Читать онлайн Срочно требуется Пушкин! Прикольные рассказы бесплатно

Про мою подругу и немножко про меня

Двор у нас был большой. В нашем дворе гуляло много всяких детей — и мальчишек и девчонок. Но больше всех я любила Люську. Она была моей подругой. Мы с ней жили в соседних квартирах, а в школе сидели за одной партой.

У моей подруги Люськи были прямые жёлтые волосы. А глаза у неё были!.. Вы, наверное, не поверите, какие у неё были глаза. Один глаз зелёный, как трава. А другой — совсем жёлтый, с коричневыми пятнышками!

А у меня глаза были какие-то серые. Ну, просто серые, и всё. Совсем неинтересные глаза!

И волосы у меня были дурацкие — кудрявые и короткие. И огромные веснушки на носу. И вообще всё у Люськи было лучше, чем у меня. Вот только ростом я была выше.

Я ужасно этим гордилась. Мне очень нравилось, когда нас во дворе звали «Люська большая» и «Люська маленькая».

И вдруг Люська выросла. И стало непонятно, кто из нас большая, а кто маленькая.

А потом она выросла ещё на полголовы.

Ну, это было уже слишком! Я на неё обиделась, и мы перестали гулять вместе во дворе.

В школе я не смотрела в её сторону, а она не смотрела в мою, и все очень удивлялись и говорили: «Между Люськами чёрная кошка пробежала», и приставали к нам, почему мы поссорились.

После школы я теперь не выходила во двор.

Мне там нечего было делать.

Я слонялась по дому и не находила себе места. Чтобы не было так скучно, я украдкой, из-за занавески, смотрела, как Люська играет в лапту с Павликом, Петькой и братьями Кармановыми.

За обедом и за ужином я теперь просила добавки. Давилась, а всё съедала… Каждый день я прижималась затылком к стене и отмечала на ней красным карандашом свой рост. Но странное дело! Выходило, что я не только не расту, но даже, наоборот, уменьшилась почти на два миллиметра!

А потом настало лето, и я поехала в пионерский лагерь.

В лагере я всё время вспоминала Люську и скучала по ней.

И я написала ей письмо.

Здравствуй, Люся!

Как ты поживаешь? Я поживаю хорошо. У нас в лагере очень весело. У нас рядом течёт речка Воря. В ней вода голубая-голубая! А на берегу есть ракушки. Я нашла для тебя очень красивую ракушку. Она кругленькая и с полосками. Наверное, она тебе пригодится. Люсь, если хочешь, давай дружить снова. Пусть тебя теперь называют большой, а меня маленькой. Я всё равно согласна. Напиши мне, пожалуйста, ответ.

С пионерским приветом!

Люся Синицына.

Я целую неделю ждала ответа. Я всё думала: а вдруг она мне не напишет! Вдруг она больше никогда не захочет со мной дружить!.. И когда от Люськи наконец пришло письмо, я так обрадовалась, что у меня даже руки немножечко дрожали.

Здравствуй, Люся!

Спасибо, я поживаю хорошо. Вчера мне мама купила замечательные тапочки с белым кантиком. Ещё у меня есть новый большой мяч, прямо закачаешься! Скорее приезжай, а то Павлик с Петькой такие дураки, с ними неинтересно!

Ракушку ты смотри не потеряй.

С пионерским салютом!

Люся Косицына.

В этот день я до вечера таскала с собой голубой Люськин конвертик. Я всем рассказывала, какая у меня есть в Москве замечательная подруга Люська.

А когда я возвращалась из лагеря, Люська вместе с моими родителями встречала меня на вокзале. Мы с ней бросились обниматься… И тут оказалось, что я переросла Люську на целую голову.

Селиверстов не парень, а золото!

Селиверстова в классе не любили. Он был противный.

У него уши красные были и торчали в разные стороны. Он тощий был. И злой. Такой злой, ужас!

Однажды он меня чуть не убил!

Я в тот день была дежурной санитаркой по классу. Подошла к Селиверстову и говорю:

— Селиверстов, у тебя уши грязные! Ставлю тебе двойку за чистоту.

Ну что я такого сказала?! Так вы бы на него посмотрели!

Он весь побелел от злости. Кулаки сжал, зубами заскрипел… И нарочно, изо всей силы, как наступит мне на ногу!

У меня нога два дня болела. Я даже хромала. С Селиверстовым и до этого никто не дружил, а уж после этого случая с ним вообще весь класс перестал разговаривать. И тогда он знаете, что сделал? Когда во дворе мальчишки стали играть в футбол, взял и проткнул футбольный мяч перочинным ножом.

Вот какой был этот Селиверстов!

С ним даже за одной партой никто не хотел сидеть! Бураков сидел, а потом взял и отсел.

А Сима Коростылёва не захотела с ним в пару становиться, когда мы в театр пошли. И он её так толкнул, что она прямо в лужу упала!

В общем, вам теперь ясно, какой это был человек. И вы, конечно, не удивитесь, что, когда он заболел, никто и не вспомнил о нём.

Через неделю Вера Евстигнеевна спрашивает:

— Ребята, кто из вас был у Селиверстова?

Все молчат.

— Как, неужели за всю неделю никто не навестил больного товарища?! Вы меня удивляете, ребята! Я вас прошу сегодня же навестить Юру!

После уроков мы стали тянуть жребий, кому идти. И, конечно, выпало мне!

Дверь мне открыла женщина с утюгом.

— Ты к кому, девочка?

— К Селиверстову.

— А-а, к Юрочке? Вот хорошо! — обрадовалась женщина. — А то он всё один да один.

Селиверстов лежал на диване. Он был укрыт вязаным платком. Над ним к дивану была приколота салфетка с вышитыми розами. Когда я вошла, он закрыл глаза и повернулся на другой бок, к стене.

— Юрочка, — сказала женщина, — к тебе пришли.

Селиверстов молчал.

Тогда женщина на цыпочках подошла к Селиверстову и заглянула ему в лицо.

— Он спит, — сказала она шёпотом. — Он совсем ещё слабый!

И она наклонилась и ни с того ни с сего поцеловала этого своего Селиверстова.

А потом она взяла стопку белья, включила утюг и стала гладить.

— Подожди немножко, — сказала она мне. — Он скоро проснётся. Вот обрадуется! А то всё один да один. Что же это, думаю, никто из школы не зайдёт?

Селиверстов зашевелился под платком.

«Ага! — подумала я. — Сейчас я всё скажу! Всё!»

Сердце у меня забилось от волнения. Я даже встала со стула.

— А знаете, почему к нему никто не приходит?

Селиверстов замер.

Мама Селиверстова перестала гладить.

— Почему?

Она глядела прямо на меня. Глаза у неё были красные, воспалённые. И морщин довольно много на лице. Наверное, она была уже немолодая женщина… И она смотрела на меня так… И мне вдруг стало её жалко. И я забормотала непонятно что:

— Да вы не волнуйтесь!.. Вы не подумайте, что вашего Юру никто не любит! Наоборот, его очень даже любят! Его все так уважают!..

Меня пот прошиб. Лицо у меня горело. Но я уже не могла остановиться.

— Просто нам столько уроков задают — совсем нету времени! А ваш Юра ни при чём! Он даже очень хороший! С ним все хотят дружить! Он такой добрый! Он просто замечательный!

Мама Селиверстова широко улыбнулась и снова взялась за утюг.

— Да, ты права, девочка, — сказала она. — Юрка у меня не парень, а золото!

Она была очень довольна. Она гладила и улыбалась.

— Пол он мне не даёт мыть, сам моет. И в магазин ходит. И за сестрёнками в детский сад бегает. Хороший он! Правда, хороший!

И она обернулась и с нежностью посмотрела на своего Селиверстова, у которого уши так и пылали.

А потом она заторопилась в детский сад за детьми и ушла. И мы с Селиверстовым остались одни.

Я перевела дух. Без неё мне было как-то спокойнее.

— Ну вот что, хватит придуриваться! — сказала я. — Садись к столу. Я тебе уроки объяснять стану.

— Проваливай, откуда пришла, — донеслось из-под платка.

Ничего другого я и не ждала.

Я раскрыла учебник и затараторила урок.

Я нарочно тараторила изо всех сил, чтобы побыстрее кончить.

— Всё. Объяснила! Вопросы есть?

Селиверстов молчал.

Я щёлкнула замком портфеля и направилась к дверям. Селиверстов молчал. Даже спасибо не сказал. Я уже взялась за ручку двери, но тут он опять вдруг завозился под своим платком.

— Чего тебе?

— Ты… это…

— Да чего тебе, говори скорее!

— …Семечек хочешь? — вдруг выпалил Селиверстов.

— Чего? Каких семечек?!

— Каких-каких… Жареных!

И не успела я и слова сказать, как он выскочил из-под платка и босиком побежал к шкафу.

Он вынул из шкафа пузатый ситцевый мешочек и стал развязывать верёвку. Он торопился.

Руки у него дрожали.

— Бери, — сказал он.

На меня он не глядел. Уши у него горели малиновым огнём.

Семечки в мешке были крупные, одно к одному. В жизни я таких семечек не видала!

— Чего стоишь? Давай бери! У нас много. Нам из деревни прислали.

И он наклонил мешок и как сыпанёт мне в карман прямо из мешка! Семечки дождём посыпались мимо.

Селиверстов охнул, кинулся на пол и стал их собирать.

— Мать придёт, ругаться будет, — бормотал он. — Она мне вставать не велела…

Мы ползали по полу и собирали семечки. Мы так торопились, что два раза стукнулись головами. И как раз когда мы подняли последнее семечко, в замке звякнул ключ…

Всю дорогу домой я щупала шишку на голове, грызла семечки и смеялась:

«Ну и чудак этот Селиверстов! И не такой уж он и тощий! А уши — уши у всех торчат. Подумаешь, уши!»

