Читать онлайн Вы навсегда останетесь в моем сердце бесплатно

Глава 1.Амелия. Как долго мне еще ждать?

В голове полный хаос, и я сама не понимаю, что помню. Когда пытаюсь восстановить хоть какие-то воспоминания, у меня начинает пульсировать в висках и кружится голова. Это странное ощущение неполноценности, будто я что-то утратила и уже не смогу вернуть. Внутри пустота, я ничего не чувствую, только боль – необъяснимую и непонятно откуда взявшуюся.

– Открой глазки, – произнес женский спокойный голос прямо надо мной. Я всегда его слышу, каждый день он повторяет одно и то же, но я не чувствую раздражения. Наоборот, он мне нравится.

– Так, молодец, а теперь открой ротик пошире, скажи «а-а-а»! Умница. Чуть-чуть привстань, я хочу послушать, как бьется твое маленькое сердечко.

Девушка с приятной внешностью, овальным лицом и немного заостренным носом была одета в белый халат, который ей очень шел. Каждое утро она настойчиво меня трогала, передвигала, сажала на кровать и делала со мной все то же самое, что я делала со своими куклами. Я скучаю по своим куклам, а также по папе, маме и сестренке, маленькой Софии.

– Что вам говорит мое сердце? – спросила я тетеньку в белом халате, на нем весел бейджик с ее именем, но я никогда им не пользовалась. Всегда обращалась к ней как «тетенька».

– Мы с ним очень мило побеседовали, и знаешь, оно полностью здорово. – Она погладила меня по голове, что стало нашим ежедневным поощрением после непонятного ритуала с моим телом.

Я посмотрела в окно, которое находилось по правую сторону от моей кровати, и ничего не увидела, кроме темноты и пары мелких снежинок, что, по-видимому, хотели пробиться ко мне в комнату, ведь они очень настойчиво царапали стекло.

– Тетенька, когда меня заберут родители? – спросила я, не отводя взгляд от окна.

Она почему-то молчала, и это всегда вводило меня в заблуждение. Почему нельзя просто ответить, зачем взрослые всегда создают момент неожиданности?

– Скоро, очень скоро. – Улыбнувшись напоследок, сказала она и покинула меня, оставив одну.

Вчера мне исполнилось десять лет. По идее, первого сентября я должна была пойти в школу вместе с одноклассниками, но уже несколько месяцев я нахожусь в больнице. Это стало для меня очевидным, потому что я постоянно смотрю в окно своей комнаты. Осенью за окном были красивые узоры на листьях деревьев, золотые ветви тихо колыхались на ветру. А потом наступила зима. Если за окном началась вьюга, значит, прошло уже три месяца. Однако снег за окном идёт бесконечно долго, и я не могу понять, сколько времени прошло с тех пор, как я попала в больницу.

Почему я здесь, я не помню, думаю, это не так важно, просто нужно дождаться, когда меня заберут домой родители.

Я имею возможность посещать комнату отдыха, которую я называю именно так, хотя для других это игровая комната на втором этаже больницы, немного выше моего места пребывания. Иногда я без разрешения отправляюсь туда, чтобы избежать скуки, когда нахожусь в своей комнате одна.

В начале осени, когда листья за моим окном только начинали окрашиваться в желтый цвет, я познакомилась с одним мальчиком, он был немного старше меня и выше почти на полголовы.

Я, как обычно, стремительно мчалась по коридору больницы и с размаху влетела в комнату отдыха. Одна из медсестёр попыталась меня остановить, преградив путь, но я ловко проскользнула мимо неё. После этого женщина крикнула мне что-то вслед, но я уже не услышала её слов. В этот момент белая дверь открылась, и я случайно столкнулась с тем самым мальчиком.

– Ай!

Мы упали на пол, ударившись об лбы друг друга. Было очень больно, я резко отдалилась и села рядом, протирая место ушиба.

– Тебя ноги не держат?! – спросил он с явным возмущением. Он был раздражен, но я не обратила на это внимания.

– Ох, прости, прости! – зачем-то я начала тереть его лоб. Мне казалось, что так боль пройдет быстрее. А через несколько секунд я и вовсе приблизилась почти вплотную к его лицу и стала дуть на место ушиба.

Мальчика поразили мои действия. Он лежал, с недоумением глядя на меня. Но в какой-то момент его терпение лопнуло, мальчик резко оттолкнул меня, отчего я снова повалилась назад, а сам встал, злобно уставившись мне в глаза.

«Чего он так злится?» – подумала я и предложила:

– Давай дружить.

Я улыбнулась во все свои двадцать восемь зуба, да так широко, что мне показалось, что у меня сводит челюсть. Но, как говорит матушка, «улыбка – фундамент человеческих отношений».

Мальчик долго пялился на меня с таким рассерженным выражением лица, что у него появились морщины на переносице. Мне немного стало не по себе, к тому же челюсть начинала уже затекать, и все же я не понимала, что делаю не так, раз его лицо становится с каждой секунды фиолетовым, как слива.

– Чудачка. – вымолвил он наконец, раздраженно вздохнув, и ушел в непонятном мне направлении.

«Ладно», – подумала я и решила, что если сегодня нам не удалось подружиться, то в следующий раз мы обязательно станем лучшими друзьями!

– Амелия! – сердито позвала меня тётенька. Она только что забежала в помещение и посмотрела на меня точно так же, как и этот мальчик несколько секунд назад.

«Как тяжело, наверное, жить с таким лицом», – пронеслась мысль в моей голове. Я думала, что если человек часто злится, то у него будет страшное лицо, а вдруг и вовсе оно останется таким навсегда.

Я поднялась с пола, который, честно говоря, был прохладным, подошла к медсестре и, потянув ее за рукав медицинского халата, сказала: «Не сердитесь, тётенька, а то у вас страшное выражение лица. Я, конечно, не боюсь, но дети помладше могут испугаться и заплакать».

Я видела, как ее скулы смягчились, а на устах появилась еле заметная улыбка.

Было странно видеть ее улыбку, да и чему здесь радоваться, когда у тебя, возможно, все лицо скукурузится и будет напоминать пожеванную жвачку.

«Странная она», – сделала вывод я и, взяв ее за руку, направилась в лифт, который находился за поворотом в конце коридора, около входа в столовую.

Я часто ходила в комнату отдыха в надежде увидиться с тем мальчиком, но никогда не получалось застать его там, и это меня расстраивало. Я хотела знать причину, почему он не хочет со мной дружить, а может, и вовсе избегает встречи.

Сегодня утром меня навестила сестра моей мамы – Нинель, признаться, я была очень рада ее видеть, так как одной находиться в больнице было жутко невыносимо. Я сидела у окна за столиком и рисовала разноцветными мелками на бумаге, как в тот момент открылась дверь и в комнату вошла Нинель.

Тетушка выглядела, как обычно, просто превосходно. У нее было хорошее настроение, которое передавалось людям вокруг, за это я ее и обожала, она не умела грустить.

Я подбежала к ней и крепко обняла, Нинель была гораздо выше меня, поэтому мне пришлось встать на носочки, чтобы хотя бы немного приобнять ее и дотянуться до шеи. Она нагнулась и, подхватив меня на руки, весело закружила, отчего я рассмеялась.

Мы часто проводили время вместе, и это всегда приносило нам огромное удовольствие. В начале лета, в жарком июне, Нинель приехала к нам в гости. Когда она вошла в дом, на её лице сияла радостная улыбка. Нинель буквально светилась, как звёздочка на ночном небе. Её лицо немного порозовело из-за жары, а светло-жёлтые локоны аккуратно спадали с правого плеча. На ней был розовый комбинезон с короткой юбочкой, который идеально подчёркивал её фигуру.

Наверное, в тот момент я стояла с открытым ртом и глазами по пять рублей, ведь хочу стать такой же крутой, как тетенька Нинель!

– Всем привет! – поздоровалась Нинель и плюхнулась на роскошный белый велюровый диван, который стоял в гостиной, сразу после входа в дом.

Папа работал у себя в кабинете на втором этаже, так что не слышал, как хлопнула входная дверь, значит, он не знает, что тетушка здесь. Не знаю почему, но они друг друга недолюбливают, отчасти Нинель все время над ним подшучивала, и это очень сильно раздражало папу, его лицо от злости становилось синим, а потом резко красным, как помидор, меня это веселило, да так, что от смеха потом побаливал живот.

– Привет, Нинель, – поздоровалась с ней моя мама, Мишель. И, поцеловав сестру в щеку, приземлилась рядом с ней на мягкий диван. Моя мама была младше тетеньки на три года, но они были очень похожи, словно двойняшки.

Пока они бурно что-то обсуждали, я решила потихоньку выбежать из своей спальни и прокрасться через кухню в гостиную, чтобы не на шутку напугать их. Если честно, в моей голове была очень странная мысль, мне нужно было слиться с окружением. Я долго стояла за стенкой и думала, как все так провернуть, дабы мой план был десять из десяти, и вот моему вниманию предстал большой горшок с каким-то непонятным маминым растением. Вроде, если я ничего не путаю, то это хризалидокарпус, в общем, пока выговоришь, можно язык сломать, поэтому я называю его пальмой! Ну а что, классно ведь, у нас дома растет пальма. Только вот, чтобы его поднять, нужно было приложить уйму силы.

Я не смогла его поднять, но отчаиваться не стала, я решила, что буду просто передвигать его в сторону гостиной, пока не достигну точки икс. На мой взгляд, это был потрясный план. С хитрой улыбкой на лице и глазами, горящими энтузиазмом, я стала передвигать цветок, спрятавшись за ним.

Нинель и Мишель громко смеялись, что ещё больше заинтриговало меня, поскольку без моего разрешения им было категорически запрещено веселиться. Я медленно и осторожно продвигалась вперёд, периодически останавливаясь, чтобы они не заметили ничего подозрительного. Когда горшок ударился о правую ногу моей мамы, я замерла. Интуиция подсказывала мне, что это мой шанс, и если не сейчас, то, возможно, никогда. Сначала я притаилась, а затем, когда они снова начали оживлённо обсуждать что-то, я выскочила на них с громким криком.

– Бу-у-у!

О да, их лица в этот момент были весьма шокирующими. Я собой довольна. Нинель от испуга даже упала с дивана, и я поняла, что розыгрыши – это мой конек. Главное, все продумать, а дальше импровизировать, и все пойдет как по маслу.

– Амелия! Ты с ума сошла! – воскликнула тетушка, кладя руку на сердце. – У меня чуть сердце в пятки не ушло!

Она обменялась взглядом с моей матерью, и это показалось мне крайне подозрительным. Однако ничто не могло омрачить момент моего триумфа. Я стояла рядом с ними, уперев руки в бока, и смотрела на них с высоко поднятой головой и торжествующей улыбкой.

– Да, это было действительно неожиданно, – согласилась Мишель с сестрой и подмигнула ей. – Только не делай так больше, иначе тетушка больше никогда не приедет к нам.

«Ха-а-а-а, хвалите меня! Стоп, что…»

Я вопросительно недоверчиво взглянула на матушку, а та, улыбнувшись, скрестив руки на груди, облокотилась об спинку дивана. «Она точно блефует», – подумала я и так же пристально смотрела ей в глаза. Я знала, и в этом раунде победа будет за мной. Вот только Мишель не хотела сдаваться, а у меня начали слизиться глаза. На самом деле это было трудное состязание, в котором я всегда проигрывала. Но тут я вспомнила, что если сильно выпучить глаза, как кот в сапогах, то, возможно, мама сжалится и проиграет, увидев эту милоту. Но, если честно, я сильно недооценила соперника, такое чувство, что если я не моргну, глаза полезут на лоб.

«Ладно, сдаюсь», – уж было решила я, но тут Нинель вскочила с дивана и, подхватив меня на руки, предложила: «А что, если всем нам съездить в аквапарк?»

Я с облегчением моргнула, сдерживая слезы, и, обняв тетушку за шею, сделав важный вид, проговорила: «Отличная идея! Выдвигаемся прямо сейчас!»

– Амелия, а ты уверена, что папа будет не против нашей поездки? – хитро спросила Мишель, чмокнув меня в нос.

В моей голове шестеренки работали очень быстро, но с ответом на этот вопрос я почему-то медлила.

– А мы ему не скажем, – почти полушепотом сказала Нинель мне на ушко.

Мне нравится подшучивать над папой, но будет обидно уехать, ничего ему не сказав. Он будет грустить и чувствовать себя одиноко. Лучше предложу ему поехать с нами. Подумав об этом, я попросила тетю опустить меня на пол и побежала на второй этаж. Кабинет отца находится с левой стороны коридора от лестницы, рядом с их спальней. Я приложила ухо к двери, но ничего не услышала. Затем я легла на пол и заглянула под дверь. Я всегда так делаю, чтобы проверить, дома ли он. Но в этот момент я почувствовала что-то мокрое у глаза и села на колени. Я увидела маленький носик Оли.

– Ах-ха, глупышка, – посмеялась тихо я.

Год назад папа исполнил желание Софи и подарил нам собачку по имени Оли. Моя младшая сестренка обожает собак, особенно породу спаниель, поэтому папа решил сделать ей такой подарок.

Она начала скулить и лапками царапать дверь.

– Тише, – пригразила я, – ты разбудишь Софию!

Я шикнула на нее и ущипнула ее за нос. Оли сразу убрала свой носик из щели, и в эту минуту папа открыл дверь в комнату.

– Амелия, ты снова проказничаешь, – сердито посмотрел на меня папа, но я знала, стоило мне только состроить грустное лицо, как он смягчает свой нрав.

– Я хотела спросить, можно ли мне вместе с тетей Нинель поехать в аквапарк.

Видели бы вы, какую физиономию он состроил, я чуть не расхохоталась, но надо было держать себя в руках, иначе не получится его упросить.

Папа вздохнул, потер виски и зашел в кабинет, сев за огромный рабочий стол на кожанное кресло. Я хихикнула и забежала следом. Мне нравилось папино сказочное убежище, ведь у него было много книг. А также большой рояль стоял посредине комнаты. Он словно сиял, лазурная гравировка меня восхищала.

Около моих ног носилась Оли, видимо, хотела поиграть. Но я не услышала папин вердикт и поэтому по стойке смирно стояла по другую сторону стола и смотрела на него, пока он заполнял какие-то документы.

– Папа… – произнесла я жалобным тоном, не в силах больше терпеть, ведь в этой тишине беспрерывно тикали напольные часы, что будоражило до мурашек.

– Дорогой! – обратилась Мишель к папе, облокотившись об выступ двери.

Я была рада маминому приходу, так как одной выстоять в этой войне было крайне тяжело. Я выдохнула, и когда папа обратил внимание на маму, я стала носится по комнате вместе с Оли.

«Давай, мама, я в тебя верю!» – подумала я, сидя на теплом ковре из шкуры медведя и гладя пузико спаниеля.

– Нинель хочет вместе с девочками съездить в аквапарк, ты ведь не против, если мы отправимся в еще одно очень веселое приключение?

Мишель села к папе на колени, чему, как я поняла по его взгляду, он был не очень-то доволен, так как пришлось отложить ручку и папку.

– У нас на заднем дворе термальный бассейн, идите плескайтесь сколько душе угодно, – сказал отец, скрестив руки на груди.

Мама вздохнула, обернувшись, посмотрев на меня, а я подняла кулачки и прошептала: «У тебя получится!»

– Привет, Камиль! – сказала тётя Нинель. Вероятно, ей наскучило долго ждать нас в гостиной, и она решила сама прийти на помощь. С ней была маленькая Софи. Нинель держала мою четырёхлетнюю сестрёнку на руках. Она опустила Софию, и та побежала к родителям, которые уже сидели на коленях.

Мишель обняла дочь и посмотрела на мужа с улыбкой. Лицо папы тоже стало чуть добрее, а то он всё время хмурился.

– Папочка, а это правда, что мы поедем в аквапарк? – спросила Софи, и в этот момент физиономия Камиля вновь вернула свое прежнее выражение.

– Дорогой, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, – просили Мишель и София шепотом.

Я смотрела на них в предвкушении, ведь папа никогда не мог отказать сестренке, и этим я частенько пользовалась.

Я посмотрела на тетю, и она махнула, что все под контролем, и мы стали наблюдать дальше.

– Ладно! Только в этот раз, – сказал Камиль, обняв жену и дочь.

– Ура!!! – крикнула я громче всех и, подбежав к Нинель, шлепнув ее по ладошке, дав пять.

Тогда мы очень приятно провели время, ведь папа все-таки поехал с нами, несмотря на все срочные дела, которые ему нужно было решить. Тетушка брала с собой фотоаппарат, и мы сделали множество классных снимков. Вроде, если я не ошибаюсь, они лежат в комоде в родительской комнате.

Нинель вошла ко мне в палату и, раскрыв объятья, крепко обняла. Я была так рада ее видеть, ведь здесь очень скучно. Со мной почти никто не разговаривает и не играет, кроме бабушек и дедушек, что периодически убивают время в комнате отдыха, играя в настольные игры.

– Где ты была все это время? – я спросила обеспокоенно тетушку. Мы сели на мою кровать, и почему-то снова вместо ответов на мои вопросы она молчит, так же как и медсестры и высокий дяденька врач.

Я склонила голову на бок и взглянула на ее чем-то озабоченное лицо. Я чувствовала, что что-то ее беспокоит. Я слезла с кровати и встала перед Нинель, серьезно заглянув в ее красивые глаза.

– Хочешь, я покажу свои рисунки? – предложила я, решив хоть как-то поднять ей настроение, ведь сегодня тетя была сама на себя не похожа. Меня удивило, как быстро испортилось её настроение, ведь всего минуту назад она сияла, словно солнышко.

– Конечно, – с улыбкой ответила она мне.

Я взяла со стола листы и передала их ей на оценку.

– Вот, это я, ты, папа, мама и София. Мне вспомнился тот день, когда мы поехали в аквапарк все вместе, и я решила запечатлеть эти счастливые дни на бумаге.

Пока тетушка рассматривала рисунок, держа его дрожащими руками, я любовалась ею. Вот только Нинель была какая-то странная, не такая, как обычно. Ее ресницы вздрагивали, когда она водила пальцем по рисунку, а на глазах выступили слезы, что удивило меня больше всего.

Зачем плакать, если это всего лишь простой листок бумаги?

– Тетушка Нинель, что случилось, почему ты плачешь?

Я была в недоумении, ведь не понимала, что вызвало у нее такую реакцию. Я хотела ее рассмешить, а получилось все совсем наоборот.

– Хочешь, я нарисую тебе что-то другое, мммм… например, Оли! Ее забавная мордочка постоянно меня смешит, а то, как она дурачится, играя со своим хвостом!

Я рассмеялась, хватаясь за живот.

«Фффууухх, так и задохнуться от смеха можно».

Но Нинель так и не обратила на меня внимания, она лишь смахнула слезинку пальцами и сказала: «Нет, не стоит. Это прекрасный рисунок».

В дверь постучали, и в комнату вошла медсестра Шанти. Это та самая медсестра, которая каждое утро задает мне странные вопросы, что уже начало меня раздражать. Хотя она кажется очень милой и доброй.

– Здравствуйте, вы Нинель Фурье, верно? – спросила тетенька в белом халате, заглянув в свою тетрадь, которую постоянно носит с собой.

– Добрый день, все верно.

– Меня зовут Шанти Ширак, приятно познакомиться. Нам нужно поговорить, не могли бы вы уделить мне несколько минут вашего времени?

Я с удивленной злобой посмотрела на Шанти. Как она могла забрать у меня Нинель, когда тетя только-только пришла, чтобы поиграть со мной?

– Разумеется.

Нет, так нельзя.

Я потянула Нинель за ткань пальто и печально посмотрела на нее.

– Ты уходишь.

Она повернулась ко мне и сказала, присев на корточки, чтобы наши взгляды были на одном уровне:

– Я скоро вернусь, лишь побеседую с Шанти Ширак и после поиграю с тобой, а пока нарисуй мне еще что-нибудь.

«Отлично», – я радостно засмеялась, а Нинель, заметив, что идея пришлась мне по вкусу, ласково погладила меня по голове и вышла из комнаты вместе с женщиной в белом халате.

В тот вечер мы долго смеялись и развлекались, вырезая из бумаги различных человечков. Например, Нинель искусно делала русалок, которых я затем раскрасила цветными мелками.

Сначала я нарисовала аппетитные булочки с кремовой начинкой из вареной сгущенки, а затем вырезала их. Я обожала сладкое, поэтому мои русалки тоже должны были любить булочки.

Глава 2.Филипп. Я никогда тебя не прощу.

Мой отец трудится в Генеральном управлении внутренней безопасности (DGSI) Франции, и его работа требует много времени и сил. Он часто возвращается домой поздно вечером или вовсе может отсутствовать дома на протяжении нескольких дней или даже месяцев. Я всегда хотел узнать больше о его работе, особенно о спецоперациях, в которых он участвовал или которые он возглавлял. Но все мои попытки разговорить его были безуспешны. В детстве отец еще пытался уделять мне время, но сейчас мне кажется, что он меня даже не замечает. Мы видимся только за столом во время обеда, завтрака или ужина. Я уже привык к этому и не пытаюсь спорить с ним, как делал это в детстве. Иногда он берет меня с собой на мероприятия, связанные с его работой, и я вижу, какую важную роль он играет в обществе. Его коллеги уважают, а подчиненные приветствуют, хотя за этим уважением часто скрывается страх и скрытое недовольство.

Его действительно боятся. Мой отец известен своим хладнокровием и жестокостью. Даже в нашем доме стало неуютно и напряжённо. Он стремится подготовить меня к тому, чтобы я пошёл по его стопам и стал таким же смелым и гордым человеком.

