Читать онлайн Королева ветрогонов бесплатно

Глава 1

Конкурс составлял тридцать человек на место. Тётя Полина вела Наташу за руку и властно раздвигала массивным торсом толпившихся в коридоре детей и их взволнованных родителей. У заветного кабинета, где средоточие человеческих тел превышало все допустимые параметры, она бестактно прогнала со стула вихрастого пацанёнка, чья мама безответственно, но по уважительному волнению отлучилась в туалет, и усадила на его место Наташу. Вернувшаяся вскоре родительница мальчишки собиралась было затеять скандал, но в это самое мгновение дверь распахнулась и появившаяся на пороге Марьяна Захарьевна, директор школы-интерната, крупная и подвижная женщина, в прошлом – солистка Государственного академического ансамбля ветрогонов, объявила о начале экзамена.

Тётя Полина успела обменяться с директрисой, своей пусть и не слишком близкой, но достаточно внятной знакомой, беглыми взглядами – и выражение глаз Марьяны Захарьевны порадовало и успокоило тётю. Всё в порядке, говорили они, настроение приёмной комиссии нормальное, о девочке вашей я помню, так что пусть просто готовится и выступит достойно, а об остальном не переживайте. Две женщины, сходные по телосложению и темпераменту, невольно симпатизировали друг другу. Познакомившись случайно и вовсе не по музыкальным обстоятельствам года три назад, они обнаружили в себе практически одинаковые взгляды на жизнь и человеческую природу, взаимно оценили свою похожую склонность к специфическому юмору, отыскали в собственных биографиях почти одинаковые эпизоды в виде развода с бестолковыми и тщедушными мужьями, на пару попереживали об отсутствии детей, которых неимоверно желали, и как бы про себя решили общаться и дружить, пусть и эпизодически, мимолётно.

Особенно этому знакомству порадовалась тётя Полина, которая уже тогда строила большие планы на талантливую, но вроде как робкую племянницу, которой искренне желала добра и большой творческой реализации. Тётя Полина, в молодости ветрогонка-любительница, так и не пошла дальше студенческого вокально-инструментального ансамбля, но искусство боготворила, только в нём видела настоящую жизненную цель и отчаянно стремилась внести посильную лепту в Наташино будущее. Разумеется, яркое и творческое. Знакомство с директором школы-интерната при Академии ветрогонной музыки, безусловно, должно было поспособствовать этой благородной цели.

На экзамен вызывали не в порядке живой очереди и даже не по алфавитным спискам, а по какому-то неведомому и случайному алгоритму. Возможно, он просто отражал порядок поступления заявлений. Тем не менее тётя Полина в глубине души отчаянно переживала о том, как бы Наташу не задвинули в самый конец – когда комиссия станет уставшей и раздражительной, будет думать лишь об обеде и скором возвращении к домашним очагам. Появляться пред их очами, полагала она, стоит лишь в первые два часа экзамена, когда люди свежи и восприимчивы, когда глаз не замылился, а желудок не противится объективному восприятию музыки. К счастью – и перегляды с Марьяной Захарьевной тому объективная причина – Наташу пригласили «готовиться» буквально через сорок минут, когда небольшая партия юных талантов, уже частично заплаканная, покинула пределы творческого храма.

Под подготовкой подразумевалось перемещение в особую комнату, смежную с экзаменационной, где дети настраивались, пытались отрегулировать мышечное напряжение, совершали полезные гимнастические движения и подкреплялись старым добрым кефиром. Никакие другие вещества и стимуляторы, включая разнообразные мази, которыми пользовались все профессионалы, не разрешались. Предполагалось, что ребёнок должен продемонстрировать свои таланты quam sunt, то есть как они есть, не взирая на неизбежные погрешности.

Наташа немного беспокоила тётю Полину. Была она в эти минуты то ли не в меру отстранённой, то ли просто замкнутой и потерянной – и женщина никак не могла разобраться, какая из версий соответствует действительности. Болезненной бледности в девочке не наблюдалось, температура была нормальной, зрачки обыкновенными. Вроде бы всё в порядке, но вот этих победных искр во взгляде, этакой лёгкой, но праведной взбудораженности, этого заветного и необходимого для больших творческих актов преодоления в племяннице не наблюдалось начисто. Тётя Полина пыталась себя успокоить, внушить понимание, что, возможно, она просто переносит на девочку свои собственные комплексы, а на самом деле всё гораздо проще и никакого преодоления Наташе вовсе не требуется, но беспокойство не уходило. «Я не переживу, если её не примут», – почему-то подумалось тёте Полине, хотя что именно может произойти в этом случае она совершенно не представляла.

И вот наконец Наташу позвали на экзамен.

– Помни, что ты лучшая! – шепнула ей на ухо тётя.

И робкая, застенчивая девочка, из которой и двух слов было вытянуть сложно, вдруг уверенно и даже деловито ответила:

– Я знаю.

Ответила – и ушла на эшафот. Туда, в смежную комнату, озарённую тревожными лучами утреннего солнца, превращавшими всю картинку в какое-то нереалистичное, зыбкое, почти сказочное действо.

Приёмная комиссия состояла из пяти членов. Помимо Марьяны Захарьевны, там были её заместитель по музыкальной части и два ведущих преподавателя. А в председателях – сам Богоявленский, директор Государственной Академии ветрогонной музыки. Высокий, седовласый, красивый, с благородным профилем и пронзительными умными глазами. Корифей. Небожитель. Властитель судеб. Человек сложный, подчас нервный и капризный, но справедливый и что самое главное – отчётливо отличающий настоящий талант от подделок.

– Решетилова Наталья, десять лет, – сверяясь с бумагами, представила членам комиссии девочку Марьяна Захарьевна.

– Что ты нам пропукаешь, солнышко? – улыбнулся Наташе Богоявленский.

– Нино Рота, – отозвалась та. – Тема из кинофильма «Крёстный отец».

Богоявленский добродушно усмехнулся.

– Если бы мне платили по десять копеек за каждое прослушивание «Крёстного отца» от юных особей, я бы давно стал миллиардером, – глубокомысленно и озорно изрёк он.

– Зиновий Яковлевич, это популярная музыкальная тема, которая очень хорошо демонстрирует подготовку и возможности ребят, – защитила Наташу Марьяна Захарьевна. – Ничего удивительного, что они её выбирают.

– Нет-нет, я не возражаю! – примирительно отозвался тот. – Пусть будет «Крёстный отец».

– Ты готова? – спросила у Наташи Марьяна Захарьевна.

Та ответила кивком.

– Слушаем! – дала команду директриса.

Наташа повернулась бочком к приёмной комиссии, как её учили, слегка расставила ноги, чуть прогнулась, напрягла мышцы живота и… В следующее мгновение пространство класса наполнили чудные, прелестные, необычайно чистые, возвышенные звуки прекрасной музыкальной темы. Ну да вы отлично помните её: ла-ла ла-ла-ла ла-ла-ла-ла ла-ла-ла… Была эта музыка столь ясна, отчётлива, изумительно исполнена и артикулирована многочисленными переливами и обертонами, будто производило её на свет не человеческое существо, а сама природа колыханиями воздушных масс. Все члены жюри, включая председателя, невольно замерли, кое-кто даже открыл рот, а тётя Полина, услышав в коридоре эту божественную мелодию, не смогла сдержать накативших эмоций и расплакалась – в том числе от радости и облегчения при понимании той прекрасной истины, что с племянницей всё в порядке и никакие силы зла не смогут помешать ей пройти это первое и крайне важное жизненное испытание.

Когда Наташа закончила, члены приёмной комиссии пришли в себя не сразу.

– Колоратурное сопрано?! – оглядел коллег Богоявленский. – Это действительно было оно?

– Да, Зиновий Яковлевич! – Марьяна Захарьевна сняла очки и вытирала увлажнившиеся глаза носовым платком. – Это оно!

– От десятилетнего ребёнка? – недоумевал Богоявленский. – Такое чистое? Без единой помарки?

Коллеги лишь кивали в ответ.

– Нет, подождите, здесь что-то не то! – засомневался председатель жюри. – Что-то не чисто! Наташенька, ты использовала какую-то насадку?

