся от времени и времени же покрытый ледяной коркой, в которой застыли тени некогда гудящих гласов. Массивная арка под ним вела в полутемноту, и сквозь слоистый хруст снега, пронзительно ощущалась вибрация камня, как будто он, забытый и мёртвый, всё ещё пытался говорить. Голос этот был не звуком, он был на грани. На грани пения, на грани бормотания, на грани напоминания. В нём не было приказа, не было просьбы – только тень истины. Прежней. Надгробной.

Варатрасс чуть прищурился.

Здесь, в этом городе, когда-то начиналась дальняя нордская морская история. Именно из его порта были спущены первые корабли, что решились на обплытие материка.13 Именно отсюда началось то, что позднее назовут Распространением, Ветвлением, Миграцией. И всё же… теперь лишь тени.

«Когда-то ты был милосерден… – подумал Валирно’орда, не замечая, как внутренний голос сливается с мыслями. – Породил и взрастил всё… всех… не иначе, как кости земли… И ты был бескраен… две трети всего Водамина уплывают со снежным бархатом за Пястом Перволюдей.» Не думаю, что это случайность. Определённо, но… – он бросил взгляд на Джерума – точнее, в его сторону. – …в возможности отнести его так далеко – сомневаюсь.

– И что ты думаешь? – вопросом ответил фар’Алион, не снижая хода. – Какое объяснение этому выдвигаешь ты? Наверняка в твоём понимании не всё столь однозначно.

– Да что тут говорить. – развёл руками Варатрасс. – Порядок вещей делает своё дело.

– В смысле, что?.. – подал голос сир Равенхей, жестикулируя резко, будто пытаясь поймать смысл в воздухе.

– В смысле, что он должен был там оказаться. – следопыт показал пальцем вперёд. – Должен. И всё. И нет этому явлению здравого объяснения.

– В какой-то степени и я согласен с точкой зрения Варатрасса. – наконец заговорил Сантор, голосом, сдавленным мехами шарфа. – Когда был убит нордский правитель… Амулет покинул того, кто присвоил его. Я уверен в этом. Я знаю это.

– Он не был достоин. – глухо добавил Торальд, не поднимая глаз. – Тот, кто подло убил Ингмара, не имел права владеть им.

– Я слышала, что у некоторых он даже своевольно выскальзывал из рук. – вдруг сказала Амори, обращаясь к Юстиану. – Это правда? Или всё же просто глупые слухи?

– Да, это не глупые слухи. – кивнул он. – Это… специфическая истина. Хотя я сам такого не видел. Только слышал. От отца.

– Но мы не исключаем факт того, что кто-то подобно нам переплыл это море на судне. – задумчиво сказала Амори Дарт, глядя вдаль. – Но был ли смысл делать подобное, осознавая, что обратного пути уже не будет?

– Некоторые ставят цель превыше жизни, Амори. – ответил ей фар’Алион. – Цепь его судьбы прервалась на заре судьбы Палленальере. А может, и раньше.

– Значит, мы его фиг найдём, да? – хмыкнул Транг. – Этот амулет может спокойно валяться в первом встречном сугробе, что значит – фиг найдём, да?

– Shreai'ish hij cirry, Trang.14 – мягко откликнулся дарнат.

– Мой друг поможет нам с этим. Мы сможем определить в точности местоположение Алого Камня с помощью технологий кевар.

– Вот оно как… – задумчиво проговорил Варатрасс, подставляя руку под медленно падающий снег.

Он посмотрел вверх, в мутное небо, где Суур почти не было видно – он исчезал в бесформенном сером саване.

– Что же ты устроил за игру, Камень Мастера?..

Снег продолжал хрустеть под ногами, как будто напоминая о суровой реальности этого холодного края мира.

***

Герои покинули останки Нараксортракса – мёртвого и гордого города Перволюдей, чьё имя ещё дрожало в памяти земли, но уже не звучало на устах живущих. Когда-то он блистал, как алмаз, впаянный в венец древней державы, где каменные улицы помнили шаги великанов, а залы с куполами из чёрного обсидиана отражали голоса мудрецов и воевод. Теперь же всё здесь погрузилось в забвение.

Здесь всё дышало временем, но дышало уже едва.

Город стал не просто руиной, но предостережением – надломленным криком эпохи, что сама себя не смогла удержать на краю вечности.

И всё же путь продолжался.

Впереди раскинулась равнина Нарак, белёсая и безмолвная, как исписанная и сожжённая карта, где не осталось ни дорог, ни имён. За ней начинались леса, скованные древним Великим Снежным трактом15, – путём, что пронзал север, как занесённый клинок, ведущий к границе последнего мира. В конце его – он, Перевал.

Первый-Последний.

Название, которому было суждено звучать, как финальный аккорд симфонии эпох. Перевал, что стоял меж бытия: между тем, что хранилось в памяти хроник и преданий, и тем, что уже не имело имени, формы, ни даже закона. Он был не просто горным проходом – он был порогом. Стражем пределов, пограничной чертой, где уставали даже духи ветра, и где Суур свет скользил по скалам с неохотой, словно не желая освещать то, что лежало за ними.

За ним начинался Пяст Перволюдей.

Далёкий, почти мифический край.

Не карта, но догадка. Не страна, но отражение. Не цель, но исход.

Где-то там, под веками льда и слоёв позабытого, возможно, доживали свой срок те, кто некогда владел людским миром. Возможно – последние из тех, кто писал его законы, строил храмы, поднимал арми… А быть может, и никто. Быть может, лишь пустота. Холодная, как взгляд мёртвого бога.

Именно туда они шли.

Перевал вёл сквозь ущелье – не просто огромное, но величественное своей безмолвной угрюмостью.

Они знали: с последним поворотом, с последним уступом обрыва, с последним дыханием леса за спиной, всё изменится. Там закончится всё, что когда-либо было занесено в книги и летописи. Всё, что можно было понять, обсудить, прочитать, оспорить. Там не будет слов, будет только холод, ветер и правда, что не нуждается в интерпретации.

То, что было за пределами страниц, начиналось с их следов на снегу. Это была территория не легенды, но откровения. Земля, где каждая минута была испытанием. Где даже сама мысль о возвращении казалась химерой.

Их вела не карта, не компас и не память. Их вела решимость. Слепая, жгучая, безрассудная. Каждый шаг вперёд приближал их к черте. Каждый фэрн пройденного пути – это было сбрасывание оков. Каждая минута – отпевание былого.

Скоро, очень скоро, привычный мир исчезнет за их спинами. И останется только тот, иной. Новый. Или, возможно, забытый и старый. Им навстречу уже вышло неизвестное. Оно не имело лица. Но оно уже смотрело.

***

Глава III: Северный вождь

Вот снежная гряда во Луэкворане…

Белой пеленой спадая ниц,

Она одна дорогу сокрывает,

В краях суровых, где нет птиц.

И здесь, глядишь, когда-то было людно…

И смотришь: ветер снег сдувает прочь,

Тогда и камень, показавшись, потакает на суждение,

И в мираже бегущие колёса режут стуком ночь…

А там… вдали за белыми хребтами…

В краях, чьи карты теряны давно,

Сокрыты тайны Мирозданья, но местами…

Тебе на ум приходит лишь одно…

Что нет там больше ничего…

– наброски Варатрасса

Миновал лес.

Он, словно старый дракон с переломанными крыльями, исчез за спинами, и теперь впереди осталась только белоснежная пустошь, раскинувшаяся до самого горизонта, где небо сливалось с миром в одной непрерывной снежной вспышке. Остовы деревьев, вытянутых ввысь, будто погребальные стелы древних владык, остались позади – и лишь упрямый ветер шептал их имена сквозь метельную гладь.

Пустошь была пуста. И в этом заключалась её пугающая полнота.

Ни одного звука, кроме скрипа шагов, приглушённого под глубоким настом льда.

Варатрасс, тяжело выдохнув в меховой воротник, передал верёвку саней Джеруму. Руки зябли, и он несколько раз ударил ладонями друг о друга, разгоняя стылую кровь по онемевшим пальцам. За прошедшую ночь, прижавшись к поваленному дереву, они сумели развести костёр, греясь у потрескавшегося корня, но тепло того часа уже давно испарилось в небытие, и теперь мороз вновь правил безраздельно.

Путь к перевалу лежал прямо перед ними – открытый, как страница книги, написанной не чернилами, но снегом, и читаемой не глазами, но телом и волей. Белая гладь простиралась до горизонта, сверкала под сууровым светом, от которого рябило в глазах. Казалось, сам небесный свет становился здесь ледяным, холодным и беспристрастным, как взгляд мраморной статуи.

Ветер выл. Не дул, а именно, что выл. Он, казалось, не просто срывался с перевала, но нёс с собой слова. Предупреждение. Призыв. Плачь.

Герои шли, не прорывая молчание, закутавшись в свои капюшоны, меха и думы. Каждый шаг отдавался в теле пульсом, каждый вдох жёг лёгкие. И всё же никто не жаловался. Жалобы были бы непозволительной роскошью в краю, где сама жизнь висела на волоске и держалась за нитку решимости.

Джерум, шагая чуть позади, крепко держал верёвку. Сани поскрипывали, скользя по хрусткому снегу, местами гладкому, но коварному, будто сахар и стекло над бездной. Взгляд его раз за разом цеплялся за следы и за лица товарищей. Он знал: одна трещина, одна неприметная воронка под сугробом и кого-то может не стать. Здесь, в этой белизне, смерть не кричит – она приходит молча, с треском льда и коротким вскриком.

И всё же они шли. Дальше. Выше. К очертаниям гор.

Там их ждал Перевал – тот самый, что в легендах именовался Первым и Последним. Его силуэты уже начали проступать сквозь прозрачную снежную дымку, как затаённые исполины, склонённые над судьбой путника. Каменные хребты поднимались из земли, будто челюсти, и в их зияющих пастях таилась тишина древнего мира, давно ушедшего под лёд и молчание.

Сердце Варатрасса билось чаще. Не от страха. От ожидания. Они были близко. Почти у цели. И всё же… слишком многое оставалось неизвестным. Слишком многое – невысказанным.

– А эт? – ворчливо выдавил Транг, поднимая руку и демонстрируя посиневший палец. – Эт так и должно быть, побери меня таахар?

– Ну, засунь его в попу, там теплее! – рявкнул Варатрасс, не оглядываясь, голосом, что треснул в морозе, словно сухая кора. – Я тебе что, врачеватель, дварфийский знатец?

Смех, хриплый и короткий, вырвался из половины отряда Равенхея и тут же растворился в завывающем ветре, будто бы сам воздух решил больше не терпеть их шутовства. Транг, насупившись, отдёрнул посиневший палец и тряхнул рукой, как будто мог стряхнуть с неё стужу и обиду.