Брак моих родителей был заключен по расчету между двумя влиятельными семьями. Моя мать в юности была непостоянной и мечтательной девушкой. Она стремилась стать модельером, что не одобряли дедушка и бабушка. Втайне от них она поступила в Институт моды в Париже. Дедушка решил выдать ее замуж за сына другой влиятельной французской семьи, надеясь, что это проучит Тию. Но, несмотря на все усилия, перевоспитать свою дочь не удалось. Тия влюбилась в моего отца, и вскоре у них родился я. Моя мать стала известным модельером во Франции, но родители лишили ее наследства и разорвали все связи. Однако это не повлияло на нее. Я бы сказал, что она стала еще более свободной и энергичной. Она как птица в небе – красива и свободна. Мой отец, Одиль, всегда уважал мамину работу и искренне любил ее. Но, как и я, она не получала от него достаточно внимания.

Мне всегда было интересно, что она чувствует, разделяет ли она со мной ту боль, которая усиливается с каждым днем и не дает мне спать по ночам. Но когда я спрашивал, она лишь отмахивалась и говорила, что занята.

Мой отец в последнее время месяцами пропадает на работе, и я часто остаюсь один дома. Я узнал, что во французской компании, где он работает, обнаружили российского шпиона.

Эта информация вызывает у меня тревогу и недоумение.

По словам моего отца, Отес Сорель, возглавляющий Главное управление внешней безопасности Министерства обороны Франции (DGSE), специализирующийся на внешней разведке и контрразведке, является его ближайшим помощником. Благодаря их совместным усилиям удалось урегулировать ситуацию и решить накопившиеся проблемы.

Отес иногда приходит к нам домой для бесед с отцом, и у меня есть возможность получать от него информацию. Однажды несколько месяцев назад, когда я занимался с преподавателем по всеобщей истории в своей комнате, я услышал, как хлопнула входная дверь и на лестнице второго этажа раздались тяжёлые шаги. Я сразу понял, что это Отес, и немного отвлёкся от урока.

– Филипп, расскажите, пожалуйста, об особенностях афинской демократии и её ограничениях, – попросил Жак Жюле. Он стоял передо мной, скрестив руки на груди, и внимательно наблюдал за моими глазами. Но в тот момент я был поглощён другим вопросом: что могло быть настолько важным, чтобы Отес пришёл к нам домой?

– Филипп! – строго произнёс Жак Жюле, приблизившись ко мне. Признаться честно, его внешний вид меня напугал. Широкие ноздри гневно раздувались, а впалые глаза с мешками под ними придавали ему вид зомби. Я отступил на шаг назад.

– Я вас слушаю, Жак Жюле, – сказал я с серьёзным выражением лица, чтобы он не заметил моей лжи.

Учитель задумчиво провел пальцами по своим усам и сказал: «Думаю, у вас было достаточно времени, чтобы обдумать ответ, так что прошу вас ответить на мой вопрос».

Я напрягся, пытаясь вспомнить, что именно этот требовательный преподаватель хотел от меня услышать.

– Ммм, афинская демократия… – я сделал паузу, делая вид, что размышляю, хотя на самом деле следил за реакцией учителя. Если Жак Жюли не перебивал меня, значит, я начал правильно.

– Возникнув в Древней Греции, она стала одним из ключевых явлений в истории политической мысли и практики. Сейчас я перечислю основные особенности афинской демократии.

Я подошел к электронной доске, взял ручку и начал писать, одновременно комментируя свои записи.

– Первое: прямая демократия. Это ее главная отличительная черта. Второе: народное собрание (Экклесия) – высший орган власти. Третье: Совет пятисот (Буле) – выполнял функции правительства. Четвертое: народные суды (Гелиэя), состоявшие из большого числа граждан, обычно сотен или тысяч.

Я закончил писать, положил ручку и, повернувшись к учителю, увидел, как он внимательно изучает мои записи. Я знал, что ошибок быть не должно, но Жак Жюли снова мог найти к чему придраться. Времени у меня больше не оставалось, поэтому я решил попрощаться и выбежал из комнаты, услышав, как учитель сердито зовет меня по имени.

Я мчался по коридору, надеясь застать Отеса до того, как он покинет кабинет моего отца. Остановившись у массивных дверей, я прислонился к ним и прислушался. Я надеялся уловить хоть что-то, что успокоило бы мое любопытство, но тщетно. Собравшись с духом, я осторожно приоткрыл дверь, предварительно перекрестившись. Перед лицом возможной кары от отца, я полагался лишь на высшие силы. Дверь бесшумно поддалась, и я услышал голоса отца и Отеса.

Я заглянул в щель, стараясь остаться незамеченным, и увидел Отеса, сидящего за столом моего отца. Он сосредоточенно работал за компьютером, а на столе стояли пустые чашки из-под кофе.

Отец стоял позади него и разглядывал фотографии на детективной доске.

– Отес, – тихим, ровным голосом позвал его отец.

Отес, не отрываясь от экрана: «Командант. Анализ завершён. Идентификация подтверждена. "Камиль Лафайет" – это наш человек. Все указывает на него».

Одиль подходит ближе, смотрит на монитор, где отображается детализированная схема внутренней сети партии, передача данных: «Каковы масштабы?»

– Колоссальные, Командант. Не только внутренняя стратегия партии, но и чувствительные доклады по обороне, энергетическим переговорам, даже проекты некоторых директив ЕС, которые проходили через их каналы. Закодировано, но мы взломали. Точки выхода указывают на сеть, которая нам уже известна – серверы-реле в Восточной Европе, затем вглубь…

Голос Одиля не меняется, но глаза становятся жестче: «Классика. Как давно это длится?»

Я сразу понял, о чем идет речь. «Значит, в штабе нашли шпиона», – подумал я и продолжил слушать разговор.

– Судя по логам доступа и архивным копиям, не менее восьми месяцев. Вероятность случайного заражения или внешнего взлома исключена. Это целенаправленная, систематическая работа изнутри. Он сам открывал эти файлы.

– Мотивации? Деньги? Идеология? Шантаж?

– Пока только догадки. Банковские счета чистые, по крайней мере открытые. Но его образ жизни… скромный, но с некоторыми необъяснимыми тратами за последние полгода. Не исключаем и шантаж. Или идейные убеждения. В любом случае, он не любитель-одиночка. Методы шифрования, каналы связи – это работа профессионалов.

Одиль потирает подбородок. – Значит, он – лишь пешка. Нам нужен ферзь. Или король. Что с контактами? Были ли попытки связаться с ним извне, или он действовал исключительно в одностороннем порядке?

Хоть мой отец и был спокоен, я знал, внутри него бушует буря гнева.

– Почти все контакты были через зашифрованные каналы, которые он использовал для отправки. Но мы нашли один старый, почти незаметный мессенджер, который он активировал около года назад. Он не использовался для передачи данных, но были редкие короткие сессии. Возможно, инструкции. Сейчас пытаемся восстановить.

Одиль кивает. – Хорошо. Что предпринято в отношении субъекта?

– Он под плотным, но крайне дискретным наблюдением. Установлены технические средства. Его телефонные разговоры, онлайн-активность, перемещения – всё фиксируется. Пока он ничего не подозревает. Мы отключили ему удаленный доступ ко всем конфиденциальным системам, не вызвав подозрений.

– Отлично. Мы не хотим, чтобы он испарился или уничтожил улики. Пусть считает, что всё идёт по плану. И те два депутата, которые его обнаружили? Дюбуа и Леруа?

– Получили полный брифинг по безопасности. Они шокированы, но осознают серьезность ситуации. Им приказано сохранять абсолютную конфиденциальность и действовать как обычно. Любое изменение в их поведении может спугнуть остальных в цепочке.

Одиль тяжело вздыхает. – Шпион в сердце законодательной власти. Это больше, чем просто утечка. Это удар по доверию, по фундаменту. Мы должны выяснить всю сеть. Снаружи и изнутри. И это должно оставаться нашей тайной, пока мы не будем готовы действовать.

Отес уверенно произнес: – Мы нацелены, Командант. Не спим, пока не проясним картину полностью.

Одиль, оборачиваясь к двери, сказал: – И позаботьтесь, чтобы завтра никто не смог войти в его кабинет.

Я встретился взглядом с отцом, и меня охватил страх. В панике я бросился на первый этаж, потрясённый тем, что услышал. Я не ожидал такого поворота событий и не мог даже представить, какое наказание меня ждёт.

Спустившись, я услышал громкие крики Жака Жюле. Рядом с ним стояли моя мать и её ассистентка.

Учитель громко воскликнул: «Ваш сын ведёт себя крайне недостойно!» В его волнении он взмахнул руками, задев ассистентку моей матери. Она потеряла равновесие и неуклюже уронила коробки с рулонами разноцветной ткани.

– Ваш сын! – Вновь крикнул Жак Жюле, но мама лишь отмахнулась и помогла встать девушке, попутно собрав ткань.

– Прошу меня простить, но я очень занята. – Обратилась Тия к учителю. – Марина, будь добра, занеси коробки в мастерскую на третий этаж.

– Но мадам, Филипп…

– Да-да, поговорим попозже, если вы не против. Ей кто-то позвонил, и она направилась в мастерскую.

«И на что ты надеялся, распинаясь перед моей матерью? У нее на этой неделе показ мод новой коллекции».

– Вообще-то я против… – Тихо произнес учитель, хмуря лоб. Он был унижен и стушевался от гнева и неловкости, оставшись один посреди комнаты.

– Жак Жюле, добрый день. – Произнес мой отец, положив свою ладонь мне на плечо. По телу прошлась легкая дрожь. Я поднял глаза и посмотрел на Одиля. Мой отец был как всегда спокоен и горделив.

«Я попал». – Пронеслось у меня в голове.

– Господин, Филипп сорвал урок по всемирной истории, – сказал учитель, вытирая пот со лба и избегая взгляда моего отца. Было видно, что эта ситуация его сильно нервирует.

– Ничего я не срывал, – решительно заявил я, но тут же пожалел о своих словах, когда Одиль крепче сжал мое плечо. Мне показалось, что он вот-вот его сломает, намекая, что это наказание за мой поступок.

– Вы неожиданно выскочили из класса, хлопнув дверью, и не дождались окончания урока. Вы также не ответили на мои вопросы, – продолжил учитель.

«Ну подумаешь, может, мне в туалет приспичило, а он тут трагедию развел», – подумал я.

– На какие вопросы не ответил мой сын? – с явным презрением спросил отец.

– Мы обсуждали особенности Афинской демократии и её ограничения. Филипп не смог назвать мне эти ограничения, так как внезапно покинул комнату, сорвав урок, – ответил учитель.

Одиль посмотрел на меня, и в этом взгляде я не увидел ничего хорошего. Только злобу и усталость, словно я виноват в том, что у него на работе полный бардак.

– Филипп, я хочу услышать от тебя ответ.

Я стиснул челюсть и со вздохом начал вспоминать прошлые уроки истории.

– Существует всего шесть ограничений: первое – исключение значительной части населения; второе – ограниченность гражданского корпуса; третье – «тирания большинства» и демагогия; четвёртое – неэффективность и нестабильность; пятое – отсутствие универсальных прав человека; и если я не ошибаюсь, то шестое – связь с рабством и империализмом.

Я был уверен в своей правоте на все сто процентов, поскольку историю изучаю почти с рождения. Мой отец обеспечил это сполна. Если бы я сейчас дал неправильный ответ, наказание, вероятно, было бы удвоено.

Лицо Жака Жюле исказилось от отвращения или разочарования. Это был уже двенадцатый по счёту учитель истории за последние пять лет.

– Просим глубочайшего прощения. Уверяю вас, подобное больше не повторится, – произнёс мой отец, смахнув иссиня-чёрные локоны, которые на мгновение скрыли его тёмно-зелёные глаза.

– Что вы, не нужно. – Смущенно ответил учитель и, попрощавшись, направился вдоль по коридору к выходу из дома.

Отец наконец убрал руку с моего плеча и, тяжело вздохнув, потер вески.

– У меня выдался и так нелёгкий день, а ты, Филипп, своими стараниями сделал его еще хуже.

«Сейчас скажет, сейчас скажет. Мне точно влетит».

– Прости, отец, такого больше не повторится, я оправдаю твои ожидания.

Я застыл в ожидании, не в силах пошевелиться, пока отец не покинул комнату. Как только он направился вверх по лестнице в свой кабинет, я с облегчением выдохнул. Похоже, он меня не заметил, и это не могло не радовать.

– Филипп! – окликнул меня Отес. Я вздрогнул от неожиданности, но, обернувшись, бросился к нему, чтобы обнять. Мне было приятно его видеть, и не только потому, что он был единственным человеком в доме, кто уделял мне внимание. Он всегда оставался весёлым и доброжелательным, несмотря на загруженность работой.

– Пойдем прогуляемся до машины. – Сказал он, и я последовал следом.

Как только мы вышли на террасу, я почувствовал нежное прикосновение теплого ветра. На улице царила прекрасная погода. Мы воспользовались черным входом, чтобы избежать лишних взглядов, так как Отес обычно парковался там. Я присел на крыльцо, когда Отес обратился ко мне:

– Филипп, я хочу задать тебе вопрос. Обещай ответить честно.

Я взглянул на его невозмутимое лицо и, уже догадываясь, о чем пойдет речь, кивнул.

– Это ведь ты заглядывал в кабинет майора? – спросил он прямо.

Я вздохнул и, почесав затылок, скромно ответил:

– Ну, может быть, и я.

– Ох, Филипп, ты знаешь, как твой отец относится к таким вещам. И это не первый раз, когда мне приходится выручать тебя из подобных ситуаций. Право слово, Филипп, такие игры добром не кончатся.

Я понимал, что Отес беспокоится обо мне, ведь он относился ко мне как к младшему брату, но его чрезмерная опека иногда раздражала.

– Я понял. Прости меня, Отес. Это правда был последний раз.

– Филипп, пообещай, что перестанешь так делать.

– Обещаю. – с улыбкой на лице сказал я.

– Я серьезно.

– Так и я тоже, чего ты так переживаешь? – я встал и стал толкать Отеса в сторону ворот, пока мы не оказались за пределами двора.

Он погладил меня по голове и помотал головой, словно был разочарован мной, хотя нет. Он сделал это с таким печальным видом, что мне уже стало его жаль.

– Пока, Отес. – я махнул ему рукой, пока он садился в черный «Бугатти», подаренный моим отцом за отлично выполненную спецоперацию. Вот только какую, он не хочет мне рассказывать.

Через несколько недель моя мама попала в аварию, в результате которой сломала бедренную кость. Я не знал всех деталей, но очень испугался. Я был в школе, когда в середине дня за мной приехал Отес. Это меня удивило, и я не знал, как реагировать, так как раньше такого не случалось. Я подумал, что снова совершил ошибку и меня ждёт очередная порка от отца.

– Что случилось? Куда мы едем? – спросил я Отеса, который внимательно смотрел на дорогу.

Но он не отвечал. Было очевидно, что мы едем в Hôpital Privé de Champs-Élysées, так как Отес свернул в 17-м округе на границе с 8-м, в престижный и тихий район с элегантными жилыми и деловыми зданиями, рядом с великолепным парком Монсо. Это был район, типичный для османского Парижа. Улица де Шазель – короткая и неприметная, застроенная османскими зданиями из тесаного камня с украшенными фасадами, коваными балконами и цинковыми крышами. Архитектура здесь была потрясающей, завораживала своей красотой и спокойствием.

Я сидел в машине, глядя в окно, и не пытался больше отвлечь Отеса от дороги. В груди у меня была невыносимая боль, словно случилось что-то ужасное. Дыхание перехватило, и я не мог понять, что произошло, но интуиция подсказывала мне, что ничего хорошего ожидать не стоит.

Как только мы вышли из машины, я перестал обращать внимание на архитектурные красоты. В моей голове царил хаос, и я был взволнован. Отес предложил мне подождать в игровой комнате на втором этаже, пока меня не позовут, и я, не возражая и не споря, как обычно, понял всю серьезность ситуации. Когда я вошел в комнату, я был поражен её размерами. На мягких диванах сидели преимущественно пожилые люди, но треть из них составляли молодые, лет 20-30 максимум.

Кто-то разгадывал кроссворд, кто-то играл в настольные игры или карты. Развлечений было много. Я заметил кресло почти у входа и решил подойти к нему, чтобы, если за мной придет Отес, он мог легко меня найти. Но тут меня сбила с ног какая-то маленькая девчушка.

Мы упали, и я почувствовал удар о ее лоб. Боль была не слишком сильной, скорее, я был удивлен.

Ее темно-синие глаза смотрели на меня пристально, словно хотели прожечь во мне дыру. На ней был розовый халатик, а светло-русые волосы придавали ей кукольный вид. Она выглядела как миниатюрная кукла, которую часто можно увидеть на витринах магазинов. Я уже собирался встать, но она начала тереть мне лоб. Ее поведение меня смутило, и я на несколько секунд потерял дар речи. Мне пришлось оттолкнуть ее, и она снова упала на пол, подтянув свои босые ноги. Конечно, я разозлился. Я был старше ее года на два, а она смотрела на меня так, будто я бродяга с улицы.

– Давай дружить, – произнесла девочка с широкой улыбкой. Я был ошеломлён, кровь прилила к лицу, и мне стало душно. Я не знал, как реагировать на её неожиданное предложение, ведь в школе все одноклассники относились ко мне с уважением и почтением, но она… Эта маленькая девочка поставила меня в неловкое положение.

– Чудачка, – пробормотал я и вышел из комнаты.

Я шёл по коридору, не зная, куда направляюсь, пытаясь справиться с раздражением, когда услышал голос своего отца из соседней палаты. Дверь была приоткрыта, и я мог видеть его внутри.

Мой отец стоял на коленях перед кроватью моей матери. Я впервые видел его таким жалким и беспомощным. Он плакал.

– Тия, я не мог поступить иначе, и ты прекрасно все понимаешь.

Он попытался коснуться ее руки, но она резко отпрянула, вытирая горячие слезы, которые безостановочно текли по ее лицу.

Я никогда прежде не видел родителей в таком состоянии. Внутри меня что-то сжалось, и я почувствовал острую боль. Эти чувства были для меня совершенно новыми.

– Ты подумал о последствиях, которые тебе грозят! – с отчаянием воскликнула Тия.

Отец поднялся с колен и сказал: – Я избавился от крысы, которая завелась в моем агентстве, остальное меня не волнует.

Плачь Тии перешел в рыдания и крик: – Ты лишил ее родителей! И чуть не оставил нашего сына без матери, да как ты можешь говорить о таком! Ты бесчувственный эгоист!

Казалось, крики моей матери слышала вся больница.

– Ты хоть когда-нибудь находил для нас время? Нет! Тебя не волнует ничего, кроме работы. Ради своей карьеры ты готов пожертвовать нами! Я зря вышла за тебя замуж, если бы не ты, Филипп бы не страдал так сильно.

Не знаю, почему, но мои глаза наполнились слезами, я плохо слышал происходящее вокруг. Я сполз по стене и просто хотел исчезнуть из этого мира. Хотелось умереть, только чтобы больше никогда не слышать, как мои родители ссорятся. Всё, что говорила мама, я уже знал: для отца работа всегда была на первом месте. И так будет всегда.

– Я не знал, что ты будешь с этой аферисткой. – сказал Одиль, взяв в руки айпад, который ему передал Отес.

Моя мать отвернулась и посмотрела за окно. В этот миг солнце, скрытое за облаками, наконец показалось. Его лучи озарили всю комнату, придав ей особую торжественность. Тия повернулась к Одилю, и в её янтарных глазах заблестели слезы. На её губах мелькнула лёгкая улыбка, когда она произнесла: «Уходи, Одиль. Больше никогда не хочу тебя видеть. Никогда».

Я поднялся на ноги и, стараясь обуздать бурю эмоций, стремительно направился в соседнюю палату, которая пустовала. Я не знал, как мне поступить и как реагировать на происходящее. В моей голове уже созрел ответ на все вопросы, но я не мог заставить себя поверить, что именно мой отец виноват в травме Тии и недавней аварии, которая до сих пор ежедневно обсуждалась в новостях.

Глава 3.Нинель. Я не верю в вашу смерть.

Это случилось несколько месяцев назад. Это был обычный, ничем не отличающийся от других день. Я проснулась с первыми лучами солнца, в районе четырех утра. Маленькие лучи света еле как просвечивались через бархатную, немного с зеленоватыми оттенками штору. И так получается, что каждое утро этот луч светит прямо мне в глаза. Наверное, это одна из причин, почему летним утром я просыпаюсь так рано. Я лениво потянулась, и в моей голове сразу же возникли образы о выпечки дедушки Пасхаля. Да, ведь я специально купила квартиру именно в седьмом округе, ведь на улице Ив Тудик находится его кондитерская. Я скинула с себя одеяло и, раскрыв тюль на окнах, вышла на террасу. О да, ради этого вида я была готова просыпаться каждый день в четыре утра. Ладно, я преувеличила, мой лимит – это подъем максимум до шести, ни меньше ни больше.

На меня смотрела Эйфелева башня! Вы только представьте, насколько это восхитительно. Еще тусклые, но проснувшиеся лучи солнца раскрывали величие этой могучей достопримечательности Франции. Она словно благословляла меня на удачу своими алыми крыльями, что медленно, но верно рвались ввысь, проснувшись, они были готовы покорять весь мир, и этому была готова я. Но как только солнце зайдет, крылья исчезнут, оставив Эйфелеву башню величественно стоять в центре Парижа в одиночестве.

– Но не переживай, вскоре твой Ромэо вновь согреет тебя своими теплыми лучами, оставив нежные поцелуи по всему твоему телу!