Целую неделю ходила я к Селиверстову.

Мы писали упражнения, решали задачи. Иногда я бегала в магазин за хлебом, иногда в детский сад.

— Хорошая у тебя подружка, Юра! Что же ты мне раньше о ней ничего не рассказывал? Мог бы давно нас познакомить!

Селиверстов выздоровел.

Теперь он стал приходить ко мне делать уроки. Я познакомила его с мамой. Маме Селиверстов понравился.

И вот что я вам скажу: не такой уж он в самом деле плохой, Селиверстов!

Во-первых, он теперь учится хорошо, и Вера Евстигнеевна его хвалит.

Во-вторых, он больше ни с кем не дерётся.

В-третьих, он научил наших мальчишек делать змея с хвостом.

А в-четвёртых, он всегда ждёт меня в раздевалке, не то что Люська!

И я всем так говорю:

— Вот видите, вы думали, Селиверстов плохой. А Селиверстов хороший! Селиверстов не парень, а золото!

Пожар во флигеле, или Подвиг во льдах…

Мы с Мишкой так заигрались в хоккей, что совсем забыли, на каком мы находимся свете, и когда спросили одного проходящего мимо дяденьку, который час, он нам сказал:

— Ровно два.

Мы с Мишкой прямо за голову схватились. Два часа! Каких-нибудь пять минут поиграли, а уже два часа! Ведь это же ужас! Мы же в школу опоздали! Я подхватил портфель и закричал:

— Бегом давай, Мишка!

И мы полетели, как молнии. Но очень скоро устали и пошли шагом.

Мишка сказал:

— Не торопись, теперь уже всё равно опоздали.

Я говорю:

— Ох, влетит… Родителей вызовут! Ведь без уважительной же причины.

Мишка говорит:

— Надо её придумать. А то на совет отряда вызовут. Давай выдумаем поскорее!

Я говорю:

— Давай скажем, что у нас заболели зубы и что мы ходили их вырывать.

Но Мишка только фыркнул:

— У обоих сразу заболели, да? Хором заболели!.. Нет, так не бывает. И потом: если мы их рвали, то где же дырки?

Я говорю:

— Что же делать? Прямо не знаю… Ой, вызовут на совет и родителей пригласят!.. Слушай, знаешь что? Надо придумать что-нибудь интересное и храброе, чтобы нас ещё и похвалили за опоздание, понял?

Мишка говорит:

— Это как?

— Ну, например, выдумаем, что где-нибудь был пожар, а мы как будто ребёнка из этого пожара вытащили, понял?

Мишка обрадовался:

— Ага, понял! Можно про пожар выдумать, а то ещё лучше сказать, как будто лёд на пруду проломился, и ребёнок этот — бух!.. В воду упал! А мы его вытащили… Тоже красиво!

— Ну да, — говорю я, — правильно! Но пожар всё-таки лучше!

— Ну нет, — говорит Мишка, — именно что лопнувший пруд интереснее!

И мы с ним ещё немножко поспорили, что интересней и храбрей, и не доспорили, а уже пришли к школе. А в раздевалке наша гардеробщица тётя Паша вдруг говорит:

— Ты где это так оборвался, Мишка? У тебя весь воротник без пуговиц. Нельзя таким чучелом в класс являться. Всё равно уж ты опоздал, давай хоть пуговицы-то пришью! Вон у меня их целая коробка. А ты, Дениска, иди в класс, нечего тебе тут торчать!

Я сказал Мишке:

— Ты поскорее тут шевелись, а то мне одному, что ли, отдуваться?

Но тётя Паша шуганула меня:

— Иди, иди, а он за тобой! Марш!

И вот я тихонько приоткрыл дверь нашего класса, просунул голову, и вижу весь класс, и слышу, как Раиса Ивановна диктует по книжке:

— «Птенцы пищат…»

А у доски стоит Валерка и выписывает корявыми буквами:

«Птенцы пестчат…»

Я не выдержал и рассмеялся, а Раиса Ивановна подняла глаза и увидела меня. Я сразу сказал:

— Можно войти, Раиса Ивановна?

— Ах, это ты, Дениска, — сказала Раиса Ивановна. — Что ж, входи! Интересно, где это ты пропадал?

Я вошёл в класс и остановился у шкафа. Раиса Ивановна вгляделась в меня и прямо ахнула:

— Что у тебя за вид? Где это ты так извалялся? А? Отвечай толком!

А я ещё ничего не придумал и не могу толком отвечать, а так, говорю что попало, всё подряд, только чтобы время протянуть:

— Я, Раиса Иванна, не один… Вдвоём мы, вместе с Мишкой… Вот оно как. Ого!.. Ну и дела. Так и так! И так далее.

А Раиса Ивановна:

— Что-что? Ты успокойся, говори помедленней, а то непонятно! Что случилось? Где вы были? Да говори же!

А я совсем не знаю, что говорить. А надо говорить. А что будешь говорить, когда нечего говорить? Вот я и говорю:

— Мы с Мишкой. Да. Вот… Шли себе и шли. Никого не трогали. Мы в школу шли, чтоб не опоздать. И вдруг такое! Такое дело, Раиса Ивановна, прямо ох-хо-хо! Ух ты! Ай-яй-яй.

Тут все в классе рассмеялись и загалдели. Особенно громко — Валерка. Потому что он уже давно предчувствовал двойку за своих «птенцов». А тут урок остановился, и можно смотреть на меня и хохотать. Он прямо покатывался. Но Раиса Ивановна быстро прекратила этот базар.

— Тише, — сказала она, — дайте разобраться! Кораблёв! Отвечай, где вы были? Где Миша?

А у меня в голове уже началось какое-то завихрение от всех этих приключений, и я ни с того ни с сего брякнул:

— Там пожар был!

И сразу все утихли. А Раиса Ивановна побледнела и говорит:

— Где пожар?

А я:

— Возле нас. Во дворе. Во флигеле. Дым валит — прямо клубами. А мы идём с Мишкой мимо этого… как его… мимо чёрного хода! А дверь этого хода кто-то доской снаружи припёр. Вот. А мы идём! А оттуда, значит, дым! И кто-то пищит. Задыхается. Ну, мы доску отняли, а там маленькая девочка. Плачет. Задыхается. Ну, мы её за руки, за ноги — спасли. А тут её мама прибегает, говорит: «Как ваша фамилия, мальчики? Я про вас в газету благодарность напишу». А мы с Мишкой говорим: «Что вы, какая может быть благодарность за эту пустяковую девчонку! Не стоит благодарности. Мы скромные ребята». Вот. И мы ушли с Мишкой. Можно сесть, Раиса Ивановна?

Она встала из-за стола и подошла ко мне. Глаза у неё были серьёзные и счастливые.

Она сказала:

— Как это хорошо! Очень, очень рада, что вы с Мишей такие молодцы! Иди садись. Сядь. Посиди…

И я видел, что она прямо хочет меня погладить или даже поцеловать. И мне от всего этого не очень-то весело стало. И я пошёл потихоньку на своё место, и весь класс смотрел на меня, как будто я и вправду сотворил что-то особенное. И на душе у меня скребли кошки. Но в это время дверь распахнулась, и на пороге показался Мишка. Все повернулись и стали смотреть на него. А Раиса Ивановна обрадовалась.

— Входи, — сказала она, — входи, Мишук, садись. Сядь. Посиди. Успокойся. Ты ведь, конечно, тоже переволновался.

— Ещё как! — говорит Мишка. — Боялся, что вы заругаетесь.

— Ну, раз у тебя уважительная причина, — говорит Раиса Ивановна, — ты мог не волноваться. Всё-таки вы с Дениской человека спасли. Не каждый день такое бывает.

Мишка даже рот разинул. Он, видно, совершенно забыл, о чём мы с ним говорили.

— Ч-ч-человека? — говорит Мишка и даже заикается. — С…с…спасли? А кк…кк…кто спас?

Тут я понял, что Мишка сейчас всё испортит. И я решил ему помочь, чтобы натолкнуть его и чтобы он вспомнил, и так ласковенько ему улыбнулся и говорю:

— Ничего не поделаешь, Мишка, брось притворяться… Я уже всё рассказал!

И сам в это время делаю ему глаза со значением: что я уже всё наврал и чтобы он не подвёл! И я ему подмигиваю, уже прямо двумя глазами, и вдруг вижу — он вспомнил! И сразу догадался, что надо делать дальше! Вот наш милый Мишенька глазки опустил, как самый скромный на свете маменькин сынок, и таким противным, приличным голоском говорит.

— Ну зачем ты это! Ерунда какая…

И даже покраснел, как настоящий артист. Ай да Мишка! Я прямо не ожидал от него такой прыти. А он сел за парту как ни в чём не бывало и давай тетради раскладывать. И всё на него смотрели с уважением, и я тоже. И наверно, этим дело бы и кончилось. Но тут чёрт всё-таки дёрнул Мишку за язык, он огляделся вокруг и ни с того ни с сего сказал:

— А он вовсе не тяжёлый был. Кило десять-пятнадцать, не больше…

Раиса Ивановна говорит:

— Кто? Кто не тяжёлый, кило десять-пятнадцать?

— Да мальчишка этот.

— Какой мальчишка?

— Да которого мы из-подо льда вытащили…

— Ты что-то путаешь, — говорит Раиса Ивановна, — ведь это была девочка! И потом, откуда там лёд?