Но вдруг земля дрогнула. Не легонько, как от хруста далёкого льда, а так, будто нечто исполинское пробудилось под их ногами. Сани подпрыгнули, поскользнулись на утрамбованной снежной корке, и один из мешков звякнул оружием. Герои замерли. Северные птицы в небе взметнулись и исчезли за горами.

Второй грохот был тяжелее. Он ворвался в пространство, как раскат подземного обвала, и с каждой секундой нарастал, будто сам хребет под ними сдвигался, как колени старого мира. Сани застыли. Снег облетел с елей, сорванный вибрацией, и медленно осел на плечи молчаливых путников.

Всё вокруг стихло. Даже ветер, казалось, замер, прислушиваясь. Тишина легла, как покрывало.

– Хм-м-м… – промычал Варатрасс.

Он, бегло переглянувшись с Энлиссарином и Сантором, помчался вперёд. Эльф и нордо-скварниец ринулись за ним.

– Вы чё?! – изрядно возмутился дварф. – Вы чё, с ума посходили, на хрен?!

– Чёрт… – Таро помчался за ними.

За фарийцем побежали и остальные. Чутка не успевая, отставал лишь Мрангброн.

Перевалившись за сугроб, следопыт залёг в засаде. Впереди, на покрытой слоем снега равнине, затянулась битва: огромный то ли великан, то ли тролль, раскидывал из стороны в сторону подбегающих к нему людишек, чьи телодвижения язык не повернётся назвать естественными.

– Тролль? – шёпотом спросил Кварнийский.

– Ты видел тролля в восемнадцать фэрнов? – недоумённо озарил его следопыт.

– Я вообще не видел тролля, Варатрасс.

Огромное существо разрывало нападающих на него пополам, хватало за ноги и сметало других с ног несчастным, что стал импровизированным оружием. Даже в глазах бывшего душителя Пустоты Сантора это показалось чем-то зловещим.

– Он это что… людей столь яро мочит? – в прищуре сказал Сантор. – Или, быть может… мне кажется?

Завалившись рядом с ними, фар’Алион не обронил ни слова, тщательно анализируя ситуацию. В этот же момент в укрытие прыгнули и Антариус с Торальдусом.

– Опять струсил? – с небольшим упрёком промолвила Трангу Амори Дарт, что осталась по минувшую сторону холма. – Брось.

– Ди ты в пень!

Откинутые великаном прочь вновь поднимались с колен и бросались на гиганта снова, словно их ярости не снискать покоя. Видя всё это, Джерум пришёл к умозаключению:

– Это нежить, её так просто не убить.

– Сказывается мне, ему нужно помочь. – поднявшись, следопыт помчался в его сторону.

– Стой! Куда?! – Антаро попытался схватиться за его шубу.

Тщетно. Выхватив Тариль, Варатрасс, едва не утопая в снегу по колено, активно сокращал дистанцию. Махнув рукой, Кварнийский ринулся за ним, побудив и остальных не оставаться в стороне и молча наблюдать, ожидая какого-либо исхода.

– Моя не трогать человеков… – заметив разумных созданий, промолвил глубоким басом йоттун16.

Он отмахнулся рукой от нападающих на него существ.

– Если человеки помочь убить виххов 17 !

Да, это определённо йоттун. Тролли выглядят иначе, в какой-то степени недолюбливают холод. Это же существо – борется с холодом как разумное создание. Борется при помощи огромного числа накинутых на плечи шкур и тёплой шапке из морды медведя.

Порвав одного из виххов, – так называемых поднятых неживых, йоттун не нарочно швырнул верхнюю часть тела мертвеца под ноги Варатрассу. Тело, нещадно извиваясь, неестественно поползло в сторону героя, цепляясь оголёнными костями пальцев за замершие в лёд снежные уступки. Варатрасс же, не встречая подобную нечисть ранее, вознёс меч и ударил вихха в район черепа. Противный хруст проломленных костей… Мертвец, испустив мерзкий хрип, едва ли не рассыпался в прах.

«Вот оно что… тварь дохнет, когда разишь её сталью Тифаринтора!» Ара-абаль их убивает с концами, Джерум!

– Все назад! – уже сжимая выхваченный с пояса Тха-Акса, Джерум приказал другим не вмешиваться. – Мы справимся вдвоём!

Виххы, коих успел порвать великан, коим-то образом собирались воедино и вновь кидались ему на ноги, вцепляясь костными наростами в тёплые ботинки. Неживых, без тех, что кончил Варатрасс, оставалось около десяти и все они, не обращая внимания на героев, пытались безрезультатно повалить с ног могучего йоттуна, видя в нём самого опасного противника.

Прокрутив меч, Валирно’орда отсёк одному из виххов руку, что стало для того, на удивление, смертельным ранением – мертвец превратился в пыль и погоревшие кости. И так, кромсая одно за другим, следопыт остановился подле шевелящейся руки. Вонзив в неё Тариль, Варатрасс оборвал брождение монстра, которого уже не было рядом.

…

…

…

Все виххы пали.

Снег уже слёг в ровные хрупкие пласты, и в его молочной толще расползались серые разводы, будто кто-то проложил по насту тёплую ладонь. Рядом с Джерумом опустился на одно колено великан. Он смотрел не отрываясь, внимательно, с какой-то даже печальной скрупулёзностью, на остатки виххов.

– Я обычно и сам бить их сполна… – заговорил йоттун после короткой тишины, убедившись, что вокруг больше никого не осталось. Голос шёл из глубины груди, гулко, с примесью северного протяжного рычания. – Но в этот раз я еле унёс ноги…

– Ты… великан? – Варатрасс щурился, будто пытался сфокусировать взгляд на слишком большом предмете. – У тебя есть имя или тебе его придумать?

– Да, человек. Моя – йоттун. Моя звать Грусша. В честь вкусного ягода звать, о который мне говорили предки.

Имя прозвучало неожиданно мягко и странно подошло к этому телу, где каждая мышца была как канат, а ладонь – как крышка огромного сундука. Варатрасс развёл руки и обвёл взглядом белую пустошь, откуда ветер в два голоса тянул сухой песок позёмки.

– В честь ягоды, говоришь… И всё же, не могу не спросить… что ты тут делаешь?

С дальнего склона, где ветер свистел тоньше, показался Энлиссарин, двигался он быстро, но без суеты. Юстиан обернулся к Трангу, голос у него лёгкий, уверенный, уже привычный к этой земле:

– Пойдём, Транг! Всё в порядке.

Торальдус и сир Равенхей двинулись за дарнатом, шаг держали размеренный, проверяя наст посохами, и очень скоро оказались рядом с Джерумом, который разговаривал с великаном, всё ещё не сводящим глаз с тающих останков. Транг карабкался на холм короткими, злёханными шагами, снежная крошка сыпалась из-под сапог.

– Ё-моё… – вырвалось у него, когда на гребне открылся целиком силуэт. – Это чё? Минотавр?

– Великан. – ровно сказала Амори, проходя мимо него, как мимо вывески, и уже спускаясь к остальным. – Пойдём.

Дварф фыркнул, но пошёл следом, зыркнув ещё раз на громадину. Вопрос Варатрасса, казалось, повис и вернулся к собеседнику с задержкой; Грусша помолчал, будто взвесил в ладони сам смысл вопроса.

– Моя народ здесь живёт. Это наш дом.

Ветер ворочал снежную пыль, под ним хрустели редкие низкие кустики, похожие на скрючившиеся ладони. Фар’Алион отвёл взгляд от великаньих глаз и метнул его к вихху, чьё тело теперь сметало ветром вместе со снегом, и от этого зрелища пахло сырой землёй и осторожным страхом.

– Но ты здесь один, для чего? Откуда здесь нежить?

Остальные подошли плотнее, но держали почтительную дистанцию, так, чтобы гигант видел всех, и никто не мешал ему ужасать своим ростом. Особенно зорко смотрели Энлиссарин и Транг. Для обоих это было что-то из тех слов, которые раньше звучали как сказки у очага, а теперь стояли перед ними и дышали паром.

Гигант повёл рукой над снегом, как будто гладил невидимую шкуру.

– Моя – охотник. – сказал он, и указательный палец, толстый как костыль, коснулся груди. – Человеки покинули земли подле Круга давно, а те, кто не покинул – стали виххом. Вихх хочет к вам, к человекам. Вихх распространяется, как болезнь.

Джерум поймал взгляд Торальдуса и ничего не добавил. В голове крутилась та же простая и опасная вязь: кто сеет эту мерзость на Севере, кому выгодна такая жатва?

– Много их? – Сантор произнёс негромко, но в его голосе треснула тишина. – Виххов?

– Много ли человеков, оставшихся здесь? – Грусша посмотрел поверх голов куда-то вдаль, туда, где белизна складывалась в низкие погребальные сугробы. – Много ли человеков было забыто, похоронено, брошено тут и там, на земле подле Круга?

– Круга?

Сир Равенхей перевёл взгляд на Торальдуса, взгляд у него был спокойным, без украшений.

– Так староверы именуют Пяст.

Великан кивнул в знак согласия. Снег заскрипел у него под сапогом, звук получился очень чистым.

– Вихх не нравится пополам. Моя не хватает рук делать им… пополам. – Грусша опустил взгляд на свои ладони, будто проверял их счёт. – Когда человеки потеряли Камень, вихх обозлился, стал более злым. А вы, человеки… вы идёте за Камнем, ещё не зная, что вихх не даст вам его получить.

Слова легли тяжёлым настилом поверх мыслей. Варатрасс чувствовал себя так, словно кто-то без предупреждения поднял полог и показал за ним знакомую, но забытую картину. Трудно было поверить, что великаны по-прежнему живут на Мёртвом севере, и ещё труднее – в их взгляд, где не было ни звериной тупости, ни простой злобы; там жили память и грусть, и ещё – упрямая забота.

– Моя народ – вам не враг. – продолжил великан, и голос стал мягче, как будто он обошёл камень и нашёл удобное место на тропе. – Тысячи лет моя народ жил бок о бок с человеками, помогал им бороться с арха…

– Я знаю это, Грусша. – сказал Торальдус спокойно и очень прямо. – Я Торальдус Юстиан, король моего народа.

Йоттун всмотрелся в него внимательнее, наклонил голову, и у него затрещали на шее сухие связки, поседевшие от инея.

– Вас стало так мало, человеки? – он перевёл взгляд на здоровяка-норда, и тот показался ему, по великаньим меркам, совсем крохой. – Почему вождь ведёт с собой шесть человеков и полумужа?

– Я, вообще-то, дварф, а не какой-то там полурослик или какой-то там муж! – взвился Транг, и борода у него дрогнула, как рассерженный ёж. – Я средний по своим меркам!