Я сказала эту речь с неким восторгом и энтузиазмом, меня вдохновлял этот вид. Но время шло, и мне нужно было принять душ, а после поздравить сестренку с днем рождения. Выйдя из ванной комнаты, я направилась в гостиную и села на кресло, включив по телевизору телеканал «Новости». Часы показывали шесть утра, видимо, в душе я провела слишком много времени. Я взяла свой ноутбук и зашла в Facebook, чтобы позвонить по видеосвязи своей любимой племяннице.

Долго ждать не пришлось, после трех гудков она взяла трубку, и на экране показалось ее милое, с розовыми щечками личико.

– Тетушка Нинель! Я так рада тебя видеть, я даже знаю, зачем ты мне звонишь.

С некой ехидной улыбкой на лице сказала Амелия, эта маленькая, харизматичная девочка даже подмигнула мне в камеру! Я улыбнулась ей в ответ.

– Привет, милая. – Я помахала ей и, встав с дивана, направилась к комоду, который находился около кровати, чтобы достать листок с поздравлением. Я написала его примерно неделю назад.

На экране ноутбука все сотрясалось, и картинка была размывчата, потому что, как я поняла, Амелия энергично направлялась в комнату к родителям.

– Сейчас я постучу в дверь, и мы вместе крикнем: «С днем рождения!»

Послышался стук, но никто не ответил. Тогда Амелия решительно постучала кулаком по двери еще три раза. Но снова тишина, да и только.

Я пыталась сдержать смех, ведь это было крайне забавно наблюдать. К тому же я знала, что Камиль не любит просыпаться так рано и будет выглядеть крайне нелепо. Это забавляло меня еще сильнее.

– Думаешь, спят? – спросила я полушепотом, чуть наиграно.

Амелия немного помолчала. Она прислонила ухо к двери и стала слушать.

Она хмурила брови и улыбалась, и наконец, состроив хитрую моську, ворвалась в комнату к родителям с громким криком.

– С днем рождения, мамочка!

Амелия запрыгнула на кровать и стала прыгать вверх-вниз, уронив при этом айпад. Экран на ноутбуке стал серым, и я смогла только услышать, как ворчал Камиль и как моя сестра ласково зовет дочь, благодаря за поздравления.

– Мишель, с днем рождения, сестренка! – сказала я в надежде, что меня все-таки услышат. Я сидела на диване, держа дрожащими пальцами листок бумаги, на котором так тщательно старалась подобрать слова, чтобы передать всю свою любовь.

– Ох, тетушка, прости, временные технические неполадки. – Амелия вновь ярко улыбнулась мне и передала айпад матери.

Волосы Мишель были слегка растрёпаны, сонные нежные глаза смотрели на меня через экран с явной теплотой.

– Мишель, моя дорогая младшая сестренка. Я так счастлива, что в моей жизни появилась ты, ведь твоя энергия и забота вдохновляет меня по сей день. Ты не просто моя семья, но и мой друг. Когда мне кажется, что все уходит из-под ног и выхода нет, ты оказываешься рядом и даешь мне надежду на лучшее. Хочу сказать, если бы не ты, я бы уже давно вела отшельнический образ жизни. И это правда, не смейся. Я вижу твою улыбку. Я очень сильно тебя люблю! Никогда об этом не забывай, ведь ты мне нужна.

Не знаю почему, но в этот момент листок, который я держала дрожащими пальцами, упал на пол, закатившись под диван. По лицу катились искренние слезы радости.

– Ох, Нинель, я тоже очень сильно тебя люблю. – Мишель смахнула подступающие слезы и, положив ладонь на сердце, сказала: – Мне так хочется тебя обнять сейчас, ты даже не представляешь, как сильно.

Я засмеялась, смутившись ее словами. Было чувство, что все мое тело в данную секунду покраснело, как помидор.

– Испанский стыд! – произнесла Амелия, пряча лицо руками.

Опомнившись, я посмотрела на время и поняла, что уже пора собираться на работу.

– Сегодня вечером жду вас у себя! И это не обсуждается, люблю, целую! Пока.

Отключившись, я положила ноутбук на стол и стала собираться.

Я любила принаряжаться. Мне нравилась красивая брендовая одежда, в чем я себе никогда, собственно, не отказывала. Каждый месяц в одно и то же время я заезжаю в знаменитый в Париже бутик Saint Laurent. Меня встречает очень интеллигентная девушка-хостесс Марина. У нее приятная внешность и милое личико. Я бы даже сказала, у нее очень добрые глаза, как у щеночка. Марина, в сравнении с другими консультантами, располагает к себе покупателей. Ведь, как по мне, эта девушка обладает неким притягательным шармом, благодаря которому с ней можно общаться на «ты». Но с моей стороны, как мне кажется, это выглядело бы слишком неуважительно, так как мы не в дружеских отношениях. Поэтому, как правило, я всегда прибегаю к формальной речи.

Я прошла в гардеробную и стала выбирать, что же надеть. На самом деле выбор был велик, но, как обычно, я не знала, какой образ на сегодня должен покорить весь Париж.

Я поставила руки на талию и стала думать.

– Хм, синее платье… Нет, слишком вульгарно, а о красном и говорить нечего. – Я перебирала свои вещи, в надежде попутно все-таки решить, что же мне сегодня надеть.

– О! Нашла!

Я произнесла это с неким восторгом, так как к моим рукам припал деловой костюм, который я ни разу не надевала. Светло-синие брюки и строгий белый верх. Элегантная кружевная блузка мне до безумия нравилась.

Я схватила вещи и поторопилась переодеваться, но сперва отрезала ценник. Все-таки как-то неудобно было бы ходить по улицам с этикеткой на шее. Такого позора я бы не вынесла.

После я высушила феном волосы и уложила кудри. Слишком яркий макияж делать не стала, так как вовсе не любила краситься, но сегодня мне хотелось выглядеть на все сто. К тому же в глазах сестры.

Быстренько надев белые туфельки на шпильке и надушившись парфюмом Guerlain Mon Guerlain, я покружилась напротив зеркала и, убедившись, что мой образ оправдал все ожидания, а главное, я выглядела точно так же, как представляла в своей голове. А это очень важно! Я прихватила кожанную сумочку Longchamp и поспешила в лифт.

Я жила на третьем этаже, что было очень удобно и к тому же безопасно, так как я была акрофобом. Не знаю. Может, я придумала себе подобную болезнь, и это лишь у меня в голове, как мне говорит отчасти сестра, ибо в детстве мы всей семьей прыгали с парашюта. А также наш отец любил заниматься кайтингом, что в итоге полюбилось и нам с сестрой. Но со временем я стала еще той трусишкой.

Двери лифта медленно закрывались, и я думала о том, какой сегодня меня ждет чудесный день, о том, как весело я проведу время со своей семьей, но тут кожаные мужские туфли резко показались в маленьком проеме, из-за чего двери лифта повторно открылись.

Я посмотрела на часы, время было 07:15, и убрала телефон обратно в сумочку. И мне не понравилось, что этот человек отнимает у меня мое драгоценное время, каждая секунда была на счету, и к тому же я должна быть на работе уже в 8 утра!

В лифт зашли двое мужчин. Один был очень высоким и широкоплечим в темно-зеленом костюме, а второй чуть пониже первого по росту. Он был одет в серую рубашку и брюки. От него сильно разило горьким адикалоном вперемешку с алкоголем, отчего мне на секунду показалось, что меня сейчас стошнит. Я немного отстранилась от них в угол лифта.

– Здравствуйте, мадмуазель. – сказал молодой человек в сером костюме и поцеловал мое запястье, что не на шутку меня испугало.

Я лишь кивнула ему и отвела взгляд.

– Вам на первый этаж? – спросил уже другой мужчина. От его низкого голоса пошли мурашки по всему телу.

– Да.

Он нажал на кнопку, и лифт стал спускаться вниз. Казалось, что я сейчас потеряю сознание от этого неприятного запаха. Мне хотелось поскорее выйти отсюда.

– А вы очень красивы. – обратился ко мне вновь парень в сером костюме.

Он рассматривал меня очень пристальным и откровенным взглядом, из-за чего я испытывала отвращение.

– Спасибо, – ответила я с некой подобией улыбки, – но мне неприятен ваш пристальный взгляд, так что прошу, не ставьте меня в неловкое положение.

После этого лифт открылся, и я чуть ли не выбежала через парадную дверь здания.

"Наконец свежий воздух, я думала задохнусь".

Какой же неприятный молодой человек, решила я и направилась к машине, в которой уже меня ждал Роберт, водитель моего отца. Он попросил его присматривать за мной. Так что, считай, он является еще и моим телохранителем. Ему было лет за сорок пять, но с виду выглядел на все тридцать, это уж точно.

– Доброе утро, Нинель Фурье. – поздоровался со мной Роберт и открыл заднюю дверь автомобиля.

– Сколько раз я уже говорила тебе опустить эти формальности, дядюшка Роберт.

Он работал на моего отца около тридцати с лишним лет. У них долгая и запутанная история, так как их дружба началась еще с ранних детских лет.

Роберт улыбнулся мне такой ласковой, несколько отцовской улыбкой и сказал: – Но, мадмуазель Нинель, вы ведь осознаете, по-другому я просто не могу.

Я помотала головой и на секунду обернулась. Рядом с нами стояла еще одна машина Rolls-Royce, в которую садились как раз таки те двое мужчин.

Тот, который был в зеленном костюме, тоже на мгновенье задержал на мне взгляд, а после сел в машину на переднее пассажирское место.

"Сразу видно, самолюбивый, эгоистичный нарцисс". Да и второй ничем не лучше, я бы даже сказала, еще хуже. Никаких манер.

Когда Роберт сел за руль, машина тронулась. Вот только у меня в запасе было сорок минут, и я решила незамедлительно направиться в пекарню дедушки Пасхаля.

– Дядюшка, не мог бы ты сперва заскочить в пекарню.

Он посмотрел в зеркало, и наши глаза встретились. Я сложила ладони вместе и стала умолять заехать за моими вкусными булочками. Все-таки утро без безумно вкусных булочек дедушки Пасхаля не может начать как надо.

– Хорошо. Так и сделаем при условии, что вы возьмете и мне тоже. – Он улыбнулся широкой улыбкой и чуть усмехнулся своей же просьбе.

А я радостно захлопала в ладоши и произнесла: – Не вопрос.

Я работаю профессором во дворце Гарнье, в Парижской школе оперы, около десяти лет. Если меня кто-то спросит, осознано ли я выбрала эту профессию, я однозначно отвечу: да. Но в какой-то степени на мое решение повлияла моя мать, как и на мою сестру, ведь она стала знаменитой оперной певицей, закончив вместе со мной эту же школу. Наша мама также была певицей, вот только она не получила должного образования и не рвалась за знаниями. Скажу так, у нее врожденный талант, который передался моей младшенькой сестренке. Думаю, именно талант помог ей встать на ноги и в дальнейшем покорить своим голосом весь мир.

"Я горжусь ими и люблю больше всех на свете". – подумала я, смотря в окно машины и уплетая круассан с ветчиной, запивая эспрессо.

Когда мы прибыли к месту назначения, я вышла из машины, легонько захлопнув дверь.

Роберт опустил переднее боковое стекло и спросил у меня: – Сегодня как обычно?

– Ммм, нет. Я позвоню тебе. Хочу уйти пораньше, чтобы успеть приготовить сюрприз для Мишель.

– Вас понял. – кивнул мне Роберт и стал ждать, пока я зайду внутрь, а уже только потом покинул место стоянки.

Рассвет только-только касается золоченых крыш Парижа, окрашивая их в нежные розово-серые тона. Улицы вокруг Гранд-Опера, ещё спящие и умытые ночной прохладой, постепенно оживают первыми шагами редких прохожих. Но для нас, тех, кто служит этому храму искусства, день начинается рано, задолго до того, как его парадные двери распахнутся для публики.

Я подхожу к неприметной боковой двери, той, что предназначена для артистов и педагогов. Тяжелая чугунная ручка, холодная под пальцами, поддается с привычным скрипом. Внутри – полумрак, гулкая тишина, которую нарушают лишь мои шаги по мраморным ступеням. Дежурный консьерж, мой старый знакомый, кивает мне в ответ на легкое "Bonjour, Maurice". Он не говорит ни слова, но в его глазах читается привычное уважение к тем, кто каждый день входит в эти стены, чтобы творить.

Воздух здесь особенный – прохладный, гулкий, пахнет старым деревом, полиролью и… непередаваемым ароматом театральной пыли и вечной мечты. Поднимаясь по широкой, слегка стертой лестнице, я уже слышу первые звуки: где-то высоко в одном из залов едва слышные гаммы пианино – кто-то из пианистов-аккомпаниаторов уже разминает руки. Из другой стороны доносится далекий шорох пуантов по деревянному полу и мягкие голоса, повторяющие французские балетные термины. Это наши будущие прима-балерины и этали, их дисциплина начинается с первым лучом солнца.

Я махнула ей рукой, и девочка в розовых пуантах, увидев меня через панорамное окно, поздоровалась кивком головы, это была Аделина. Несмотря на свой юный возраст, а ей было пятнадцать лет, она достигла немалых высот.

Я прохожу по длинному коридору, стены которого помнят голоса великих певцов и шаги легендарных танцовщиков. Каждая трещинка в штукатурке, каждый потускневший барельеф – это часть истории, частью которой мы все являемся. Здесь нет суеты, но чувствуется невидимое напряжение, предвкушение труда, ожидание той магии, что родится из дисциплины и таланта.

Вот и мой кабинет, моя святая святых. Мой кабинет – это не просто комната, это, скорее, святилище, где прошлое Великой Оперы вдохновляет будущее. Когда я отпираю массивную дубовую дверь, она распахивается, являя взору просторное, залитое светом помещение с высокими потолками, которые теряются где-то в полумраке, несмотря на обилие окон.

Стены, обитые тёмными деревянными панелями, вероятно, ещё времён Наполеона III, до самого потолка скрыты за книжными шкафами. Здесь покоятся тысячи томов: от старинных партитур, написанных от руки, до редких биографий великих композиторов и теоретических трудов по вокалу и балету. Воздух здесь плотный, настоянный на запахах старой бумаги, выделанной кожи и благородного дерева.

В центре кабинета, словно капитанский мостик, стоит массивный письменный стол из тёмного ореха. Он всегда завален – ноты, перьевые ручки, которые я предпочитаю современным, открытые фолианты с пометками на полях. Под классической лампой с зелёным абажуром, дарящей уютный, сфокусированный свет, обычно лежит очередная партитура, над которой я размышляю.

Но истинный алтарь этого кабинета – это, конечно, старинный концертный рояль,Érard , чьи клавиши пожелтели от времени, но хранят бархатный, глубокий тембр. Он стоит в дальнем углу, под окном, откуда открывается вид на воображаемый вид: например, внутренний двор Оперы или крыши Парижа. Именно здесь мои студенты впервые переживают магию своего голоса или движения, учатся сливаться с аккомпанементом, понимают, что такое настоящий музыкальный диалог. Рояль испещрён лёгкими царапинами и пятнами от старых чернил – следы бесчисленных часов труда, гениальных прозрений и горьких ошибок.

Рядом с роялем располагается несколько стульев для студентов – простые, но удобные, всегда готовые принять нового ученика. Напротив моего стола стоят два глубоких кресла, обтянутых выцветшим, но по-прежнему благородным тёмно-зелёным бархатом или гобеленом, где я принимаю коллег или родителей, обсуждая прогресс и будущее.

Повсюду – детали, напоминающие о величии искусства: бронзовые бюсты Моцарта, Верди, Вагнера, изящные гравюры с изображением старых оперных постановок, старинный метроном на шкафу, измеряющий ход времени не только для музыки, но и для жизни. Где-то в углу, на маленьком столике, стоит хрустальный кувшин с водой и несколько бокалов, всегда готовых утолить жажду после долгих репетиций.

В этом кабинете нет ничего случайного. Каждый предмет дышит историей и служит одной цели: вдохновлять, обучать, развивать. Здесь царит атмосфера благородной старины и непреходящего творчества, где каждый звук, каждое слово и каждый жест обретают свой истинный смысл, а студенты чувствуют себя частью чего-то гораздо большего, чем просто школа – частью вечной традиции Парижской Оперы.

Ещё один день. Ещё одна попытка прикоснуться к Вечному, передать искру мастерства, научить не просто петь или танцевать, но жить искусством. Это тяжелая ноша, но и великое счастье. Я глубоко вдыхаю этот особенный воздух Оперы, этот запах прошлого и будущего.

Здесь мое сердце пылает вечным огнем, который никогда не угаснет.

Я закрыла за собой дверь и направилась к рабочему столу. Положив сумочку на кресло и коробочку с макаронами, чтобы угостить десертом своих учеников.

У меня в запасе было еще десять минут, ведь занятия начинались в восемь утра. Я взяла мобильник и написала своей племяннице, чем они сейчас заняты. А она, как обычно, отправила мне голосовое сообщение с очень задирческим и веселым настроением, сказав, что Камиль все еще ворчит на меня из-за того, что разбудила их так рано своим звонком, и рассказала о том, что он подарил моей сестре кольцо с огромным красивым бриллиантом.

На самом деле я была очень рада услышать такое от Амелии. Она была моим маленьким агентом под прикрытием. Улыбнувшись, я положила телефон на стол.

Часы показали восемь утра, и послышался звон колоколов, что означал начало занятий.

В кабинет постучали, и почти чуть ли не с визгом в класс зашли ученики.

Они были рады меня видеть.

– Доброго утречка, профессор!

– Доброго. – Улыбнулась я им в ответ.

Ребята сели на свои места, а я вышла в центр, чтобы рассказать о том, чем мы сегодня будем заниматься, как вдруг меня перебили.

– Maître, вы ведь сегодня не будете нас нагружать. Правда-правда? – спросила чуть ли не умоляюще меня Розали.

Я пыталась держать себя в руках и делать строгий вид, но, как обычно, улыбка пробивалась на моих устах и щеках легким румянцем.

– С чего вдруг такое предположение? – спросила я удивленно.

– Но ведь сегодня день рождения у вашей сестры, мадам Лафайет. – ответил Тео.

– Ах да, точно! Но это не значит, что сегодня не будет занятий! – настойчиво ответила я.

– Maître, но каждый год в это время мы помогаем вам с подарком. Пожалуйста, нам очень хочется сделать что-то особенное для мадам Лафайет. – умоляла меня Розали и все остальные ребята с такими милыми личиками, что мне захотелось еще подразнить их. Но я воздержалась.

А ведь и правда каждый год мои ученики помогают мне с подарком для моей сестры. Это стало уже как традиция, которая легла всем нам на душу.

На самом деле я так и так хотела им предложить помочь мне с поздравлением для Мишель, но мне хотелось, чтобы ребята первые сказали об этом. Так я знала, что они тоже ценят и любят Мишель и ее творчество только по-своему.

– Ладно, хорошо. Вы меня уговорили. Только для начала порепетируем сольную акапелу с тобой, Розоли, а потом в сопровождении хора. Договорились? – спросила я своих учеников, и те дружно крикнули: "Так точно, профессор".

Я подошла и села у рояля, Розоли встала рядом. Перед нами открыта партитура старинной духовной арии.

– Bien, Клэр. Теперь эту часть a cappella, как мы договаривались. Полностью погрузись в текст. Помни о цвете голоса на слове "solitude" [одиночество]. Без спешки. С дыханием, с опорой.

Розоли делает глубокий вдох, закрывает глаза и начинает петь, сначала нежно и немного нерешительно, затем голос крепнет. Начинает петь акапелла, отрывок из старинного мотета или французской народной песни, стилизованной под арию.

> "Ô douce solitude, où mon âme soupire,

Dans le silence sacré mon cœur trouve un abri…"

> [О, сладкое одиночество, где душа моя вздыхает,

В священной тишине моё сердце находит приют…]

Я легким жестом останавливаю ее после фразы: "Attendez, ma chérie. Начало очень хорошее. Но на "sacré"… чувствую небольшую неуверенность в интонации. Не бойся этого интервала. Он не должен быть резким, он должен быть подтверждающим. Пойми, это не просто нота, это утверждение святости. Попробуй ещё раз. Чуть больше воздуха, от самого диафрагмы. Представь, что ты обнимаешь этот звук".

Я знала, что Розоли волнуется, но со временем эта девочка соберется и будет исполнять все с идеальной точностью, в чем я ни на секунду не сомневаюсь.

Она кивает, снова делает вдох, более уверенно: "Oui, Mademoiselle".

Снова поет тот же фрагмент, на этот раз с большей уверенностью и ясностью в интонации на проблемном слове.

> "Dans le silence sacré mon cœur trouve un abri…"

Я улыбаюсь и киваю Розоли: "Voilà! Великолепно! Ты слышишь эту разницу? Это звучит. Это не просто правильно, это ощущается правильно. Отлично. Ты умница, Розоли".

Я встала и обняла ее за плечи, чтобы она больше не волновалась.

И обратилась к ребятам: "Сегодня мы продолжим с Розоли нашу арию, но теперь с вашим участием. Розоли, ты готова почувствовать себя частью целого?"

Розоли, слегка волнуясь, но с горящими глазами, произнесла: "Готова, Мадмуазель!"

– Хор, помните о динамике. Ваша задача – поддержать Клэр, обволакивать её голос, но ни в коем случае не заглушать. Вы – фундамент, на котором она парит. На "abri" нужен очень мягкий, почти невесомый pianissimo, который затем вырастет в dolce crescendo.

Я снова сажусь за рояль и кладу руки на клавиши.

– И так, приготовились.