Наташа молча, но убедительно замотала головой.

– Нет, что вы! – возразила Марьяна Захарьевна. – Я перед экзаменом всех проверяю. Никаких насадок!

– Или же выпила какой-то новомодный энергетик?

– Только кефир! – ответила Наташа. – Полстакана.

Богоявленский продолжал с недоумением взирать на коллег. Сначала в одну сторону, потом в другую.

– Ну тогда я ничего не понимаю! – по театральному развёл он руками в стороны. – Ни с чем подобным я никогда не сталкивался. Это просто уникум какой-то!

– Очень талантливая девочка! – кивала головой Марьяна Захарьевна. – Очень!

Члены приёмной комиссии молча соглашались с эмоциями руководителей.

– Но перехваливать нельзя, – высказалась вдруг, словно спохватившись, Марьяна Захарьевна. – Особенно сейчас. Ей надо расти и совершенствоваться…. Ваше мнение? Принимаем?

– Само собой! – взмахнул рукой Богоявленский. – А как иначе!

А потом, посмотрев пристальнее на Наташу, произнёс:

– Ну, смотри у меня, Решетилова! Если после такого дебюта не станешь великой ветрогонкой – грош тебе цена.

Наташа молча взирала на седовласого дядю, не вполне понимая смысл его слов, но почувствовав, что обязана как-то отреагировать, едва слышно прошептала:

– Спасибо…

Так Наталья поступила в знаменитую школу-интернат, откуда выходят в свет все маститые и не очень российские ветрогоны. В следующие секунды она попала в объятия тёти Полины и в честь столь знаменательного события была отвезена ей в кафе-мороженое, чтобы сполна отпраздновать столь блистательное поступление в престижное музыкальное заведение. И никого в этот день в целом мире не было счастливее тёти.

Глава 2

С самых первых дней жизни Наташу Решетилову ожидали лишь разочарования и страдания – столь буквальные и пронзительные, что в состоянии сломить любого, не только неразумного ребёнка, но и взрослого, крепко стоящего на ногах человека. Родители у неё были, откровенно говоря, бедовые. Отец, Александр Решетилов, младший брат тёти Полины, всю свою сознательную жизнь, которая завершилась в тридцатипятилетнем возрасте, мытарствовал по подмосковным стройкам и магазинам – в качестве подсобного рабочего и грузчика. Никаких особых и ярко выраженных трагедий, кроме рядового пролетарского происхождения, в нём не наблюдалось – вполне мог бы стать квалифицированным рабочим с приличной зарплатой на солидном предприятии, но с ранних лет обитало в нём какое-то странное, непонятное беспокойство. Тоска, великое сомнение, необъятная тревога – этакое сложное и очевидное чувство неустроенности, противоречивости, неприятия окружающей действительности. С чего? Почему? Одному богу ведомо. Не нравился он сам себе, не нравился ему этот мир, не нравилась необходимость скольжения по жизни и совершения каких-то бессмысленных действий. Не нравилась сама жизнь – он отчаянно не понимал её, противился её движению, словно выпадам векового врага, а оттого совершал самые неочевидные и отчаянные поступки, на которые только был способен. Училище бросил, работы менял как перчатки, денег даже на нормальные брюки никогда не имел, при этом как-то умудрился жениться и завести ребёнка – видимо в русле той самой противоречивой логики, которая заставляла его, словно зайца, прыгать из стороны в сторону и запутывать следы. К счастью для себя, в тридцать пять он быстро, почти внезапно умер – а вскрытие выявило рак поджелудочной железы.

Никаким раком никто у Решетиловых сроду не болел, и с чего вдруг несчастье это опустилось на плечи Александра, было решительно непонятно. Полина, сестра его, куда более разумное и здравомыслящее существо, с тех пор каждые полгода проходит тщательное обследование, но никакого подобия раковых клеток – тьфу-тьфу-тьфу! – у неё пока не выявлено. В глубине души, есть у неё такая версия, треклятый этот рак был вовсе не какой-то там затаившейся наследственной бомбой замедленного действия, а прямым следствием образа мыслей и жизни непутёвого её братца. О котором она, как водится любящей сестре, выплакала все слёзы и до сих пор регулярно в церкви свечки ставит, но которого – вот ведь загвоздка! – никогда особо не жалела, отчётливо понимая, что таким бестолковым людям в жизни ничего хорошего не уготовано, а потому его ранняя смерть – благо и выход из тупика.

Если брата своего, пусть и не жалея, не прощая за поступки его глупые и бессмысленные, она всё же отчасти по-родственному понимала, то жена его, обладательница напыщенного и нелепого имени Снежана, в девичестве Сапрыкина, была для Полины и вовсе каким-то абсолютно экзотическим фруктом. Откуда она взялась, с какого облака свалилась на голову её брата – необъяснимая загадка. Словно нарисовалась в воздухе и припала к его доверчивому горлу жадными вампирскими губёнками. Известно было Полине лишь одно: жена его брата – приезжая, а вот где произрастают те травы душистые, что вырастили сие странное существо, несмотря на все свои решительные попытки, она так и не выяснила. А существо воистину было странным! Этакая губастенькая мелкая деваха, не оформившийся подросток, с огромными, в пол-лица глазищами, впадавшая от каждого вопроса, пусть и совершенно невинного, в самый настоящий ступор, плавно переходивший в кому, не умевшая внятно связать и двух слов, с руками-крюками, из которых валилось всё, к чему она прикасалась, с какими-то совершенно нелепыми телодвижениями, которые умеют совершать только мультипликационные персонажи – просто смотреть на неё было невыносимо больно. Будто вторглась в гармоничную и продуманную земную реальность какая-то великая ошибка, нелепое чужеродное существо, выплюнутое в этот мир развесёлыми и необычайно жестокими властелинами мира с целью крайне циничного эксперимента – посмотреть, как будет оно барахтаться по жизни и забавлять видимых и невидимых наблюдателей. Что мог найти в ней Саша, какие подводные мысли и побуждения владели им в час их первого соития, что за наказание выдумал он для себя, приблизив этого Лунтика – загадка глубокая, метафизическая и категорически не имеющая объяснений.

Тем не менее они оформили отношения и несколько лет барахтались в жизненной трясине, произведя на свет дочку Наташу. Снежана за это время пару раз устраивалась работать продавщицей в остановочные павильоны Реутова, где обитала семья Решетиловых, подавалась в торговые точки Москвы, но вся её трудовая деятельность, как и следовало из внешнего вида, неизбежно заканчивалась плохо. То недостача в кассе, то нападение вора, от которого ей перепал не только материальный убыток, но и пара сломанных зубов, то скандал и ругань с напарницей – в общем, хуже не придумаешь. Не жизнь, а дурная комедия. Александр и Снежана – два клоуна, непризнанных Пьера Ришара, отчаянных невезучих, которые из тысячи исправных кресел раз за разом выбирают два сломанных. У Полины просто сердце кровью обливалось, глядя на эту семейку, и лишь за одно она бога благодарила – что папа с мамой не дожили до этого скорбного времени. Потому что, дожив, неизбежно сошли бы в могилу от разочарования и нестерпимой внутренней боли, которые ежедневно мучили её от созерцания всей этой бессмысленной убогости.

После похорон Саши его праведная жёнушка растворилась в воздухе. Просто взяла – и исчезла. Словно на Луну вернулась, на свою исконную родину, где ей и место. Для благообразия и очистки совести Полина пыталась навести справки, даже в розыск подавала – но необъяснимым образом все следы Снежаны-Лунтика затерялись, даже крупинки не оставив в виде зацепки и вероятной отгадки. Где она пребывает сейчас, жива ли вообще – решительно непонятно, и даже соответствующие органы не вносили в картину ясности. С детских лет тяготеющая ко всякой там эзотерике Полина вполне всерьёз была склонна объяснить появление в этом мире существа по имени Снежана внеземным или каким-то иным фантастическим образом. Потому что на приземлённые, логичные, удобные версии не хватало уже никакого воображения.