А Мишка гнёт своё:

— Как — откуда лёд? Зима, вот и лёд! Все Чистые пруды замёрзли. А мы с Дениской идём, слышим — кто-то из проруби кричит. Барахтается и пищит. Карабкается. Бултыхается и хватается руками. Ну, а лёд что? Лёд, конечно, обламывается! Ну, мы с Дениской подползли, этого мальчишку за руки, за ноги — и на берег. Ну, тут дедушка его прибежал, давай слёзы лить…

Я уже ничего не мог поделать: Мишка врал как по писаному, ещё лучше меня. А в классе уже все догадались, что он врёт и что я тоже врал, и после каждого Мишкиного слова все покатывались, а я ему делал знаки, чтобы замолчал и перестал врать, потому что он не то врал, что нужно, но куда там! Мишка никаких знаков не замечал и заливался соловьём:

— Ну, тут дедушка нам говорит: «Сейчас я вам именные часы подарю за этого мальчишку». А мы говорим: «Не надо, мы скромные ребята!»

Я не выдержал и крикнул:

— Только это был пожар! Мишка перепутал!

— Ты что, рехнулся, что ли? Какой может быть в проруби пожар? Это ты всё позабыл.

А в классе все падают в обморок от хохота, просто помирают. Раиса Ивановна ка-ак хлопнет по столу! Все замолчали. А Мишка так и остался стоять с открытым ртом.

Раиса Ивановна говорит:

— Как не стыдно врать! Какой позор! И я-то их считала хорошими ребятами!.. Продолжаем урок.

И все сразу перестали на нас смотреть. И в классе было тихо и как-то скучно. И я написал Мишке записку: «Вот видишь, надо было говорить правду!»

А он прислал ответ: «Ну конечно! Или говорить правду, или получше сговариваться».

Рыцари

Когда репетиция хора мальчиков окончилась, учитель пения Борис Сергеевич сказал:

— Ну-ка, расскажите, кто из вас что подарил маме на Восьмое марта? Ну-ка ты, Денис, докладывай.

— Я маме на Восьмое марта подарил подушечку для иголок. Красивую. На лягушку похожа. Три дня шил, все пальцы исколол. Я две такие сшил.

А Мишка добавил:

— Мы все по две сшили. Одну — маме, а другую — Раисе Ивановне.

— Это почему же все? — спросил Борис Сергеевич. — Вы что, так сговорились, чтобы всем шить одно и то же?

— Да нет, — сказал Валерка, — это у нас в кружке «Умелые руки» — мы подушечки проходим. Сперва проходили чёртиков, а теперь подушечки.

— Каких ещё чёртиков? — удивился Борис Сергеевич.

Я сказал:

— Пластилиновых! Наши руководители Во-лодя и Толя из восьмого класса полгода с нами чёртиков проходили. Как придут, так сейчас: «Лепите чёртиков!» Ну, мы лепим, а они в шахматы играют.

— С ума сойти, — сказал Борис Сергеевич. — Подушечки! Придётся разобраться! Стойте! — И он вдруг весело рассмеялся. — А сколько у вас мальчишек в первом «В»?

— Пятнадцать, — сказал Мишка, — а девочек — двадцать пять.

Тут Борис Сергеевич прямо покатился со смеху.

А я сказал:

— У нас в стране вообще женского населения больше, чем мужского.

Но Борис Сергеевич отмахнулся от меня.

— Я не про то. Просто интересно посмотреть, как Раиса Ивановна получает пятнадцать подушечек в подарок! Ну ладно, слушайте: кто из вас собирается поздравить своих мам с Первым мая?

Тут пришла наша очередь смеяться. Я сказал:

— Вы, Борис Сергеевич, наверное, шутите, не хватало ещё и на май поздравлять.

— А вот и неправильно, именно что необходимо поздравить с маем своих мам. А это некрасиво: только раз в году поздравлять. А если каждый праздник поздравлять — это будет по-рыцарски. Ну, кто знает, что такое рыцарь?

Я сказал:

— Он на лошади и в железном костюме.

Борис Сергеевич кивнул.

— Да, так было давно. И вы, когда подрастёте, прочтёте много книжек про рыцарей, но и сейчас, если про кого говорят, что он рыцарь, то это, значит, имеется в виду благородный, самоотверженный и великодушный человек. И я думаю, что каждый пионер должен обязательно быть рыцарем. Поднимите руки, кто здесь рыцарь?

Мы все подняли руки.

— Я так и знал, — сказал Борис Сергеевич, — идите, рыцари!

Мы пошли по домам. А по дороге Мишка сказал:

— Ладно уж, я маме конфет куплю, у меня деньги есть.

И вот я пришёл домой, а дома никого нету. И меня даже досада взяла. Вот в кои-то веки захотел быть рыцарем, так денег нет! А тут, как назло, прибежал Мишка, в руках нарядная коробочка с надписью: «Первое мая». Мишка говорит:

— Готово, теперь я рыцарь за двадцать две копейки. А ты что сидишь?

— Мишка, ты рыцарь? — сказал я.

— Рыцарь, — говорит Мишка.

— Тогда дай взаймы.

Мишка огорчился:

— Я всё истратил до копейки.

— Что же делать?

— Поискать, — говорит Мишка, — ведь двадцать копеек — маленькая монетка, может, куда завалилась хоть одна, давай поищем.

И мы всю комнату облазили — и за диваном, и под шкафом, и я все туфли мамины перетряхнул, и даже в пудре у неё пальцем поковырял. Нету нигде.

Вдруг Мишка раскрыл буфет:

— Стой, а это что такое?

— Где? — говорю я. — Ах, это бутылки. Ты что, не видишь? Здесь два вина: в одной бутылке — чёрное, а в другой — жёлтое. Это для гостей, к нам завтра гости придут.

Мишка говорит:

— Эх, пришли бы ваши гости вчера, и были бы у тебя деньги.

— Это как?

— А бутылки, — говорит Мишка, — да за пустые бутылки деньги дают. На углу. Называется «Приём стеклотары»!

— Что же ты раньше молчал! Сейчас мы это дело уладим. Давай банку из-под компота, вон на окне стоит.

Мишка протянул мне банку, а я открыл бутылку и вылил черновато-красное вино в банку.

— Правильно, — сказал Мишка. — Что ему сделается?..

— Ну конечно, — сказал я. — А куда вторую?

— Да сюда же, — говорит Мишка, — не всё равно? И это вино, и то вино.

— Ну да, — сказал я. — Если бы одно было вино, а другое керосин, тогда нельзя, а так, пожалуйста, ещё лучше. Держи банку.

И мы вылили туда и вторую бутылку.

Я сказал:

— Ставь её на окно! Так. Прикрой блюдечком, а теперь бежим!

И мы припустились. За эти две бутылки нам дали двадцать четыре копейки. И я купил маме конфет. Мне ещё две копейки сдачи дали. Я пришёл домой весёлый, потому что я стал рыцарем, и, как только мама с папой пришли, я сказал:

— Мам, я теперь рыцарь. Нас Борис Сергеевич научил!

Мама сказала:

— Ну-ка расскажи!

Я рассказал, что завтра я маме сделаю сюрприз. Мама сказала:

— А где же ты денег достал?

— Я, мам, пустую посуду сдал. Вот две копейки сдачи.

Тут папа сказал:

— Молодец! Давай-ка мне две копейки на автомат!

Мы сели обедать. Потом папа откинулся на спинку стула и улыбнулся:

— Компотику бы.

— Извини, я сегодня не успела, — сказала мама.

Но папа подмигнул мне:

— А это что? Я давно уже заметил.

И он подошёл к окну, снял блюдечко и хлебнул прямо из банки. Но тут что было! Бедный папа кашлял так, как будто он выпил стакан гвоздей. Он закричал не своим голосом:

— Что это такое? Что это за отрава?!

Я сказал:

— Папа, не пугайся! Это не отрава. Это два твоих вина!

Тут папа немножко пошатнулся и побледнел.

— Какие два вина?! — закричал он громче прежнего.

— Чёрное и жёлтое, — сказал я, — что стояли в буфете. Ты, главное, не пугайся.

Папа побежал к буфету и распахнул дверцу. Потом он заморгал глазами и стал растирать себе грудь. Он смотрел на меня с таким удивлением, будто я был не обыкновенный мальчик, а какой-нибудь синенький или в крапинку. Я сказал:

— Ты что, папа, удивляешься? Я вылил твои два вина в банку, а то где бы я взял пустую посуду? Сам подумай!

Мама вскрикнула:

— Ой!

И упала на диван. Она стала смеяться, да так сильно, что я думал, ей станет плохо. Я ничего не мог понять, а папа закричал:

— Хохочете? Что ж, хохочите! А между прочим, этот ваш рыцарь сведёт меня с ума, но лучше я его раньше выдеру, чтобы он забыл раз и навсегда свои рыцарские манеры.

И папа стал делать вид, что он ищет ремень.

— Где он? — кричал папа. — Подайте мне сюда этого Айвенго! Куда он провалился?

А я был за шкафом. Я уже давно был там на всякий случай. А то папа что-то сильно волновался. Он кричал:

— Слыханное ли дело выливать в банку коллекционный чёрный «Мускат» урожая 1954 года и разбавлять его жигулёвским пивом?!

А мама изнемогала от смеха. Она еле-еле проговорила:

— Ведь это он… из лучших побуждений… Ведь он же… рыцарь… Я умру от смеха.

И она продолжала смеяться.

А папа ещё немного пометался по комнате и потом ни с того ни с сего подошёл к маме. Он сказал:

— Как я люблю твой смех.

И наклонился и поцеловал маму.

И я тогда спокойно вылез из-за шкафа.