Розоли снова делает вдох. Я беру первые аккорды. Розоли начинает петь, и через несколько тактов, по моему сигналу, кивку головой, вступают голоса хора, поддерживая ее мягким, гармоничным фоном. Голос Розоли звучит ярче и увереннее, опираясь на обволакивающее звучание хора.

Я жду, пока затихнут звуки хора. На лице у меня полное удовлетворение.

– Великолепно! Браво, Розоли! И хор, очень тонко, очень чутко. Это именно то, что я хотела. Розоли, ты видишь, как твой голос расцветает, когда у него есть такая надежная поддержка? Ты не теряешь свою индивидуальность, но становишься частью чего-то большего.

Розоли вытирает слезы восторга: "Да, Мадмуазель. Это… это невероятно. Я чувствовала, как они несут меня".

– Именно. Это и есть настоящая опера. Коллективное дыхание, где каждый служит произведению. Хорошо, на сегодня достаточно. Мы продолжим завтра. Хор, я жду от вас еще большей слитности. Клэр, повтори эту часть дома, чувствуя этот полет. Ты молодец, Розоли. Просто молодец!

– Вы все посторались на славу, ребята!

– Да, профессор.

"Моя гордость", – подумала я, направляясь к креслу за коробочкой с угощеньем.

– У меня для вас кое-что есть. А то только первый урок занятий, а вы уже выглядите как выжитый лимон.

Лица моих учеников засияли радостными улыбками. Они подбежали ко мне, и я угостила всех макаронами.

– Ммммм, эти макарона ведь из кондитерской дедушки Пасхаля, профессор?

– спросил меня Тео.

– Да, ты прав. – ответила я, глядя на его счастливое лицо.

– С выпечкой дедушки Пасхаля никто не сравниться, – сказал Реми, и все сразу согласились с его мнением.

– Но, профессор, урок скоро закончится, а мы так и не помогли вам с подарком. – сказала Розоли с неким печальным видом.

– Да! Давайте хотя бы видео поздравление заснимем! – предложил Реми.

– Хорошо, а мы тогда быстренько нарисуем плакат.

На моих глазах чуть не выступили слезы. "Как же я их все-таки люблю", – подумала я и произнесла: "Ну что ж. Тогда за работу. Если мы, конечно, успеем все сделать за двадцать минут".

Я видела, как ребята с энтузиазмом сплочено работали друг с другом, что определенно поднимало мне настроение еще больше. И по окончанию урока мы все же успели осуществить задуманное.

Ученики собрали свои вещи и покинули кабинет: "До завтра, профессор".

– До завтра. – ответила я, но дверь уже закрылась.

После у меня состоялось еще около четырех уроков, и под конец дня я была вымотана как никогда.

Тишина. Я сижу за своим массивным рабочим столом, склонившись над старинной партитурой. Мои тонкие пальцы скользят по пожелтевшим страницам, делая пометки карандашом. В кабинете царит уютный полумрак, сквозь высокое окно пробивается мягкий парижский свет.

"Хочу домой, осталось всего полчаса", – скучающе подумала я.

Я продолжала делать заметки, произнося тихо, почти себе под нос: "Dolce, ma con forza… Да, здесь нужно чуть больше воздуха, но без напряжения. Невероятно сложно, но это их и цепляет… "

Раздается деликатный, но четкий стук в дверь.

Я поднимаю голову, и легкая, уставшая улыбка цепляет мои губы: "Войдите".

Дверь мягко открывается, и в кабинет входит директор Оперы, Monsieur Дюбуа, пожилой импозантный мужчина с неизменной папкой в руке. На его лице добродушная, но официальная улыбка.

– Bonjour, Mademoiselle Фурье. Я надеюсь, не отвлекаю вас от ваших музыкальных тайн?

Я встаю, отвечая на улыбку Монсье Дюбуа: "Добрый вечер. Вовсе нет, я как раз завершала разбор одной сложной арии. Присаживайтесь, пожалуйста".

Директор садится в одно из кресел напротив стола, кладя папку на колени.

– Merci. У меня для вас есть небольшая новость. Приятная, я надеюсь.

– О, что-то необычное? – спросила я с легким любопытством.

– В ближайшее время в ваш класс присоединятся два новых студента. Юноши.

Я недоуменно поднимаю бровь: "Два? Так неожиданно. Наши списки были, казалось, полностью сформированы еще в начале семестра".

– Согласен. Но это исключительный случай. Они оба пришли по рекомендации из "Conservatoire national supérieur de musique et de danse de Lyon". С весьма впечатляющими результатами на прослушиваниях. Обнаружилось, что у них огромный потенциал, который мы просто не могли игнорировать.

Я задумчиво, но слегка хмурясь, ответила: "Я понимаю. Но мой класс сейчас глубоко погружен в подготовку акапелы, и любое изменение в динамике… "

Монсье Дюбуа мягко меня прерывает: "Нинель, я знаю ваши методы и ваш подход. И именно поэтому я отдаю их вам. Уверен, только вы сможете раскрыть их талант полностью. Один, кажется, обладает очень сильным баритоном, а у другого, по предварительным данным, редкий тенор. Оба молоды, амбициозны и, что немаловажно, полны энтузиазма.

Мой взгляд теплеет, и на лицо возвращается теплая улыбка: "Баритон и тенор… Хм. Это, конечно, может быть интересно для ансамблевых партий. Когда мы их ждем?"

– Думаю, они прибудут уже к концу этой недели, чтобы начать занятия со следующего понедельника. Я рассчитываю на ваш профессионализм и, как всегда, на ваше чуткое сердце.

Я вздыхаю, но уже с явным предвкушением: "Что ж, Монсье Дюбуа. Значит, наш "Вечер французской оперы" станет еще интереснее. Я, конечно, сделаю все возможное, чтобы они быстро влились в коллектив и полностью раскрыли свои способности".

Монсье Дюбуа встает: "Я и не сомневался. Вы – лучшая в своем деле. Bonne journée, Mademoiselle Фурье".

– Bonne journée, Монсье Дюбуа.

Директор улыбается, кивает и выходит из кабинета, мягко прикрыв за собой дверь. Я снова сажусь за стол, но уже не смотрю в партитуру. Мой взгляд устремлен куда-то в окно, на парижские крыши. На лице играет задумчивая улыбка.

– Два новых голоса… две новые судьбы в нашем храме. Что ж, посмотрим. Будет интересно…

Я взяла телефон и, посмотрев на время, 18:00, стала собираться домой.

У входа меня уже ждал Роберт. Я села в машину, и он повез меня домой.

– Как прошел сегодняшний день? – спросил он меня.

– Все как обычно, – ответила я и после добавила: "Ребята помогли заснять ролик-поздравление для Мишель, они такие милые. Я им очень благодарна за это".

– Рад за вас. – ответил Роберт, и дальше мы ехали в тишине.

Зайдя в дом, я быстро сняла с себя вещи, закинув их в стиральную машинку, а на голове завязала пучок.

Я начинаю с основы. Выбираю лёгкую льняную скатерть цвета топленого молока, которая струится по столу, как водопад. Её нежный, почти незаметный узор из мелких цветов добавляет изысканности, но не отвлекает внимания.

В центре стола я ставлю высокий, элегантный хрустальный кувшин, наполненный свежим букетом нежных пионов и фрезий – её любимых цветов. Их тонкий, сладковатый аромат начинает витать в комнате, смешиваясь с запахом готовящихся угощений. Рядом с вазой, в изящных подсвечниках из латуни, я расставляю тонкие длинные свечи пастельно-розового оттенка. Они пока не горят, но обещают мягкое, таинственное мерцание, когда сядет солнце.

Каждое место сервирую с особой тщательностью. Фарфоровые тарелки с тонкой золотой каймой, а рядом – безупречно отполированные столовые приборы, замершие в ожидании праздничного ужина. Хрустальные бокалы сверкают, обещая отражать свет свечей и наполняться праздничным напитком.

Особое внимание уделяю мелочам. Салфетки из мягкого розового льна, аккуратно сложенные в форме веера, перевязаны тонкой золотистой ленточкой. На каждую салфетку я кладу маленькую веточку свежей лаванды или розмарина, чтобы придать дополнительный аромат и изысканность.

Конечно, главный акцент – это торт. Он займёт своё центральное место рядом с цветами, величественный и нарядный, с кремовыми завитками и свечками. Вокруг него я расставляю небольшие закуски и десерты – миниатюрные капкейки с розовой глазурью, вазочки с ягодами, лёгкие канапе. Всё это не просто еда, а часть общей композиции, добавляющая красок и аппетитных форм.

Когда всё готово, я отхожу в сторону, чтобы оценить результат. Комната преобразилась. Она наполнилась воздухом, светом и предвкушением. Золотые блики играют на хрустале, розовые акценты смягчают пространство, а аромат цветов обещает нечто волшебное. Я вложила в это частичку своей души, и теперь сердце переполняет тепло. Осталось дождаться Мишель, Камиля, Софи и, конечно, Амелию. Я села на диван. На телефон пришло смс от Амелии. Милая фотография с надписью, что они уже едут.

На улице уже сгущались парижские сумерки, рисуя мягкие тени на старых зданиях. Я уютно свернулась на диване в своей квартирке, укутавшись в плед. Чашка с остывшим травяным чаем стояла на журнальном столике, а открытая книга покоилась на моей груди. Но читать не получалось. Я ждала свою сестру.

Почему-то на сердце было неспокойно. Что-то резко сжималось внутри, и непонятно откуда меня обволокла паника.

"Нечего волноваться, всё хорошо. Сегодня мы отлично проведем время!" – успокаивала я себя.

Чтобы отвлечься, я включила телевизор, переключая каналы. Фоновый шум вечерних новостей всегда немного успокаивал. Включив один из главных новостных каналов, я увидела привычную заставку, но затем кадр резко сменился. На экране замелькали мигающие сирены, проблесковые маячки полицейских машин и скорой помощи, силуэты спасателей. Урчание вертолёта, пролетающего низко над городом, заглушало голос диктора, но я уже почувствовала холодок.

"Срочные новости", – произнес диктор с необычной для него серьёзностью. – "Только что стало известно о крупной дорожной аварии, произошедшей в самом центре Парижа. На мосту Александра III в седьмом округе столицы произошло столкновение нескольких транспортных средств. Подробности пока уточняются, но, по предварительным данным, есть многочисленные жертвы…"

У меня сердце провалилось куда-то в ледяную пропасть. Седьмой округ. Мост. Я застыла, не дыша, уставившись в экран, где теперь показывали вид сверху – искореженные металлические обломки, разбросанные по проезжей части, яркие вспышки камер, суетящиеся люди.

"Идентификация жертв затруднена", – продолжал диктор, и эти слова обрушились на меня, как ледяной душ. Нет. Нет, не может быть. Это не они. Они осторожные.

Моя рука потянулась к телефону. Пусто. Последнее сообщение от Мишель: "Будем у тебя около семи, дорогая". Время уже перевалило за семь.

Мир вокруг меня начал сужаться. Теплый плед стал казаться тяжёлым и холодным, чай противно пахнул травами. Я услышала, как мое собственное дыхание стало прерывистым и мелким, а потом и вовсе остановилось. Кровь застыла в жилах, а в голове, как удар молота, прозвучали слова: "Многочисленные жертвы… Седьмой округ… Мост…"

Мои глаза расширились от ужаса. Моя семья. Мишель… Она должна была позвонить.

Телефон лежал на диване, недвижный, безмолвный. Вдруг из него вырвался неистовый, рвущийся из самой груди крик, но он застрял где-то в горле, превратившись в беззвучный хрип. Мир, только что полный тепла и ожидания, в одно мгновение раскололся на миллионы острых осколков. Их больше не было. И эта ужасная, чудовищная правда пронзила меня насквозь, оставляя лишь звенящую пустоту.

Но я не хотела верить в это. Схватив телефон, я выбежала в подъезд и быстро забежала в лифт. Он спускался на удивление очень медленно, что не могло не раздражать.

Открылись двери, и я побежала на выход. Босиком по асфальту я направилась к мосту, который находился очень рядом к моему дому. Прохожие оборачивались и косились, глядя мне вслед. Но как же мне было наплевать на всех этих людей.

– Только не вы. Пусть вы останетесь живы. Вы должны жить. Только не вы. – Повторяла я шепотом.

Чем ближе я подбегала к Сене, тем сильнее становился вой сирен, тем ярче пульсировали красно-синие огни, разрезая темноту. Издалека мост выглядел как гигантская рождественская ёлка, обезумевшая от горя. Вскоре путь преградил полицейский кордон, за которым толпились зеваки с приклеенными к лицам выражениями ужаса и morbid curiosity.

"Мишель!" – беззвучно кричала я, пытаясь протиснуться сквозь толпу. Несколько раз меня толкали, но я, подобно одержимой, пробивалась вперёд, пока не наткнулась на стальную преграду в лице молодого полицейского.

"Мадемуазель, дальше нельзя. Зона оцеплена", – сухо произнес он, пытаясь остановить меня.

"Моя сестра, Камиль, Амелия, Софи! Они должны были быть там! На этом мосту!" – кричала я, голос срывался, переходя в хрип. Я попыталась проскользнуть под лентой, но меня резко отдернули.

Перед моими глазами раскинулось то, что ещё час назад было частью прекрасного Парижа, а теперь стало полем битвы. Искореженный металл, разбитые стекла, разбросанные вещи – остатки чьих-то жизней, оборвавшихся в одно мгновение. Работали спасатели, врачи скорой помощи, пожарные. Их лица были строги и сосредоточены, они двигались быстро, но их движения казались замедленными сквозь мой шок.

Я жадно оглядывалась, пытаясь выхватить знакомые очертания. Их машина. Серая. Она должна быть где-то здесь. Но всё вокруг было просто страшным месивом из металла и стекла, неразличимым и отталкивающим. Горький запах гари, бензина и холодной ночи щипал ноздри.

Мои глаза метались от одного искореженного силуэта к другому. Нет. Ничего. Ничего знакомого. И вдруг, чуть поодаль, рядом с обгоревшей чёрной машиной, которую только что начали накрывать брезентом, я увидела это. Маленький шелковый шарфик. Точно такой же, какой Мишель любила повязывать на шею в прохладные вечера. Он лежал на мокром асфальте, почти нетронутый, лишь чуть припорошенный пылью и мелким стеклом.

Мой мозг отказывался связывать этот шарфик с картиной ужаса вокруг. Но сердце… Сердце сжалось в ледяной комок. Безмолвный крик, не давший выйти из горла в квартире, теперь вырвался наружу в виде пронзительного, безнадежного стона. Мои ноги подкосились. Париж, сирены, огни – всё поплыло перед глазами, растворяясь в чёрной пелене. Мир погас. Тело обмякло, и я упала на холодный асфальт, погружаясь в ледяную хватку ужаса, который теперь стал моей единственной реальностью.

Глава 4.Нинель.Прости,что заставила ждать.

Я открыла глаза, лежа на больничной койке. Я смотрела в потолок, и в моем сознании все еще всплывали картинки аварии. Мост, пылающий в огне, словно ангелы смерти кружат над ним в поисках своих жертв. Их алые крылья сияют, с них медленно стекает кровь. Кровь погибших, кровь моей сестры, ее детей и мужа. Они погибли, все они погибли. Я не успела ничего сделать, да и могла бы я успеть что-то предпринять. Почему они ушли из этой жизни, кто стоит за этой аварией? Я не могла поверить, что это все лишь случайность. Как я буду жить дальше? Я не понимала…

– Ох, мадемуазель, вы очнулись.

В палату зашел мужчина средних лет в белом халате. В руках у него был железный поднос, на котором лежали: шприц с какой-то бледно-желтой, почти прозрачной жидкостью, тонометр и жгут.

Видимо, он хотел мне вколоть шприц для релаксации.

– Как вы себя чувствуете? – спросил он меня, проверяя мой пульс на правой руке.

«Как я себя чувствую?»

– Полностью опустошенной. Не знаю, что мне теперь делать и как дальше жить. – Все это время я смотрела в потолок пустым взором и, обернувшись, встретилась взглядом с врачом. – А вы, доктор, как бы вы чувствовали себя на моем месте? – спросила я с некой издевкой, ибо его вопрос показался мне до безумия абсурдным. Мне хотелось кричать и биться головой об стену от своей беспомощности.

Он смотрел на меня так же долго, как и я на него. Доктор видел, как мои глаза выцвели от слез, как цветок, который вырвали с корнями, обрекая на гибель.

Мои глаза с небесно-голубого стали серыми. И серыми останутся до самой моей смерти.

Я не ждала от него ответа. Да и что он мог мне сказать, кроме как посочувствовать и одобрительно кивнуть, мол, это не конец, ты справишься.

Но доктор сказал: – Год назад умерла моя дочь. А после, не оправившись от горя, полгода назад скончалась моя жена. Ничего не может заполнить ту пустоту, что образовалась в моем сердце, ибо только воспоминания о них согревают порой мою душу. Я говорю это не потому, что наши ситуации похожи, а потому, чтобы вы, как и я, нашли силы жить дальше, ведь они были бы счастливы знать, что у вас все хорошо.

И вот снова на моих глазах выступили слезы, не знаю, который раз я плакала за эти чертовы два дня, но они неконтролируемо все лились и лились, не давая мне опомниться.

Доктор обнял меня за плечи, постукивая по спине, словно убаюкивая ребенка.

Я кричала так сильно, кричала в своей душе, словно я погибла вместе с ними.

Он помог мне лечь на подушку и померил давление, которое, как и предполагалось, было выше положенной нормы, а после вколол успокоительное.

– Отдыхайте. – Сказал доктор, напоследок похлопав меня по плечу.

В этот момент в палату вбежала медсестра, у которой на бейджике было написано Шанти Ширак. Она была обеспокоена и быстро протороторила: – Доктор! В восьмой палате маленькая девочка в критическом состоянии! Она очнулась! Очнулась!

«Маленькая девочка, маленькая девочка, маленькая.....девочка…» – лишь проносилось у меня в голове, и тут я быстро вскочила и выбежала в коридор, попутно оттолкнув доктора и медсестру. В панике я бежала в поисках этой восьмой палаты.

Больничные коридоры казались бесконечными лабиринтами, пахнущими антисептиками и чужой болью. Я бежала, толкала двери, едва слыша слова дежурной медсестры, указывающей путь. "Отделение интенсивной терапии, палата номер восемь."

Войдя, я словно попала в другой мир – мир, где время замедлилось, а воздух был наполнен тревожным писком приборов. В центре небольшой комнаты, залитой неярким светом, лежала Амелия.

Её маленькое тельце, обычно такое живое и подвижное, теперь было недвижимо под белой простынёй. Лицо Амелии, на котором всегда играла озорная улыбка, было бледным, почти прозрачным, и расчерчено тонкой паутиной царапин и ссадин. Голова была обмотана бинтами, а тонкие русые волосы, обычно рассыпающиеся по плечам, были спрятаны под стерильной повязкой.

Множество трубок и проводов тянулись от её крохотного тела к аппаратам, монотонно отсчитывающим удары сердца, ритм дыхания. Звук равномерного писка кардиомонитора казался оглушительным в этой тишине. Маленькая рука Амелии, на которую всегда был надет браслет, подаренный мамой, лежала неподвижно, изгибаясь под странным углом, а на ней, в вену, уходила тонкая игла капельницы.

Я подошла ближе, ноги казались ватными. Сердце сжалось от новой, невыносимой боли – боли, смешанной с ужасом и какой-то дикой, отчаянной надеждой. Опустившись на колени рядом с кроватью, я боялась прикоснуться, боялась нарушить хрупкий баланс между жизнью и смертью, который удерживали эти машины.

Слёзы, которых, казалось, уже не осталось, хлынули из глаз. Я смотрела на свою племянницу, на это маленькое беззащитное создание, и видела в ней черты сестры, черты её мужа. Она единственная, кто остался. Единственная ниточка, связывающая её с тем, что было до этой аварии.

Я протянула дрожащую руку и осторожно, невесомо коснулась бледной ладони Амелии. Холодная. Чужая. И моя собственная рука, такая же холодная и дрожащая, прижала эту маленькую ладошку к своей щеке.

"Амелия", – прошептала я, и мой голос был похож на надрывный стон. – "Моя маленькая Амелия. Борись. Пожалуйста, борись."

В этой тихой палате, под монотонный писк приборов, в объятиях отчаяния и зарождающейся надежды, я поняла, что у меня появился новый смысл. Я должна быть сильной. Ради Амелии.

С того дня я провела около ее постели больше двух недель. Я никуда не выходила и ни с кем не разговаривала. Доктора и медсестры, которые заходили в палату, смотрели на меня с жалостью и что-то говорили, но я их совсем не слышала, да и не хотела слушать. Моя жизнь перевернулась вверх дном, на меня ввалилось много обязанностей и ответственности.

В день гибели сестры, Камиля и Софи в больницу приехала наша общая близкая подруга Тия Дюплесси. Она была очень занятой женщиной, но помогала мне во всем как морально, так и физически. Я была рада ее видеть, ведь сейчас она стала для меня всем. Когда она вошла в палату, я крепко прижалась к ней и разрыдалась у нее на плече. Все, что я прятала внутри, новой волной вышло наружу. Мне было больно, это правда. Очень больно, хоть глубоко в душе я уже смерилась с тем, что потеряла их навсегда.

Тия помогла мне с организацией похорон. Точнее, она делала абсолютно все сама, так как я все время была рядом с Амелией. Я не могла бросить ее ни на минуту.

Но сегодня я должна была это сделать, чтобы отдать дань уважения ее родителям и сестренке.

– Нинель, – тихо ко мне обратилась Тия. Она подошла и присела рядом на пол около кровати.

– Нинель, нам пора идти, слышишь? Панихида в церкви начнется уже через несколько часов.