С такими потерянными родителями девочка практически с рождения значительную часть времени проводила у тётки, а уж после смерти брата и исчезновения его жены никаких вопросов о будущем Наташи не возникало – тётя Полина, разведённая и не имевшая детей, окончательно забрала её к себе, оформив сначала опекунство, а потом и приёмное родительство. При этом она странным и отчасти противоречивым образом никогда не пыталась заслонить собой девочку от настоящих папы с мамой и не позволяла Наташе называть себя «мамой», хотя та и пыталась. Только «тётя» – как оно и есть на самом деле.

К фантастическому происхождению Снежаны толкали Полину и необычные таланты, выявленные у Наташи в самом раннем возрасте. В три года, ползая по паласу под работающий телевизор, где шли старые советские мультики, Наташа ни с того ни с сего вдруг взяла и напукала мелодию «Пусть бегут неуклюже…», только что отзвучавшую на телеэкране. Да так стройно, так убедительно, так мелодично – что оставалось только диву даваться, как это могло получиться у трёхлетнего ребёнка, когда даже взрослые профессиональные ветрогоны по несколько месяцев в муках, а порой и истериках разучивают короткие музыкальные темы.

В пятилетнем возрасте Наташа уже могла пропукивать «Один раз в год сады цветут» и «Я буду долго гнать велосипед». В семилетнем попробовала классику: «Венгерский танец», «Лунная соната», «Болеро» – все эти произведения давались ей легко, хоть и получались по звучанию порой не идеальными. В восемь-девять Наташа взялась за рок-хиты: «Дым над водой», «Окрась всё в чёрное», «Элеонора Ригби». Тётя Полина записывала её выступления на телефон и с гордостью показывала коллегам на работе: смотрите, какая талантливая племянница у меня растёт!

Правда, в подобных мыслях о переданных матерью талантах возникал – и Полина прекрасно это понимала – один существенный изъян. Этакое раздвоение. Вилка. Дело в том, что ни Снежана, ни Саша к ветрогонству, которое ещё каких-то тридцать лет назад считалось авангардным и вычурно-декадентским направлением музыкального искусства, никакого отношения и малейшей склонности никогда не имели. Как раз-таки Полина пыталась реализовать себя в нём, выступая в студенческом вокально-инструментальном ансамбле, – то имитируя тромбон или трубу, то ведя порой главные мелодические партии, замещавшие вокал. Она ветрогонила басом, но не слишком уверенно. Хорошие, качественные выступления чередовались с откровенными звуковыми шероховатостями, а то и настоящими киксами. В ветрогонстве, понимая всю сложную специфику этого вида искусства, особым провалом это не считалось, но в то время уже существовали настоящие звёзды-ветрогоны, выдававшие на-гора, раз за разом, без малейших сбоев чистейший и качественный звук. Их имена ныне известны любому ребёнку: Любовь Разломова, Платон Тимошенко, ансамбли «Бесконечный фарт», «Предел возможностей» и «Глубина позыва», да ещё добрая дюжина звёзд. На их фоне музицирование Полины вместе с ансамблем таких же доморощенных любителей-студентов выглядело, разумеется, жалким подобием настоящего искусства, а потому на популярность и уж тем более на профессиональную карьеру рассчитывать ни Полине, ни её коллегам не приходилось. Ещё до окончания института культуры, где Полина училась на факультете менеджмента, группа, носившая гордое и даже вызывающее название «Пердец всему!», распалась. Ну а уж потом, после института, мечтать о ветрогонной карьере и вовсе не приходилось.

Однако Полина любовь к ветрогонству сохранила, считала это направление передовым, регулярно следила за новыми альбомами жанра, посещала концерты и вполне здраво, благо и сама прикоснулась к нему, могла рассуждать о преимуществах и недостатках того или иного артиста. И вот порой, в минуты задумчивости, она приближалась к этому самому раздвоению, испытывая необычные эмоции. Вроде бы странность матери вкупе с жизненной потерянностью отца очевидным образом должны были сказаться на талантах Наташи, но с другой стороны – откуда вообще ветрогонство пришло к ней, как не от самой тёти Полины, в квартире которой постоянно звучала ветрогонная музыка? Да и сама она иной раз по старой памяти выдавала в пространство некоторые полузабытые номера из собственной программы времён молодости. К музыке, в том числе ветрогонной, Полина имела отношение и по работе: она трудилась администратором в реутовском Доме культуры энергетиков, где ветрогонные ансамбли и солисты выступали регулярно. Так что искусством этим Наташа пропиталась от неё, и имеет ли непутёвая Снежана вообще хоть какое-то отношение к талантам дочери – вот вопрос, который невольно мучил добрую, но беспокойную женщину сорока пяти лет. Вопрос этот она считала вовсе не праздным: понять и установить линию, по которой человеку передаётся жизненная энергия – это практически означало решить одну из загадок жизни, осознать первопричину явлений, проникнуть за внешнюю, во многом обманчивую картину мира. Если талант перешёл к Наташе от матери – это одна история и одна линия развития событий, причём в этом случае она виделась Полине не очень-то счастливой, а возможно даже мрачной и трагической. Если же талантом девочку напитала она – то история уже совсем другая. И почему-то – видимо, оттого, что была Полина, несмотря на некоторые минуты сомнений, которые случаются с каждым, в целом более чем оптимистичным и упорным человеком – эта линия развития событий для племянницы и приёмной дочери, которую она любила искренне и самозабвенно, виделась ей куда более цельной и счастливой.

– Только бы не передалась Наташе вся эта бедовость её родителей! – словно молитву произносила порой шёпотом тётя Полина пожелание небесам.

Произносила и втихаря, украдкой, со спины озаряла Наташу крестным знамением, отгоняя от неё злых духов и родительские флюиды, которые, смирись с ними, неизбежно приведут девочку к разочарованию и упадку.

Любовь любовью, талант талантом, но наблюдалось в Наташе и нечто, что не могло не беспокоить здравомыслящую тётку и названную родительницу. Внешне уродилась она в мать – маленькая, щуплая, глазастая, откуда только силы и газы для ветрогонства берутся, а потерянность во взгляде, отстранённость от мира и нежелание принимать его ни полностью, ни частично – прямиком от отца. Этакий аутист, ребёнок индиго, если выражаться возвышенно-красивыми психиатрическими определениями, а если по-простому, по-русски – то сущая дурочка. Скажешь ей слово – а Наташа сидит, думает, перерабатывает полученные звуковые колебания в смыслы, и делает это так долго, так напряжённо, с такой неестественной натугой, что невольно понимаешь: что-то с ней не то. Словно забиты каналы, которые проводят информацию от ушей до мозга, словно какое-то сопротивление таится в каждой клетке, словно густая дымка окутывает сознание девочки, не позволяя проявиться настоящим и правильным эмоциям.

Полина с самого рождения Наташи заметила в ней эту пугающую странность и в меру сил старалась её исправить, да при жизни Саши получалось всё как-то обрывисто, непоследовательно. А вот как оформила она девочку у себя официально, то взялась за неё со всей серьёзностью и страстью. Педиатры, психологи, оздоровительные массажи и укрепляющие водные процедуры – всё понеслось бесконечной и, без сомнения, благотворной чередой. В садик Наташа ходила поначалу специальный, коррекционный, для детей с проблемами – но всего два года. Потому что за это время удалось тёте Полине достичь с ребёнком большого прогресса. Появилась у Наташи во взгляде осмысленность, телодвижения окрепли, сознание прояснилось.

Самое главное, понимала тётка, – это воспитать в девочке волю к жизни. Вот сама-то она, Полина, тоже не бог весть какое счастливое существо. С мужем, бестолковым учителем истории, задохликом и мелкой сволочью, имя которого даже вспоминать не хотелось, дела не сложились – быть может, она подавляла его своей крупной и отталкивающей конституцией, а может и по какой другой причине, из-за характера того же сложного. Детей вожделенных, в которых весь смысл женского существования, не заимела, потому что не желала унижаться случайными половыми сношениями с сомнительными индивидами. Работа не сахар, нервная и малооплачиваемая. Но не скатилась же она в пьянство и слёзную жалость к самой себе, правильно? Живёт, борется с трудностями и вполне успешно их преодолевает. Да ещё и оптимизма – вагон с маленькой тележкой, всех встречных-поперечных им одаривает. Вот и Наташенька такой же должна стать: твёрдой, несгибаемой, целеустремлённой. Жизнь бьёт под дых – а тебе нипочём, только крепче становишься! На землю она, паскудная, тебя уложила – а ты встаёшь, отряхиваешься, и дальше шагаешь. Тоской тебя душит – а ты плюёшь ей в харю и смеёшься! Только так можно преодолеть все сложности. Преодолеть – и остаться полноценным человеком.