– Не перебивай Грусшу, полумуж! – великан даже не огрызнулся, просто констатировал, как снег констатирует холод. – Иначе – хрясь!

Дварф фыркнул, сплюнул в сторону тёмной крошкой, но отступил, буркнув что-то про невежество высотных. Он наклонился над одним из прибитых виххов, всмотрелся в корку чёрного налёта, в странные трещины по линии суставов. Это были не те мертвецы, которых каждый из них видел раньше; в этих жила какая-то сторонняя воля, они казались не столько оживлёнными, сколько задвинутыми изнутри, как мебель, которую кто-то сдвигает, не вставая с кресла.

– Где твоё племя? Почему ты один? – спросил Сантор уже мягче, словно опасался вспугнуть то, что едва соглашается говорить.

– Грусша – вождь без племени. – ответ был прост, как дубина, и не менее тяжёл. – Грусша – охотник, Грусша всегда живёт один. Так легче.

– Ты поможешь нам? – Торальдус шагнул ближе, голос его остался властным и открытым. – Мой народ всегда шёл на уступки твоему народу.

Ветер в этот момент перелизнул края плаща, принёс с собой горьковатый запах еловой смолы и далёкого костра. Великан поднял голову, как будто прислушался к словам предков, что шепчут в суставах у старых гор.

– Моя народ – умер за стеной человеков. Так говорила Ба. Хм-м-м… – он произнёс это имя бережно и тихо, как молитву. – Но моя согласен помочь вам, если человеки перестанут делать так, чтобы народ Грусши умер за стеной. Вождь согласен?

– Согласен. Я не останусь у тебя в долгу, добрый великан.

Слово это как-то очень точно легло на эту громадину. Грусша сомкнул глаза, кивнул, и кивок вышел медленным и тяжёлым, будто склоняется старая ель под свежим снегом. Огромная ладонь поднялась, раскрылась, пальцы, как корни, легли на воздух.

– Так, вы найдёшь Камень быстрее. – сказал йоттун. – Залезай, человек, на спину Грусша.

Всё превратилось в хлопоты, но в большие, неспешные, степенные. Кому-то помогали подтянуться за ремень, кого-то Грусша просто взял двумя пальцами и поставил, как горшок на широкую полку плеча. Кожа у него под накидкой оказалась тёплой, как нагретый камень, от неё пахло ветром, жиром и древесной золой. Он обошёл холм, подхватил санные верёвки, перебросил их себе на шею, как ожерелье из скрученных льняных канатов. Сани висели ровно, не врезались, не тёрли кожу – великан умел чувствовать свой вес и чужую хрупкость.

Птицы, будто понимая, что по снегу пошёл кто-то, кому они давно уступили право громко топать, вздрагивали и отлетали. Йот-совы18 с широкими, почти неслышимыми крыльями, белые снегири с жирными каплями тел, разбрызгивались в стороны, перья поднимали над тропой лёгкую метель. Под шагами Грусши гулко отдавал мёрзлый грунт, в глубине слышалось глухое „бом-бом“, по которому раньше вели счёт охотники. С каждым шагом группа на его плечах чувствовала, как вязко двигается воздух, как по спинам гуляет холод, как уходит назад гребёнка торосов и чёрные, как щели, провалы между ними.

Никто и подумать не мог накануне, что здесь, на Мёртвом севере, они сядут верхом на йоттуна и поедут, держась за его волосы, как дети держатся за гриву доброй лошади. Но он пообещал помощь. И это было не то пустое обещание, которое любят кидать на перекрёстках, а тихий договор, в котором есть слово и плечо. Не осталось сомнений: Грусша сделает „хрясь“ каждому, кто встанет на пути отряда сира Равенхея, будь то растрёпанный вихх с пустыми глазницами или огромный белый медведь, который считает эти земли своим столом. Снег тянулся перед ними ровной шкурой, ветер жевал край этой шкуры и плевал крошку им в лица, а где-то далеко, очень далеко, старый камень, о котором шла речь, лежал в своей тишине и ждал тех, кто осмелится его тронуть.

***

Суточный мороз сжимал воздух так туго, что каждый выдох казался куском стекла. Грусша шёл не торопясь, как ходят те, кто умеет экономить силы на дальнюю дорогу. Под его шагами сипло подламывался наст, и из-под снежного бархата взлетали сухие искры инея. Он говорил на выдохе, тяжело и гулко, и слова поднимались из груди, как тёплый пар:

– Последний… прошлый зима для Грусши выдался тяжким… – голос провалился в гул непроглядной белизны. – Непогодный холод… виххы!

Он резко взмахнул руками, как если бы хотел сбросить с плеч невидимую стаю. Те, кто пристроился на его широкой спине и на плечах, дружно качнулись и едва не сорвались с хватки; пальцы судорожно ухватили шерстяные перевязи, чью-то косу, ремень ножен, тёплую грубую ткань накидки.

– Всё старается прогнать Грусшу. Моя считал виххов, что пополам… Три девятки три раза было, а дальше… Грусша устал загибать палец.

Ветер, налетев, закрутил вокруг них мелкую пыльцу снега и принялся вылизывать из голосов тепло. Равенхей приподнял ворот.

– Думаешь, что, если мы найдём Камень, – виххи уйдут? – спросил сир Равенхей, стараясь перекричать ветер. – Камень пропал не столь давно и это не сходится, следовательно, им не нужна мощь Палленальере.

– Вихх плевать на Камень. – Грусша скривил губы, свет в его глазах стал жёстче. – Он злой, потому что злой. Его можно только хрясь… – он показал мощное разрывающее движение, и в воздухе хрустнула тишина. – хрясь-хрясь и хрясь… Они – болезнь с далёких земель, где нет человеков. Вихх жаждет получить лишь одно…

Сантор сдвинул брови, сузил глаза, будто пытался разглядеть мысль на ветру.

– Что ты имеешь в виду?

– Зима… главный средь вихх, жаждет получить самый сильный душа человеков…

Слова повисли и стали тяжёлыми, как мокрая шкура. На скатах, похожих на бархат, опять зашуршал сдуваемый пороша, завывание ветра откликнулось на сказанное и тянулось долгой ноткой, словно подтверждая.

– Шорошуэлтовирсус… – произнёс Джерум задумчиво, не столько вслух, сколько в направлении собственной памяти, и на миг в его глазах отразился огонь давнего костра.

– Шор ошу кто? – Транг фыркнул, скрестил руки на груди, на мехах прилипли белые крупинки, и он раздражённо встряхнул шапку. – Говорите жъ по-людски, а не на своём колдовском!

Ему не нравилось это тонкое, как иней, колдовское слово. В Заземелье, где он вырос, всё было тяжелей, грубее, укладывалось в ладонь камнем, а не дымом. Здесь, на поверхности, магия казалась сквозняком: не ухватишь, не пригнёшь, не прибьёшь гвоздём.

– Шорошуэлтовирсус. – спокойно повторил Торальдус, словно клал слово на стол между всеми.

– Ну вы и загнули… – буркнул Транг и посмотрел в белую пустоту наверху, где небо и снег годились на один ответ: холод.

– Эйстенн рассказывал мне, – продолжил Торальдус. – что это самое могущественное проявление стихии души, то бишь эноро’ошу второго порядка – ошу элтовирсус. Весьма особенной стихии второго порядка19.

Сантор повернул голову:

– Я осведомлён меньше вашего, разумеется, но получив душу Провидца?.. прошлый же умер, верно?

– Да. – ответил Таро коротко. – Всё верно.

– Значит, она переродилась в ином теле… – подхватил Варатрасс, и голос у него стал тише, как у человека, который не хочет расплескать мысль. – Все, одарённые ею, обладают памятью предков, а, Джерум?

– Не знаю. – фариец слегка отвёл взгляд, вдохнул снег. – Но те, кто жаждут заполучить её, несомненно, дойдут и до того, что знал сам Шор.

Сантор, опьянённый задумчивостью, выбрал молчание. Он взвешивал увиденное под Авортуром, перекладывал на новые слова великана, и между ними прорастал тонкий мостик: может ли одно вытекать из другого, как талая вода из-под льда?

– Получается, даже Палленальере в их руках не столь существенен, как эта душа? – спросил Антариус.

– Разумеется, Антариус. – Торальдус говорил ровно. – Но нам ещё лишь предстоит во всём разобраться. Палленальере в приоритете.

– Грусша устал…

Он осторожно, по одному, спустил всех с плеч, опустил на снег широкими, но бережными движениями. Плечи его чуть просели, как у упряжного зверя у кострища. Великан раскатал шею, выдохнул тепло, которое паром поползло в сторону тёмных кустиков. Дальше пошли сами. Дорога как будто была, но снег её постоянно задувал и прятал, и им приходилось заново прокладывать след через бархатные намёты.

Ветер стал злее и колючее, будто в нём перетёрли стеклянную пыль. Амори, поравнявшись с Варатрассом, прикрыла глаза от порывов и заговорила негромко, как говорят тайну, которую хотят донести только одному:

– Варатрасс.

– Амори?

Энлиссарин шёл позади них, ставил ногу в те же углубления, что и они, и слушал молча.

– Заметила тут одно… – она бросила взгляд по сторонам, отмерила паузу, проверяя, не подслушивает ли ветер.

– М-м? – Варатрасс чуть отступил, чтобы видеть её лицо.

Кварнийский насторожился и сбавил шаг, отсутствие звона в её голосе и былая сухая точность означали одно: речь пойдёт не о догадке, а о выводе.

– Что именно? – спросил Варатрасс; с краю к ним придвинулся слухом и Сантор.

– Это не нежить. – сказала Амори. Тихо, но так, что слова разошлись в снегу хрупкой трещиной.

– Не нежить? – Варатрасс свёл брови. – Я видел всё сам. Видел собственным глазом, ты меня не сможешь убедить в обратном.

– Да, девчонка! – подхватил Транг, поправляя лямку, под которой торчала спрятанная сумка. – Эт мертвяки ходячие!

Транг Мрангброн Он, единственный из всех, не сменил старую тангронскую20 броню. Кузнец по просьбе Антариуса подогнал под других новое железо, широкое, ладное, тёплое, а Транг только накинул мех. Его собственная броня скрипела, говорила швами, пахла кузней и домом.

– Так что ты заметила? – Варатрасс не сводил глаз с Амори. – Ара-абальская сталь подтвердила то, что виххы – нежить. Мой меч уже оборвал существование с дюжины оных.

– Вихх – это вихх! – вмешался Грусша, словно ставил подпись под своим словом. – Не „не жить“, а вихх.

Амори усмехнулась, но без злобы, скорее с удивлением человеческому упрямству.

– Оборвал существование? – повторила она и рассмеялась коротко и звонко. – Ха-ха-ха-ха!