Она прижала мою голову к своему плечу и поцеловала меня в лоб. Она плакала. Очень тихо. Голос Тии дрожал с каждым словом, но она пыталась казаться сильной ради меня, ради Амелии. Я повернулась к ней лицом с такими же кристальными глазами и смахнула пальцами слезы с ее щеки.

– Да. Пойдем.

Тия помогла мне встать. В этот момент краски перед глазами начали жить своей жизнью. Все вокруг плыло в разные стороны. Я думала, что упаду, но она не дала мне упасть. Тия придерживала меня двумя руками, помогая с каждым новым шагом и приговаривая: «Все хорошо, Нель, я рядом. Слышишь мой голос, все будет в порядке. Осталось совсем немного».

Мы вышли на улицу, и в нос ударил прохладный ветер, признак того, что осень в этом году будет ранняя.

К нам подбежал Роберт. Он ничего не спрашивал и не говорил. Наверное, Тия рассказала ему, как обстоят дела. Да и родители, скорее всего, тоже в курсе. Только вот не смогут приехать, так как находятся за границей.

Роберт помог мне сесть в машину, и мы направились ко мне домой. Все время я лежала у Тии на коленях, поджав ноги. Мне казалось, что дорога заняла вечность. Я не слышала шум колес или радио. Только некий звон в ушах, который приследует меня еще с того самого дня. С того страшного дня, который стал для меня роковым.

Когда мы приехали, Тия сказала, что быстро забежит в ларек поблизости.

– Это не займет больше десяти минут. Хорошо. Ты поняла меня. – Она схватила меня за плечи и повторяла одно и тоже несколько раз. Я лишь кивнула ей, а после она впихнула мне в ладонь ключи от квартиры и, еще несколько раз посмотрев на меня, побежала в магазин.

Ноги сами несли меня в уже давно по проложенному маршруту моей памяти.

«Почему ступеньки такие крутые?» – подумала я. И как раньше я с них никогда не падала? Ведь они выглядят очень небезопасно.

А дверь, она такая большая и железная, выглядит устрашающе.

Еле как шатаясь, я зашла в лифт и долго думала, на какую нажать кнопку. Ведь, как ни странно, забыла, на каком этаже я живу.

«1…2...3…4...5…6...»

Я опустилась вниз и села на пол, смотря на цифры, которые меня начали раздражать.

В лифт зашел юноша, тот самый, с которым я встречалась пару недель назад, перед аварией…

«перед аварией....»

Странный тип. – вновь решила я и сильнее прижалась к стенке лифта.

Он посмотрел на меня и, сняв капюшон, присел рядом на корточки. – Мадмуазель, с вами всё в порядке?

«Всё ли со мной в порядке?» – размышляла я, глядя на его обеспокоенный вид. На его черные глаза. Аккуратный нос и приятные черты лица.

– Я хочу домой. – сказала я своим охрипшим голосом.

Парень долго смотрел, словно догадываясь о случившемся, и произнес: – Вам на третий, верно? Мы с вами соседи. Если вы помните, мы уже встречались ранее, пару недель назад.

Если честно, мне было как-то все равно, когда и как мы встречались и при каких обстоятельствах. Мне хотелось, чтобы он замолчал и просто заставил этот железный огромный квадрат доставить меня домой.

Он нажал на кнопку, и двери лифта закрылись. Юноша хотел помочь мне встать, но я отмахнулась и случайно ударила его по лицу.

– Если вы будете сопротивляться, я не смогу вам помочь. – он сказал это, и его бархатный голос ударил мне в голову резкой струной. Словно кто-то перепутал ноты, и данная композиция пошла по накатаной.

– Я не просила вас о помощи. Разве я выгляжу так, словно мне нужна ваша помощь? – ответила я твердо и громко, отчего в висках вновь запульсировало.

Молодой человек лишь тяжело вздохнул, и когда двери лифта открылись, он взял меня на руки и понес к двери моей квартиры.

– Отпустите немедленно!

Я была зла на этого юношу. Я била его кулаками об грудь, тянула ткань его худи, чтобы наконец высвободиться. Как он смеет так со мной обращаться. Я старше его лет на десять, а он так неуважительно ведет себя со старшими.

Парень поставил меня на ноги и, посмотрев на мое крайне удивленное и вместе с тем ожесточенное выражение лица, сказал: «До чего же вы нетерпеливы, профессор». И ушел.

«Профессор, почему он так меня назвал? Наверное, перепутал с кем-то», – решила я и обескураженная вошла в квартиру.

Сняв тапочки, которые мне выдали в больнице, я зашла в кухню. Увидев украшенный в нежные тона стол, у меня перехватило дыхание. Я вновь вспомнила ту атмосферу, которая так ярко пылала внутри, когда я готовилась ко дню рождения своей сестры. Мишель. Качаясь, опираясь за стулья, я подошла к нему. Мой взгляд, безжизненный и очень далекий, отражался в хрустале чашки. Я взяла ее в руки и, сжав, бросила на пол, отчего пол окрасили бледно-розовые осколки.

Я стала сметать со стола все: кружки, тарелки, вилки, ложки. Даже скатерть полетела на пол вместе с кувшином давно завявших цветов.

Я подошла к дивану, наступая на осколки, отчего на моих ногах распускались алые цветы страданий и одиночества. Отчаяние пробирало меня до костей. Руки тряслись, а глаза резало остротой.

Я упала, облокотившись об спинку дивана, попутно вытаскивая огромный осколок из лядышки. Мне не было больно или противно, казалось, я утратила способность выражать свои чувства и эмоции. Все вокруг выглядело серым, как мои сухие глаза.

Правой рукой я случайно нащупала листок, что когда-то закатился под диван.

Медленно опустив голову, я посмотрела этот белый листок бумаги, который я запачкала красными пятнами.

«Дорогая моя младшая сестренка Мишель», – так начиналась запись.

В груди что-то туго засело, и это что-то не позволяло вырваться наружу моим эмоциям. Словно вместо сердца у меня был камень. Такой тяжелый и непробиваемый.

Я встала и подошла к комоду, который находился около кровати, держа дрожащими холодными пальцами письмо.

Я открыла его и, взяв зажигалку, поднесла ее к письму и подожгла.

– Вот. Так-то лучше.

Оранжевые огоньки пламени горели ярче самого солнца, весело играя между собой. Я уронила зажигалку и с огненным письмом подошла к тюли, и игривый огонек перепрыгнул на нее так же быстро, как забрал с собой и письмо. А после я кинула его на кровать. Вокруг все сияло неистовым светом.

Глубокое, бездонное отчаяние заполнило каждый уголок моей души. Сестра. Муж. Софи. А маленькая Амелия… Её крохотное тельце, опутанное проводами, в этой стерильной палате. Я чувствовала себя так, будто мое собственное сердце разорвали в клочья, а затем выжгли дотла. Жить? Зачем? Ради кого? Мир потерял краски, звуки, смысл.

Дым начал струиться в воздухе, сначала тонкой струйкой, потом плотной завесой. Я не кричала, не плакала. я просто сидела, наблюдая, как оранжевые всполохи танцуют на стенах, как огонь, словно живое существо, начинает поглощать мой мир. Запах гари становился всё более едким, но он не пугал, а, наоборот, казался притягательным – запахом очищения, конца.

Я закрыла глаза, вдыхая дым. Наконец-то. Конец этому невыносимому страданию.

Вдруг, сквозь нарастающий гул пламени и треск горящего дерева, послышался яростный стук в дверь. А затем – грохот. Дверь, кажется, сорвали с петель. В квартиру, уже наполненную едким дымом и озаренную зловещим светом огня, влетела Тия. Лицо Тии было перекошено от ужаса и гнева. За ней маячила фигура соседа, того самого молодого, крепкого парня, который, вероятно, и высадил дверь.

"Нинель! Ты что делаешь?! Что происходит?!" – кричала Тия, задыхаясь от дыма, но её голос был полон стальной решимости. Она бросилась к дивану, где я сидела, безмолвная, с остановившимся взглядом.

Тия схватила меня за плечи. "Нинель, вставай! Немедленно! Мы уходим!"

Но я не шевелилась. Мой взгляд был прикован к пламени, в глазах читалось лишь одно – отречение. Я не сопротивлялась, когда Тия отчаянно тянула меня, пытаясь поднять. Я просто была тяжёлой, как камень, и не желала двигаться.

"Помоги мне!" – крикнула Тия юноше, который уже вернулся, видя нашу борьбу.

Парень бросился к нам. Вдвоём они почти силой подняли мое обмякшее тело. Я всё ещё смотрела на огонь, словно прощаясь с ним, своим спасителем от боли. Меня несли, почти волокли через полыхающую комнату, сквозь жар и густой дым.

Когда мы оказались на лестничной площадке, воздух, хоть и пахнущий гарью, показался ледяным. Дыхание жгло горло, глаза слезились. Тия, держа меня крепко, вывела на улицу, где уже собирались зеваки, а пожарные разворачивали шланги.

Я упала на колени на холодный асфальт, всё ещё не сопротивляясь. Я глубоко вдохнула, и этот вдох был полон не воздуха, а горечи и разочарования. Ведь я выжила. И эта мысль, вместо облегчения, принесла лишь новую волну ледяного, всепоглощающего отчаяния. Тия обняла меня, прижимая к себе, её тело тряслось от страха и гнева. А я… лишь смотрела на алые всполохи огня, пожирающего мой бывший дом, который не смог стать моим последним убежищем.

Воздух, хоть и пахнущий гарью и холодом ночи, казался жгучим для лёгких. Я упала на колени на асфальт, тело дрожало не от холода, а от внутреннего потрясения. Огонь пожирал дом, и вместе с ним – последнюю надежду на забвение. Тия крепко обняла меня, прижимая к себе, её собственное тело тряслось. Юноша стоял рядом, его лицо было бледным и встревоженным, он уже разговаривал с прибывшими пожарными и полицией.

Я была в состоянии шока. Я не плакала, не отвечала на вопросы, лишь смотрела невидящим взглядом на алые всполохи огня, а затем на бледное, испуганное лицо Тии. Пожарные и парамедики оказали первую помощь, проверив дыхание и давление. А после меня посадили в машину скорой помощи, где я продолжала сидеть в оцепенении, а Тия не отходила от меня ни на шаг, держа мою руку. я чувствовала себя обманутой, пойманной, вырванной из единственного пути к покою, который видела.

Полицейские задавали вопросы, но я не могла произнести ни слова. Тия, задыхаясь от дыма и слёз, взяла разговор на себя, объяснив, что я недавно потеряла семью в ужасной аварии и находилась в глубокой депрессии. Она избегала прямых обвинений, но намек на попытку суицида был очевиден.

Меня доставили в больницу не только с лёгким отравлением дымом, но и для обязательной психиатрической оценки. Я лежала в палате, глядя в потолок. Во мне не было ни благодарности, ни облегчения. Только глухая, всепоглощающая пустота и обида на Тию, которая «предала» меня, лишив возможности исчезнуть. Я отказывалась есть, отказывалась разговаривать, отворачивалась, когда Тия пыталась меня утешить.

«Почему ты это сделала, Нинель?» – шептала Тия, сжимая мою руку. – «Мы же семья. Я твоя семья. Ты не одна».

Я лишь молчала. Слова казались бессмысленными.

Через пару дней, когда я всё ещё пребывала в этом мрачном оцепенении, ко мне в палату вошла Тия. Её глаза были красными, но взгляд твёрдым.

«Нинель», – сказала она, её голос был на грани срыва, – «Амелия. Она до сих пор в реанимации. Она борется. Она нуждается в тебе».

Это имя, Амелия, пронзило меня, как электрический разряд. Я помнила её маленькое, беззащитное тельце, опутанное проводами. Единственная живая ниточка к моей прошлой жизни, к моей сестре. И я пыталась от всего этого сбежать. Вина обожгла сильнее, чем огонь.

«Я… Я не могу», – прошептала я, впервые за эти дни произнеся что-то членораздельное. – «Я… Я недостойна».

«Нет», – твёрдо ответила Тия, сжимая мое плечо. – «Ты нужна ей. Ты – всё, что у неё осталось. Она боролась за жизнь. А теперь твоя очередь бороться. Ради неё».

Эти слова стали якорем, который медленно, мучительно больно начал вытягивать меня из бездны. Я согласилась на встречи с психотерапевтом. Мне было тяжело, но в сознании теперь всегда маячил образ Амелии.

Через несколько дней, собрав все силы, я попросила Тию отвезти меня к племяннице. Снова эти бесконечные коридоры больницы, снова запах антисептиков. Я вошла в палату. Амелия всё ещё лежала без сознания, но теперь её дыхание казалось чуть более ровным, а аппараты пищали с чуть меньшей тревогой.

Я опустилась на колени и взяла маленькую ручку Амелии. В этот раз моя собственная рука не дрожала. Я осторожно погладила тонкую кожу, чувствуя хрупкое тепло.

«Амелия», – прошептала я, и в голосе впервые за долгое время появился оттенок надежды, смешанной с огромной болью и зарождающейся решимостью. – «Я здесь. Я больше не уйду. Мы справимся. Вместе».

В тот момент, когда я прижимала руку Амелии к своей щеке, я почувствовала, что мое сердце, которое я считала выжженным, начало очень медленно, очень болезненно, но всё же снова биться. У меня появился смысл жизни. Чтобы бороться. Ради Амелии. И путь этот будет долгим и трудным, но теперь я не буду идти по нему одна. Тия, мой верный друг, стояла рядом, готовая поддержать в любую минуту. И маленький огонёк надежды, зажжённый выжившей племянницей, начал медленно разгораться в пепле моей старой жизни.

Через неделю мы все-таки провели захоронение моей сестры, Камиля и Софи как следует. Ведь это затянулось на долгое время.

Старинная парижская церковь, небольшая, но величественная, казалась ещё более тёмной и безмолвной под тяжестью траура. Тусклый свет проникал сквозь витражные окна, расцвечивая разноцветными узорами старые каменные колонны и скамьи, на которых замерли немногочисленные скорбящие. Запах ладана, густой и терпкий, смешивался с ароматом белых лилий, расставленных у алтаря, создавая почти осязаемую атмосферу прощания.

Я сидела на одной из холодных деревянных скамей, зажатая между Тией, которая крепко держала мою руку, и Робертом. Я чувствовала себя манекеном, пустым сосудом, в котором горели лишь отголоски боли и оцепенения. Мои глаза были сухими, но внутри всё кровоточило.

В центре нефа, под высокими сводами, которые, казалось, тянулись прямо к небесам, стояли три простых, покрытых тёмной тканью гроба. Один – для её сестры, другой – для её мужа и третий – для маленькой Софи. Видеть их здесь, так близко и так недоступно, было невыносимо. Это была окончательная, несомненная реальность, от которой не было спасения ни в огне, ни в забытьи.

Мерный, успокаивающий голос священника начал читать молитвы. Древние слова латыни, перемежаемые французскими фразами, казались одновременно чужими и абсолютно уместными. Он говорил о вечном покое, о душе, возвращающейся к Творцу, о надежде на встречу в ином мире. Каждое слово было предназначено для того, чтобы помочь их душам совершить последний путь небесный.

Кадило в руках священника ритмично покачивалось, выпуская клубы благовонного дыма, который медленно поднимался вверх, растворяясь в полумраке под куполом.

Казалось, этот дым был живым символом: души моих родных, освободившиеся от земных оков, теперь поднимаются к свету. Или это просто обман, чтобы облегчить боль живых? Моя душа металась между верой и абсолютным отрицанием всего.

Я слышала приглушённые всхлипы Тии, чувствовала, как сжимается её рука – верный якорь в этом море горя. В какие-то моменты мой собственный разум отключался, уступая место чистой физической боли. В другое мгновение перед глазами всплывала Амелия – её крохотная фигурка в больничной палате, её бледное личико. Единственная причина, почему я всё ещё сидела здесь, дышала, а не растворялась в небытии вслед за своими любимыми.

Церемония подходила к концу. Последние слова молитвы, благословение. Орган заиграл скорбную, но величественную мелодию, её звуки наполнили церковь, усиливая чувство невосполнимой потери.

Гробы начали медленно выносить. Я смотрела, как они скользят к выходу, уносимые людьми. Это был их последний выход. Последний образ. Всё, что оставалось – это пустота. Небо, к которому, как говорил священник, они теперь направились, казалось таким же далёким и недостижимым, как и мое собственное понимание произошедшего. Родные уходили, и вместе с ними уходила часть моей собственной жизни. Но где-то глубоко внутри, за ледяной коркой горя, теплилась крохотная, болезненная мысль: Амелия ждет, ждет. И ради этого небесного пути, который они совершили, я должна остаться на земле. Ради Лизы.

После отпевания, когда последние звуки органа растаяли под сводами старинной церкви и три гроба, уносимые молчаливыми руками, исчезли за тяжелыми дверьми, мой мир не стал легче. Он просто стал другим. Пустым, но с одним хрупким, болеутоляющим якорем – Амелией.

Следующие недели были адом. Дни проходили в молчании, прерываемом лишь редкими, осторожными словами Тии и звонками из больницы. Я жила в больнице, сидя у кровати Амелии, часами глядя на её бледное личико, на мерный писк аппаратов. Я читала ей детские книжки, шептала истории о маме и папе, просто держала её маленькую руку. Впервые после пожара во мне появилась не просто надежда, а острая, жгучая необходимость жить.

Однажды, когда я читала «Маленького принца» вполголоса, пытаясь придать своему голосу хотя бы тень той нежности, что была раньше, я почувствовала слабое движение. Пальчики Амелии чуть сжали мою руку. Сердце пропустило удар. Я замерла, боясь дышать.

Амелия медленно открыла глаза. Они были мутными, расфокусированными, но в них был слабый, едва уловимый огонёк сознания. Она посмотрела на меня, а затем… очень тихо, почти беззвучно прошептала.

«Мама…?»

Это слово, простое, детское, пронзило меня насквозь не нежностью, а острой, испепеляющей болью и виной. Мама… не была мамой. Она была той, кто пережил маму. Той, кто пытался сбежать от всего этого в огонь. Как я могла смотреть в эти невинные глаза, зная, что не смогу дать ей того, кого она зовёт? Как я, сломленная, неспособная даже позаботиться о себе, могла стать опорой для этого крохотного, измученного создания?

Я резко отпустила маленькую ручку Амелии, словно та обжигала её. Отшатнулась от кровати, ноги едва слушались.

«Я… я не могу…» – выдохнула я, отступая к двери. Глаза горели от стыда и отчаяния.

Медсестра, дежурившая в палате, встревоженно подняла голову. «Мадемуазель? Что случилось?»

Но я не ответила. Не видя ничего перед собой, кроме нарастающего тумана страха и стыда, я выбежала из палаты. Больничные коридоры снова превратились в бесконечный лабиринт, но на этот раз я бежала от чего-то, а не к чему-то. От Амелии. От боли. От своей неспособности.

Тия, которая должна была прийти чуть позже, увидела меня несущуюся по коридору к выходу.

«Нинель! Куда ты? Стой!» – крикнула Тия, бросаясь за мной.

Но я уже была неудержима. Выскочив из больницы, подхваченная холодным парижским ветром, который казался насмешкой, я бежала, не разбирая дороги, куда глаза глядят, лишь бы подальше от этих стен, от этого города, от этой ответственности, которая жгла изнутри.

Еще один долгий месяц я провела в доме своей сестры. Сидя на полу в гостиной. Рядом лежала Оли. Эта милая собачка словно чувствовала всю мою боль и ничтожество. Я медленно гладила ее по голове, а Оли печально поскуливала.

– Ты, наверное, думаешь, что я жалкая. – спросила я собаку, которая смотрела на меня своими карими огромными глазами.

– Ты думаешь, что я слабая. Строю из себя жертву, когда Амелия одна лежит в больнице уже около трех месяцев.

Глаза вновь намокли. Вновь в груди образовалась дыра.

В дверь постучали. Это была Тия. С того момента, как я сбежала, она каждый день приходит ко мне и стоит около двери, как будто у нее своих забот мало.

Я знаю, что на этой неделе у нее очередной показ мод. И мне до жути стыдно перед ней и перед Амелией. Я знала, что она злиться, знала, что разочаровала ее. Поэтому и не могла открыть дверь, если открою, то сломаюсь окончательно.

Стук усилился, было чувство, что Тия сейчас снесет с петель железную дверь. В чем я не сомневалась. Для этой женщины не было ничего, чего бы она не смогла сделать.

– Нинель!!! – раздался приглушенный крик.

«Нет, прошу, уходи». – подумала я в истерике.

Оли поднялась со своего места и, укусив меня за штанину, потащила к двери.

Даже у этой маленькой собачки было больше мужества, чем у меня.

Я стояла напротив входной двери и молчала.

– Нинель, открой дверь, я знаю, что ты там!

Слезы капали на пол, я упала и прижалась спиной к стене. Тело дрожало от страха и стыда, я закрыла лицо руками.

– Нинель, послушай. Всё то, что пришлось тебе пережить, легло на сердце тяжким грузом. Я прекрасно это понимаю. Но ты должна быть сильной, черт возьми! – Тия кричала, пытаясь достучаться до меня.

– Сильной вопреки всему, хотя бы ради Амелии! Хотя бы ради этой маленькой невинной девочки. Открой дверь. Нинель, давай поговорим.

Тия замолчала, ждала от меня хоть какого-то ответа, но вокруг тишина. Она опустилась вниз на замёрзшее крыльцо, покрытое снегом, и произнесла: «Если ты не откроешь дверь, то я буду сидеть здесь, пока ноги от холода не откажут! Поняла! Нинель, пойми же ты, Амелия скучает, она… Она почти ничего не помнит… И это пугает. Ей нужна ты, чтобы воспоминания восстановились, понимаешь. Ты нужна нам! Мне!»