Потому воспитательная система Полины по отношению к Наташе была не столько физической – хотя без физкультуры и телодвижений полезных, разумеется, не обходилась, – а скорее психологической, нравственной.

– Подъём! – кричит она в шесть утра и с племянницы одеяло стаскивает.

Наташа бледная, потерянная, глазёнками зыркает, ничего не понимает – а тётка распахивает окно и на свежем воздухе вместе с ней оздоровительной гимнастикой занимается. Наклоны, приседания, прыжки на месте – чрезвычайно полезная штука. Тётя Полина и сама под это дело стройнее стала. И вовсе в длинноногую красавицу могла бы превратиться, благо днём почти ничего не ела, да вот вечерние чаи всё портили. Как придёт с работы – и есть вроде не особо хочется, так только, чай с бутербродиком. За первым стаканом – второй, и ещё пара других бутербродов. Между делом салатик какой-нибудь сварганит, сосиску отварит, или ещё чего наколдует – вот и все завоевания утренние и дневные растворились, улетучились.

Ну да ладно, с неё-то какой спрос? Она женщина в летах, устроенная, определившаяся. А вот ребёнок, у которого плохая наследственность и проблемы восприятия действительности – другое дело. С ним расслабления непозволительны. Его нужно довести до правильной кондиции.

Утренняя зарядка – только начало. И на плавание она Наташу водила, и на гимнастику, и на женский футбол, но опять-таки, всё это – дополнение, приложение к системе, выборочные штрихи. Самое главное – укрепление души. Воспитание в человеке человека. Вот это куда более тонкая и ответственная работа.

Потому тётя Полина очень долго и много с Наташей разговаривала. На любую тему, даже самую ерундовую. Книжку прочитают вместе – и обсуждают часами. Фильм посмотрят – и снова долгая беседа. На прогулку выйдут – и снова длинные, содержательные разговоры. О прошедшей мимо бабушке, а мальчугане на велосипеде, о кошке, в подвал забежавшей.

Полина – она хоть и старой школы человек, но не настолько буквальная, чтобы всё вот это старческо-благовонное сюсюканье ребёнку навязывать. Мол, старушку надо через дорогу перевести, мальчугана на велосипеде остановить и предупредить об опасности скоростной езды, а кошку накормить и сдать ветеринару, если она паршивая – нет, вовсе не в том русле она свои беседы с ребёнком строила. Пожалуй, даже наоборот. Было в них много неожиданных и даже жёстких суждений, которые в любой другой ситуации Полина оставила бы при себе. Она вовсе не скрывала от девочки, что жизнь преимущественно дерьмо, что люди в основном сволочи, что счастье вдруг и неожиданно никогда и ни к кому не постучится, что всё неизбежно закончится смертью. А потому надо вырабатывать в душе строгое, сдержанное, но всё-таки умеренно-оптимистичное отношение к жизни. Потому что шаг вправо – и ты в тоске и отчаянии, которые сожрут тебя и перемелют, шаг влево – и ты в розовой дымке идиотизма, где любой воспользуется твоей доверчивостью, одурачит и посмеётся. Так что оставаться надо всегда на твёрдой почве, этакой тонкой и едва видимой тропке среди зарослей бурьяна, которая даже если и не выведет тебя к большим свершениям и победам, но не позволит оступиться и рухнуть.

И тётя чувствовала, видела – девочка всё понимает, осознаёт, реагирует правильно и располагает все эти непреложные истины в своей головушке в нужном и естественном порядке.

В общем, аккурат к школе вытащила тётя Полина Наташу в самое очевидное и деятельное здравомыслие. Чудо-ребёнок получился. Трудолюбивая, ответственная, исполнительная. А самое главное – сообразительная. Училась хорошо, вела себя сдержанно, ответственно. Со сверстниками и учителями взаимодействовала органично.

Лишь иногда, какими-то странными дуновениями, возвращалась к Наташе забывчивость и потерянность. Остановится где-нибудь на улице и на грязную, обшарпанную стену дома засмотрится. Десять минут стоит, двадцать, полчаса. К ней уже женщина какая-нибудь подойдёт, спросит «Девочка, что с тобой?» – вот только тогда она отряхнётся, посветлеет, придёт в себя. И от соседей Полина такие сигналы получала, и от учителей. Беспокоили они её очень, потому что боялась женщина всех этих вероятных срывов, какие брата её в жизненную темноту уволокли, боялась и отгоняла их причитаниями и молитвами.

Но в целом – и видела это тётя Полина вполне отчётливо – дело делалось успешно. Наташа взрослела, крепла умом и волей, обретала внятные соображения и цели в жизни. Ну а генеральной линией, раз в самые ранние годы обнаружился у неё такой редкий талант, справедливо посчитала тётя Полина занятия ветрогонством. Занятия с прицелом на твёрдую реализацию в этом направлении искусства.

В первые годы она сама, по мере своих сил и знаний, передавала девочке премудрости этого оригинального творческого деяния. Как правильно питаться, чтобы нужные газы в нужной консистенции скапливались в прямой кишке, как управлять сфинктером, чтобы выдавать звуки разных октав и тональностей, как напрягать мышцы живота и таза, какую позу занимать, чтобы звуки формировались наиболее легко и послушно – все эти азы перешли к Наташе именно от тётки.

Ну а когда пошла девочка в общеобразовательную школу, уже вполне мастеровитая в ветрогонстве, с богатым репертуаром и чётким пониманием своего таланта и возможностей, то поняла Полина, что не хватает уже её опыта и навыков для продолжения успешного совершенствования. Естественным образом возникла мысль о репетиторе. Возникла – и в самые кратчайшие сроки была победоносно реализована.

Василиса Тимофеевна, а фамилия у неё была Пономарь – так звали преподавательницу, на частные уроки к которой попала Наташа. Впрочем, «попала» – слишком вольно сказано, потому что было в выборе именно этой наставницы со стороны тёти Полины куда больше здравого и расчётливого расклада, чем может показаться на первый взгляд. Помимо того, что Василиса Тимофеевна, чей возраст перешагнул за семь десятков, была, безусловно, опытным и мастеровитым преподавателем-ветрогоном, она работала в своё совсем недавнее время в Академии ветрогонного искусства, прекрасно знала людей и порядки не только в самой Академии, но и в примыкавшей к ней школе-интернате, накоротке общалась с самим Богоявленским – в общем, была самым что ни на есть нужным и полезным человеком для юной талантливой девочки.

Приняв Наташу к себе в ученицы несколько высокомерно и отстранённо, Василиса Тимофеевна быстро распознала в ней редкий талант, дикую и лишь едва огранённую жемчужину, с которой вполне реально добиться не просто хороших, а самых что ни на есть высоких и поистине удивительных результатов. Госпожа Пономарь даже по-своему загорелась от перспектив поработать с такой необыкновенной девочкой. Плату за обучение брала умеренную, охотно перерабатывала, не прося за дополнительное время ни копейки, да и вообще постепенно стала относиться к Наташе не просто как к ученице, а как к собственному протеже.

Именно она, Василиса Тимофеевна, обнаружив в Наташе прекрасную способность к артикуляции и созданию многочисленных обертонов на высоких нотах, вытащила девочку в колоратурное сопрано – в котором никто, за исключением редких и коротких пассажей, в ветрогонной музыке не работал. Преимущество это, как понимала не только наставница Наташи, но и тётя Полина, было серьёзным аргументом, настоящим козырным тузом не только для поступления в школу-интернат, первую степень творческой пирамиды, но и для всей последующей реализации в музыке, которая, вне всякого сомнения, есть проявление божественного среди смертных.