Она склонила голову, глянула снизу вверх, глаза у неё чуть прищурились.

– Сильно ошибаешься, Варатрасс. Ой, как сильно!

Те, кто шли впереди, остановились и обернулись почти одновременно. Сзади тормознул и Транг, снег, шурша, прошёлся по его сапогам.

– Поясни-ка, в чём это я ошибаюсь, Амори Дарт? – Варатрасс шагнул ближе, в голове он перебирал сцены, как человек, перебирающий чётки. – Тариль сражал их. Я видел это. Все это видели.

– Так и есть. Не спорю, но что тогда это?

Ловким, почти неуловимым движением Амори вынула будто из пустоты отрубленную руку вихха, ту самую, что отсёк и потом пригвоздил мечом Валирно’орда. Серая конечность повисла у неё в пальцах, как плохо вываренная кожа, но не распалась в пыль, не потекла прахом: держалась, будто в ней ещё оставалось что-то связующее, чужая воля или неестественная смола. Варатрасс машинально сбросил шаг и остановился в трёх фэрнах, ощутив, как от этой вещи тянет холодом и пустотой, похожей на пустую комнату, где только что кто-то был.

– Буэ-э-э… – Транг скривил лицо, наклонился, упёр ладони в колени и ещё раз глянул сверху вниз, словно надеялся, что с другого угла станет легче. – Жуткое зрельще…

– Они пали, потому что они так захотели, потому что так было выгодно им, Варатрасс. – Амори говорила спокойно, но в голосе у неё шла тонкая вибрация, будто струна. – Они – сущность, выходящая за пределы понимания и значения слова „нежить“. Да, они не считаются живыми, но их сознание… Виххы плевать хотели на серебро… – она провела свободной рукой в воздухе, как будто отмахнулась от обыденных рецептов. – и прочую чушь.

Сир Равенхей снял рукавицу, на секунду потрогал воздух возле конечности, не касаясь самой кожи, и снова убрал руку.

– И кем же считаете их вы? – спросил он. – Кем они являются с ваших слов и в вашем понимании?

Амори помолчала, собрала взгляд в узкую точку, как будто слушала небо.

– Х-м-м… можешь считать их хоть грибами, хоть плановыми элементалями. – сказала она наконец, выбросил руку в сугроб. – Их разум – коллективен. Их сознание – едино. Я смогла это почувствовать.

Рука вихха увязла в сугробе.

– Грибами?! – фыркнул Транг. – Серьёзно?

– Это пример, Транг. – отозвалась Амори без раздражения, но быстро, будто боялась, что мысль остынет. – Грибницы некоторых грибов переплетаются, и это не нонсенс. Но иногда подобное распространяется на целые леса. Конечно, ты можешь считать виххов грибами, как дурак, это сугубо твоё дело и твоё право.

Она отмахнулась и пошла дальше, не оглядываясь и даже не прибавляя шага. Рука легко резанула снегом воздух, как будто отбрасывала назойливую муху, и складки плаща снова улеглись, приглаженные ветром. Остальные молча переглянулись, взгляды коротко встретились и тут же разошлись, каждый унёс в себе своё немое согласие. В сказанном Амори пряталась та самая неприятная, липкая правда, от которой легче не бывает. Она не спорила, не доказывала, просто поставила рядом с ними холодный факт, и этот факт остался, как след от пальца на инее.

Заснеженная равнина Нарак тянулась ровной белизной, с тихим перламутровым отливом, уводя взгляд до самой линии, где небо без шва сливалось со снегом. В ближайшие дни она должна была закончиться небольшим нагорьем, едва приметным издалека, но упорно растущим на горизонте. За ним лежала многотарровая дорога к Первому-Последнему перевалу, дорога сухая на карте и очень длинная на ногах. Каждая новая ступень казалась одинаковой, но с каждым шагом воздух становился всё тише и всё тяжелее, будто кто-то незримо накрывал их плотной тканью. Тишина густела, просачивалась под ворот, пряталась в рукавах, оседала на ресницах, а тяжесть накатывала мягко и настойчиво, как сугроб, к которому приложили ладонь. Дыхание выходило белыми клубами и сразу вязло в холоде. Снег шептал под подошвами приглушённо, почти стыдливо. Свет Суур был ровным, без бликов, словно над равниной растянули тонкую молочную плёнку. Нагорье подрастало медленно, как мысль, к которой возвращаются, и вся эта белая пустошь, будто услышала их разговор, хранила молчание крепче прежнего.

***

Глава IV: Многоличие Пяста Перволюдей

Метелица, раздробившись о хребты и уступив место ясному Суур, ушла, оставив в воздухе сухой блеск и тонкие ледяные нити, что ещё висели между камнями. Лучи светила не столько грели, сколько ровно и бесстрастно покрывали всё вокруг тонким стеклянным холодком. Мешки, перетянутые шершавой бечёвкой и привязанные к саням, уже не оттягивали плечи: за дни пути провиант иссяк, и их теперь без труда можно было нести на себе, словно пустые чехлы от былой сытости. Т’Диалиэль истратил дюжину стрел, вложив в каждую и меткость, и терпение, и часть силы, чтобы кормить отряд; подземного эльфа удивляло, как много живности встречается в этих безмолвных далях, где, казалось бы, жизни не за что зацепиться. На снегу оставались еле заметные отметины копыт и лёгкие перистые следы птиц, притаившихся в белых перелесках, и всякий раз охота была больше разговором с пустынным холодом, чем ремеслом.

Много тарр миновало, прежде чем перед ними наконец распахнулся вид на Первый-Последний перевал. Равнина у основания поднималась мягко, но за этим мягким подъёмом в камне уже чувствовалась та твёрдость, которая не уступает ничему. Пройти этот перевал, созданный руками рантору но’орда, означало выбрать один из двух редчайших путей на земли многоликого Пяста Перволюдей, Пяста Магхаррак21. Вырезы в горе были заполнены камнем древних стен, и этот камень, похожий на идеально срезанный базальт, держал в себе монументальную волю крепости Тронараксан. Целые пласты архитектуры впивались в горные хребты Трен и Морра, уходили внутрь, как корни старых деревьев в вечную мерзлоту, и оттого казались не построенными, а выросшими вместе с горами. Свет Суур, пробиваясь сквозь разорванные облака, ложился на плоскости камня золотистыми бликами, и на миг казалось, будто сама природа решила украсить это место, придать ему торжественности перед встречей.

С каждым новым шагом великан Грусша шёл всё неохотнее. Плечи его едва ощутимо оседали, взгляд тяжелел, и в этом было не только утомление, но и знание границы.

– Дальше Грусша ни ногой. Человеки найдут Грусшу после, чем найдут Камень.

Он остановился, и в этой остановке прозвучало окончательное „здесь“, не терпящее уговоров. Торальдус кивнул ему так, как кивают равному, признавая чужую тропу и чужой запрет. Впереди, перегораживая путь к Пясту Перволюдей, ступенями уходил вверх проход между древненордскими стенами. На самой верхней площадке стоял трон, высеченный как продолжение скалы, и на троне восседал анайраг, застывший во льду, устремив древний взгляд туда, где белоснежные просторы теряются за гранью видимого. Йоттуну не было дороги дальше, и это знали все; Пяст ему не благоволит, и великан, чтущий древние слова, не переступит черту.

– Анайраг? – Варатрасс щурил глаза, пытаясь выловить детали из сияния и тени.

– Что?! – Транг взвёл голос, едва не выругался, и всё же ругнулся. – Снова?! О таахар… скажи, чё и он в льде…

– Во льду. – тихо подтвердил Сантор, не снимая взгляда с неподвижной фигуры.

– Не знаю. – Торальдус Юстиан ответил после короткой паузы, как человек, который уже выбрал решение. – Нам нужно пройти этот перевал так или иначе. Перевал – один.

Древняя лестница была усыпана телами. Здесь не осталось плоти, лишь иссохшие доспехи да кости, промёрзшие и словно стекленевшие на ветру. Сквозь прорехи в броне проглядывали белёсые дуги рёбер, местами затянутые ледяной коркой. Кто они? Те, кто не смог ступить на благословенные земли Пяста, или те, кому судьба отказала в последнем усилии? Вопрос висел тяжёлой тенью, не требуя ответа.

– Может, мы… – начал Транг, и голос у него сорвался с привычной бравады на осторожность.

– Не дрейфь, Транг. – Варатрасс легонько стукнул его по плечу, простым, земным жестом. – Анайраги не непобедимы, если на то и пойдёт.

Джерум позволил себе краткую, почти невидимую улыбку и первым поставил ногу на нижнюю ступень. Он поднял голову, взглянул в высоту: балконы древненордского пристанища поднимались ввысь, почти касаясь острых пиков. Тень, которую отбрасывал страж на троне, под углом света Суур падала прямо под ноги и делала камень темнее на полтона. Фар’Алион дождался, когда Юстиан обойдёт его, и двинулся следом. Торальдус шёл уверенно, ступень за ступенью, но в голове у него шевелился рой мыслей, будто не к месту проснувшихся. За ним, соблюдая ритм, поднимались остальные.

И вдруг на одной из ступеней Торальдус остановился. Остановились все, как по команде, лишь инерция дыханий ещё толкала их вперёд.

Анайраг-страж поднялся. Это движение далось ему словно через толщу веков: тяжело, с сухим ледяным треском, как если бы камень вспомнил, что он когда-то был плотью. Все, кроме Торальдуса, замерли. Король перенёс вес на следующую ступень, поставил ногу, но не сделал шага. Варатрасс держал Тариль так, чтобы меч был готов коснуться воздуха в любой миг; боковым зрением он видел, как страж, выдерживая неимоверное внутреннее усилие, сделал шаг навстречу.

– Сат раук роники а’ар шратунэкę зарга, нордука?22 – прохрипел он, и голос его был как выдолбленный из скалы, с хрипотцой ледяной пыли. Слова были обращены явственно к Торальдусу, которого он возвышался на две головы.

Тишина накрыла лестницу глухо и плотно. Даже Транг втянул голову в плечи и перестал шевелиться, как будто лишний звук мог изменить исход. Торальдус не дрогнул. Губы у него едва заметно шевельнулись, взгляд стал глубже.

Сантор Кварнийский, когда-то долго изучавший подобных стражей, не скрывал изумления; впрочем, он был не одинок. Поражало уже то, что анайраг заговорил, не обращая ошу арха в смертоносный танец. Поражало и другое: он не поднял меч против них сразу, не попытался стать костью в горле на первой же ступени. Из всех здесь лишь Торальдус понимал древний язык, и это понимание сейчас было как мост через бурный поток. Один хрип стража поставил ком в горле Трангу; дварф ещё сильнее сжал ремни доспеха – он ненавидел всё подобное, всё, что пахнет вечностью и молчит дольше жизни.