Поток горячих слёз не мог никак остановиться. Я потянулась за ручку двери, и она щёлкнула, впуская внутрь холодный декабрьский ветер. Тия посмотрела на моё красное лицо, серые выцветшие глаза и, зайдя внутрь, притянула меня к себе, качая в своих объятьях.

– Какая же ты дура! Почему ты так поступила, зачем оставила меня и Амелию? – Тия ругала меня и в то же время успокаивала. Она взяла моё лицо в свои ладони и сказала: «Быстро в ванну, переодеваться, и мы едем в больницу!»

Тия помогла мне встать на ноги как морально, так и физически, за что я ей очень сильно благодарна.

В тот же день ближе к вечеру мы прибыли в больницу. Роберт обеспокоено смотрел на меня всю дорогу через зеркало. Но ничего не спрашивал. Всё это время он поддерживал связь с Тией, которая ему всё и рассказала.

Признаться честно, мне было страшно заходить в палату к своей племяннице. Но я должна была. Я дёрнула круглую ручку, и дверь со скрипом впустила меня в комнату.

Амелия сидела за столом и рисовала. Эта маленькая девочка вела себя так, словно ничего не произошло, и это пугало и радовало одновременно.

Я зашла в палату и, раскрыв свои объятья, обняла Амелию, которая очень обрадовалась, увидев меня.

– Где ты была всё это время? – спросила она меня.

Но я молчала. Я не могла сказать ей, что отчаяние взяло надо мной вверх, что её любимая тётка пыталась покончить с жизнью и со стыда убежала, бросив Амелию одну.

– Хочешь я покажу тебе свои рисунки? – вдруг спросила меня Амелия, видимо, увидев мою нерешительность.

– Конечно, – с улыбкой ответила я ей, пытаясь скрыть слёзы и боль, что вырывались из груди. Я просто надеялась, что она не слышит стук моего безжизненного сердца.

– Вот, это я, ты, папа, мама и София. Мне вспомнился тот день, когда мы поехали в аквапарк все вместе, и я решила запечатлеть эти счастливые дни на бумаге.

Дрожащими руками я взяла листок бумаги, и на глаза начали выступать слёзы, которые я пыталась скрыть.

– Тётушка Нинель, что случилось, почему ты плачешь? – обеспокоенно по-детски наивно спросила меня Амелия.

– Хочешь, я нарисую тебе что-то другое, мммм… Например, Оли! Её забавная мордочка постоянно меня смешит, а то, как она дурачится, играя со своим хвостом!

Она рассмеялась, хватаясь за живот.

Но я не обратила на неё внимания, лишь смахнула слезинки и ответила: «Нет, не стоит, это прекрасный рисунок».

В дверь постучали, и в палату вошла медсестра. Шанти Ширак, именно она сообщила, что Амелия всё ещё борется за свою жизнь.

– Здравствуйте, вы Нинель Фурье? – спросила медсестра, заглянув в свою тетрадь.

– Добрый день, всё верно.

– Меня зовут Шанти Ширак. Нам нужно поговорить, не могли бы вы уделить мне несколько минут своего времени?

– Разумеется, – ответила я.

Но перед этим пообещала Амелии, что скоро вернусь, так как ей явно не понравилась наша разлука.

Моё сердце сжалось. Каждая просьба поговорить с доктором означала новую порцию боли, новый удар судьбы. Я кивнула и вышла следом. Мы немного отошли от кабинета, и нас встретил доктор Моро.

"Мадемуазель," – начал доктор Моро, его голос был низким и сочувствующим. – "Мы провели дополнительные обследования и наблюдения за Амелией. Физически она постепенно восстанавливается, и это хорошая новость. Но…" Он запнулся, тяжело вздохнув.

"Но что, доктор?" – я почувствовала, как пересохло в горле. Крепко сжала кулаки.

"У Амелии обнаружена серьёзная травматическая амнезия, сопряжённая с посттравматическим стрессовым расстройством, которое, судя по всему, перешло в более глубокую стадию."

Я недоумённо уставилась на него. "Амнезия? Она что-то забыла?"

Мадам Ширак мягко добавила: "Не только забыла, Нинель. Она… Она не помнит сам факт аварии. И более того…"

Доктор Моро продолжил, стараясь говорить максимально деликатно: "Амелия убеждена, что её родители и сестра живы. Она спрашивает о них. Ей кажется, что они просто задержались или уехали по делам, или, возможно, находятся в другой комнате. В её сознании нет этого страшного события. Её мозг, пытаясь защититься от невыносимой травмы, стёр самые страшные моменты, заменив их ложными, но безопасными воспоминаниями."

Эти слова обрушились на меня, как ледяной обвал. Её мир, только начавший собираться по кусочкам, снова рассыпался. Родители живы? Амелия не знает?

"Значит…" – мой голос дрогнул, – "значит, она думает, что мама, папа и Софи просто… Где-то? Что они вернутся?"

"Именно," – кивнул доктор Моро. – "Любая попытка рассказать ей правду сейчас может вызвать сильнейший шок, который может быть крайне опасен для её психики. Мы рекомендуем поддерживать эту иллюзию, пока её состояние не стабилизируется. Её мозг должен сам, постепенно, начать обрабатывать информацию, когда будет готов. Это может занять месяцы, возможно, годы. А может быть, она никогда не вспомнит."

Я слушала, и слова доктора казались нереальными. Амнезия. Психическое расстройство. Моя маленькая племянница, которая пережила такой ужас, теперь жила в выдуманном мире, где её родители были живы. И я, которая только что нашла в себе силы жить ради Амелии, теперь должна была лгать ей. Лгать о самом главном.

"Значит, я должна… Я должна ей врать?" – прошептала я, и глаза наполнились болью.

"Вы должны её защитить, мадемуазель Нинель", – мягко, но твёрдо сказал доктор. – "Это наш единственный шанс дать ей полностью восстановиться. Физически и морально."

Я отвернулась, прислонившись лбом к холодной стене коридора. Мне казалось, что моя душа снова медленно умирает. Боль от потери сестры, Камиля и Софи была невыносима. Боль от осознания, что Амелия не помнит их смерти – ещё хуже. Но самая страшная боль заключалась в том, что теперь мне предстояло жить во лжи, оберегая хрупкий, иллюзорный мир своей племянницы. Стыд, который я испытывала ранее, теперь сменился тяжелой, давящей ответственностью. Я была единственной, кто знал страшную правду. И я должна была её хранить. В одиночку. Ради Амелии.

Глава 5. Отес. это не было ошибкой.

В строгой, но современной постройке одного из центральных, но не туристических районов Парижа расположилось представительство, которое многие по старой привычке называют "Парижским ФБР". На самом деле, это, скорее, международный операционный центр, координирующий действия американских спецслужб и тесно взаимодействующий с французскими DGSI (внутренней разведкой) и DCPJ (криминальной полицией) по вопросам, выходящим за рамки обычных границ: киберпреступность, контртерроризм, международные финансовые махинации и защита американских интересов.

Штаб "Парижского ФБР". Просторный, функциональный офис. Стены из тонированного стекла, ряды мониторов с картами, потоками данных и новостными лентами. В воздухе легкий гул кондиционеров и запах свежего, крепкого кофе. Вид из окон открывается не на Эйфелеву башню, а на более современные, но всё же узнаваемо парижские здания.

Я сидел за своим столом, просматривая новостные ленты на нескольких мониторах, когда Сара зашла в офис с высоким стаканом кофе в руке.

Сара поставила стакан на стол и что-то бормотала себе под нос: "Mon Dieu, парижское метро по утрам – это отдельный вид искусства. Искусства выживания".

Я поднял на нее глаза и улыбнулся: "Bonjour, Сара. Проблемы с линией 4? Или снова туристы не понимают, что такое "complet"?

Она тяжело вздохнула и ответила: "И то, и другое. И кто-то уронил багет прямо под ноги в час пик. А ты что, уже с шести здесь?

– Почти. Только что завершил предварительный отчёт для DGSI по той киберугрозе. Пока тихо. А ты что видишь по вашим каналам?

– То же самое. Активность низкая, но паттерны подозрительны. Наши аналитики из Лэнгли считают, что это может быть "спящая" фаза перед G-20. Ничего конкретного, но… знаешь же, как это бывает.

Дверь кабинета SAIC Дюплесси открывается, и он выходит, направляясь к общему пространству.

– Утренний брифинг через десять минут, команда. Будьте готовы доложить по своим участкам. – обратился к нам Одиль.

Сара поправляет очки, переключая мониторы: "Принято, босс".

10:00 утра. Короткий брифинг окончен. Сара и Отес снова у своих столов.

– Дюплесси как всегда спокоен, даже когда говорит о потенциальных кибератаках на саммит. Иногда мне кажется, что он просто сфинкс. – обратился я к Саре.

Не отрываясь от экрана, набирая текст, Сара ответила: "Просто он видел слишком много "потенциальных угроз". Нас, новичков, ещё можно напугать. Кстати, Antoine, мне нужен перевод того отчёта из полиции по инциденту в 18-м округе. Там упоминается некий "Groupe de l'Ombre". Это местные хулиганы или что-то посерьёзнее?

Я пододвинул свой монитор поближе: "Groupe de l'Ombre"? Группа Тени? Звучит как название школьной рок-группы. Но полиция Париж-Сюд любит драматизировать. Дай взгляну. Я читал на французском: "А, это те парни, что расписывают граффити со странными символами. Ничего опасного. Пока. Но местные считают их аффилированными с ультралевыми. Местные власти уже передали информацию в префектуру.

Сара иронично улыбнулась: "Отлично. "Террористы-граффитисты". Могу представить заголовок. Что по нашему главному подозреваемому по финансовым махинациям? Мсье Легран?

– Легран? – я удивленно вскинул бровь. – Он как привидение. Наши французские коллеги из DCPJ говорят, что его след простыл. Никаких передвижений по счетам, ни одного звонка с его зарегистрированных телефонов. Возможно, он уже давно за пределами Европы. Или сидит тихо, как мышь.

– Мышь. Которая украла десять миллионов евро. – с раздражением произнесла Сара. – Умная мышь. Надо бы проверить все контакты с его женой, матерью, любовницами… У таких всегда есть слабое место.

Внезапно один из мониторов на стене, который отображает сводку новостей, начинает мигать красным. Голос диктора становится более возбужденным.

Диктор с экрана: "…une alerte de sécurité majeure a été émise concernant la zone du quartier des affaires de La Défense…" (..объявлено крупное предупреждение о безопасности, касающееся делового квартала Дефанс…).

Сара резко поднимает голову, ее глаза сужаются: "Что это?"

Я быстро переключаю свой монитор на французский новостной канал: "La Défense? Там же сегодня крупный экономический форум…

Одиль Дюплесси вылетает из своего кабинета, его спокойствие сменяется мгновенной сосредоточенностью.

– Дженкинс! Сорель! Собрание в командном центре, немедленно! Это может быть не просто "спящая" фаза!

Сара и я бросаемся к командному центру, наш "обычный" день внезапно закончился, уступая место привычному для нашей работы хаосу.

В общем, мне и не привыкать.

Мы находимся в командном центре "Парижского ФБР". Это большое, круглое или овальное помещение с гигантскими видеостенами, на которых транслируются карты, спутниковые снимки, новостные ленты и потоки данных. Столы расположены полукругом, каждый с множеством мониторов. Воздух гудит от работы серверов и дыхания десятков напряжённых людей.

Одиль Дюплесси, Сара Дженкинс и я входим в командный центр. Он уже заполняется оперативниками и аналитиками. На главном экране горит карта Парижа, сосредоточенная на Ла-Дефанс, с красными мигающими точками.

– Быстро! Собрать максимум информации. Что имеем? Откуда тревога? Угроза подтверждена? – голос Одиля спокойный, но его прерывает нарастающий шум.

Все начинают действовать слаженно. Щелчки клавиатур, приглушенные телефонные звонки, шепот. Сара мгновенно занимает своё место за терминалом, пальцы летают по клавиатуре.

Тревога исходит от системы безопасности "Башни First", – говорит Сара, смотря на свои мониторы, – где проходит экономический форум. Несанкционированный доступ к внутренним сетям здания, нарушение периметра на первом уровне парковки. Возможно, проникновение.

– Oui, Capitaine. Nous avons une alerte de pénétration à la Tour First. Confirmez-vous des mouvements suspects sur le terrain? – говорю я в гарнитуру на французском.

В этот момент Одиль Дюплесси обращается к группе аналитиков, один из которых уже выводит схему здания на экран: "Мне нужна полная схема здания, список VIP-персон на форуме, протоколы эвакуации, планы ближайших путей отхода. Сравнить с базой данных известных групп-террористов, использующих аналогичные методы проникновения. Сара, что по киберследам? Это та же сигнатура, что и в "спящей" фазе?

Глаза Сары бегают по строкам входа: "Похоже, босс. Та же модифицированная версия "GhostProtocol". Но более агрессивная. Они не просто проникают, они пытаются отключить системы видеонаблюдения и контроля доступа. Это не просто диверсия, это прикрытие для физического проникновения.

Я закрываю микрофон гарнитуры и обращаюсь к коллегам: "Полиция уже на подходе к парковке. DGSI подтверждает, что был зафиксирован неопознанный микроавтобус, который проехал под мостом RER и исчез в зоне доставки. Скорее всего, они проникли через подземные уровни. RAID и GIGN уже подняты по тревоге.

Отлично. Отес, ты координируешь с французами в режиме реального времени. Мне нужна полная картина их действий на земле. Сара, твоя задача – быть на шаг впереди хакеров. Сможешь ли ты восстановить хотя бы часть видеонаблюдения? Или дать нам "туннель" в их коммуникации? Любая информация о численности, вооружении, целях.

Сара отвечает, не отрываясь от клавиатуры: "Работаю над этим. Похоже, они не просто хакеры, а хорошо организованная группа. Очень высокий уровень шифрования. Но есть слабое место. Кажется, один из серверов не был обновлён. Дайте мне пять минут, я попробую его использовать как бэкдор.

Напряжение нарастает. На одном из экранов появляется вид с вертолёта: сотни полицейских машин, спецназ, перекрытые улицы. Зона Ла-Дефанс превращается в крепость. Младшие аналитики непрерывно докладывают.

Аналитик 1: Найдено три известных лица в базе данных, которые были замечены в этом районе за последние 48 часов, потенциально связанных с известной группировкой "Феникс".

Аналитик 2: Поступил сигнал от одного из сотрудников форума, который заперся в кабинете. Слышны выстрелы на 15-м этаже.

Подтвердить информацию. – твердо сказал Одиль Дюплесси. – Сара, ты можешь отследить источник выстрелов через акустические датчики здания?

Пытаюсь! – ответила Сара, стискивая зубы от напряжения. – Если я восстановлю видеонаблюдение, то смогу точно указать. Есть! Получила доступ к одному из серверов! Идёт трансляция с 14-го этажа! Перевожу на главный экран!

На одном из больших экранов появляется зернистое изображение с камер видеонаблюдения: группа вооружённых людей в масках, быстро передвигающихся по коридору, они явно ищут что-то или кого-то. Слышны голоса на русском.

Я быстро перевожу их диалог и передаю по рации: "Они на четырнадцатом! Трое, может, четверо вооружённых людей в масках. Они говорят на русском! Они направляются в главный конференц-зал!

– Сара, что они ищут? Есть цель? Есть угроза для VIP? – спросил Дюплесси.

Сара судорожно перелистывает данные: "По нашим прошлым данным, "Феникс" специализируется на захвате заложников высокого ранга или на получении доступа к конфиденциальным данным. Возможно, и то, и другое.

Напряжение достигает предела. На экране мелькает красная точка, показывающая передвижение спецназа RAID внутри здания. Время сжимается до секунд. Каждый взгляд, каждое слово – на вес золота. Операция перешла в самую горячую фазу, и судьбы многих людей зависят от точности и скорости их действий.

Напряжение вибрирует в воздухе. Свет мониторов освещает сосредоточенные, порой перекошенные от стресса лица.

На огромной видеостене – зернистая картинка с камер 14-го этажа. Вооружённые мужчины в масках приближаются к двери конференц-зала. Две красные точки на тактической схеме здания – спецназ RAID – движутся по параллельному коридору, готовясь к штурму.

– Сара! Что там за дверью? Можешь дать нам план зала? Сколько там VIP-персон? – спросил Одиль. Его голос был низкий, стальной, режущий тишину.

Пальцы Сары летают по клавиатуре, она выглядит как единое целое со своим терминалом: "Минуту! Доступ к планировке… Есть! На экране! Зал большой, со стеклянной стеной. Около 30-40 человек, судя по тепловым датчикам, включая две двери, одна из которых служебная.

Я снова говорю в гарнитуру, мой голос звучит отрывисто и быстро:

– Слушайте! Конференц-зал, 14 человек. Министр внутри. Внимание, служебная дверь сзади. Сара, у вас есть возможность для отвлечения?

Глаза Сары налиты кровью, но в них ярко горит азарт: "Возможность? Я сделаю им дискотеку! Пытаюсь получить доступ к системе освещения и пожарной сигнализации на их этаже. Если получится, смогу создать полный хаос. Это даст RAID пару секунд форы.

Дюплесси кивает, его взгляд прикован к экрану с террористами: "Сделай это. Отес, передай им – как только система даст сбой, это их сигнал. И пусть будут готовы. Эти парни не будут церемониться.

На экране видно, как один из террористов пинает дверь конференц-зала, пытаясь её открыть. Второй поднимает оружие.

Голос Сары напряжен до предела: "Взламываю! Обхожу их внутренний фаервол… почти… Есть! Потоковое видео с камер на этаже начнёт мигать, затем полностью отключится! Активирую пожарную сигнализацию и стробоскопы! И… отключаю свет на всем этаже, кроме эвакуационных выходов!

В этот момент на видеостене изображение начинает прыгать, мигать, затем гаснет. Командный центр погружается в полумрак, освещённый лишь сиянием мониторов. Все затаили дыхание.

Я кричу в гарнитура: "Сейчас! Вперёд, вперёд, вперёд!

На тактической схеме красные точки RAID резко ускоряются. Слышен приглушённый грохот – это спецназ выбивает дверь в коридор. Ещё один глухой удар – вероятно, вход в сам конференц-зал.

– Сара! Есть аудио из зала? Что там происходит?! – твердо спросил Дюплесси.

Сара тяжело дышит, пытаясь восстановить аудиоканал: "Их хакеры пытаются вернуть контроль… Держу… Есть! Слышу выстрелы! Множественные! И крики!

Звуки выстрелов и криков, усиленные динамиками, наполняют командный центр. На лицах людей появляется боль и страх. Все ждут.

Мой голос в гарнитуре заглушается шумом: "Они на земле! Министр в безопасности! Двое нападавших нейтрализованы! Один ранен! Среди заложников жертв нет!

В командном центре раздаётся коллективный выдох облегчения. Некоторые агенты откидываются на спинки стульев, закрывая глаза. Сара тяжело опускает голову на руки, её тело дрожит от напряжения.

Одиль Дюплесси закрывает глаза на секунду, затем открывает их, его взгляд становится менее напряженным: "Отлично. Всем дышать. Отес, подтверди данные по раненым, гражданским, заложникам. Сара, начни протокол по сбору цифровых улик. Что они пытались украсть?

Сара поднимает голову, поправляет очки, и я слышу, как ее голос все еще дрожит: "Они пытались получить доступ к серверам "Европейского центрального банка", но не успели. Я заблокировала им доступ, как только они вошли. Данные в безопасности.

Дюплесси кивает: «Превосходно, Сара. Превосходно, команда. Операция прошла успешно. У нас есть раненый боевик, который, надеюсь, заговорит. Угроза устранена. А теперь», – он смотрит на часы, – «кто-нибудь, закажите нам всем горячий кофе. И покрепче. Это был очень длинный «обычный» день».

На экранах командного центра постепенно начинают появляться более спокойные изображения: спецназ обследует территорию, медики оказывают помощь. Напряжение понемногу спадает, но усталость и адреналин всё ещё витают в воздухе. Работа сделана.

Я выдохнул и, повернувшись к Саре, мы кивнули друг другу

– Не знаю, как вы, но я хочу выпить, – твердо заявила Сара, скрестив руки на груди.

– Поддерживаю, а вы, босс? – спросил я Одиля, устало потянувшись на кресле.

– Ладно, идем.

«Белый Конь» – небольшой, но уютный бар-брассерия в одном из нетуристических переулков неподалеку от нашего штаба. Деревянная стойка, немного потускневшие зеркала на стенах, красные вельветовые банкетки и приглушенный свет. В воздухе витает легкий аромат табака, хоть и давно запрещенного в помещениях, крепкого кофе и вина. Общий гул голосов, смех, цоканье бокалов – обычная парижская вечерняя жизнь.

Моя походка была тяжелее, чем утром, плечи чуть опущены. На лицах товарищей читалась усталость, но и огромное облегчение. Зайдя в бар, мы нашли небольшой, но уютный столик в углу.

Одиль откидывается на сиденье, снимая пиджак: «Наконец-то. Чувствую, что пропустил через себя киловатт эмоций».

Я протер уставшие глаза и обратился к Одилю: «Кажется, я до сих пор слышу этот писк аппаратов в командном центре. Что будете пить? Сегодня на мне».

Сара массировала виски, пытаясь избавиться от головной боли, все-таки киберхаос все еще звенел в ее голове: «Мне, пожалуйста, большой бокал белого. Сухого. Очень сухого. И что-нибудь поесть, если есть что-то помимо оливок».