Василиса Тимофеевна, надо заметить, помимо прочего тоже внесла свою посильную лепту в нежную обработку членов приёмной комиссии школы-интерната, переговорив с ними по поводу Наташи, благо прекрасно знала их всех, включая директора Марьяну Захарьевну, свою бывшую ученицу. Но это, как понимали все, был вовсе не тот случай, когда ребёнка приняли по блату и вопреки осмысленной логике. Нет, все отчётливо увидели в Наташе Решетиловой маленькую, но настоящую звёздочку, которой – прояви она к тому должное усердие – суждено будет ярко и звучно засиять в небольшой пока вселенной ветрогонного искусства, столь вызывающе-оголённого и возмутительно-прекрасного.

Глава 3

Для многих обучение в школе-интернате ветрогонного искусства, особенно в первые месяцы – настоящее испытание. Как физическое, так и психологическое. Порядки здесь самые что ни на есть спартанские, как в суворовском училище. Ранний подъём, интенсивная зарядка с намытыванием кругов по стадиону и силовыми упражнениями, причём в любую погоду независимо от времени года, лёгкий завтрак, массивный дообеденный блок общеобразовательных уроков, короткий и умеренный обед, а затем послеобеденный блок профессиональной специализации, который обычно затягивается до самых поздних часов – его ученики проводят в специальных ветрогонных классах, по виду и функционалу весьма напоминающих балетные. Там длинные, во всю стену зеркала, жёсткий и гладкий паркет, и даже станки имеются, деревянные брусья, у которых ребята учатся выбирать правильные позы. В уголке стоит стол со специальными напитками и кушаниями – но не для того чтобы утолять голод, а исключительно ради выработки в кишечнике соответствующей консистенции для извлечения нужных звуков в необходимых октавах и тональностях. В силу своеобразной специфики – ветрогонство не только громкое, но и пахнущее искусство – классы постоянно проветриваются. Как правило, там всегда открыто окно, будь то осень или зима, и дети, особенно самые неподготовленные и не закалённые, постоянно, как ни стараются преподаватели уберечь их, подхватывают простуды.

– Ветрогон – это не просто музыкант! – просветила всех новичков на торжественной линейке в честь нового учебного года Марьяна Захарьевна Липницина, директор школы-интерната. – Это гимнаст, акробат, балерина и симфонический оркестр в одном лице. Так что не ждите здесь лёгкой жизни и поблажек в учёбе. Выражусь предельно просто и цинично: здесь вас ждёт самый настоящий концлагерь, где надо, сжав зубы, терпеть трудности и вкалывать до посинения. Слабакам здесь не место!

Тогда, на линейке, эти слова директора были восприняты как родителями, так и детьми по большей части в виде шутки. Мол, сгущает женщина краски, создаёт соответствующую тональность, чтобы подготовить воспитанников к учёбе и терпению. Но когда начались первые занятия, все поняли, что это истинная правда – так оно и есть: безжалостный концлагерь с ежедневными расчётливыми и изощрёнными унижениями, в котором выживают только самые стойкие.

Первый год, а точнее, первые два-три месяца – необычайно тяжёлый период для любого ученика школы ветрогонства. Именно в этот промежуток они чаще всего и ломаются. Чуть ли не четверть, а в отдельные годы и треть новичков отсеивается в самые первые учебные месяцы. Потому что просто-напросто устают плакать, надрываются от изнеможения и не находят в себе сил сдерживать вулкан эмоций, который так и бьёт через край. Особенно тяжело рафинированным мальчикам и девочкам из благородных и интеллигентных семей. Их в ветрогонство приходит немало, потому что этот вид искусства закрепился в общественном сознании как самая изысканная, едва ли не наивысшая форма творческого проявления, где за низменным физическим деянием стоит высочайшее биение духа, мощнейший порыв, выводящий в заоблачные выси, да и вовсе за пределы земной стратосферы. Это красивое и вдохновенное понимание ветрогонства с лёгкой руки нескольких влиятельных критиков, искусствоведов и писателей плотно вошло в коллективное сознание чуть ли не во всём мире и отчаянно привлекает к себе многочисленных служителей, хоть те в большинстве своём и не понимают, каких сил и мук оно стоит. Вот и настигает таких благородных мальчиков и девочек жестокое разочарование при первом же столкновении с суровой реальностью профессии.

С детьми из простонародья тоже не всё гладко. И они отсеиваются в первые месяцы, причём порой куда в больших количествах, чем столичные интеллигенты. С ними другой коленкор и иное восприятие: они шли в высокую профессию, чтобы избавиться от всего низменного, от примитивного быта, от постоянных унижений, от несвободной и убогой жизни – а здесь, в школе, сталкиваются с тем же самым, от чего бежали. Те же унижения, та же тотальная несвобода, тот же ограниченный быт. Ну на фига всё это терпеть?

Так что отсев в школе-интернате постоянный и непрекращающийся. Самый обильный – на первом годе обучения. Но и на последующих ничуть не легче. Только привык человечек к требованиям, только посчитал, что преодолел черту и вытерпел все напасти, как они на новом уровне с новым витком и новыми изощрёнными проявлениями на него сваливаются. Ну а тем, кто вытерпит школу и переходит в Академию, тоже расслабляться не следует. Потому что в Академии ничуть не легче: выкидывают за любую провинность, за любое несогласие с методами и формами обучения, за любое сомнение в правильности образовательного курса.

Вот и получается, что при огромном числе желающих, при высочайшей привлекательности и заманчивой творческой реализации профессии, после десяти с лишним лет школы и Академии на выходе остаётся жалкая числом кучка артистов. С одной стороны это очень даже неплохо, потому что все при деле и для каждого находится кусок хлеб, а порой и с маслом. С другой же – проблема и головная боль для продюсеров и артистических директоров, потому что все имеющиеся артисты давно разобраны, новый приток крайне скудный, а спрос на ветрогонов имеется и заработать на них всегда реально.

Нет, академическим образованием, разумеется, ветрогонное искусство не ограничивается. Есть пусть и немногочисленное, но достаточно заметное число артистов, которые выходят в люди сами по себе. Но среди них тоже своя специфика, свои внутренние ограничения. В основном это рок-группы или же какие-то не в меру оригинальные солисты, пытающиеся воздействовать на публику не столько содержанием, сколько формой. Фри-джаз, кабацкая электроника, псевдофольклорная романтика – этакий исполнительский примитив, заполненный традиционным инструментарием. Да вы таких «самородков» наверняка видели: пёрнет этакий горе-ветрогон один раз, а за ним саксофонист или клавишник выдаёт свою партию, пёрнет другой – а за ним драм-машина в соло бросается. Вот и получается, что ветрогонства там три процента от силы, а остальное – обыкновенная, традиционная музычка, которую и без всяких ветрогонов на любом стриминге хоть жопой жуй. Ни Вагнера, ни «Битлз» такой доморощенный исполнитель пропердеть не в состоянии, ну да как-то держатся они ещё, какую-то копейку зарабатывают – исключительно в провинции, да и то в силу тотальной музыкальной неграмотности простонародья.

С настоящим академическим ветрогоном, у которого в арсенале симфонии, оперы и песенные шедевры, исполняемые при этом целиком и полностью сфинктером, такие провинциальные чесальщики, разумеется, не идут ни в какое сравнение. Серьёзные критики и музыковеды уже устали обличать их в своих журнальных статьях и постах в блогах, но иной степени воздействия на них пока не выработано. Время от времени пытаются серьёзные ветрогоны ограничить жизнь поддельщиков экономическими мерами, да неизменно наталкиваются на благородные российские законы, не позволяющие запрещать свободную музыкальную коммерческую деятельность. Так и перетекает всё по кругу: шишел вышел – другой кон пошёл. Одни возмущаются и за чистоту жанра ратуют, а другие втихаря по ресторанам и клубам деньгу срубают. Ну да каждому один бог судья!