– Сат роники ширкуру.23 – вдумчиво и бесколебательно ответил Юстиан. – Сат роники криу роха. Кидэр кру – Торальдус мазз мӳ Юстиан-от.24

Анайраг качнулся, будто его слегка толкнуло само время, и снова заговорил. Каждое слово выходило с усилием, прорезая морозный воздух, как зубило режет слоистый камень:

– Риринот иръ ошу. Уар конёръ сат харса Олав-от, карунотёръ орсунэт-тар гарнэт-тар шрамшраккисэтэр накоширкнср-карнӄа. 25

Голос утих. Страж, тяжело отступив на шаг, осел на трон и замер, облокотившись локтем о каменный подлокотник. В позе его прочиталось не столько бессилие, сколько холодное равнодушие вещи, вернувшейся на привычное место: словно потерял интерес к самой идее движения и жизни. Лёд в бороздках доспеха чуть поблёскивал, тончайшие кристаллы на ресницах искрились, но взгляд затухал, проваливался обратно в бездну столетий.

Торальд не двинулся, только чуть подался корпусом вперёд. Его голос прозвучал негромко, но твёрдо, будто камень к камню приложили:

– Ар гуник вартаса-ӥк харк? 26

Страж едва заметно повернул голову, хрипнул, словно сквозь песок, и выдал второй, ещё более скупой выдох речи:

– Риринот иръ ошу.27 – на секунду умолк после, а затем продолжил. – Шатшорра уаркру, Торальдус мазз мӳ Юстиан-от.28

Он застыл окончательно. Подбородок едва зацепился за край нагрудника, плечи приняли прежнюю, белёсую от инея тяжесть. Ветер, только что дразнивший кромки плащей, будто смирился и стих, оставив внизу лишь осторожный шорох снега.

Торальд окинул взглядом лестничный пролёт, поднял руку, делая простой, ясный знак: дорога свободна. Йоттун уже ушёл далеко, его следы тянулись по насту двумя глубокими канавами и сходили на нет вдали; звать его не имело смысла, да и право идти дальше принадлежало им одним.

– Идёмте. – добавил Торальдус, не повышая голоса.

Они двинулись по ступеням, набирая высоту шаг за шагом. Камень дышал сухим холодом. Слева и справа нависали стенки прохода, резные водостоки были закованы прозрачными сосульчатыми лезвиями, каждый капель застывшего времени был виден, как на ладони. Юстиан остановился у выступа и не спешил, взгляд его уходил через плечи стен, прямо в узкую горловину перевала, туда, где белое сжималось в тонкую нить.

– Да ну на… – Сантор щурился, прижимая рукавицу к брови, чтобы убрать блики. – Эй, Варатрасс! Посмотри туда.

– Eashu dfeash u zirrib?!29 – дарнат от неожиданности выдохнул в полголоса, протёр глаза, стёр ледяную крошку со скул и снова всмотрелся.

Дварф, сморщив нос от неприязни к любым чудесам в неурочное время, перевёл взгляд туда же. Мороз вытягивал кожу на лице, от чего глаза становились узкими, но вид в ущелье не исчезал.

– Я тоже вижу это, Энлиссарин… – сказал Транг после короткой паузы. – Но…

– Мираж? – сир Равенхей не отводил взгляда. – Возможно ли, Джерум?

– Всё бы ничего, но… – фариец почесал бороду, раздробив ногтем тонкий ледяной налёт. – Хм-м-м-м… Не знаю.

Валирно’орда, наконец поднявшись и заранее протерев глаза краем рукава, глянул туда, куда смотрели все. Узкая, многотарровая глотка гор вдалеке вдруг заканчивалась невероятным – зелёной, почти вертикальной полосой, как разрез, за которым просвечивала другая пора года.

– Я, к сожалению, не знаю, может ли климат быть столь непредсказуемым и изменчивым…

– Нет. – ответила Амори спокойно, будто говорила о многократно проверенном. – Это место всегда было таким. Было особенным.

– Всегда? – Торальд провёл пальцем по каменной табличке за спинкой трона.

Лёд тонко треснул под подушечками, отвалился прозрачной чешуёй.

– Нракс Юстиан… – повторил он шёпотом.

Слово прозвучало шёпотом, однако отдалось во всём проходе. Он оглядел крепость взглядом хозяина по праву крови и памяти. Массивные стены, ниши, тёмные ходы, балконы, словно уступы для горных духов. Всё это было не декоративностью, а волей, застывшей в камне.

– Это место… эта крепость. – произнёс он, не спеша, будто проверяя обвес снаряжения перед спуском. – Построены не раньше нулевого года.

– Думаешь? – Сантор откликнулся коротко, но в голосе его явственно прозвучало: „Обоснуй“. – Вот оно как…

– Да. – ответил Джерум фар’Алион, глядя на ту же табличку. – Нракс „Меч зари“ Юстиан был третьим в престолонаследовании и, как и старший сын короля Ингура Йорского – король Олаф, он участвовал в битве при Водаминском Столпе.

– Откуда ты всё это знаешь, всезнайка? – усмехнулась Дарт, не скрывая скепсиса. – Слишком уж чистая вычитка, слишком конкретные детали.

– Ничего удивительного, – вставил следопыт, не сводя глаз с узкой зелёной полосы впереди. – ибо всё это преподают, как основу подготовки любого мечника. Об этом писал мемуары Надрусс Эльнобар.

– Он фигурировал при том сражении, – подхватил Джерум. – как и Нракс, как и Олаф Первый, Варатрасс…

– И что было дальше? – дварф не дал договорить, глотнул воздух порезче, чем следовало.

Любая крошка конкретики была ему дорога: из таких крошек он собирал в голове карту происходящего.

– Ты в своих шахтах никогда не слышал об этом? – Варатрасс еле заметно улыбнулся, без злобы, но с тенью тяжести, которую не спрячешь.

Он шагнул ближе, тень за спиной вытянулась, как длинная трещина по стене, и замерла.

– Встретившись с войсками Гондура Железного Кулака, – продолжил он. – они одолели врага. Это была заключительная битва и кульминация Кризиса Короны.30

– Запутали… – пробурчал Мрангброн, покосившись на зелёную кромку в конце белого горла перевала. – С концами вы меня запутали!

Энлиссарин молчал. В его взгляде была чистая инженерная тоска: как люди проломили в горе такую пасть, как вбили кирпич в вечно холодный камень, как удержали эту площадку, к которой они поднимались по лестнице, оставшейся уже ниже? Слишком многое не складывалось в привычную картинку мира.

– Хм-м-м… – Кварнийский тихо задумался, будто подбирал отсутствующий пазл.

– Теперь всё отчасти сходиться. – добавил Джерум.

– Верно… – промолвил Торальд, попутно этому удивляясь, как Таро быстро сообразил. – Теперь всё отчасти и сходиться.

– Всё это всё равно кажется очень странным… – протараторил следопыт.

Варатрасс, смахнув большим пальцем случайную слезу из уголка глаза – ветер ударил в лицо относительно тёплой волной со стороны зелёного „миража“, и глаза ответили сами – вновь смотрел в даль перевала. Тот зелёный рез уже не казался случайностью: в нём было обещание, тревога и зов. Они двинулись дальше, ступни искали надёжную кромку на каждом камне, дыхание выравнивалось, руки ложились на ремни. Суур играл бликами на ребристых гранях, а тишина держала их шаги в ладони, не роняя ни звука попусту.

***

Перевал остался позади и словно захлопнул за ними каменную дверь. Ландшафт переменился почти внезапно: ветер притих, отступил в складки холмов, а небо стало глубже, нежели над Нараком, как будто кто-то протёр стекло. Древняя дорога положила под ноги ровные плиты, гладкие на ощупь и тёплые на вид, с лёгким налётом тысячелетней пыли, собранной в самые крошечные выбоины. Шаги на такой дороге звучали иначе, упруго и мягко, и этот звук принимался за знак благополучия, хотя разум продолжал держать настороженность.

Несколько десятков тарр остались позади, и мир открылся зеленью. Поля шли волнами, травы в них стояли густо, местами до колена, перемигивались тонкими золотыми метёлками. Цветы не по сезону раскрывались, как будто лето заблудилось и вышло сюда раньше срока: алые чашечки, жёлтые лучики, синие колокольчики, белые звёзды. В воздухе держался лёгкий медовый запах, на таком холод не задерживается в груди, а растворяется, уступая тепло. Это была именно отречённая горами красота: как остров внутри зимы, который позволил себе не знать её законов.

Сани оставили на спуске перевала, бечёвки аккуратно смотали и припрятали под козырёк камня; тянуть их дальше не было смысла. Меха сняли тоже. Плащи приняли на себя роль защиты, и без тяжёлых шуб тело вдруг ощутило гибкость, которой не хватало в последние дни. Варатрасс накинул кольчужно-прошитый плащ – металл звякнул коротко, затем стих – и зашагал свободнее, чувствуя, как воздух наполняет лёгкие иначе: чисто, ярко, почти с привкусом железа и травы. Он глубоко вдохнул, задержал дыхание, словно убеждаясь, что не снится.

Дорога впереди разошлась вилкой. Небольшой холм поднимался равномерно, и каменные плиты, разделяясь, обходили его левее и правее, снова сходясь где-то за спиной возвышенности. Фар’Алион отстал на пару шагов, шёл последним, скользя взглядом по кромкам травы и следам мелких зверей.

«Хм-м-м…» – Варатрасс не удержался от внутреннего звука. В нём было и недоверие, и удовольствие от неожиданной тёплой долины, и тугая, давно привычная осторожность.

Живность попадалась часто. Засеверные бараньи скари31 смотрели издалека, вытягивая шеи и втягивая воздух ноздрями; коричнево-серые пятна их шкур мелькали на фоне зелени. Равнинные кабаны нру32, тёмные, плотные, будто вылепленные из мокрой земли, обнюхивали корни кустов и исчезали за каменными гребнями. Рыжие лисы проскальзывали между трав, словно огоньки. Ни одна тварь не подходила близко: люди пахли чужим, и это чужое все здесь уважали.

– Дорога, развилка, холм… – сказал Торальдус, остановившись у самой вилки.

Он оглянулся через плечо и кивнул, будто сверяясь с чьей-то пометкой на полях.

– Как и говорил Эйстеннерус.

Они встали на распутье вместе, не толкаясь. Юстиан смотрел поверх холма, туда, где из-под зелёного выплывало бело-голубое небо, чистое до прозрачности. Взгляд у него был аккуратный, как у мастера, читающего старый чертёж.

– Он уже был здесь? – Варатрасс спросил негромко, но в словах звякнула тонкая настороженность.