Я поднял руку и подозвал официанта: «Забудь про оливки. Сегодня нам нужен настоящий ужин. Три пива для начала, затем бокал Сансера для мадемуазель, сухой виски для месье и бокал красного вина для меня. И три крок-месье, пожалуйста».

Официант кивает и уходит. Наступает короткая тишина, нарушаемая лишь звуками бара.

Сара тяжело вздыхает: «Я до сих пор не могу поверить, что мы их переиграли. Эти ребята были на голову выше средних».

Одиль Дюплесси делает глубокий вдох, выдох: «Потому что мы работали командой, Сара. Твоя способность взломать их систему в критический момент… это было ключевым. Без тебя RAID ворвались бы вслепую».

Я киваю, соглашаясь с боссом: «И твоя координация, Одиль. С обеими нашими службами. Без единого промаха. Французы в восторге. Ну, насколько они могут быть в восторге».

Приносят напитки. Дюплесси отпивает глоток виски, Сара с наслаждением прикладывается к холодному бокалу с вином. Я делаю большой глоток пива.

После первого глотка лицо Сары немного расслабляется.

Все это время я наблюдал за ней. Ее щеки стали бледно-розовыми, а губы немного припухли от алкоголя. Эта девушка казалась мне невероятной.

Короткие черные волосы Сары отсвечивали ярко-фиолетовым светом.

Я смотрел как завороженный, она нравилась мне. И уже очень давно.

Приносят крок-месье. Горячий сыр и ветчина кажутся неземным лакомством после напряжения.

Сара откусывает большой кусок: «Я просто хочу спать. Спать дней десять подряд. И чтобы ни один код не мигал в моих снах».

Я поднимаю бокал пива: «За команду. И за то, что все живы».

Сара поднимает свой бокал с вином: «За команду. И за Париж, который сегодня мог бы быть очень другим».

Босс поднимает свой виски: «За это. И за завтрашний день, который принесёт новые вызовы».

Мы чокаемся. Звук стекла сливается с общим шумом бара. На наших лицах – глубокая усталость, но и невидимая связь, которая возникает только после того, как пережил вместе что-то подобное. Мы продолжаем есть и пить, рассказывая друг другу анекдоты, смеясь над мелкими бытовыми проблемами, пытаясь вытеснить из сознания образы спецназа.

Глубокая ночь. Улицы Парижа, еще недавно шумные, теперь погружены в тишину, нарушаемую лишь редким гулом проезжающих машин. Тусклый свет фонарей рисует длинные тени на мокром от прошедшего дождя асфальте.

В баре «Le Cheval Blanc» всё стихло. Последние посетители разошлись, оставив после себя лишь легкий запах вина и выветрившегося табака. Одиль Дюплесси, уставший, но довольный, уже добрался до дома. Остались только я и Сара.

Мы сидели за столиком, уже убранным официантом, допивая свои последние напитки. Виски для Одиля, как потом понял я, был лишь предлогом, чтобы задержаться. Я наблюдал за Сарой. Её глаза, обычно такие острые и аналитические, сейчас были немного расфокусированы, а в уголках губ играла лёгкая, рассеянная улыбка.

В тот момент, когда мы прощались с Одилем, мое сердце забилось быстрее. Я всегда восхищался Сарой – её умом, её способностью видеть то, что не видят другие, её молниеносной реакцией. Но сегодня, в этом приглушённом свете бара, после такого напряжённого дня, когда она смеялась над моей шуткой, когда её глаза блестели, отражая огни, я чувствовал нечто большее, чем профессиональное уважение.

«Тебе помочь добраться?» – спросил я, и мой голос прозвучал чуть более хрипло, чем обычно.

Сара подняла на меня взгляд. Улыбка на её губах стала немного неуверенной. «Я… думаю, я смогу. Но спасибо, Отес».

Она встала, но её движения были немного неуклюжими. Я тоже встал. Мы вышли из бара на прохладный парижский воздух. До её дома было недалеко, всего несколько кварталов. Но идти в тишине, под звуки собственных шагов, было слишком тяжело.

«Я живу не так далеко», – произнесла Сара, её голос звучал тише, чем обычно. – «Может быть, прогуляемся немного?»

Мое сердце ёкнуло. Я почувствовал, как накал пережитого дня, смешанный с алкоголем и внезапной близостью, стал закипать во мне.

«С удовольствием», – ответил я, стараясь, чтобы мой голос звучал естественно. – «Погода, кстати, сегодня не так уж плоха, несмотря на дождь».

Мы шли по пустым улицам, наши шаги отражались от фасадов домов. Разговоры стали тише, слова – короче. Мы говорили о работе, о смешных моментах дня, но за каждым словом чувствовалось что-то ещё. Невысказанное. Нечто, витавшее между нами, как дым от пожара, который мы только что потушили.

Когда мы подошли к дому Сары, она остановилась. На её лице было нерешительное выражение. «Спасибо, Отес. За всё».

«Сара…» – начал было я, но мой голос дрогнул. Я посмотрел на неё, и в её глазах увидел отражение своих собственных чувств – смеси усталости, облегчения и чего-то ещё, более глубокого, более опасного. – «Я… Я не хочу, чтобы этот вечер заканчивался».

Сара молчала. Она смотрела на меня, а затем медленно, почти неосознанно, протянула руку и коснулась моей щеки. Её прикосновение было легким, как перышко, но оно обожгло.

«Я тоже», – прошептала она, и её голос был полон того, чего я так ждал и одновременно боялся.

В этот момент, под тусклым светом парижского фонаря, где-то между долгом и отчаянием, между холодным разумом и внезапным порывом, мы забыли обо всём. О работе, о правилах, о последствиях. Была только усталость, близость и внезапно вспыхнувшее желание укрыться друг в друге от всего мира.

Я медленно, очень медленно, наклонился к ней. Мой взгляд не отрывался от её губ. Она тоже смотрела на меня, её глаза были полны смеси сомнения и желания.

Наши губы встретились. Это был не тот поцелуй, который случается от сильного, бурного чувства. Это был поцелуй, рождённый из усталости, из облегчения, из пережитого вместе страха и близости. Тихий, нежный, немного неловкий. Мои губы были тёплыми, дыхание – слабым, но всё ещё отдавало утром. Губы Сары были прохладными, но в них чувствовалась какая-то скрытая решимость.

Я притянул её ближе, одной рукой обхватив её за талию. Она ответила, положив свои руки мне на грудь, чувствуя, как билось мое сердце. Поцелуй был долгим, но не страстным. Это было скорее исследование, признание. Признание того, что между нами произошло нечто большее, чем просто служебные отношения. Признание того, что эта ночь, которая казалась случайной, возможно, была чем-то большим.

Когда мы отстранились друг от друга, воздух между нами стал ещё более плотным. Неловкость вернулась, но теперь к ней примешивалось что-то новое. Что-то, что мы оба не знали, как назвать.

Я осторожно взял её руку, переплетая свои пальцы с её. Я не знал, что будет завтра, но сейчас, в этот момент, я знал только одно: я больше не хотел её отпускать. Мы пошли не в дом Сары. Мы пошли ко мне.

Ночь была долгой. Не столько из-за страсти, сколько из-за той тишины, что наступила после шторма. Между нами не было громких слов, не было признаний. Было лишь общее, измученное облегчение, пропитанное алкоголем и адреналином. Была близость, которая возникла не из-за романтических чувств, а из-за пережитого вместе ужаса и неопределённости. Мы просто искали утешения и нашли его друг в друге.

Пробуждение было… не самым героическим. Голова Сары гудела, как пчелиный улей, а вкус во рту был таким, будто там ночевал целый легион жаждущих солдат. Она открыла глаза, медленно осматриваясь. Не её квартира. Слегка смятые подушки, плед на полу, едва прикрывающий остатки одежды. И слабый, но приятный запах кофе и чего-то аппетитного с кухни.

Она села, прижимая ладони к вискам. Прошлой ночью всё казалось таким… неизбежным. Адреналин, алкоголь, общая усталость, невыносимая близость пережитого – всё слилось в один порыв. Они добрались до его квартиры, где-то между тихим смехом и неловкими прикосновениями. Слова были лишними. Было лишь желание забыться, найти убежище друг в друге. И они нашли. На несколько часов.

Сара медленно встала, нашла свою одежду. Натянув её, она прошла на кухню. Я стоял у плиты, спиной к ней, напевая что-то себе под нос. Мои волосы были растрёпаны, а на плече виднелся след от её помады. Я обернулся, заметив её.

– Bonjour, Сара, – произнёс я, и моя улыбка была немного смущённой, но тёплой. – Я так и знал, что ты проснёшься с небольшой… gueule de bois.

– Небольшой – это слабо сказано, – проворчала Сара, морщась от яркого света. – Чем пахнет? Ты что, готовишь?

– Похмельный суп, – я торжествующе показал на дымящуюся кастрюлю. – Секретный семейный рецепт. Лук, чеснок, немного пряностей, куриный бульон… Клянусь, через полчаса ты будешь чувствовать себя человеком. Кофе уже налит.

Я поставил перед ней чашку крепкого, ароматного кофе. Сара сделала глоток, и тепло напитка понемногу начало прогонять туман из головы.

– Отес, – начала она, но тут мой телефон завибрировал на столе. Я взглянул на экран.

– Одиль… – вздохнул я с облегчением, толи от предстоящего разговора с Сарой, толи от разочарования.

Я взял трубку, вышел в соседнюю комнату, и Сара услышала мой приглушённый, деловой голос. Я говорил быстро, используя специальную терминологию. С каждой секундой тон моего голоса становился всё серьёзнее, а усталость на лице сменялась профессиональной собранностью.

Когда я вернулся, мой взгляд был совершенно иным – взгляд агента, готового к действию.

– Сара, прости, мне нужно идти, – сказал я, и мой голос был полон сожаления.

Я быстро начал собираться, на ходу надевая рубашку, и выглядел таким же безупречным, как всегда, несмотря на ночь. Оставив дымящийся суп на плите, рядом с большой миской и ложкой, я обратился к Саре:

– Ешь. Суп тебе поможет. Я оставил тебе ключ. Выходи, когда будешь готова, – я бросил взгляд на нее, взгляд, в котором мелькнуло извинение за поспешность. – Я… я позвоню, как только смогу.

И поспешно подошёл к столу, схватил лист бумаги и ручку. Написал что-то быстрым, небрежным почерком. Затем положил записку рядом с супом и ключом.

– Увидимся, Сара, – сказал я, неловко улыбнувшись.

И ушёл, закрыв за собой дверь. Сара осталась одна в моей квартире.

Она подошла к столу. Рядом с дымящейся тарелкой супа и блестящим ключом лежала записка.

Записка от Отеса:

> Сара,

> Суп – съешь всё. Это поможет. Ключ оставь в почтовом ящике, когда будешь уходить.

> И… спасибо за вчера. Это было… нужно.

> Отес.

Сара прочитала записку. Её губы растянулись в слабой улыбке. «Нужно…» Да. Возможно, ему тоже было нужно. Или, может быть, только ей. Или обоим. Она не знала.

Она налила себе суп. Взяла ложку. Голова всё ещё болела, но желудок урчал, а аромат супа был действительно очень притягательным. В её голове уже начали выстраиваться цепочки информации. Но сначала… сначала суп. И потом – решать, что делать с этой новой, неожиданной ниточкой, которая теперь связывала её с Отесом.

Глава 6.Отес. Я сделал так ,как вы просили .

Я захлопнул дверь квартиры и, прижавшись к ней спиной, несколько минут пытался привести в покое свое учащенное дыхание. Сара… Ее взгляд в конце… Эта недосказанность между нами заставляет чувствовать меня неуютно и неловко рядом с ней. Я понимал, что так нельзя, и зачем я, черт возьми, вообще вчера вызвался провожать ее до дома. Я несколько лет скрывал свои чувства, а вчера усталость взяла надо мной вверх, и я совершил глупость. Что она обо мне думает, хотелось бы мне знать.

Я взял себя в руки и, решив, что сейчас есть проблемы поважнее, стал спускаться по лестнице вниз. Я жил на первом этаже пятиэтажки.

Прохладный воздух ударил мне в лицо с внушающей силой, словно кто-то влепил мне пощечину. Причем очень твердую. Как будто сама природа говорила, какой я безнадежный и как глупо повел себя с Сарой.

В конце концов, это всего лишь фантазии в моей голове. Видимо, совесть решила устроить мне взбучку.

Я сел в машину и дал ей несколько минут, чтобы прогреться. По пути к боссу я решил заехать перекусить. Да, я мог разделить завтрак с Сарой. Но мне было жутко неловко, да и тем для разговора, я думаю, так бы и не нашлось. Мы бы просто молча ели суп, который я приготовил, вот и все.

Мой выбор пал на кондитерскую дедушки Пасхаля.

"Chez Pâcale" – так гласила надпись на слегка выцветшей, но всё ещё изящной вывеске под старинным кованым козырьком. Это была не просто кондитерская, а настоящая легенда района, оазис для тех, кто ценил истинное мастерство. Дедушка Пасхаль, седовласый, с морщинистым, но всегда улыбающимся лицом, был хранителем семейных рецептов, передающихся из поколения в поколение.

Как только я толкнул скрипучую деревянную дверь, меня тут же окутала волна тепла и волшебных ароматов. Это была настоящая симфония запахов: маслянистый, чуть поджаренный запах свежеиспеченных круассанов, сладкий, ванильный аромат крем-брюле, горьковатые нотки тёмного шоколада, терпкий запах крепкого кофе и едва уловимые фруктовые оттенки от свежих тартов. Этот запах был якорем, напоминанием о том, что в мире есть не только цифровые угрозы и террористы, но и простые, невинные удовольствия.

Внутри было уютно и немного тесно. Пол был выложен старинной мозаичной плиткой, деревянная мебель темно-вишневого цвета потемнела от времени и полировки. За большой стеклянной витриной, сияющей от чистоты, как драгоценности, были выставлены шедевры: золотистые, пышные круассаны; глянцевые pain au chocolat, от которых невозможно было отвести взгляд; миниатюрные тарталетки с яркими ягодами, словно драгоценные камни; элегантные эклеры с нежнейшим кремом; и, конечно, знаменитые пирожные "Париж-Брест", воздушные, как облака.

За прилавком стоял сам Дедушка Пасхаль, его руки были слегка припудрены мукой, а глаза, спрятанные за очками, добродушно морщились в уголках. Он уже обслуживал пару пожилых соседей, которые, как и я, были здесь завсегдатаями. Шум кофемашины, негромкий гул голосов и легкое позвякивание чашек создавали атмосферу утреннего уюта, столь контрастирующую с напряжением последних дней.

"Bonjour, Отес! Поздновато сегодня," – приветствовал меня Пасхаль, его голос был теплым и немного хриплым. – "Как всегда, двойной эспрессо и два pain au chocolat?"

"Bonjour, Пасхаль. И тебе доброго утра," – я улыбнулся, чувствуя, как часть вчерашнего напряжения начинает отступать. – "Да, как всегда. И…" – я слегка поколебался, затем решил: "И пару макарон. Розовые, если есть." Я подумал о Саре, о её слегка растрёпанных волосах утром. Возможно, это будет небольшой жест.

Пасхаль кивнул, его глаза уловили что-то в моем взгляде, но он ничего не сказал, просто улыбнулся. Он ловко налил густой, ароматный эспрессо в маленькую чашечку и положил два теплых pain au chocolat и пару нежно-розовых макарон в маленький бумажный пакетик.

Я взял свой заказ. Горячая чашка согревала руки. Это был краткий, но такой необходимый момент передышки. Момент, когда мир снова казался упорядоченным, простым и полным сладких обещаний.

Я сделал глоток эспрессо – крепкий, горьковатый, он мгновенно прояснил сознание. Затем откусил кусочек pain au chocolat – хрустящая корочка, нежное тесто, тающий шоколад. Это был вкус Парижа, вкус дома, вкус жизни.

Выйдя из кондитерской, я ощутил, как утренняя прохлада Парижа, уже не такая агрессивная, как после дождя, обнимает меня. Я сжал в руке пакетик с макаронами. Предстоял сложный день, полный расследований и опасности. Но сейчас, благодаря Дедушке Пасхалю и его волшебным сладостям, я чувствовал себя немного более подготовленным к нему. И в моем кармане лежали макароны для Сары.

Я открыл дверь машины и положил пакет, как рядом прошел мой брат.

Это было не то что неожиданно, я знал, что он иногда ходит помогать дедушке Пасхалю с выпечкой. Он не подрабатывал, а просто, так сказать, ему нравилось проводить время со стариком. Так он мне отвечал, когда я интересовался. Но на самом деле ему было его жаль, ведь у Дедушки Пасхаля никого не осталось. Никого. Все его близкие уже давно ушли на тот свет, а он решил радовать нас своей выпечкой, чтобы хоть как-то отвлечься от плохих воспоминаний.

– Доброе утро, Крис. – поприветствовал я его, приобняв.

Кристиан выглядел не слишком жизнерадостно. Видимо, не у меня одного сегодня не задалось утро.

– Может, поужинаем сегодня вместе? – спросил я, пытаясь хоть как-то поднять ему настроение.

– Нет, не стоит. У меня уже есть планы.

Он смотрел на меня своими черными глазами, как будто видел мир моей души. Кристиан был выше меня на полголовы. Он любил заниматься спортом и зависать в каких-нибудь вип-клубах Парижа со своим другом Себастьяном. Я бы даже сказал, что у моего брата две личности, одна – не очень хорошая, которая совершает опрометчивые, жестокие поступки. А вторая – слишком добрая и искренняя. Порой я просто не могу понять, что у него в голове.

Несколько лет назад, когда я еще только начинал свою карьеру, мы жили в престижном особняке родителей, из которого мне поскорее хотелось бы выбраться. Так как всю жизнь сидеть на шее родителей я не хотел.

Кристиан тогда учился в старшей школе. Ему было семнадцать лет. Собственно, как и сейчас. У него спокойный нрав, развитая дикция. Я бы даже сказал, у моего брата очень красивый голос и речь, перед чем не могут устоять девчонки, это уж точно.

Комната Кристиана располагалась на втором этаже старинного особняка, с окнами, выходившими в тенистый, слегка запущенный сад, где старые розы цеплялись за покосившиеся беседки. Это была комната, которая дышала музыкой и творчеством.

Первое, что бросалось в глаза при входе – это, конечно, скрипка. Она всегда стояла на специальной деревянной подставке, рядом с окном, как будто ждала своего часа, чтобы зазвучать. Её тёмно-коричневое, отполированное до блеска дерево отражало свет, а струны казались натянутыми, готовыми к мелодии. Рядом с ней часто лежал футляр из бархата, открытый, словно приглашающий инструмент обратно.

Сама комната была довольно просторной, но всегда казалась немного хаотичной, в отличие от строгого порядка в других частях особняка. Стены были окрашены в глубокий, немного выцветший синий цвет, который в разное время суток менял оттенки от морского до сумеречного. На них висели не картины, а множество старых афиш оперных спектаклей, джазовых концертов и фестивалей классической музыки, вырезанные из журналов портреты великих композиторов и виртуозов, а также несколько собственных, поспешных эскизов Кристиана – то летящая нотная запись, то абстрактные линии, передающие ритм.

В центре комнаты стоял видавший виды фортепиано из тёмного дерева, на его полированной крышке всегда лежали ноты – исписанные пометками, порванные, иногда даже с каплями засохшего кофе. На клавишах мог лежать недочитанный томик стихов или случайная ручка. Фортепиано служило не только инструментом, но и импровизированным столом для книг, чашек и всего, что Кристиан мог забыть, увлечённый музыкой.

Возле одной из стен располагался массивный деревянный стеллаж, переполненный книгами. Это были не только нотные сборники и учебники по музыке, но и толстые тома классической литературы, философии, истории искусства, сборники стихов и даже несколько детективов. Книги были расставлены беспорядочно, часто лежали стопками или были открыты на середине, как будто Кристиан только что прервался от чтения, чтобы записать новую мелодию.

Для Кристиана скрипка была не просто инструментом – она была частью его души, продолжением его голоса, который он не мог выразить словами. Каждое прикосновение смычка к струнам было как вдох, каждая мелодия – как выдох. Он мог часами стоять у окна, скрипка прижата к подбородку, глаза закрыты, и позволять музыке течь сквозь него. Это были не просто упражнения, а глубокие, интимные разговоры со своим внутренним миром.

Он мечтал не просто виртуозно исполнять чужие произведения. Он хотел создавать свои. Ночами, когда особняк погружался в тишину, Кристиан сидел за фортепиано, пальцы блуждали по клавишам, пытаясь поймать мимолетные мелодии, которые рождались в его голове. Он заполнял нотные тетради строчками, которые казались ему сначала хаотичными, а затем постепенно складывались в цельные, эмоциональные произведения. Он представлял себе, как эти мелодии, рождённые в его тихой комнате, однажды будут звучать в великих концертных залах, как они будут касаться сердец тысяч слушателей.

Он представлял себя на сцене, свет софитов ослепляет, зал замирает, а его скрипка поёт. Он чувствовал, как энергия музыки наполняет его, как он становится проводником чего-то большего, чем он сам. Это была не жажда славы ради славы, а глубокое, почти мистическое желание делиться красотой, эмоциями, историями, которые он не мог выразить иначе.

Я знал и верил, что он придет к своей мечте, ведь у моего брата был врожденный талант. И это было видно даже невооруженным глазом.

Вот только, боюсь, из-за меня его мечты разбились вдребезги, так и не успевшись начаться.

В то время я был еще слишком молод, не мог контролировать свои эмоции и все делал как вздумается. Тогда я состоял в учениках у Дюплесси вместе с Сарой. Но это уже совсем другая история.