Митя и Галилей

Подарили как-то третьекласснику Мите Печёнкину книжку про великих учёных, чтобы они на Митю личным примером положительно влияли. Митя — человек серьёзный, научную книгу начал читать научно. По алфавиту, с Архимеда. Интересно оказалось. А когда Мите интересно, Митя сложа руки не сидит — характер не тот.

У Архимеда главное открытие какое? Правильно: сколько Архимеда в ванну ныряет, столько воды из ванны и выплёскивается. Так и называется — закон Архимеда. То есть теперь, по правильному, надо говорить «закон Архимеда-Печёнкина», потому что он на Мите проверен. Жаль только, мама с папой открытия не поняли — когда всю воду с пола убрали, запретили Мите строго-настрого про Архимеда читать. Там ведь дальше по книжке Архимед вражеский флот солнечными лучами сжёг — мало ли чего на этот счёт Митя удумает. Пожар — не вода, с пола не уберёшь. Вот и сказал папа Мите:

— Читай-ка ты лучше сразу дальше, про Галилея.

Галилей — он вроде безобидный. Ну доказывал, что Земля вертится — так ведь она всё равно вертеться будет, как бы Митя ни постарался.

Сказано — сделано, стал Митя про Галилея читать. А Галилей чем славен? Много чем, оказывается: и телескоп придумал, и пятна на Солнце углядел, и вещи всякие с башни сбрасывал — смотрел, как полетят. Про башню Мите особенно понравилось. Прихватил он книжку и к однокласснику своему Женьке Петрову отправился. Не то чтобы у Женьки своя башня была — зато балкон имелся, и этаж четвёртый.

— Вот скажи ты мне, Женечка, — начал Митя издалека, — что быстрее на землю упадёт — килограмм железа или килограмм пуха?

Женька, понятное дело, за же-лезо высказался. Тут ему Ми-тя книжку про Галилея показал — а там русским языком написано, что тяжёлые предметы падают вниз так же быстро, как и лёгкие. Подумали, подумали, да и решили: книжка, конечно, авторитетная, однако в науке всё надо подвергать сомнению. Никому нельзя на слово верить, даже Галилею. Вот если бы сам Галилей всему верил, что в книжках пишут — разве бы он догадался, что Земля вертится? В общем, опыт надо ставить.

Приходят с работы Женькины родители — смотрят, а перед домом толпа собралась, и все на их балкон уставились. Пожарных вроде не видно и дыма нет — и то хорошо. Протолкались родители поближе: под балконом газон верёвочками натянутыми огорожен, на верёвочках бумажки надеты: «Не входить! Опыт!», а на газоне куча подушек валяется, Женькин пуховик, папины гантели, мамины кастрюли и конь чугунный, декоративный.

Бросились родители домой — и вовремя, успели у пары серьёзных учёных мамину пуховую шаль отнять и ключ гаечный.

Женьке сильно попало. А Митю родители даже не наказали. Только он всё равно мрачнее тучи ходил: опыт-то не удался. Как ни старались, а всё одно: железяки быстрее подушек падают.

Женька вроде бы больше всех от опытов пострадал, а Митю утешает:

— Да не расстраивайся! Ну ошиб-ся твой Галилей, ничего страшного, с кем не бывает.

Только Митя не утешается — вдруг он тогда и про Землю ошибся? Может, она и не вертится вовсе, и на трёх китах или там слонах держится? Как проверить?

Целый день Митя за науку переживал. Уже и папа его пожалел: начал было за ужином объяснять, что опыт надо в вакууме делать. Только мама папе договорить не дала — локтем под рёбра стукнула и рот заткнула пирожком с яблоками. Митиной научной мысли испугалась. Хотела даже книжку от Мити спрятать, да Митя её и так у Женьки забыл.

Только научная мысль — она ведь как Земля: всё равно вертится. Книжку Женька следующим вечером обратно принёс. С закладкой на страничке «Летательные машины Леонардо да Винчи».

Как я провёл лето

Однажды ранней осенью, сразу после летних каникул, Женька Петров делал домашнее задание. Сочинение писал.

Парень он хороший, только вот немножко невнимательный. Отвле-каться любит. Как, бывало, отвле-чётся, так или домашнее задание забудет записать, или расписание уроков перепутает. А уж сколько описок по невнимательности делает, что в классной работе, что в домашней, — ни в сказке сказать, ни пером описать. Даже в своей собственной фамилии иногда буквы путает: то Ветров получается, то Педров. Мама с ним билась, билась, да и решила: пусть сын домашнее задание сначала на черновике делает, карандашом, чтобы исправлять легко было, а потом уже ручкой переписывает.

Вот сел Женька за сочинение: тетрадку приготовил, с мыслями собрался — хвать, а где карандаш? Все карандаши за лето куда-то подевались. Только один посреди стола лежит: толстый-толстый, чёрный-пречёрный, а сбоку надпись золотыми буквами: «КРАНДАШ ПРАСТОЙ». Иностранный, наверное. Видно, мама купила к новому учебному году, потому как раньше такого карандаша не было. Взял мальчик карандаш и вывел старательно: «Как я провёл лето».

А карандаш тот был на самом деле вовсе не простой, простым он только притворялся. Волшебный был карандаш.

Пока Женька писал: «Лето я провёл в деревне, у бабушки», карандаш ждал. После «мы ходили в лес за грибами» тоже ничего не случилось. Но вот отвлёкся Женька, в окно загляделся. А рука его тем временем вывела: «В лесу растут деревья. Злки и берёзки». Это он в слове «ёлки» первую букву не в ту сторону написал, по невнимательности. Тут всё и началось.

Перво-наперво, все ёлки вокруг бабушкиной деревни в Злки превратились — те же ёлки, только злобные-презлобные. Не подходи к ним, зверь, не подлетай, птица, — мигом на иголки наденут.

Женька дальше пишет: «По утрам кровы выходят пастись на зелёный лук»… Всего-то ничего перепутал — а на лугу, где деревенские коровы паслись, вместо свежей травки уже сплошной лук зелёный растёт. По луку кровы ходят — крыши на ножках. Пастух на кров внимания не обращает: с коня упал и встать не может, потому как на сапогах у него вместо шпор теперь шторы пристёгнуты — голубенькие в белый цветочек.

А Женька уже поля деревенские описывает: какая там пшеница растёт, какие васильки цветут. Среди пшеницы полевые мишки бегают — медведи такие, с длинными тонкими хвостиками, — пищат и зёрнышки грызут. По полям трактора и комбайны где попало стоят, заглохли: были в них водители опытные, а теперь — опятные.

Написал Женька про поля, за птиц принялся.

Замолчал и свалился с дерева жирный саловей — не выдержала ветка.

По дворам кубицы запрыгали — птицы вроде курицы, только с виду как кубики детские: шесть сторон, по углам крылья с лапками торчат. Яйца кубицы несут — с виду один в один кусочки сахара растворимого, только малость побольше. За главного у кубиц питух — птица-бочонок, вместо клюва соломинка для коктейлей. Где питух лужу увидит, тут же соломинку в неё опустит да и высосет в один присест. И колодец бы выпил, да хорошо, соломинка коротковата.

По небу стаи ворон полетели. Это раньше они с неба на всех каркали, а теперь молча летают, потому как в слове «каркают» буква «р» пропущена. Как появится такая стая, все врассыпную бегут и где попало прячутся — боятся.

В общем, нехорошо стало в деревне — да и на город как бы не перекинулось! Но тут, по счастью, бросил Женька карандаш и к окну подбежал: посмотреть, как две собаки подрались. Честь и слава тем собакам! Это из-за них ни изюмительный закат над рекой не случился, ни того худшая беда — свежий рассыпчатый ворог не нагрянул.

Зато мама пришла. Прочитала черновик, головой покачала да ластиком всё в порядок и привела.

А чёрный-пречёрный карандаш пропал, будто и не было его. Видно, ещё к кому-то отправился. Не к вам ли?

Как Митя кактусом был

Есть у Мити Печёнкина самый любимый день в году. Думаете, Новый год? Или день рождения? А вот и неправда! Самый любимый Митин день — это Первое апреля, День смеха. Митю ведь хлебом не корми — дай только над кем-нибудь подшутить. Когда дети себя весь год хорошо ведут и Дед Мороз ими доволен — они в Новый год хорошие подарки получают. А Митин папа всегда первого апреля узнаёт, доволен ли им Митя. Просто смотрит, что же у него утром в тюбике вместо зубной пасты окажется: если сгущёнка, то хорошо, а если горчица или, хуже того, гуталин сапожный — тогда плохо.

Это только скучные люди, у которых и воображения-то нет, первого апреля друг другу «у вас вся спина белая» говорят и думают — пошутили, — так Митя считает. Сам он всегда к весёлому делу серьёзно готовится — и шутки придумывает, и реквизит подбирает. В прошлом году даже шить пришлось научиться — это когда он из старой штормовки мешок сделал, один в один как у инкассаторов, что деньги возят, и у банкомата положил. А в мешке газеты нарезанные и записка: «С Первым апреля!» Директор школы, Иван Анатольевич, вместе с начальником инкассаторов потом долго смеялись и говорили, что хорошая проверка на порядочность получилась.

В этом году шить не понадобилось — всего-то отвёртку из дома прихватить. Ну и встать пораньше, чтобы в школу первым прийти. Там уж Митя за пять минут справился — с учительской табличку на дверь буфета перевесил, а с буфета — на учительскую. Хотел ещё вывеску «Директор» на кладовку для швабр приспособить, да только директор в этот день ещё раньше Мити встал и с утра туда-сюда по школе бегал. Нервничал. Как тут не нервничать, когда у тебя в школе всяких Печёнкиных восемьсот двадцать пять человек, и всем День смеха подавай?