Следопыту не нравилась точность, когда она приходит из ниоткуда. Какой-то зуб в механизме не становился на место.

– Эйстенн Сиренсен? – Торальдус на миг задержал дыхание, словно примеряясь к ответу, и сам задумался. – Навряд ли. Но в любом случае он доподлинно знает, как выглядит это место.

Сантор сделал шаг вперёд, разглядывая левую и правую тропы, как будто трогая их глазами.

– Он, как я понимаю, – архимаг, Варатрасс. – сказал он. – Библиотека Коллегии располагает самой разной информацией. Это является главнейшей ячейкой памяти нашего мира, помимо Библиотеки Авортура и Тимерийской летописной хроники.

– Где, кстати, он? – Валирно’орда легко подхватил линию мысли, но внёс в неё скепсис. – Его, как знающего природу Камня лучше всех нас, в первую очередь должно волновать развитие событий, если тот попадёт не в те руки.

Амори усмехнулась и отбросила локон за ухо. В улыбке было меньше иронии, чем обычно, больше усталости.

– Мирское это дело, землю топтать. – произнесла она, как бы ставя точку, но не грубо.

– Уж что-то поздно ты об этом начал голову тревожить. – сказал сир Равенхей, глядя на Варатрасса открыто. – Это сейчас не имеет значения. Мы практически достигли цели.

– Да, но тем не менее. – отозвался Варатрасс, и слово прозвучало сухо. – С самого начала волшебник шёл бок о бок с тобой, Торальдус Юстиан, а сейчас, когда его помощь не помешала бы, – он не посчитал нужным присутствовать. Его не было в Ильтур вар Саринтене, не так ли?

– Не было. – Юстиан ответил, не оглядываясь. Голос держался ровно. – Но он сделал всё возможное, чтобы мы зашли в поисках Палленальере так далеко.

– Сделал? – Варатрасс фыркнул, но без смеха. – Он спас сира Равенхея из тюремной камеры Кворака, что позволило нам так хорошо начать это приключение, или, быть может, это он с сиром Равенхеем едва не штурмом брал ту проклятую карту, которая мерзопакостно обрывается именно здесь, на Пясте Перволюдей? И да… – он перевёл взгляд на эльфа. – практически какой цели мы достигли, по твоим словам, Антаро?

Антариус промолчал. Плечи его слегка качнулись, как у того, кто уже знал: прежний план привёл в тупик, и это признание придётся проглотить.

– Варатрасс, ты чего взъелся-то? – вмешалась Амори. – Давай-ка остынь.

Следопыт вышел на полшага вперёд и уставился в центр развилки, будто там, в стыке камней, прятался ответ.

– И теперь, Торальдус, нам приходится думать, куда повернуть, да? – сказал он. – Налево, или, может быть, направо? – прожестикулировал. – Или звёзды нам подскажут, где лежит этот Камень? Предназначение ведёт судьбу одного только нэ’элу-товирского33 артефакта, а не нашу.

Лёгкий тёплый ветер прошёл полосой, тронул края плащей и забрал какую-то часть напряжения у тех, кто стоял сзади. Валирно’орда, сам того не замечая, говорил уже о вещах, в которых неделю назад путался бы. Фар’Алион не без лёгкой гордости отметил это про себя.

– Сейчас, глядишь, будет мордобой, Энлисс… – Транг прошептал дарнату почти с удовольствием, шутливо, но с готовностью держать щит.

Энлиссарин пожал плечами и кивнул, признавая возможность.

Обернувшись, Торальдус сделал два неторопливых шага навстречу Валирно’орда, и по тому, как он поставил стопу, как выпрямил спину, сразу стало ясно – король собирается говорить без обходных троп. Ярость, поднявшаяся в нём не вспышкой, а тяжёлой волной, уже искала выход. Он хотел выложить всё, что копилось: от давнего, до сих пор не остывшего обвинения в адрес ловкача, чьими руками была выдернута подпорка из-под Кворака, и с того дня полыхнуло Второе Междуцарствие, до холодной трезвости о том, что присутствие Эйстеннеруса Сиренсена на этом этапе не стало бы панацеей. Архимаг привык смотреть на магию как на отвлечённую силу и сводил её к своим принципам. Их путь не стал бы короче от его шагов.

Транг, стоявший чуть в стороне, по привычке перевёл тяжесть на другую ногу и обернулся, уже примеряясь, не подхватить ли. Но вырываться из строя не пришлось. Джерум фар’Алион, догнав их ровным, упругим шагом, прошёл между дварфом и дарнатом, вклинился меж Торальдом и Варатрассом и, вставая лицом к следопыту, поднял ладонь, как ставят меж двух клинков спокойную дощечку.

– И в чём я, по-твоему, не прав?

– Я этого не говорил.

Воздух под холмом потяжелел от несказанного, но раскалённая нитка спора явно остыла, когда стало ясно, что ни один не шагнёт через другого. Дорога звала вперёд, и она, как любая честная дорога, не терпела пустой брани.

…

– Палленальере поможет найти нам отнюдь не какая-то там карта. – сказал Джерум уже спокойнее, глядя не на лица, а в самую середину развилки, словно там была поставлена точка, с которой удобно отмерять путь.

– А что тогда нам маяком образумится? – спросил сир Равенхей. В голосе у него не было ни насмешки, ни раздражения, лишь требуемая вождём ясность. – Я знаю, что у вас есть план, но вы так и не посвятили нас во все тонкости и детали, Джерум.

– Как и сказал на корабле Адультар, – мы должны найти кеварийские руины.

– Опять? – буркнул Мрангброн одними губами Энлиссарину, с тем самым дварфским недовольством, которое выдаёт в человеке не труса, а прагматика.

Лезть в кеварийский лабиринт ещё раз ему совсем не улыбалось.

– Карта привела нас сюда для этого, – продолжил фариец. – ибо Инженерии Нтарк-Кевари находятся в пределах этих земель.

– Их здесь могут быть десятки, Джерум. – Торальдус не выводил голосом эмоцию, говорил ровно и по делу. – Предлагаете посетить каждые?

Джерум оглянулся через плечо. Убедился, что взгляды короля и следопыта уже не сталкиваются лбами, и отступил на полшага, оставаясь между ними боком, словно удерживая равновесие на узком мосту.

– Если и так, то придётся.

Антариус помрачнел. Мысль эта не нравилась ему не из нежелания идти, а из простой арифметики дороги.

– Мы посетим каждые, пока не найдём необходимые нам.

– Это займёт слишком много времени. – сделал вывод сир Равенхей. Он не спорил ради спора, он считал день за днём, как считают зерно в закромах перед долгой зимой. – Мы не можем так безрассудно и нерационально им распорядиться.

– Нежели это и даст точный ответ, – почесал за ухом Сантор, прикидывая уже не эмоции, а выгоду. – где находится Палленальере – это самое рациональное решение.

– Даст. – отозвался Таро без тени сомнения. – После того, что уже миновало в тех стенах, это покажется мелочью.

Слова его легли просто и тяжело, как мешки на телегу, и ни один из присутствующих не стал спорить дальше. Спор был исчерпан не потому, что всем понравилась перспектива, а потому, что ясность всегда легче, чем неопределённость.

Они стояли в полукруге, и само место будто поджимало к груди ладони, прося молчания. Камни не просто торчали из земли, они росли, как растут вековые корни, прорываясь через толщи времени. На каждом лежал отпечаток чьих-то рук, чьей-то воли, чьей-то давней молитвы. Свет не бил в глаза, он расползался мягким налётом по ребристым граням, задерживался в углублениях рун, растекался по краям, словно тёплое молоко в кромке глиняной чаши.

Трава в центре полукруга была гуще, чем вокруг. Если нагнуться и провести пальцами, чувствовалась пружина живой подпочвы, тёплая и влажная. Пахло мокрой зеленью, нагретым камнем, корой, чуть-чуть пылью старых свитков. Иногда запах менялся, будто кто-то невидимый шевелил воздух. То слышался медовый отлив Нату’ур, то тень железа от Киринфа, то терпкий дымок древних костров Джегги.

Шор смотрел строго. Не глазами, а всей плоскостью. Его руны были на редкость чисты. Линии ровные, уверенные, без дрожи, без излишней витиеватости. В каждом витке чувствовалась мысль, доведённая до конца. Если провести взглядом от начала орнамента к его завершению, внутри становилось тише, как после правильного ответа. Ветер, задевая камень, отзывался лёгким шёпотом, будто кто-то подсказал слово, которого не хватало.

Арх стоял рядом и держал равновесие всему полукругу. Камень у него грубее, глубина реза больше. Нож резчика будто шёл по камню так уверенно, как меч по лезвию врага, и каждый срез сохранял в себе упрямство замысла. Золотистый отблеск вверху не слепил, он собирал луч в тонкую полоску и возвращал его миру, как возвращают долг. Корзина с паслёном стояла, как простая благодарность. Ягоды были будто только что сорваны, кожура матовая, на паре ягод тонкая трещинка, из которой пахло сууровой горечью.

У Нату’ур резьба теснилась цветами. Не было хаоса, но было изобилие. Каждый лепесток просматривался, на краях виднелись едва заметные насечки, словно мастеру хотелось передать даже хрупкость. Чар-дубы на резьбе держали над всем этим тенью-накидкой. Корзинка с корешками и веточками выглядела почти детской, но забота в ней была настоящая. Кто-то пришёл с мыслью дать, а не взять.

Киринф был немногословен. Лицо строгим контуром, молот рядом, без украшений, без лишних завитков. Чаша перед камнем пустая, но пустота её была не нищетой, а ожиданием. На карминовой поверхности засохшая полоска крови, тонкая и тёмная. Её было достаточно, чтобы вспомнить о цене обета. Земля перед чашей чуть влажнее. Кто-то склонялся, кто-то дышал, кто-то шептал.

Джегга дышал тишиной. Лунные диски плавали в плоскости, как два круглых камня в чистой воде. Фигурки людей между ними были не подробны, но узнаваемы. У одних руки подняты, у других сложены на груди, у третьих вытянуты к бокам. Корзина с письмами пахла чернилами, чуть-чуть плесенью, старым деревом. На одном свёртке была крошечная восковая печать, треснувшая по краю. Внутри могло быть всё: исповедь, завещание, простая записка о том, что помнят.

Архри был суров. Знаки угловатые, местами как зарубки, будто не высекались, а выбивались в торопях, когда время жгло под ребром. В этой грубости не было бедности. Была ясность. Корзина с крупой стояла полная. Зёрна чистые, одинаковые, рука, что пересыпала их, очевидно, знала меру. Одной пригоршни хватит для проверки, всей корзины – на сезон.