Ждала тётя Полина, с большим внутренним напряжением ждала от своей племянница и названной дочери Наташи каких-то срывов в эти первые месяцы, потому что прекрасно была наслышана о тех трудностях, с которыми сталкиваются дети. В субботу, когда детей отпускают до воскресного вечера домой, она ждала Наташу в фойе школы с большим внутренним трепетом. Его многократно усиливало происходящее вокруг: через дверь, уходящую в жилую зону, выходила наружу заплаканная ребятня с вещами, которую встречали нервные и разочарованные родители. Вот выбрался мальчишка – весь в слезах и соплях, волочет по полу огромную сумищу, из которой на ходу вываливаются трусы и футболки, рыдающая мамочка истерично пытается его успокоить, но только накручивает ещё сильнее, и вот, оба трагических персонажа, после выплеска в атмосферу тонны слёз и криков, медленно ползут к входной двери, чтобы навсегда покинуть чертоги этого храма искусства, проклиная его последними словами и желая сокрушительного краха. Вот выползла в коридор заплаканная девчушка – талантливая девочка, сообразительная, вроде бы Ириной зовут, на экзамене все её хвалили и предсказывали большое будущее, но нет, тоже не справилась с эмоциями и распорядком дня – выползла и на папе с мамой обессиленная повисла. Те держатся спокойнее, ладно-ладно, шепчут, ничего страшного, но горечь-то не утаишь, разочарование вместе с возмущением так и плещет через край, да и понимание угнетает, что куда-то устраивать её теперь придётся, хоть в ту же общеобразовательную школу, а это тоже усилия, тоже нервотрёпка. В общем, крах и тоска.

Ба, а это кто такая бодрая и весёлая, улыбочкой всё фойе полутёмное озаряет?! Да неужели это Наташа Решетилова?

– Наташа, радость моя, как ты? – бросилась к ней Полина, ожидая услышать в ответ всё, что угодно, потому что знала – отчислить здесь могут запросто, не оповещая родственников.

– Хорошо! – отвечает та.

– Прямо хорошо-хорошо, или что-то беспокоит тебя? – не унимается тётка.

– Хорошо-хорошо, – кивает та.

– Ну и ладно! – целует её Полина в обе щёки. – Ну и слава богу!

Она, хоть и не поощряется это, всё же заглянула к директрисе расспросить, что и как там с Наташей. Марьяна Захарьевна, отбивавшаяся весь день от негодующих родителей, уделила ей пару минут. С Наташей, говорит, всё в порядке, девочка крепкая, не избалованная, с физическими и моральными нагрузками справляется, да и вообще просто молодцом держится! Видно, что готовила её твёрдая рука, да и сама по себе она стойкая, ко всему готовая. Думаю, преодолеет все напасти!

Через неделю – похожая история: пара отсеянных учеников и усталая, но улыбающаяся Наташа. И на следующие недели такая же картина. «Вот как хорошо, – думала тётя Полина, – что я её с ранних лет готовила к трудностям и правильное отношение к жизни выработала. А то бы закончилось всё в самые первые дни – к моей горести и её жизненным несчастьям, которых и так на дюжину людей хватит».

– Наташа, касатик мой, а где подружки твои? – остановила в коридоре девочку Степанида Аграфовна, пожилая и опытная наставница предпенсионного возраста, у которой вот-вот должен был начаться урок с младшими школьниками. – Через пару минут занятие, а никого из вас ещё в классе нет.

– Мы на обеде были, – пролепетала в ответ Наташа.

– Это мне известно, так ведь обед закончился уже. Где Таня, Где Гульназ? Вы готовы с вашим трио?

Как ответить? Честно или лукаво? Если лукаво – то да, занимались. Почти полночи пукали втроём в своей комнате – только вовсе не заданный фрагмент из Прокофьева, а какое-то дурашливое и комедийное его подобие. Как Наташа ни пыталась настроить девочек на серьёзное самостоятельное занятие, те всякий раз в смешки и кривляние скатывались. Начнёт Наташа тему, серьёзно, вдумчиво, с вдохновением настоящим, а подруженции тут же всё испортят. Таня выдаёт жирный и густой, совершенно немузыкальный пук, Гульназ тут же какие-то хрюканья попой воспроизводит – и хохочут, по кроватям катаются, ножками от восторга дрыгают. Сущие дурочки! Неужели не понимают, что назавтра с них спросят урок?

– Почти готовы, – ответила Наташа. – Если вы дадите нам несколько минут закрепить произведение, то сегодня его исполним.

– Да я-то дам вам минуты, только где твои напарницы? – недоумевала Степанида Аграфовна. – Прячутся что ли? Ну-ка, Наташ, сбегай в вашу комнату, проверь. Если они там, гони их на урок! А то что себя позволять удумали!

Исполнительная Наташа, захлёбываясь от нетерпения и чувства ответственности, побежала в свою комнату. Девочек там не было. Где они? Неужели и вправду от урока спрятались?

В интернате ученики живут в комнатах по четыре человека. Только в двух старших классах разбивают по два, потому что там нагрузка выше и ответственности, требующей самостоятельных погружений в предметы, больше. Но в комнате Наташи одну девочку уже отсеяли. Варвара её звали. Варвара Гогричиани. Точнее, она сама сбежала после нескольких недель истерик и плача, уговорив-таки родителей забрать её из этого кошмара. Сейчас их в комнате трое – она, Таня Аверина и Гульназ Залялетдинова. Таню по фамилии прозвали в интернате Веркой, а Гульназ, опять-таки по фамилии, зовут Лялькой. Таня не обижается, она спокойнее, а вот при Гульназ произносить прозвище вслух не рекомендуется – почему-то она реагирует на него слишком болезненно. Визжит и кидается на всех, вне зависимости от возраста, чтобы расцарапать лицо. Одной старшей девочке уже расцарапала. Та её преподам не выдала, но пообещала отомстить. Даже страшно представить, что ждёт эту гордую девочку – и в унитаз обмакнуть могут, и кровать мочой облить. Тут девахи безбашенные. Если младшие ещё по струнке ходят, то старшие только вид делают, что подчиняются. А на самом деле – так и ждут возможности совершить какую-нибудь пакость.

Наташу называют Решетом. Опять фамилия сыграла. Она не то что не обижается, а и вовсе не реагирует на это прозвище, потому что считает, что раз зовут – то так оно и положено. Не девочка, а ангелочек. Вот только слишком уж блаженный, отчего за спиной Наташи, а кто и прямо в лицо ей пальцем у виска крутит.

Даже на мальчишеской половине дисциплина строже, а ребята послушнее. Ну да их и поменьше. А в девичьей части, если только преподы не смотрят – пиши пропало. И курево, и выпивка, и мордобой постоянный. В том числе и от этого убегают из интерната дети – от дедовщины этой безудержной, с которой преподавательский состав никак справиться не может. Есть одна старшеклассница, последний год в интернате, звать её Ангелина, по фамилии вроде бы Кнутсен, а по прозвищу – Кнут. О-о, это вообще не человек, а дьявол! Само зло воплощённое! Мама у неё русская, а папа норвежец, но она его вроде бы и не видела ни разу. А уж прозвище прямо идеально к ней подходит! Изощрённая садистка. Так и норовит на ком-нибудь из девочек злость сорвать. Ни одного слова спокойного, ни одного взгляда ласкового. Наташа как-то раз ей на глаза попалась – так она просто засветилась от каких-то намерений своих подлых и произносит, слащаво этак: «Ах, какая миленькая девочка у нас появилась! Так и скушала бы». Ну да Наташа только улыбнулась ей в ответ, причём искренне, по-доброму, и Кнут даже обомлела от этой неподкупной искренности. Потому что тут же заткнулась и на другое переключилась. Кстати, талантливейшая ветрогонка, говорят. Большое будущее Ангелине пророчат.