Пришёл Митя к себе в класс довольный. По дороге ещё успел в кабинет биологии заглянуть. Дверь открыта была, биолог Антон Семёнович как раз вместо буфета за бутербродом в учительскую вышел. А на столе кружку чая оставил. Митя к Антону Семёновичу вообще-то хорошо относился, кружок юных биологов посещал — но ведь Первое апреля всё-таки! Да и не позавтракал второпях. Так что чай он в один момент выпил, а в кружку удобрения для кактусов из бутылочки плеснул — по цвету не отличишь. У биолога в кабинете весь подоконник в этих кактусах, и дома, говорят, тоже. Да он и сам на кактус похож, такой же кругленький, и на голове «ёжик», разве что не зелёный. Значит, решил Митя, никакого вреда ему от удобрения не будет — польза одна.

Женьке Петрову рассказал, посмеялись. Урок литературы начался. И вдруг биолог забегает:

— Простите, Наталья Сергеевна, у меня важное объявление! Дети, сегодня в кабинете биологии пропал новейший экспериментальный состав для превращения живой материи в кактус. Состав был на столе в кружке, и я боюсь, что его кто-то мог нечаянно выпить. Этому человеку нужно срочно поставить сорок уколов в живот специальным средством.

Тут Митя, конечно, не утерпел, заёрзал, руку поднял:

— А если не поставить уколы?

— Тогда, — грустно сказал Антон Семёнович, — скоро начнётся превращение. Сначала кожа начнёт чесаться, на следующее утро позеленеет, иголки прорежутся, и к завтрашнему вечеру — кактус. Если повезёт, то, может, не целиком. Вот один англичанин совсем немного отхлебнул, и у него теперь только на ушах колючки.

Тут биолог на Митю пристально так посмотрел:

— А кстати, Печёнкин, ты просто так интересуешься или это тебе срочно в живот уколы надо ставить?

— Просто так интересуюсь, — скоренько ответил Митя и в книжку уткнулся.

Биолог ещё немножко поговорил про то, какие кактусы вообще-то замечательные, и в другие классы убежал объявление делать. А Митя сидит и думает: скорее бы перемена, сбегать в зеркало посмотреть — зеленеет или не зеленеет? И чешется как-то не так, особенно уши…

Только Наталья Сергеевна в буфет вместо учительской на перемену ушла, как все Митю обступили, даже из других классов народ прибежал. Петров разболтал — лучший друг, называется! Посмотрели и решили: кажется, зеленеть начал. Митя и сам в зеркало посмотрел: то ли просто раньше не замечал, то ли правда ка-кие-то точечки на ушах появились. Ладно если веснушки, а если колючки режутся? Петров лупу притащил из кабинета физики, чтобы колючки лучше видно было, а отличница Катя Сухина — книжку из школьной библиотеки. «Кактусы и другие суккуленты» называется. Суккуленты — это растения такие, которые водой впрок запасаться научились и даже в пустыне расти могут.

На следующем уроке все учебник математики читали, а Митя — про кактусы: как их поливать и что они любят. О будущем думал. Обидно как-то получается: кто-то смолоду в космонавты готовится, а он вот — в суккуленты. Ну уж нет! Лучше пусть сорок раз в живот уколют, чем самому колючками обрастать. Поднял Митя руку и в медпункт попросился, в связи с суккулентным самочувствием.

В медпункте доктор Тамара Ивановна Митю выслушала, на кушетку уложила и велела не вставать, а сама за биологом побежала. Антон Семёнович пришёл, на Митю посмотрел и говорит:

— А помнишь, Печёнкин, как ты год назад на кружке´ доклад сделал про растение с Галапагосских островов, которое опыляется только заезжими биологами?

— Так это ведь шутка бы-ла, — отвечает ему Митя жалобным голосом, — первоапрельская! Первого апреля на шутки не обижаются!

— А знаешь, Печёнкин, — не унимается биолог, — какая это невкусная штука — удобрение, ежели его выпить? Прямо не пойму, за что оно кактусам нравится…

Тут уже Митя чуть не заплакал:

— Антон Семёнович, ну пожалуйста, не оставляйте меня кактусом, вколите лекарство!

А биолог засмеялся и говорит:

— С Первым апреля тебя, Пе-чён-кин! Не придумали ещё такого средства, чтобы людей в кактусы превращать. А в кру´жке чай был. Так что иди на урок и не бойся.

Митя и пошёл. И, конечно, всем рассказал, что он теперь никому ни о чём рассказывать права не имеет, потому как зачислен на службу в секретный отряд суккулентов-оборотней, а командует этим отрядом биолог Антон Семёнович.

И все поверили.

Когда я была маленькая

Когда я была маленькая, я была очень забыв-чивая. Я и сейчас забывчивая, но раньше ― прос-то ужас!..

В первом классе я забыла прийти в школу первого сентября, и пришлось целый год ждать следующего первого сентября, чтобы идти сразу во второй.

А во втором классе я забыла свой ранец с учебниками и тетрадками, и мне пришлось возвращаться домой. Ранец я взяла, но забыла дорогу в школу и вспомнила о ней только в четвёртом классе. Но в четвёртом классе я забыла причесаться и пришла в школу совершенно лохматая. А в пятом ― перепутала, осень сейчас, зима или лето ― и вместо лыж принесла на физкультуру ласты. А в шестом классе я забыла, что в школе надо вести себя прилично, и притопала в класс на руках. Как акробат! Но зато в седьмом классе… Ой, фу ты… Снова забыла. Ну, потом расскажу, когда вспомню.

Срочно требуется Пушкин!

― Зашквар, Наташа! ― с порога сказал Никита прабабушке.

— Что стряслось? Почему зашквар?

Прабабушка никогда не морщилась и не ругалась на всякие современные слова. Успокаивала папу, маму и бабушку с дедушкой: пусть в детстве и в молодости говорят на своём языке, дайте вы детству в детстве отыграться, а то застрянет человек в положении «трудного подростка» до самой старости, а это очень нелепо выглядит, когда взрослый человек или даже вообще старичок говорит как подросток. Прабабушка очень хорошая. И хорошо, что папа с мамой всё время работают, а бабушка с дедушкой ещё молодые и всегда где-то путешествуют или катаются на горных лыжах. Бабушка и мама стали бы закатывать глаза в ответ на «зашквар», а папа и дедушка, пожалуй, заставили бы вы-учить стих Пушкина и рассказать с выражением.

Пушкин! Из-за него и весь зашквар!

— Короче, ― сказал Никита, снимая кроссовки нога об ногу и вылезая из куртки и рюкзачка одновременно. ― Нам велели думать про Пушкина.

На урок литературы к третьеклассникам пришли практиканты из педагогического университета ― Феофания Ивановна и Азамат Магомедович. Поговорили о том о сём, и нормальные с виду люди, а потом говорят:

— Давайте подумаем про Пушкина.

Полищук, главный отличник, тут же выступил:

— В прошлом году у нас был конкурс чтецов по Пушкину, и я так прочитал отрывок из романа «Евгений Онегин», что мне подарили диск с показательными выступлениями служебных собак!

Феофания Ивановна и Азамат Магомедович похвалили Полищука и сказали:

— Конечно, все вы знаете наизусть стихи Пушкина, и это очень хорошо. Но давайте прос-то про него подумаем.

— Что про него думать? ― не понял Аглынин. ― Он великий, про него и так все знают.

— Ну вот смотри, ― сказал Азамат Магомедович. ― Тебя кто знает? Мама с папой, родные и друзья. Немного вроде, но они о тебе думают, помнят. А Пушкина знают все сто сорок миллионов людей в России, и в мире тоже ещё многие. Получается, что он всеобщий, но совершенно ничей. Думают про него только специалисты, или те, кто изучает русский язык, или артисты, которые поют оперу «Пиковая дама» или играют в спектакле «Борис Годунов».

— Не факт, что артисты про него думают, ― засомневалась Феофания Ивановна. ― Просто поют, играют, и всё.

— А Пушкин нам всем, кто живёт в России и говорит по-русски, ― как родной. Без Пушкина и его стихов не было бы современного русского языка. До Пушкина стихи писали только по торжественным случаям, чтобы поздравить с днём рождения царей, и в стихах было очень много слов, которые простые люди не могли понять. Пушкин первый стал писать стихи нормальным человеческим языком, а не трудными непонятными словами. Он вообще любил народные, разговорные слова, которые раньше в стихах, считалось, употреблять нельзя.

— Как «ништяк» и «зашквар»? ― уточнила Катя Дёмина.

— Точно! ― сказала Феофания Ивановна. ― Только раньше вместо этих слов были другие, но их в стихах никто не писал, а Пушкин не побоялся. Потому что он храбрый.

— Так что, друзья, задание такое ― подумать про Пушкина, ― решил Азамат Магомедович. ― Думайте про него, ему будет приятно. Это ничего, что он давно умер, ведь душа его живая и он, на самом деле, слышит наши мысли. Давайте подумаем, например ― если бы Пушкин оказался с нами сегодня, в нашей сегодняшней жизни, то как бы он жил? Ждём ваших мыслей к завтрашнему дню. Можно в письменном виде, на листочке.

Прозвенел звонок. Звонок в Никитиной школе играет начало песни «Где-то на белом свете» из старинного фильма про Шурика.

— А можно не подписывать? ― спросила Анжела, главная красавица класса.

— Что же такое ты про Пушкина думаешь, что подписываться не хочешь? ― засмеялась Феофания Ивановна, достала из сумки два банана и один дала Азамату Магомедовичу. ― Ладно, можно!