Нил’э держал на себе эхо битвы. Тонкие линии следов, борозды, наметённые струи. По краю угадывалась кромка щита. Внутренний рисунок не рассказывал сказку, он напоминал: схватка была, и это не декоративный лоск, а память. В корзине лежали наконечники. Их можно было взять и использовать. Они были не для показа.

Варх смотрел водой. Плоскость разрезала изображение пополам, и одна половина отражалась в другой не зеркалом, а смыслом. Рассвет на поверхности был лёгким и далёким. Камешки в корзине были гладкие, обкатанные. Белые впитывали свет, чёрные углубляли тень. Их можно было пересыпать, раскладывать, переводить с одной стороны на другую, как делают судьи, когда взвешивают.

Чем дольше они стояли, тем яснее становилось, что свет у рун не ярче, а плотнее. Он не резал глаз, он накапливался внутри, будто кость становилась полнее, теплее. Уши привыкали к тишине. В этой тишине пульс складывался с невидимым ритмом камней. Кто-то был готов уже коснуться поверхности, кто-то лишь держал на расстоянии ладонь, чувствуя от камня ровное тепло, как от печного кирпича летом.

Холмы, что обрамляли священное место, были округлые, мягкие, хранили на себе древнюю траву. Ни один куст не рос слишком близко. Пространство словно само расчистило себе дыхание. Чуть поодаль струилась узкая нитка воды, то ли ручей, то ли дренаж древней террасы. Вода шла тихо. Мелкий гравий на её дне казался живым. На поверхности иногда проступали крошечные кружки, как от невидимых дождевых точек. Пахло влажной глиной.

Ни один из пришедших не счёл нужным нарушить эту паузу. Речь здесь казалась лишней, как лишней бывает лишняя петля в упряжи. Даже шёпот не просился. Взгляды скользили от знака к знаку, от корзины к корзине. Где-то вдох становился глубже. Где-то пальцы расслаблялись. Где-то поднималось в памяти то, что давно было охладело.

Суур вышел чуть выше, и узкие золотые нити легли вдоль острых граней. Камни словно ответили на этот жест тихим внутренним погоданием. Ветер, пришедший с перевала, не рискнул ворваться в полукруг, он обтёк его по внешним кромкам и ушёл дальше, по склонам. Воздух внутри стал густым, как мёд в сотах, и прозрачным, как стекло. В этой двойственности не было противоречия. В ней было равновесие.

Герои стояли, и каждый стоял по-своему. Торальдус ровно, как стоит человек, который несёт не только себя, но и имя. Варатрасс свободней, но с внутренней собранностью, как стоит следопыт, который привык считать шаги и приметы. Амори мягко, почти незаметно наклонившись вперёд, как прислушиваются к тонкой струне. Сантор сдержанно, взглядом отмечая связи, узоры, равновесия. Джерум спокойно, будто уже видел подобное раньше, но не переставал уважать момент. Транг неуютно, пряча в шутку внутреннее благоговение, хотя и держал подбородок выше обычного. Энлиссарин тихо, с той практической сосредоточенностью, которая свойственна людям, умеющим соединять камень с камнем без лишних слов.

Никто в этот миг не обронил и слова.

***

Глава V: Дурманящий ветер давным-давно оставленных просторов

Ты знаешь сам, быть может, слышал где-то,

Давно покинут Пяст Перволюдей,

И место то, где вечно было лето,

Теперь осталось в памяти его детей.

Оттуда началась история смиренно,

И там рождён был гнусный человек.

Теперь лишь камни ожидают бренно,

Их дух с небес глядит, считая век.

Из Круга люди разбежались быстро,

Спустя года и юг был заселён.

И знамя ветер развивает пёстро,

Не знает он, что человек сражаться обречён.

– из нордской притчи

Последние крошки хлеба растворились во рту, словно и не было их вовсе, оставив после себя только невнятный привкус муки и пустоты. Лагерь устроен в неглубокой низине, где трава гуще и мягче, где ветер ходит тише и бережнее, будто сторож на цыпочках. Рядом темнеют священные камни древненордского пантеона, и близость их не кажется дерзостью. Всё это больше смахивает на старинный обряд, на ночлег паломников, что остановились перевести дух у родника памяти. Кострище пока не разожжено, лишь аккуратно уложена вязанка сухих веток, принесённых ещё на закате, рядом сложены котелок и пустой бурдюк, перевязанный шнуром. В траве виднеется отпечаток чьего-то плаща, оставленный, когда присели на минуту, и забытый, когда встали.

Джерум с Трангом ушли с рассветной прохладой, сир Равенхей и Торальдус последовали за ними. Нити их следов уже расправил ветер, и только приглаженные полоски травы напоминают о том, куда они направились. Остальные тянулись к Пясту, словно к ровному берегу среди этих мягких волн холмов, но и те, что сначала остались у святилища, уступили жажде и ушли искать пресную воду. Следы Т’Диалиэля легки и едва заметны, по ним можно разве что угадать направление. Шаги Кварнийского тяжелее, они обозначают тропку яснее. Амори шла между, оглядывая камни и слушая земле, как слушают чью-то речь, сказанную вполголоса.

И вот тишина сомкнулась.

Варатрасс остался один.

Он перевёл взгляд на меч и поставил его остриём вперёд, как ставят перед собой вопрос, требующий безошибочного ответа. Лезвие поймало бледный блик Суур, и этот блик побежал вдоль кромки, как ручей по камню. Он поднял клинок на уровень груди, выровнял плечи, подал корпус, нашёл упор стопами. Встал в стойку. Пальцы легли на рукоять так, будто так они лежали всегда. Руки запомнили порядок, тело помнило углы, локти знали, где им быть. И началось круговое движение, неторопливое, размеренное, не ради красоты, а ради памяти. Укол. Отскок. Перевод клинка. Полуобороты. Чуть смещённый шаг, чтобы впустить в движение воздух. Всё повторяется уже целый час, точно маятник, который никому не подчиняется, кроме внутренней тишины.

Но голова не в стойке. Голова возвращается в те места, куда возвращаться не хотелось бы. Варатрасс пытается удержать мысль на острие, а мысль упрямо срывается в прошлое, как парус, поймавший не тот ветер.

Сарай дышал теплом, старые доски едва слышно потрескивали, будто вспоминали прошлое лето. Сухой ветер заглядывал в щели, шевелил солому, перегонял по воздуху пыльные золотинки. Мартин лежал на спине, руки под затылком, в зубах тонкий стебель, смотрел в узкую прореху, где голубое небо выцветало в персиковый край заката. Лицо спокойное, глаза ленивые, как у человека, который уже видел достаточно, чтобы не вздрагивать от мелочей.

– Мартин…

Я окликнул. Он вздрогнул незначительно, сел, опёрся на локти, прищурился, и свет из щели лёг на его скулу тонкой полосой.

– Синяк?

Он заметил мгновенно. Брови сошлись, взгляд стал внимательным. В одно движение поднялся, вытянул травинку изо рта, шагнул ближе. От него пахло свежей древесиной и сухими травами, запах уверенный и спокойный.

– Что это у тебя за синяк под глазом, хм-м?

Я опустил взгляд. Слабость жгла изнутри. В груди стоял ком, все звуки резали, как тупые ножи. Всё раздражало.

– Тренировка. Я слишком слаб, Мартин, у меня ничего не получается! У меня ничего не получится никогда!

Безнадёжность… Мой деревянный меч отлетел в сторону, ударился о брус с глухим звуком и затих, будто обиделся.

– Тебе всего лишь десять лет, Варатрасс. Понимаешь, о чём я? Так вот… Нужно иметь терпение. Ты даже ещё не начал. Ты просто хочешь всё и сразу. Но путь… он не терпит спешки.

Он нагнулся, поднял мой меч. Не с раздражением, с тихой печалью, но без жалости. Повернул клинок в руках, как будто взвешивал его мыслью, проверил баланс ладонью, вложил рукоять в мои ладони. Осторожно, как возвращают свечу на ветру.

– Но я должен быть сильным! Я хочу защищать, хочу, чтобы мной гордились!

– Терпение. Меч, это не просто оружие. Это суд. Это выбор. Это справедливость. Это орудие справедливости, которое тебе лишь предстоит обуздать сполна и которое тебя испытывает, пока ты учишься владеть не им, а собой.

Слова легли глубоко. Он был мне как отец, названый брат и лучший друг. Его мысли всегда попадали точно, будили не гордость, а желание стать ровнее. В сарае пахло смолой и прошлогодним сеном, где-то внизу возился петух, в щель тянуло вечерней прохладой. Мы стояли молча. Он едва коснулся моей лопатки, развернул плечо, поправил ступни, лёгким касанием повернул кисть. Дыхание стало ровнее. На вдохе собирался, на выдохе резал воздух. Связки начали соединяться, как бусины на нитке: укол, перевод, шаг, снова перевод. Руки тяжелели, но уже слушались. Я уловил в себе тонкую тишину, в которой появляется внимание.

Удар. Меч поднялся над головой, лёгкая дуга натянулась, свистнул воздух. Лезвие будто провело светом перед лицом и вернулось в линию. Следопыт вошёл корпусом вперёд, нашёл упор, встал в настойчивую стойку. Земля под стопами держала крепко, как подставленный ребром камень. Плечи загорелись терпеливым жаром, хват сел плотнее, тяжесть стала дружеской.

…

Темнело…

– Я хочу, чтобы ты знал, сын…

Отец прошёл во двор, петля у ворот тихо скрипнула и замерла. Он положил свой тяжёлый, хотя и деревянный меч на стойку. Стойка едва ощутимо дрогнула, будто признала старшего. Тренировка подошла к концу. В воздухе висела пыль, каждая крупинка медленно плыла в косом луче, как маленькая комета, и время тоже замедлялось, словно слушало.

– Дом Валирно’орда начал свою историю задолго до задворок Эры Драконьего господства. Мы урождённые дети Пяста Перволюдей. Валир – огромный город в его чертогах – был нам домом.

Он говорил ровно. Слова ложились одно к другому, как точно тёсанные блоки в стене, где ни щели, ни пустоты. За калиткой шуршал песок, на жерди покачивалась рубаха, тень от неё тянулась по двору и упиралась в порог. Отец посмотрел мне прямо в глаза, в этом взгляде было и требование, и поддержка. Слушай. Запоминай. Неси.

Удар. Сталь пронеслась перед лицом и дала короткий свист, как острая стрелка воздуха. Клинок ушёл и вернулся в линию. Плечи приняли тяжесть, ладони стиснули рукоять, и эта тяжесть стала не помехой, а якорем. Внутри уже тянулась ровная нить дыхания. На вдохе сбор, на выдохе рез.

– И издавна путь их праведный, издавна великие воины и дети Валира фигурируют там, где вершится история. Меч их, сын, – орудие справедливости.