У старших девочек главная забава – по ночам в мальчишескую половину перебираться и не пойми чем там со старшими пацанами заниматься. Именно так, а не в обратном порядке – девочки бегают к мальчикам, а на следующий день своими подвигами хвастаются. Мальчики здесь, и это видно невооружённым глазам, по большей части интеллигентики, и матом-то ругаться толком не умеют, а вот из девчонок, хоть большинство тоже выходцы из приличных семей, дурь прёт в изобилии. После четырнадцати все словно перерождаются. На языке – мат-перемат, разговоры только о сексе, поведение вызывающее. Но это, разумеется, между собой. С учителями – все паиньки, солнышки и одуванчики. Местных пацанов в глубине души, да и вслух тоже, старшие девочки презирают, отзываются о них пренебрежительно, но всё равно ночами к ним прорываются. Высшим шиком считается замутить роман с парнем за пределами интерната, а ещё лучше – с «настоящим мужиком». Ангелина Кнут, так та хвастается, что у неё трое мужичков имеется, и на каждый выходной она выбирает, с кем проведёт время. То ли фантазирует, то ли на самом деле. Она физически очень развитая, всё при ней, и явно уже не девочка, так что всё может быть и правдой.

Первогодки пока держатся тише воды и ниже травы. Но кое у кого от отсутствия родительского контроля голова уже закружилась. До выпивки и мальчиков дело ещё не дошло, а вот покурить – уже пожалуйста. Наташа знает, что Таня с Гульназ покуривают. Неумело, деланно изображают из себя бывалых стерв – затягиваясь, долго и мучительно откашливаются, потом сидят бледные, потерянные, но отчаянно стараются стать взрослее и распутнее. Когда Наташа не обнаружила их в комнате, то сразу же направилась в туалет, подозревая, что найдёт их именно там за раскуркой сигареты.

Таня с Гульназ и вправду были там, только непонятно, курили ли. Табачным дымом здесь пахло отчётливо, вот только не поймёшь, от них перекур тот исходил или от кого другого. На переменах старшие девочки тут постоянно дымят. Зато, помимо предполагаемого курева, обнаружила у них Наташа и кое-что другое: девочки жадно и торопливо поглощали на двоих плитку шоколада.

– Девочки, нас Степанида зовёт! – вывалила на подруг Таня тревогу. – Она меня в коридоре поймала, почему вы не в классе, спрашивает, и готов ли у вас урок.

– Ну а ты что? – с циничным прищуром поинтересовалась Гульназ.

– Я сказала, что готово… Хотя ничего не готово.

Подруги хмыкнули. Разом, вместе.

– Щас мы. Идём, – отозвалась Таня.

– Ой, девочки, а это у вас шоколад что ли? – глядела на них с недоумением Наташа. – Так ведь нельзя же! От шоколада попа слипнется, разве вы не знаете?

Таня с Гульназ, опять-таки вместе и в унисон, грохнули от хохота. Смеялись громко, искренне, в голос, совершенно не беспокоясь о том, что кто-то может заглянуть в туалет на звук.

– Попа слипнется… – выдала сквозь переливы смеха Таня. – Вот наивная!

– Да дурочка просто! – выдала заключение Гульназ. – Посмотри, как она дрожит от Степаниды. Прям и в самом деле волнуется об уроке.

– Гульназ, ну а как ещё!? – как бы возразила ей Наташа. – Ведь ждут от нас!

– Ждут!.. – опять цинично хохотнула Гульназ.

А Таня вместо сарказма просто передала Наташе последний оставшийся у неё квадратик шоколада.

– На вот! – торопливо жуя и проглатывая запихнутую в рот сладость, бормотнула она. – Полакомись тоже, а то с ума сойдёшь от этой учёбы.

Пару секунд в недоумении и страхе Наташа взирала на липкий, расплывающийся в ладони шоколад, а затем решительно смахнула его в унитаз. Шоколадный квадратик прилип к ладони и не желал исчезать в негостеприимной сантехнике. Наташа трясла ладошкой, трясла, трясла – наконец квадратик слетел с ладони, но в овал унитаза не попал, а опустился рядом с ним, на пол. Наташа осторожно извлекла из кармашка носовой платок, вытерла им с кафеля шоколадную кляксу, а потом, скомкав платок, так, чтобы шоколад оказался в самой глубине ткани, засунула его снова в карман. Ещё пару минут она тщательно отмывала от липкой сладости руки, а когда вернулась в класс, получила от Степаниды Аграфовны втык за то, что опоздала на урок – девочки уже были на месте.

– Итак, Прокофьев! – объявила она, закончив с обструкцией Наташи. – Сергей Сергеевич. Тема из балета «Ромео и Джульетта». Популярная тема, знаменитая. Волшебная, вдохновенная музыка. И вот сейчас трио девочек – а именно Аверина, Залялетдинова, Решетилова – представят нашему классу своё переложение этой темы. Прошу вас!

Девочки вышли в центр класса – понурые, бледные. Только Наташа бодро смотрится – потому что, невзирая на подруг, выучила свою тему от и до.

Начинает именно она. У неё основная линия, девочки присоединяются позднее. Хорошее, уверенное начало, чистое и без огрех – Степанида Аграфовна слушала и невольно улыбалась уголками губ. Значит, готовились всё-таки!

Но вот вступила Таня. Ужасно вступила, безобразно. Вместо чистого музыкального пука, какой-то сдавленный сип. Словно канал не прочищен, словно труба забита. Тут же подхватила Гульназ – и получилось ещё хуже. Вовсе не звук, а свист какой-то. Сущий кошмар, диссонанс, какофония. Полный и абсолютный провал.

– Стоп! – крикнула Степанида Аграфовна и от злости хлопнула в ладони. – Это что за хрень такая!? Что за адская блевотина!? Вы шоколада нажрались?

Девочки замолчали и стояли, понуро опустив головы в пол. «Я же говорила, что попа слипнется, – думала про себя Наташа, – а они не верили…»

– Это никуда не годится! – продолжала разоряться Степанида. – Такое отношение к учёбе недопустимо в этом учебном заведении! Аверина, Залялетдинова – единицы. Решетилова, сможешь исполнить одна?

– Смогу, – тихо ответила Наташа.

– Приступай, слушаем!

Наташа вздохнула, отхлебнула из бутылочки кефира, несколько секунд настраивалась – и начала прокофьевскую тему по новой. Понимая, что она одна, и исполнение получится ограниченным, без разложения на трио, попыталась заполнить обертонами и вариациями собственную тему, чтобы звучала она богаче и насыщеннее. Вроде бы получилось.

– Молодчина! – воскликнула по завершении Степанида Аграфовна. – И в одиночку звучала как втроём. Пять с плюсом!

С чувством выполненного долга счастливая Наташа отошла к сидящим на полу одноклассникам, а Гульназ, злобно сверкая глазёнками, прошептала в это время на ухо Тане:

– Вот ведь сучка! За наш счёт прославляется…

Не удивительно, что до конца учебного года Таня с Гульназ в интернате не дожили.

Глава 4

После девятого класса, когда Наташе исполнилось пятнадцать, тётя Полина решила её побаловать. И себя тоже. Купить наконец-то путёвку на зарубежный курорт. За границей она ни разу в жизни не была, а тут пятидесятилетие подкралось, новое и достаточно горькое осознание от перемещения в следующую возрастную категорию, и как следствие – неумолимое желание заполнить эту горчинку каким-то позитивом. Пусть и небольшим, обманным, искусственным, но другая страна, новые впечатления, расширение горизонта восприятия – это тоже очень даже много значит. Особенно для умной и вдумчивой женщины.

Долго выбирала она куда податься. Очень ей хотелось, например, съездить на Кубу, которую по старой советской памяти очень любила и уважала. Неистовый Фидель, страстные и непреклонные барбудас, правдивая и принципиальная позиция в океане мировой лжи. Но прикинула, как всё это по деньгам выйдет и, как говорится, прослезилась – слишком уж дорого. И вся Латинская Америка, к которой она тоже большую симпатию испытывала, опять-таки в бюджет не укладывалась.

Восточное направление, всякие там Японии, Кореи, Таиланды, Китаи и Кампучии, она сразу же и решительно отвергла. Во-первых, ненамного дешевле, чем Куба, во-вторых, как-то не нравился ей жизненный уклад в этих странах, о котором она судила по кинофильмам и телевизионным репортажам, да и люди, скажем так, вызывали вопросы. Какие-то мелкие, суетливые мужчинки, которые, если перенести их с киноэкрана в её квартиру, едва до груди ей достанут, какие-то странные женщины с распущенными волосами, и что самое ужасное – все одинаковые на лицо. Многие сейчас любят смотреть азиатские дорамы, Полина тоже до известной степени киноманкой была, но как включит она какой корейский сериал, так через двадцать минут решительно и бесповоротно запутается: кто к кому пришёл, кем герои друг другу приходятся, это тот же самый человек, что в предыдущей сцене был, или кто-то другой – разобраться совершенно невозможно. Да и нравственный облик этих дальневосточных азиатов не очень удовлетворял её запросам – всё какая-то торговля органами, похищения детей, ужасные и извращённые убийства. По крайней мере именно это в кино показывали. Так что нет-нет, к чёрту эти ваши Кореи с Таиландами!