Никита и прабабушка как следует подкрепились и стали выполнять задание по литературе.

«Если бы Пушкин оказался сейчас тут, вместе с нами, в нашем времени, он бы, конечно, сначала очень удивился, а потом бы обрадовался. Ещё бы! Ведь можно сесть на самолёт и полететь в Африку, на родину предков!

Он бы так и поступил первым делом, интересно же. Из Африки Пушкин инстаграмил бы прикольные фоточки и видосы и постил бы репортажи на «Фейсбуке». Прабабушка сказала, что Пушкин ни разу не был за границей ― царь не пускал. Нет, ну реальный зашквар! Никита в свои десять лет уже побывал в Черногории, Хорватии и Латвии. Отжёг вообще царь ― Пушкина за границу не пускать! Хотя понять можно ― вдруг Пушкин там, вдали от дома, потеряется и не вернётся обратно? А ведь он ― наше сокровище! После Африки Пушкин поехал бы путешествовать, а мы бы следили за ним в «Инстаграме». Потом Пушкин вернулся бы в Россию и занялся шопингом ― а то неудобно в таком плаще и шляпе. Так, стоп, нет. Пушкин бы сначала пошёл покупать современную одежду, а потом уже в Африку. Интересно, какую бы одеж-ду он купил?»

Думать про Пушкина оказалось так интересно, что Никита с прабабушкой исписали несколько листочков. А назавтра оказалось, что интересно было всем ― про Пушкина набралась целая кипа! Весь урок читали и разговаривали, и про перемену никто не вспоминал.

«Пушкин бы очень обрадовался, что живёт в наше время. Он пошёл бы на шопинг, но решил бы, что модно одеваться ― полная ерунда, и наряжался бы во всё прикольное из секонд-хенда. Ходил бы в старых джинсах, толстовке, военной куртке и майках с принтами. Потому что Пушкин умный ― он понимает, что модная одежда, всякие там коллекции «Весна ― Лето» ― это ерунда для девчонок, а носить надо то, в чём тебе легко и удобно. Пушкин слушал бы рок и рэп и сам сочинял бы стихи для рокеров и рэперов. Пушкин бы никогда не важничал и не воображал. Он бы дружил с простым народом, например, с гастарбайтерами ― они бы рассказывали ему легенды и сказки своих далёких родин, и он бы сочинил много новых сказок. Пушкин завёл бы аккаунты во всех социальных сетях. Потом он купил бы машину. "Какой русский не любит быстрой езды!"»

— Это сказал Гоголь, ― поправил Азамат Магомедович.

— Но Пушкин же русский, значит, любит быструю езду, ― решила Феофания Ивановна.

«Пушкин пошёл бы покупать машину… Нет, ему бы правительство выдало машину с водителем, телохранителем и мигалками. Но Пушкин бы только рассмеялся в ответ, купил бы себе старый-престарый «Запорожец» или даже «Мос-квич четыреста два», поставил бы на него двигатель от «БМВ семёрки», покрасил бы в чёрный цвет, повесил белые занавесочки и летал бы на этой машине, как пуля».

(Это Сидоренко придумал, у его папы шиномонтажка и автосервис, они всей семьёй на машинах помешанные.)

А где бы жил Пушкин? В Москве или в Питере? «Конечно, в Москве! Ведь он в Москве родился, а в Петербурге ― наоборот. Но Пушкин бы много ездил по всей России, чтобы его все люди видели, и, когда бы ему говорили: «Можно с вами сфотографироваться?», он бы никогда не отказывал».

Что бы Пушкин любил есть? «Суши бы ему точно понравились, а так, конечно, жареную картошку и яблочный пирог».

«Пушкин встретил бы мою старшую сестру, влюбился и посвятил ей стихи». Это Анжела написала! Все повернулись и посмотрели на неё, а она показала всем язык.

«Пушкин не говорил бы «зашквар» и всякое такое. Он придумывал бы другие слова, свои собственные, и все бы тут же их подхватывали. И никто бы, никакие учителя и родители, не стали морщиться ― Пушкин придумал, и всё тут! У Пушкина был бы кот мейн-кун, настоящий Кот Учёный, и Пушкин водил бы его на золотой цепочке.

Но самое главное ― Пушкина бы люди слушались. Он бы сказал: «Нельзя обижать животных, нельзя мусорить и мучить природу, нельзя враждовать разным народам, богатые должны помогать бедным».

И все бы послушались. Во всяком случае, здесь, у нас на родине.

С Пушкиным жизнь была бы гораздо лучше, веселей, справедливей и интересней.

Прямо хоть объявление вывешивай:

«СРОЧНО ТРЕБУЕТСЯ ПУШКИН!»

Эх, Ромашкин!

Мне Ромашкин нравится… Вернее, мне он совсем не нравится, но я хочу, чтобы он в меня влюбился.

Моя бабушка, когда дедушке обед варит, обычно говорит, что путь к сердцу мужчины лежит через желудок. И я ей поверила!

Однажды я говорю Ромашкину:

— Угощаю тебя, Ромашкин, конфетами!

— Правда?! С чего бы это? — разволновался Ромашкин, но конфету взял.

На следующий день я угостила его домашним пирогом.

— Вкусный! — облизывая пальчики, сказал Ромашкин.

А сегодня Ромашкин сам крутится у моей парты!

«Неужели бабушка права?» — подумала я.

— Чем сегодня угощать будешь? — в конце концов поинтересовался Ромашкин.

И я достала бутерброд с селёдкой и луком.

— Вот селёдка, — говорю, — дедушка в обед не доел!

И тут Ромашкин расстроился!

— Ты что, Лампочкина, издеваешься, что ли? Я ненавижу селёдку! — сказал он.

— Ну, может быть, красный борщ… завтра принести, — с надеждой сказала я.

— И красный борщ я ненавижу! Моя мама каждый день заставляет меня борщ есть, — пробурчал Ромашкин, развернулся и ушёл.

И я поняла, что желудок у Ромашкина очень вредный… Впрочем, как и весь Ромашкин.

И я решила, что нравиться Ромашкину очень скучно и даже убыточно. Потому что я сама люблю пироги и конфеты.

Белеет бантик одинокий

Пятиклассник Дмитрий Долгушин считал себя непревзойдённым поэтом. Сочинить для Димки какой-либо стишок было всё равно, что раз плюнуть. Придумывать-то стихи Долгушин любил, а учить их ненавидел. Сегодня учительница литературы Елена Ивановна вызвала Димку к доске. Стихотворение, которое нужно было выучить, называлось «Белеет парус одинокий». Единственным словом, запомнившимся Долгушину из стихотворения, было «белеет». Но и этого ему хватило, чтобы смело выйти к доске, надеясь на свой талант рифмовать и помощь одноклассников. Оказавшись у доски, Димка прокашлялся и с чувством произнёс:

— Белеет…

Что белеет и где белеет, Димка не знал и с надеждой уставился на своего соседа по парте Пашку Свиридова.

— Парус, — одними губами прошептал Пашка, — одинокий…

К сожалению, Димка подсказку не услышал, зато подняла от журнала голову и подозрительно огляделась Елена Ивановна. Пашка сокрушённо вздохнул и тут увидел на голове у Катьки Ивановой прикольную заколку с белым бантиком, по форме напоминающим парусник.

Он выразительно показал на бантик пальцем. Долгушин, казалось, всё понял, потому что перевёл взгляд на Катьку и произнёс:

— Белеет бантик одинокий…

Катька, смутившись от пристального взгляда одноклассника, стала поправлять причёску. Это не ускользнуло от Димки, и он выдал следующую строчку:

— Среди нечёсаных волос…

В классе раздались смешки, и это ещё больше вдохновило юного поэта. Димка продолжал:

— Давно не видел он расчёски, Поэтому так и зарос…

Пятиклассники засмеялись громче, а Катька густо покраснела. Пашка Свиридов решил исправить ситуацию и громко прошептал:

— Играют волны, ветер свищет…

Димка тут же отреагировал:

— Когда же сильный ветер свищет И космы Катьки теребит… Ужасней зрелища не сыщешь, Народ весь в панике бежит…

Класс хохотал. Пунцовая Катька встала из-за стола и, вооружившись увесистым пеналом, двинулась на Долгушина.

— Ты не грози мне, Иванова, — продолжал юный поэт, пятясь к двери.

— И зря ты гонишься за мной! —

кричал он, удирая от Катьки по коридору.

— Устроила такую бурю, —

отряхивая с пиджака пыль, продолжал Долгушин.

— Как будто в бурях есть покой, —

закончил Димка, спасаясь от разъярённой одноклассницы в… кабинете директора.

Через пять минут директор, успокоив Катю Иванову и Елену Ивановну, обратился к Димке:

— Ну что, обидел двух женщин сразу. Рассказывай, как всё было. С самого начала.

И Димка начал:

— Однажды в студёную зимнюю пору Из дома я вышел и в школу пошёл…

Пять Петь

В одном классе было пять Петь. Вся школа удивлялась. Даже из других школ приходили, чтобы проверить, не врут ли? В одном классе — и пять Петь! Так не бывает!

Оказалось, бывает!

— Действительно, пять Петь… — качали головами недоверчивые. — Наташ, Маш, Глаш — по одной; Саш, Паш, Аркаш — по одному, а Петь аж пять! Феномен! Игра природы!

Популярность пяти Петь росла. Про них написали в газете. Их показывали важным приезжим. Школа получила благодарность от министра образования.

Естественно, учились Пети на отлично.

— Ну что ж, пять Петь, — пять! — улыбаясь, подводила итоги диктанта Марья Ивановна. — Каждому!