– Я тоже стану великим воином, отец?

Пот стекал по вискам, рубаха липла к спине. Я воткнул меч в утрамбованную землю и положил уставшие руки на гарду. Пальцы дрожали, но не отпускали. День тянулся длинным ремнём, на котором уже не осталось свободных дырок.

– Станешь, если будешь усердно тренироваться.

Удар… На этот раз движение шло медленнее, размереннее. Прицельная линия к шее, боковой увод, плавный возврат в стойку. Тариль лёг в ладонь как продолжение запястья. В голове мысли зашевелились гуще. Одна за другую, как листья в воде, пошли кругами. В них не было порядка. От края памяти поднялась ярость. Она не вспыхнула, а подступила, как городская вода, когда её раз за разом стравливают в узкий сточный лоток. Сначала тихо, затем ощутимей.

– Помни своё первое по гласности имя – Валирно’орда. Пусть то, что невежды не помнят подвигов нашей семьи… Не знают, что советником и первым мечом Гондура Железного Кулака был Валирно’орда Сигвальд. Так не сердись на них, не бери невежество этих дураков в голову. Ты должен помнить это и нести это в года.

Его взгляд прожигал меня…

– Так как же тебя зовут?!

– МЕНЯ ЗОВУТ ЭЙЛУ ХАРТИНСОН!

Имя ударило, как нагретое железо о воду. Пара хватило на весь двор. В ушах бахнуло, в горле защёлкало сухо, как в старом замке. В этом имени не было ни нашего рода, ни нашей стенки, ни нашей клятвы. Оно ложилось поперёк, как заноза.

– А-А-АРГХ! – крик сорвался сам, как камень из пращи.

Меч, замерев в полёте у самых ступней, послушно ушёл в левую ладонь. Рука, ловко перехватив рукоять, потянула сталь вверх от голени к темени, и лезвие выросло столбом, как вытягивается пламя на ветру. В тот же миг Нтурхар будто родился у пояса; пальцы сами нашли устье, сильный рывок, из сай вырвалась сталь, и сабля, сверкнув ребром, полоснула у условной шеи. Дыхание сбилось, грудь заскрипела, но герой удержал равновесие, поймал центр тяжести, и уже перекручивал и меч, и саблю по фар’Хтарианской школе, когда каждая секунда делала железо тяжелее, а хват крепче.

Площадь Миринстаксы, города из тех, где ещё до Авортура ставили стены и складывали крепости. Не самый большой, но упрямый, с воротами, на которых всегда лежит тень. Я нашёл нужного человека. Поправил свой капюшон, задвинул тень на лицо, схватил его за плечо и силой развернул к себе, заставив встретиться глазами.

– Вигриг Андусский.

Его обдало паническим холодом, будто над головой щёлкнул спуск. Я ощутил это.

– При обращении к людям, которые…

– Приготовься умереть.

Он рассмеялся. Он знал, где стоит… Он числится первым казначеем, он думает, что успеет спрятаться за город, за его холодные и лживые стены. Считает, что я не решусь… Какая же это была глупость для продажной души…

– Ты не убьёшь меня здесь, шавка Пустоты…

– Разве?

Я, посмотрев по сторонам, осклабился. Вигриг держал руку на рукояти своего меча, у пояса. Он знал, что никак не успеет его выхватить, но тем не менее на что-то надеялся.

– И что ты этим добьёшься? Убив меня, ты ничего не изменишь! Ты лишь расшатываешь этот хрупки…

Удар. Ещё удар. Потом третий. Удар-удар-удар! Варатрасс в глухой ярости швырял то Тариль, то Нтурхар из стороны в сторону, и выпады ложились один к одному, будто ставил печати на пустые строки.

– Вы никогда не были мне семьёй! Никогда! Вы поневоле затащили меня в своё проклятое Братство, испортив все мои планы…

– Да как ты смеешь…

– …а теперь, когда по мою душу пришла очередная шавка Пустоты… Не пора ли ей отправиться к своему сыну и отцу?!

– ПОДОНОК!

Сбитым дыханием, с резким шорохом архкатаны по воздуху, Варатрасс сунул Нтурхар в саи, заставив дерево ножен принять удар, и снова обхватил Тариль хватом, от которого белеют костяшки.

– Эйлу Хартинсон сгинул, Лозуринг! Сгинул от моей руки!

– Ты безумен!

Разворот, взмах, и горячий пот полосой сошёл со лба. Тариль вошёл в землю, как колья в сырую почву, рукоять качнулась и успокоилась. Он посмотрел на древние монументы Пяста, что стояли к нему спиной, словно закрывали от мира, и повторил своё имя сперва про себя, потом уже вслух, дав каждому звуку лечь как следует:

– Варатрасс… – воздух рвался на слоги, дыхание с отдышкой ломало фразы. – Варатрасс Валирно’орда…

Сзади раздались шаги, ровные и без суеты.

– Тренируешься? – промолвил Сантор Кварнийский.

Бросающее движение… Варатрасс оставил меч в земле, позволил ладоням разжаться, и свалился на спину, раскинув руки в траве, будто отдал земле весь груз. Сантор бросил ему бурдюк, полный до пробки, тугой и тяжёлый; поймав, следопыт не стал пить, положил рядом. Кварнийский сдвинул в тень свою сумку, отворил клапан, внутри было ещё с десяток таких же бурдюков, прохладных, плотных.

– Скорее думаю, философствую. Да и… – сказал Варатрасс, не отрывая взгляда от неба, где свет размазывался по краю облаков. – да. Давно не махал мечом просто так.

– Да, иногда этого очень не хватает… – отозвался Сантор, запрокинув голову и щурясь на свет. – Особенно таким, как мы.

Приподнявшись на локтях, Варатрасс скосил взгляд туда, откуда появился Сантор Кварнийский, но ни Амори, ни Энлиссарина на склоне не увидел. Шея ныливая, трава прохладой щекочет затылок. Он снова уронил голову в мягкую зелень и позволил себе короткий вздох.

– Где остальные? – спросил он, глядя в разодранные облака. – И чем от тебя так хорошо пахнет?

– А? Пахнет, говоришь? – Сантор машинально поднёс рукав к лицу, втянул воздух и сразу поморщился. – Пахнет, сука! Проклятый кабан!

– Кабан? – закрыв глаз, переспросил Варатрасс, едва сдерживая смех. – Что за бред, Сантор?

Ситуация показалась ему до нелепости домашней: Суур греет, бурдюки в тени потеют, а Кварнийский стоит посреди лужайки и ругается на кабанов.

– Кабан. – подтвердил Сантор, отводя нос подальше от собственных рукавов. – Проклятый, сука, кабан! – его внезапный смешок сорвался в кашель, кашель разбился о смех. – Ха-ха-ха-ха-ха! Ой, зараза… Ненавижу теперь кабанов!

Валирно’орда тихо хихикнул, плечи едва дрогнули, трава зашуршала под лопатками.

– Какой, к чёрту, кабан?

– К вопросу об Амори и Энлиссарине… – Сантор поднял бровь и многозначительно вытянул губы, но договорить не успел.

– Ну как ты, убивец кабанов? – донёсся голос Амори Дарт. Она появилась из-за холма с ленивой улыбкой и тенью на щеках. – Вижу, что жив-целёхонек.

Варатрасс приоткрыл глаз. За ней ступал дарнат, тянул на спине такой же тугой, шершавый мешок с бурдюками, как у Кварнийского. Кожа на ремнях блестела от воды, верёвки скрипели на каждом шаге. Встретившись взглядом с Сантором, следопыт перевёл глаза на Амори Дарт.

– Кабан побежал, когда мы у ручья воду забирали. Побежал на Сантора и…

– Неподалёку пролегает лесополоса? – перебил Варатрасс, приподняв бровь и чуть повернув голову. – Хм…

– Скорее даже небольшой лес. – ответил Сантор, бросив головой. – В ту сторону пару тарр.

– …тот уже было меч достал. Ха-ха-ха. – Амори прикрыла рот кулачком, но смех всё равно просачивался. – Вот было бы смешно, если бы бравый Сантор Кварнийский пал на клыках кабана…

– Я при Кварне убивал горных волков мечом, между прочим! – возмутился он, но голос упрямо держал улыбку и предательски звенел.

– И по итогу?.. – Варатрасс, лёжа на спине, сложил руки под головой и вытянулся, как кот на печи.

– Кабан лопнул, зараза. – с явным страданием и отвращением признался Сантор и опять поднёс рукав к носу, тут же передумав. – Как же, сука, воняет!

– Лопнул? Ха-ха-ха-ха! – Варатрасс не выдержал. Смех, лёгкий и чистый, разошёлся по лужайке, как волна по воде. – Во даёте!

– Я самую малость не рассчитала силу. – призналась Амори, поморщившись, но в глазах прыгали искры. – Хотела загнать зверушку, сделать в её голове кашицу, но…

– Всё это попало на меня, Амори Дарт! – Сантор грозно ткнул в неё пальцем, но пальцем же и рассёк воздух, потому что грозиться получалось плохо. – Ты специально взорвала этого кабана!

Он ещё пару раз потыкал для порядка, потом махнул рукой и, не выдержав, расхохотался. Смех у него был грудной, заразительный, с редкой хрипотцой. Вся ситуация смотрелась верхом нелепицы в его глазах, и именно поэтому была прекрасна. Амори скинула мешок на траву, Энлиссарин опустил свой рядом, и все трое, переглянувшись, устроились в тени подле раскинувшегося на земле Варатрасса.

Пахло водой из холодного ручья, свежесрезанной верёвкой, горячей травой и несчастным кабаном, о котором хотелось забыть прямо сейчас. Смех утихал рывками, как дрожь после бега, и лужайка снова возвращалась к своему привычному спокойствию.

– Как так всё вышло, Амори Да’Иниэль нор Дарт? – с явным акцентом на былом промолвил герой. – Как ты оказалась в тот день в том самом месте? Что тебя побудило к такой великой глупости?

– Мысли иногда штурмуют голову, как осенняя метель? – она прикусила губу, огляделась, будто выбирала в траве правильные слова. – Хм… я этого вам не рассказывала?

– Нет. – ответил следопыт.

Он лежал на спине, ладони под затылком, взглядом ловил птиц, что едва различимо точками двигались высоко над линией холмов.

– Хм… действительно, странно. Так вот… – кивнула она себе, затем опустилась рядом и аккуратно поджала под себя ноги. Подол мантии скользнул по траве, тень от ресниц дрогнула на щеке. – я уже десять лет, как покинула Имение нор Дартов. Уже десять лет, как начала странствовать по миру с гордо поднятой головой. И всё это началось с того, что меня с самого начала не забавляла эта ужасная судьба, понимаешь?