Пришлось остановиться на самом очевидном варианте – Турция. И ближе, и дешевле, и мужчины там более видные, рослые, внимательные. Да и сериалы куда добрее и душевнее, чем корейские. Полина уже две путёвки – себе и Наташе – в турагентстве забронировала, и залог успела внести, как вдруг Наташа, выпорхнув из стен интерната на летние каникулы, огорошила её заявлением:

– Тётя, ты что, какая Турция?! У меня всё лето расписано!

Огорошила – но, на самом деле, скорее порадовала. Потому что залог ещё можно забрать, за границу, говоря искренне, не так уж сильно и хотелось, да и мужчины в Турции не больно-то уж видные. И к русским женщинам пристают…

В общем, с каким-то даже внутренним облегчением отбросила Полина в сторону эту затею, от души порадовалась за племянницу и с головой погрузилась в административно-дорожные нюансы её перемещений.

А предполагалось их, этих перемещений, совсем немало.

Весь июнь и июль со школьным ансамблем «Сансара» (который поначалу назывался «Доремифасолька», но был переименован по просьбе учеников и отдельных родителей в силу наивной смехотворности первоначального названия), где Наташа солистка, она колесила по российским фестивалям. Среди них как и академические, проходящие в солидных зданиях консерваторий и филармоний, так и на открытом воздухе – в том числе фольклорные и роковые.

У школьного ансамбля репертуар готов под любую площадку – будь то классика, будь то попса, будь то тяжёлый металл. Это Марьяна Захарьевна так широко и грамотно вопрос поставила. Ну, надо сказать, ветрогонное искусство вообще никакими направлениями и стилями не брезгует – напротив, аккумулирует в себе все достижения мировой культуры и на новый уровень, в новой инкарнации их публике представляет. Да и коммерческая сторона вопроса тоже немаловажна. Школа-интернат – заведение бюджетное, каждую копейку считает. Бывают пожертвования от частных лиц, бывают целевые гранты от правительства и культурно-благотворительных организаций, но в целом широко не разгуляешься, на всём экономить приходится. А вот ансамбли, фестивали, концертная деятельность – это верный заработок, причём порой очень даже неплохой. Кроме «Сансары», в которой двенадцать человек, по стране ещё три формации от интерната колесило – современный электронный квартет, ностальгически-мещанский дуэт, исполнявший романсы, и кавер-группа с актуальными поп-хитами.

Наташа, в принципе, к любому из них примкнуть могла, потому что ограничений в репертуаре и потолка возможностей не имела, но преподавательский совет, и в особенности Марьяна Захарьевна, решили определить её в «Сансару», потому что у той реноме выше, и публика её воспринимает с энтузиазмом. Электронный квартет «Радиостанция», который ветрогонит компьютерно-синтезаторными хитами от «Крафтверка» до «Продиджи» вперемежку со своими собственными вещами (их пишет талантливый шестнадцатилетний мальчик Владик Перевёрстов, группа, по сути, представляет собой его личную реализацию) – это достаточно нишевое образование, преимущественно клубное. Дуэт «Две Иволги», там мальчик Антон Иволгин с девочкой Антониной Иволгиной, своей сестрой, напукивают старинные романсы вместе с популярными песнями из кинофильмов – это семейное образование, которое их родители планируют в последующем развить в отдельный бренд, Наташе совершенно не подходит. Она любой романс светрогонит куда лучше Иволгиных, но замыкаться в этом жанре – для неё тоска зелёная. Ну а в кавер-группу «Хвастуны» скидывают всех середняков и отстающих – просто чтобы подзаработать могли и на лето занятие имелось. Она и ресторанами не брезгует, если предложения таковые поступают. Там Наташе, которая настоящая жемчужина и восходящая звезда, и вовсе не место. А вот «Сансара» – это да, это её. Там художественным руководителем достаточно молодой и деятельный преподаватель интерната Василий Константинович Саранцев, очень талантливая и своеобразная личность, настоящий музыкальный эрудит, мощнейший аранжировщик и настоящий подвижник ветрогонства, которой любой, даже самой завалящей вещи придаст особенное, уникальное воплощение. Репертуар у «Сансары» широчайший, причём вещи все нестандартные, не заезженные – если классика, то мало кому известная, неожиданная, если рок-номера, то какие-то полузабытые, изысканные, отчаянно будоражащие душу, если фольклор – то тонкий, пронзительный, выверенный.

«Сансара» существует всего два года, но уже успела прослыть среди любителей музыки настоящей сенсацией. На её концерты со всей страны съезжаются. Уже ходят разговоры о записи альбома, только Саранцев пока не определился, с каким продюсером работать. Альбом, собственно говоря, и в Академии ветрогонства можно записать, там имеется своя студия, но Василий Константинович хочет, чтобы дело пошло дальше ветрогонных учебных заведений, чтобы был настоящий коммерческий релиз, чтобы он в чартах радиостанций и стриминговых сервисов фигурировал, чтобы от этого не только ему, но и всем музыкантам-школьникам настоящий и серьёзный доход получился. Так что пока определяется, а может и вовсе наоборот – не вполне доволен теми предложениями и продюсерскими кандидатурами, которые ему навязывают.

Практика эта – создавать собственные группы и по стране, а то и за рубежом с ними гастролировать – перешла в школу-интернат от Академии. Там их полным-полно. Штук двадцать, если не больше. Руководство не противится, если студенты желают продвигать себя под эгидой Академии. Лишь бы определённую копейку в бюджет учебного заведения от концертной деятельности отстёгивали.

Сопровождать Наташу во всех летних поездках тётя Полина, разумеется, не могла, но на фестиваль «Пришествие», который проходил под открытым небом в Тверской области, решила непременно выбраться. И не пожалела – однодневная поездка по впечатлениям и эмоциям оказалась столь бурной насыщенной, что превзошла любую Турцию. А возможно и Кубу.

С погодой повезло. Центральную Россию в июне частенько захватывают в плен дожди, превращая лето в невыносимую симфонию влаги и грязи, но на этот раз первый летний месяц оказался на удивление тёплым и солнечным. Самая подходящая погодка для оупен-эйров. Из пяти групп и ансамблей, которые значились на центральной сцене в этот день, «Сансара» стояла в списке первой. Ничего удивительного, школьный ансамбль всё-таки. Чудно, что вообще сюда попали. За ними шли какие-то молодые, но бодрые и набиравшие популярность рок-группы, а пятой, хедлайнером – классики русского рока «Малинов мост». В общем, всё логично и не обидно определили организаторы.

Полина Решетилова добралась до фестиваля на собственной машине – «Ладе Гранте». Её она, женщина в летах, приобрела всего три года назад. Тогда же и на права выучилась. Никогда не думала она, что придётся за руль садится, но бурная и деятельная натура однажды вывела её из равновесия и заставила решиться на неожиданный для себя шаг – освоение водительских премудростей. Дались они ей не то чтобы легко, но без особых треволнений, и вот, к настоящему времени вполне уверенно, Полина Николаевна рассекает на собственном автомобиле дороги Москвы и ближайших областей, когда выбирается туда по какой необходимости, либо же просто ради туристических впечатлений.

Оставив автомобиль на парковке, Полина направилась в бурлящую людскую массу, преимущественно молодую, и уже до начала концерта, пообщавшись с какими-то случайными, но весьма дружелюбными парнями и девушками, обрела нужный и совершенно точный градус восприятия реальности – восторженный, искренний, открытый. Толпа бурлила, переливалась разнообразными отблесками эмоций и с нетерпением ожидала начала концерта.