Однажды, правда, появился в школе молодой учитель математики. Проверив контрольные, он тоже объявил:

— Ну что ж, пять Петь, — пять!

— Каждому? — поинтересовались Пети по привычке.

— Нет, в сумме! — пояснил математик.

И в тот же день был уволен.

Вместо него пришла пожилая математичка. Тоже, кстати, Марья Ивановна.

Директриса этому совпадению страшно обрадовалась. Счастливая мысль озарила её: «Раз пять Петь прославили мою школу, пусть удвоит эту славу пять Марий Ивановен!»

Третью Марью Ивановну нашли быстро. Она работала уборщицей в соседнем детском саду. А теперь стала учительницей по труду.

Четвёртая Марья Ивановна оказалась учительницей немецкого. Ради неё в школе стали изучать второй иностранный язык.

С пятой пришлось повозиться. Пустовало место учительницы эстетического воспитания, но ни одна Марья Ивановна сюда не годилась. В конце концов директриса исключила этот предмет из школьной программы. Зато появилось пение и пятая Марья Ивановна. До этого она играла на барабане в духовом оркестре жён пожарников.

Она-то и загубила всё дело.

У этой пятой Марьи Ивановны своих детей не было. Но собственное детство она очень хорошо помнила. Особенно своего злейшего врага, которого, к несчастью, звали Петей. Уж как он дразнил её, бил и обижал, пересказывать не буду. В общем, детство Маши счастливым не назовёшь. А тут на` тебе — целых пять мальчишек с ненавистным именем!

И стала Марья Ивановна вымещать на них все свои детские обиды. Двоек не ставила, но так унизит перед классом, так обзовёт «глухими тетерями» или «безголосыми петухами», что хоть в школу не ходи. Непедагогично она себя вела, прямо скажем. Да ведь быть педагогом Марья Ивановна никогда и не мечтала.

Одноклассники тоже хороши! Видя, как тает на глазах авторитет пяти Петь, стали насмешничать и задираться. Очень вредным бывает этот народец временами.

Кончилось тем, что сжалились родители над просьбами пяти Петь и перевели их в другие учебные заведения.

Поскучнела школа. Журналисты потеряли к ней интерес. Важные гости больше не наведывались. Министр образования посоветовал директрисе искать себе другую работу. Потому что пять Петь — вот это было да! А школа, где одни Марьи Ивановны, — тьфу! — недоразумение какое-то.

Призвание

Ваня написал на доске:

«ЕВО ЛИЦО ОЗОРОИЛОС ЩАСЛИВОЙ УЛЫПКОЙ».

Прозвенел звонок.

Ольга Алексеевна сказала:

— Все идут на перемену, а Ваня остаётся за дежурного. Проветри класс и подмети пол. Хоть какой-то от тебя будет толк!

Оставшись один, Ваня открыл окно. Потом смёл в совок конфетные бумажки, пустой стержень и скрепку. Пол стал чистым. Ване это понравилось.

Он повернул совок, и мусор опять оказался на полу. Но мусора было мало. Ваня пошарил в карманах и бросил на пол смятый бумажный самолёт, щепку от линейки и красный карандаш. Посмотрел на всё это, покачал головой и снова подмёл.

Стало опять чисто.

Ваня задумался. Потом решительно пошёл по рядам, сметая с парт тетрадки, листочки, Ксюшину варежку, заколку Леночки и недоеденный Борин гамбургер. Открыл шкафы. На пол посыпались атласы, какие-то карточки, плакаты и рулоны.

Классный журнал с учительского стола тоже оказался на полу. Его, правда, Ваня не бросил, а положил аккуратно, с уважением.

Но подмести не успел. Зазвенел звонок. В класс вошла Ольга Алексеевна с ребятами.

— Ваня, Ваня, — вздохнула учительница. — Что же мне с тобой делать? Придётся оставить тебя после уроков. Будешь дежурить, пока всё не уберёшь! Ты меня понял?

— Понял! — ответил Ваня.

И его лицо озарилось счастливой улыбкой.

Ваня Терентьев

Выступал я как-то перед пятиклассниками. Рассказал немного о себе. Почитал стихи. Отвечал на вопросы.

Одна девочка спросила:

— А можете про нас написать?

— Ну, если кто-нибудь из вас мне особенно запомнится, может, и напишу.

— Про меня напишите! — крикнул мальчик с последней парты. — Я Ваня Терентьев. Запомнили?

— Да, Ваня, я тебя запомнил.

— Это будет мой первый шаг к успеху, — сказал Ваня.

— Ты в этом уверен?

— Конечно, уверен! Я Ваня Терентьев. Запомнили?

— Запомнил.

Прозвенел звонок. Все задвигали стульями, зашумели. Стал и я свои книжки складывать в сумку.

— Только не забудьте, — раздалось у самого уха. — Я Ваня Терентьев.

— Да уж как тебя забыть. Чуть не напугал.

— Придёте домой и про меня вспоминайте. Я Ваня Терентьев.

Учительница велела приоткрыть окна для проветривания и пригласила меня пообедать в школьной столовой. Мы вышли из класса.

Вниз по лестнице неслись школьники, толкаясь и хохоча. И лишь один Ваня Терентьев прыгал через две ступеньки нам навстречу.

— На первое сегодня гороховый суп! Любите?

— Люблю, — соврал я.

— А я терпеть его не могу! Я Ваня Терентьев. Не забыли меня?

— Не забыл, Ваня, не забыл.

Он развернулся и помчался обратно в столовую.

Меня посадили за учительский стол и принесли тарелку горохового супа.

— Какой активный парнишка у вас, этот Ваня Терентьев, — произнёс я, помешивая ложкой суп.

— Да уж… — вздохнула учительница.

— А на второе у нас котлета с вермишелью! — раздался за спиной ликующий голос.

— Ваня! — рассердилась учительница. — Ты уже поел? А наш гость ещё нет, ты ему мешаешь.

Принесли второе. Я с облегчением отодвинул от себя тарелку с супом, взял вилку и на всякий случай огляделся.

— Я здесь! — крикнул Ваня издалека. — Рядом с умывальником. Видите меня? Я Ваня Терентьев!

Учительница погрозила ему кулаком.

На третье был компот из сухофруктов. Я приготовился снова услышать Ваню Терентьева и, кажется, даже огорчился, когда этого не произошло. Поблагодарил учительницу за гостеприимство и пошёл к гардеробу.

Рядом с гардеробщицей стоял Ваня Терентьев и хвастался:

— Вон писатель идёт. Он в нашем классе выступал. Обещал про меня рассказ написать. Я Ваня Терентьев.

— Балабол, ну и балабол, — качала головой гардеробщица, подавая мне пальто.

Ваня стоял рядом и улыбался во весь рот.

— Это будет мой первый шаг к успеху, — уверял он. — Я Ваня Терентьев!

По дороге из школы я думал о Ване Терентьеве. Вдруг он действительно добьётся успеха в каком-нибудь деле. А что? С такой звонкой фамилией многого можно достичь. И правда, не написать ли про него рассказ?

Пришёл домой и написал.

Назад, в Атлантику!

— Что-то солёненького хочется, — сказал папа.

— А вот мы сейчас селёдочку заедим, — сказала мама.

Она открыла холодильник и достала оттуда банку селёдки. На блестящей железной банке крупными буквами было написано «Атлантическая сельдь».

— Ишь, ты! Из самой Атлантики! — обрадовался папа, а потом сказал мне: — Тащи открывалку!

Я подал папе открывалку для консервов, он взял её в правую руку, размахнулся, чтобы проткнуть крышку банки… Но тут мама остановила его.

— Стой! — сказала она. — Остановись! Мне кажется, что крышка у этой банки вспучена…

Мы с папой пригляделись к банке. И правда: баночная крышка была вздута горочкой.

— Наверное, селёдка протухла, и в банке скопился газ, — сказала мама.

— А вот мы сейчас откроем её и посмотрим, — сказал папа.

— А вдруг банка взорвётся?! — испуганно спросила мама. — И вся наша квартира провоняется запахом тухлой селёдки…

— Не провоняется, — сказал папа и на всякий случай открыл окно.

А потом он снова взял открывалку и ка-а-а-ак воткнёт её в банку, а банка ка-а-а-ак бабахнет! Селёдка ка-а-ак вылетит из банки! И одна за другой — в сторону окна: вжик! вжик! вжик!

— Пригнитесь! — кричит папа.

Мы с мамой пригибаемся, и селёдки, одна за другой, как стрелы, вылетают в окно.

— Вжик! Вжик! Вжик!

Папа быстренько опомнился после селёдочной атаки, высунулся в окно и нам кричит:

— Скорее сюда! Скорее! Смотрите! Смотрите!

Мы посмотрели в ту сторону, куда показывал папа, и увидели, как селёдки, выстроившись клином, улетают куда-то вдаль.

Папа посмотрел им вслед, пошмыгал носом, втягивая последние остатки селёдочного запаха, и сказал с уваже-нием:

— Ишь, как их снова в Атлантику потянуло… Вот что значит — родина!

Самая короткая история про любовь,

пришедшая на ум маленькому мальчику после изучения на уроке природоведения круговорота воды в природе

В школе на уроке природоведения мы изу-чали процесс круговорота воды в природе. А после урока я подумал вот что:

«Мама любит папу, папа любит меня, я люблю маму. Вот и получается КРУГОВОРОТ ЛЮБВИ В СЕМЬЕ».

Борщ по-флотски

В одном конце нашего двора лежит толстое бревно. А в другом — длинная доска. Если положить доску на бревно, получатся качели. Мы с папой так и качались. Он вниз — я вверх. Я вниз — он вверх. Он в воздухе, я на земле. Он на земле, я в воздухе.

— Э-ге-ге, — говорит папа. — Надоело каждый раз на землю возвращаться. Давай полетаем?

— Только потом давай обратно на землю вернёмся, — говорю я.

— А куда ж мы денемся? — говорит папа. — Мама нас к обеду ждёт.

Он прыгает на свой конец доски и подбрасывает меня в воздух. Я взлетаю под облака и тихонечко руками машу, чтоб на месте удержаться. Папу дожидаюсь.

Тут подлетает ко мне папа. Он сообразил попросить какого-то дяденьку, чтобы тот его подбросил.

— Ой! — говорит папа грустно. — А парашюты мы и забыли…

— Это пустяки, — говорю я. — Представим себя снежинками и медленно опустимся на землю.

— Ничего себе — снежиночка! Во мне 80 кило, — огорчается папа.

Но огорчается он недолго. Ведь вокруг такая красота! Солнце на снег светит. Снег блестит и отражает свет обратно на небо. Даже непонятно становится, где земля, а где небо. Всё вокруг голубое! И мы с папой в чёрных пальто летим сквозь эту голубизну.

А папа говорит:

— Жаль, я свой пёстрый шарф дома забыл. Можно было бы им помахать, народ внизу поприветствовать.

И стали мы с папой мечтать, будто мы — вверху, а народ — внизу. Мы шарфом пёстрым машем, а народ радуется, в затылке чешет и кричит: «Во дают!..»

Только размечтались, а с земли вдруг голос из рупора раздаётся:

— Первый-первый, я второй! Ну-ка, заходите с планёром на посадку!

Оказывается, мы пролетали над аэродромом. Аэродромщики не привыкли, что люди сами по себе летают, и приняли нас за самолёты.

— Нет, — говорит папа, — не будем садиться на их аэродром. Они нам сразу номера прилепят, придётся летать под номерами.

— Да, — соглашаюсь я. — Под номерами совсем не то. Скучно под номерами летать.

— Второй, второй! — кричит папа вниз. — Посадку произвести не могу. Шасси не выпускаются. Ухожу на запасной аэро-дром.

Отлетели мы с папой в сторону. И тут нам навстречу — стая ворон. И эти тоже не привыкли, что люди сами по себе в небе летают. Ка-а-ак загалдят! Как начали толкаться!

— Ой! — кричит папа. — Я иду колом!

И пошёл колом. Ну, и я вслед за ним тоже колом.

— Осторожно — земля! — кричит папа.

И — бум!!!

— Вижу! — кричу я.

И бац!!!

Хорошо, что я лёгкий. Совсем неглубоко в снег зарылся. А папа тяжёлый, головой в сугробе застрял. Папа возился, пыхтел-кряхтел и, наконец, встал на ноги. Встать-то он встал, а сугроб с головы снять не может.

— Или голову в сугробе оставить, или сугроб домой нес-ти, — размышляет папа.

— Лучше сугроб отнесём домой, — предлагаю я. — Чем ты обед будешь есть, без головы-то?

Пришли мы домой. Папа сразу к горячей батарее прислонился. Чтоб сугроб побыстрей растаял. Ну, сугроб и растаял. Лужа получилась — о-го-го!

— Сейчас придёт мама и устроит нам баню, — говорит папа.

А тут и мама пришла. Посмотрела на лужу и говорит:

— Вы моряки, что ли?

— Вот-вот, — говорим мы с папой. — Моряки мы и есть. Морские души!

— Раз вы моряки, то на обед я сварю вам борщ по-флотски, — сказала мама.

И сварила нам борщ.

Сюрприз для Деда Мороза

Задумал семиклассник Вовка Попов в новогоднюю ночь младшему братишке, пятилетнему Стасику, сюрприз устроить. Недавно Стасик горячо уверял брата, что Дед Мороз существует, и ему бы очень хотелось увидеть его. Ну хоть разок! Вот и пришла Вовке в голову идея сделать братику сюрприз.

Заранее попросив у одноклассника Сашки Демьянова костюм Деда Мороза, который тот для школьного карнавала смастерил, Вовка спрятал его под кроватью. Уже под утро, когда все уснули, он встал и потихоньку переоделся. Бороду и усы из ваты под нос прилепил, красную шапку с белым помпоном на глаза надвинул — и при свете-то сразу не узнать, а в темноте и подавно. Подкравшись к брату, который мирно посапывал в постели, Вовка с подвыванием заговорил, стараясь подражать голосу Деда Мороза из мультиков:

— Здравствуй, Стасик. С Новым годом!

Мальчик перевернулся с боку на бок и сонно потёр кулачками глаза. Увидев, кто стоит возле кровати, он обрадовался:

— Ух ты! Дед Мороз! Ты мне не снишься?

— Нет, Стасик.

— Я так и думал, что ты есть!

— Конечно, есть. Вот, прилетел поздравить тебя с Новым годом.

— А откуда ты знаешь, как меня зовут?

— Я всё знаю, — важно ответил «Дед Мороз».

— Здо`рово! — восторженно подпрыгнул в кровати Стасик. — А сколько звёзд на небе?

— Сто миллиардов, — наугад ляпнул Вовка.

— А почему вода мокрая? — не унимался Стасик.

— Некогда мне на твои вопросы отвечать, — проворчал «Дед Мороз». — Меня другие ребята ждут.

— А желание можно загадать? — спросил Стасик.

«Дед Мороз» почесал в затылке.

— Ну загадывай…

Стасик на миг задумался, а потом попросил:

— Сделай так, чтобы мой брат Вовка хорошо учился. А то его всё время ругают!

И он с надеждой посмотрел на «Деда Мороза». Тот как-то странно хрюкнул, зачем-то поправил шапку и пробубнил:

— Ну… я постараюсь. А теперь спи.

Он заботливо накрыл Стасика одеялом и тот, счастливо улыбнувшись, засопел, досматривая прерванный сон.

Вовка тихонько сложил маскарадный костюм в большую сумку, улёгся в постель и задумчиво уставился в потолок. Сон не шёл к нему.

«И что мне теперь делать? — думал он. — Плакали мои каникулы… Придётся засесть за учебники. Ну и сюрприз мне братец устроил!»

Замена для Деда Мороза

Под Новый год Дед Мороз уехал, а на замену ему прислали Ивана Ромашкова из 2-го «В».

А кем заменить? Вот англичанку физрук заменял, потому что англичанка ушла на музыку, ведь музычка заменяла математичку, пока та физкультуру проводила вместо физрука. Чтобы путаницы не было.

А когда Дед Мороз уехал, вместо него Ивана поставили.

Почему Ивана? Иван и сам толком не знал. Учился средне: то задачу по математике не решит, то слова к словарному диктанту забудет выучить, а окружайку вообще редко открывает. Некогда. После школы — продлёнка, после продлёнки новые серии мультиков начинаются. Не успел оглянуться — спать пора. А ещё ребята звонят — на приставке по Сети играть.

Вот Киселёвой везёт: с ней дедушка в волейбол играет, а бабушка блинчиками подкармливает и уроки помогает делать, поэтому Киселёва на одни пятёрки учится. А у Ивана — ни дедушек, ни бабушек, ни пятёрок с блинчиками.

Но Киселёвой всё мало. Она ещё и на физ-ре захотела замыкающей бежать. Ну разве это честно? Пришлось её ущипнуть. А она драться полезла. Первая. Что с того, что отличница? Силища у неё — ого-го. Из-за драки всю команду с эстафеты сняли. Киселёва сказала, что Иван виноват, но Иван точно знал, что Киселёва.

Она и на музыке постоянно солирует. Во всех песнях. А Ивану ни разу солировать не давали, даже когда он про разноцветный сарафан и листики красные громче всех спел. Даже громче Киселёвой. Наоборот, петь запретили, чтобы впечатление не портил.

Иван петь совсем перестал, а во время песни незаметно жужжал или чихал. Или Киселёвой рожи корчил, чтобы она слова забывала и вместо пения хрюкала от смеха, а один раз в свисток свистнул.

Ивана вызвали в учительскую. Он решил, что сейчас будут родителям звонить или к директору отведут. А его вместо этого завуч Татьяна Филипповна вместе с музычкой на Далёкий Север Дедом Морозом отправили, чтобы рейтинг школьный не портил. Так все думали. Но точно только Дед Мороз знал.

Киселёва и тут влезть хотела: раз Иван будет за Деда Мороза, то она, чур, за Снегурочку. У неё для этого даже кокошник имеется. Но Киселёвой отказали:

— Снегурочки сейчас на замену не требуются.

Вот и пусть к контрольной готовится и к выступлению хора на новогоднем огоньке.

Ивану дали мешок для подарков, кроликов быстроходных, чтобы санки таскать, и средство удивительное с неизвестной Ивану сферой применения — превратин. К превратину — инструкцию размером с учебник по чтению. И предупредили, что без инструкции превратином пользоваться не стоит: борода седая вырастет, шапка покраснеет, а в руках посох появится — тяжеленный, что ни в сказке сказать ни пером описать.

Осмотрел Иван превратин — самовар самоваром, только чуть поменьше и чай в нём несладкий. Бросил в санки рядом с портфелем, кроликов погладил и поехал на Далёкий Север. А все остальные на диктант по русскому остались. Чудеса, да и только.

Иван, конечно, обрадовался: от уроков на весь декабрь освободили. Даже к контрольным готовиться не нужно. Ещё и от Киселёвой отдохнёт: пусть теперь сама песни поёт и эстафеты бегает. А он важным делом занят — кроликов быстроходных морковкой кормит. И вообще, он Дед Мороз. Личность публичная. Не то что Киселёва — ученица 2-го «В».

Читать далее