Я помню тот день слишком отчетливо и, наверное, уже никогда не смогу забыть. Это было зимой, холодной и очень тоскливой зимой для нас всех. Я никогда не интересовался, чем занимается Кристиан вне дома, ведь в кругу семьи он показывал прекрасные манеры (хотя, к чему я вообще веду, с нашим отцом иначе и нельзя было).

Несколько лет назад. Я, молодой и ещё не обременённый грузом высокой ответственности, только что получил значок и назначение в международный операционный центр. Меня посылают на «мелкие работки» – рутинные расследования, не требующие особого опыта, но дающие возможность набить руку. Сегодня – это убийство.

Место преступления – задний двор заброшенного кафе, заваленный мусором и граффити. Мелкие капли дождя моросили с низкого свинцового неба, отражаясь в лужах на грязном асфальте. Жёлтая полицейская лента уже отгораживала периметр.

Я сжимал в руках блокнот, новенький плащ не очень спасал от пронизывающего холода. Я только что закончил короткий разговор с первым нарядом полиции. Парень лет двадцати, опознанный как Тео Лефевр, мелкий криминальный элемент, промышлявший наркотиками и мошенничеством. Смерть наступила от множественных травм головы, похоже, избит до смерти.

"Агент Сорель", – раздался голос пожилого констебля. – "У нас есть свидетель. Молодёжь нашли неподалёку, он, кажется, всё видел."

Я кивнул и направился к полицейской машине, где на заднем сиденье сидел юноша. Он был бледным, его худое тело дрожало то ли от холода, то ли от шока. Тёмные, влажные волосы липли ко лбу, а глаза были широко раскрыты от пережитого ужаса. В его руках был какой-то футляр, который я сразу узнал. Футляр для скрипки.

Я узнал его. Это был Себастьян, друг моего брата, тот самый, что обладал сильным голосом. Они часто играли вместе. В тот момент мне дико стало не по себе. Я не знал, что он мне скажет, но был готов ко всему.

– Себастьян, – произнес я удивленно, – что ты здесь делаешь?

Конечно, я уже догадался, что его появление здесь не сулит ничего хорошего, но все равно хотелось бы верить в лучшее.

Себастьян вздрогнул, поднял на меня глаза, и в них вспыхнуло узнавание, смешанное с ещё большим шоком. "Отес? Боже… это ужасно. Я… Я видел."

Я сел рядом с ним. "Спокойно, Себастьян. Расскажи мне, что ты видел. Всё, что помнишь."

Он глубоко вздохнул, пытаясь взять себя в руки. "Мы… мы с Кристианом. Мы… Мы должны были встретиться с Тео. Кристиан хотел, чтобы Тео достал что-то для него. Ну, не очень законное, сам знаешь…" Себастьян запнулся, бросил на меня виноватый взгляд. – "Тео задолжал Кристиану. Он… он обещал помочь с поступлением в консерваторию, у него были связи. А потом просто исчез с деньгами."

Я чувствовал, как земля уходит из-под ног. Кристиан? Мой талантливый, мечтательный брат?

"Продолжай, Себастьян", – сказал я, и мой голос стал жестче.

"Тео пришёл… и он начал смеяться над Кристианом. Он сказал, что деньги давно потрачены, и никаких "связей" у него нет. Что Кристиан – наивный дурак, который верит в сказки. И тогда… тогда Кристиан… он просто сорвался."

Себастьян замолчал, его глаза наполнились слезами.

– Что он сделал?

"Кристиан… он набросился на Тео. Он… он бил его. Раз за разом. Не останавливаясь. Я… я пытался его остановить, Отес, но он меня не слушал. Он просто… он был как зверь. Он бил его по голове… палкой. Палкой, что лежала там."

Себастьян указал дрожащей рукой на тёмный угол двора, где валялся обломок деревянной доски.

"Тео… он упал. И Кристиан… он всё бил и бил. А потом… он просто убежал. А я… Я стоял там. И Тео… он был мёртв."

Тишина. Только шум дождя и далёкие сирены нарушали её. Я сидел, окаменевший. Кристиан. Мой брат. Убил человека. Избил до смерти. Из-за денег, из-за мечты о музыке, которую Тео, по-видимому, пообещал ему, а потом забрал.

Весь мой мир рухнул. Тот Кристиан, которого я знал – невинный мечтатель со скрипкой – исчез, сменившись образом разъярённого зверя. И этот зверь был моим братом.

Я встал, лицо было бледным и напряжённым. "Себестьян", – произнёс я, мой голос был глухим. – "Ты должен будешь повторить это для протокола. Всю правду."

Он кивнул, его глаза были полны ужаса и покорности.

Я вышел из машины и почувствовал, как холодный парижский вечер проник в самые кости. Работа, которую я так жаждал, только что показала своё самое уродливое лицо. И теперь мне предстояло расследовать убийство, совершённое моим собственным братом. Это был самый горький урок, который я получил в самом начале своей карьеры. И это стало тайной, которая преследовала меня годами.

Кристиан обнял меня и направился в пекарню. Я люблю его, ведь он мой брат. Но пойти против закона я тоже не могу. Все называют меня преданной шавкой Одиля. Я не хотел быть жестоким и не хочу до сих пор, но всё, что у меня есть, это благодаря Дюплесси. Я обязан ему жизнью.

Я сел в машину и по дороге перекусил. Старался не думать ни о чем постороннем и просто направился в поместье Майора.

Зайдя внутрь, меня поприветствовала та же тишина, которая обычно обитает в этом доме. Тия постоянно занята и находится в своей мастерской.

Филипп, этот милый мальчик, который еще не знает все ужасы этой жизни, как и всегда занимается в своей комнате уроком истории. Порой в моей голове возникает вопрос, а занимается ли он чем-то помимо истории…

Видимо, Одиль очень строго подошел к воспитанию мальчика. Я даже чуть сочувствую Филиппу, есть у него хоть капля свободного времени.

Я поднялся по ступеням и направился в кабинет босса.

Я постучал, прежде чем войти.

– Отес, входи.

Я закрыл за собой дверь и опустился за стол. Новость, которую сообщил мне Одиль, потрясла меня до глубины души. В нашем окружении оказался предатель, и это Камиль Лафайет. Я хорошо знаю этого человека, он работает в компании Одиля уже много лет, и мне было трудно поверить, что такой влиятельный и, казалось бы, надёжный человек способен на такой поступок. Я не знал, как реагировать на это известие.

– Не привлекай внимания, – тихо сказал Одиль. – Веди себя так, будто ничего не знаешь. В этом наше преимущество.

На мгновение повисла тишина, и я заметил Филиппа, который наблюдал за мной через щель в двери. Он уже не раз так поступал, и я с тревогой подумал, что будет, если Одиль его заметит. Я бросил на него взгляд и покачал головой, призывая уйти. К счастью, на этот раз он меня услышал и исчез.

– У вас есть план? – осторожно спросил я, поднимаясь со своего места.

Босс оперся локтями о стол и опустил голову, погрузившись в раздумья. Затем он поднял глаза, и в них мелькнул опасный блеск.

"Видимо, ничего хорошего ждать не стоит", – подумал я. Ведь в юношевские годы Одиль славился своей жестокостью. В принципе, что тогда, что и сейчас он не так уж сильно изменился. Я был уже готов ко всему, и когда босс сделал свой приговор, я не слишком удивился.

– Мы должны устранить его до того, как об этом узнает руководство, – произнес Одиль, делая акцент на каждом слове. Напряжение, витавшее вокруг нас, казалось, прорезало воздух.

– Говоря об устранении, вы имеете в виду… – я замолчал, не договорив. По правде говоря, мне не хотелось пачкать руки. Моя совесть точно не выдержит ещё одной смерти на моих руках.

Одиль поднялся со своего места и направился ко мне, слегка сжав мое плечо своей сильной рукой.

– Убей его, Отес. Любым способом. Просто избавься от этой крысы так, словно его и вовсе не существовало в этом мире.

Босс похлопал меня по плечу и вышел из кабинета. Если честно, то когда он наклонился к моему уху, я почувствовал легкую дрожь, которая ввела меня на несколько секунд в ступор.

"Избавиться от него, значит...... Ладно", – решил я, отключив свои чувства.

Я вернулся домой, когда уже стемнело. Кинул на кухонный стол ключи от машины и сел за стол.

– Я должен, даже если мне не нравится эта идея, я все равно должен убить его.

Я тяжело вздохнул, провел рукой по волосам и заметил маленькую записку, лежащую на столе.

Записка от Сары:

* Спасибо за суп, было очень вкусно.

* В следующий раз я тебя угощу.

* И не бери в голову случившееся.

* До встречи, Отес.

На краю листа был нарисован улыбающийся смайлик. Он показался мне забавным и нелепым. Смайлик напомнил мне самого себя. Я выдавил из себя кривую улыбку и, поднявшись со стула, направился в душ. Именно о душе я думал весь день. Я уже привык к тому, что в моей жизни постоянно происходят необъяснимые и абсурдные вещи, но то, как я поступил с Сарой, затмило даже мысли о грядущем убийстве.

Я думал, что душ поможет мне освежиться и принять правильные решения вообще во всем.

– Что же мне делать?

Я лег на кровать в своей спальне, на которой прошлой ночью переплелись два незнакомых тела. Было чувство, что здесь еще веет запах ее волос, ее духов, да, в принципе, запах Сары, ее тела.

По моему лицу стекали капли воды, падая на подушку. Нужно было высушить волосы, но мне почему-то вообще не хотелось ничего делать. Ничего от слова совсем. На душе как-то гадко, и я не понимаю, как исправить то, что случилось между нами.

– У меня есть только один вариант. – произнес я вслух. – Признаться ей в своих чувствах.

Я раскинул руками в разные стороны, намекая себе, что это не лучший из вариантов, и не факт, что когда она видит мое лицо, то хочет поцеловать.

Через несколько недель я совершил то, к чему готовился все это время.

Все случилось в обычную дождливую пятницу. Семья Лайфайет собиралась на день рождения к сестре Мишель. Я знал график их передвижений до минуты. Пока Камиль заканчивал дела в офисе, я, «призрак» из технического отдела, проскользнул на парковку. Это заняло всего шесть минут: тонкий надрез тормозного шланга, замена тормозной жидкости на состав, который закипает при первом же серьезном нагреве, и перепрошивка бортового компьютера, который в нужный момент заблокирует подушки безопасности.

Я наблюдал за этим через экран монитора в своей машине, медленно потягивая остывший кофе. Я видел, как Камиль, улыбаясь, садится за руль, как его жена поправляет шарф, как маленькая Амелия вместе с Софи запрыгивает на заднее сиденье с планшетом в руках.

Не сказал бы, что в тот момент я ничего не чувствовал. Ведь это ложь. Мне было страшно, и совесть в какой-то момент пыталась меня остановить. Она говорила мне, что я не убийца. Но уже слишком поздно. Мои руки по локоть в крови, и они не первые, кто стал моей жертвой. Наверное, это забавно, что при такой работе у меня осталась хоть капля человечности и я могу жить дальше. Но это тоже ложь. Я просто каждый день меняю маски…

Камиль нажал на тормоз перед особенно резким поворотом. Педаль сначала пошла туго, а через секунду предательски провалилась в пол.

– Любимый? – голос Мишель был тихим, полным внезапного предчувствия.

– Тормоза… – выдохнул он, лихорадочно переключая передачи, но электронная коробка передач, «подправленная» спецами, просто не реагировала.

Машина начала набирать скорость. В салоне воцарилась та самая звенящая тишина, которая бывает за секунду до конца. Камиль видел в зеркало заднего вида испуганные глаза дочерей. Он понял всё в тот же миг: это не поломка. Это подпись Отеса.

– Дорогой, что происходит? – испуганными глазами Мишель смотрела на мужа, зная, что что-то не так.

Он не отвечал. Навстречу ехала машина. Черный седан, фары ослепили глаза, и в моменте казалось, что время замедлило свой ход. Вокруг стало так тихо и прохладно. Камиль посмотрел на жену и стиснул ее ладонь.

Камиль смотрел на Мишель, и глаза его горели болью. Он просил прощения. Безмолвно и отчаянно. Осознание, что это конец, пришло сразу.

– Папочка, – плакала маленькая Софи и тянула ручки к отцу. Камиль взял её на руки и обнял. Амелия, которая все это время с ужасом смотрела на мать, вдруг схватилась за голову и упала на пол под сиденьем. Казалось, её схватил удар, и девочка начала биться в конвульсиях от страха. Яркая вспышка света озарила все вокруг, и мост на секунду погрузился в тишину. Но этот фантом быстро сменился реальностью.

Произошло ДТП. Черный седан врезался в их машину с большой скоростью. Столкновение было настолько мощное, что машина отлетела на несколько метров назад, задев красный спорткар. Который принадлежал Тии.

– Черт! – только и успел выругаться я, когда заметил, как женщину, похожую на жену босса, выбросило от машины в сторону через лобовое стекло.

– Что ты там забыла, мать вашу!

Я быстро кинул пустой стакан из-под кофе на заднее сиденье и помчался на место аварии, которую по иронии судьбы сам же и подстроил.

– На кой черт ты вообще туда сунулась? Еще одна бесполезная головная боль на сегодняшний вечер.

Я не знал, что будет, если я опоздаю, но чувствовал, что если с Тией что-то случилось, то моя голова слетит с плеч моментально.

Вокруг уже было много лишних зевак. Скорая, полиция и куча людей, которые пришли посмотреть на место произошедшей аварии.

"Я подготовил всё настолько идеально, что судьба решила сыграть со мной злую шутку".

Я без колебаний вышел из машины, припарковавшись неподалеку, и направился к мосту.

Я толкал людей, пытаясь протиснуться вперед.

– Эй, какого… – огрызнулся кто-то в мою сторону, но мне было настолько плевать на этих отбросов общества, что я даже не оглянулся и направился к своей цели.

Незнакомый мне мужчина схватил меня за плечо, когда я уже почти добрался до оградительной ленты.

"Да что опять!" – подумал в бешенстве я и обернулся.

Мужчина лет сорока смотрел на меня со злостью и отвращением.

Я видел, как его бровь дёргается в припадке бешенства.

– Вы толкнули мою жену, и она упала, сильно ударившись об асфальт! Я хочу, чтобы вы извинились!

"Боже, если бы ты знал, как мне наплевать, чего же ты там хочешь". Я закатил глаза и посмотрел на женщину, у которой по ноге чуть ниже колена виднелась ярко-красная ссадина.

– Я жду.

Я смотрел на него и думал только о том, как хочу размазать его смазливую рожу о тротуар.

– Дорогой, не стоит, пойдём. – обратилась к нему женщина.

Я развернулся и уже был готов уйти, как он потянул меня за рукав и ударил. Господи, он и правда это сделал.

Толпа, что прежде глядела на последствие аварии, обратила всё своё внимание на нас.

"Это плохо, это очень плохо. Почему у меня сегодня такой сложный день?"

Я вытер кровь с губ и, поправив пиджак, вновь обратил взгляд на этого выродка.

– Я тебя предупреждал. Извинись перед моей женой, ублюдок.

"Я еще и ублюдок. Меня так еще никто не называл…"

Усмехнувшись, я подошел к его жене и присел на корточки. Я надавил на рану и спросил: "Вам очень больно?"

Ужас, который она испытала при моем прикосновении, был великолепен. По ее телу прошлась дрожь, что от меня не скрылось. Я улыбнулся, посмотрев на ее мужа, и, оторвав кусок ткани от своей дорогой, на минуточку, рубашки, перевязал ей рану.

– Простите, это было бестактно с моей стороны и очень неуважительно.

– Что вы, встаньте, не нужно было.

Ей было до невозможности неловко. То, с каким выражением лица на нас смотрел ее муж, было бесценно. Казалось, он хотел стереть меня в порошок и развеять по ветру.

Честно говоря, я не знаю, что она нашла в нем. Красивая, прелестная женщина с милым личиком, а он лысый олень. Правда, это, наверное, самое точное описание этого назойливого мужчины.

Я еще раз провел рукой по ляжке женщины, прежде чем подняться на ноги, и это, конечно, не укрылось от его глаз.

– Ах ты, сукин сын! – замахнулся на меня этот пучеглазый олень.

Я ловко перехватил его кулак, который, по всей видимости, вновь решительно летел изуродовать мой нос, и спросил: "На что вы так разозлились? Я ведь извинился перед вашей женой, и к тому же мне пришлось пожертвовать своей рубашкой".

Я показал на ногу женщины с грустной гримассой на лице.

Но мужчина еще сильнее впал в бешенство и замахнулся на меня другой рукой.

Я перехватил и второй удар. Вывихнув его руки за спину, я оттолкнул этого оленя на асфальт, а после сел сверху и стал избивать так сильно, что он потерял сознание.

Толпа взревела от увиденного, а жена этого раздолбая просто стояла и пялилась на нас. Может, она его и вовсе не любила? Раз даже не заступилась за этого оленя. Но это и к лучшему, ведь если б она это сделала, боюсь, мне бы пришлось избить и ее тоже.

В этот момент раздался свисток полицейского. К нам подошли двое молодых людей в форме.

Я встал и, отряхнувшись, обратился к полицейским: "Простите, что вам пришлось лицезреть что-то настолько омерзительное. Но этот мужчина нарушил один из кодексов конституции. Нормы об ответственности за нарушения неприкосновенности личности, совершаемые умышленно".

Я достал из внутреннего кармана пиджака значок ФБР и показал им, спрятав обратно.

"Не могли бы Вы сказать мне, что к ним относится?"

Молодые люди переглянулись между собой и, видно, стушевались. В принципе, это то, что мне и нужно было.

"К ним относятся деяния с жестокостью, применением пыток, угроз и иного насилия разной категории тяжести". – ответил один из них, потёр затылок.

– Правильно. Этот мужчина применил ко мне насилие, за что и был наказан. Хоть и не самым подобающим образом, за что еще раз прошу прощения. Но я очень тороплюсь. Не могли бы Вы провести меня на место ДТП?

Настойчиво попросил я. Парни несколько минут мялись, оглядываясь назад, видимо, убедившись, что шеф не наблюдает за ними, и подняли ленту, чтобы я мог пройти.

– Но вам нужно поторопиться.

Я кивнул им в знак признательности и быстро направился к машине Тии.

Их неопытность дала мне фору.

Ее машина выглядела не слишком потрепанной, не считая разбитого лобового стекла.

Я подошел поближе, но никого внутри не было.

Я огляделся и увидел следы крови. Видно, она куда-то пошла.

"Боже....Что за женщина. Разве нельзя сидеть на одном месте и ждать, когда прибудет помощь?"

Хотя, возможно, медики уже ей помогли, и мне осталось только забрать ее, если они еще не увезли Тию в больницу.

Я направился в сторону скорой помощи, но увидел, как какая-то женщина пытается кого-то вытащить из машины Камиля…

Это была Тия. Ее одежда была вся в грязи и даже порвана в некоторых местах. А с висков стекала кровь. Но она все равно решительно направилась кого-то спасать. Хоть я знал, что в живых не должно никого было остаться.

Если честно, это зрелище меня повергло в шок.

Я подбежал к ней и сделал взволнованный вид.

– Тия! Как ты здесь оказалась? Тебя срочно нужно отвезти в больницу.

Я хотел взять ее на руки, но она решительно меня оттолкнула. Ее взгляд был полон безумия. Тия смотрела на меня, не понимая, как я здесь оказался, и, казалось, она даже была этому рада, но в то же время это пугало. Я не сдвинулся с места.

– Нет. Нет. Там… Нам нужно…

У нее был шок, я старался не обращать внимания и снова приобнял ее, чтобы взять на руки.

– Нет! Амелия, мы должны спасти ее.

"Амелия…"

Я заглянул внутрь. Девочка, чье тело будто бы безжизненно лежало на задней панели… двигалось. Ее грудь медленно и почти незаметно поднималась и опускалась то вверх, то вниз.

Я был удивлен, как Тия в таком серьезном состоянии шока смогла заметить подобное.

– Я отвезу тебя в больницу. – решительно заявил я и наконец поднял ее на руки.

– Вернись за ней! Отес! Нет! Вернись!

Она кричала как обезумевшая и била меня по груди своими окровавленными кулаками.

"Как же я устал…"

– Тия, успокойся, я позову медиков, они окажут ей первую помощь. Все будет в порядке, тебе не о чем беспокоиться.

Она смотрела на меня глазами, полными боли и сострадания. Я видел ее такой впервые. И то, что случилось с ней, было полностью моей виной. Я выполнил свою работу отвратительно и не доглядел многие моменты, за что меня ждет наказание.

– Спаси ее… Отес… – мое имя она выдавила из последних сил своим хриплым голосом. Тия положила свою голову мне на грудь и уснула.

Я выдохнул. Конечно, я не позвал медиков к Амелии, но они сами по прибытию подбежали к машине. Пока я возился с Тией, они искали выживших, и вот их очередь дошла и до нее. Я не знал, смогут ли они спасти эту маленькую девочку, но как бы то ни было, именно она не даст мне покоя всю мою оставшуюся жизнь.

Я поднял глаза к небу. К этой бескрайней синей мгле, чтобы хоть немного восстановить свой бушующий поток эмоций. Голова гудела, и не от звука сирены и гула людей, а от того, как же все меня уже достало. Вдруг на соседнем из домов мелькнула тень. Я прищурился и не до конца понял, что сейчас произошло. Или это мои галлюцинации, или за мной кто-то следит. Но это уже всякие выдумки моего мозга, так что больше всего я склоняюсь к первой версии. Это все из-за усталости.

Я открыл машину и аккуратно усадил Тию на заднее сиденье. Когда я закрыл дверь, достал из кармана брюк пачку сигарет Marlboro Gold. Вытащил одну, зажёг с первой попытки и закурил.

Мозг постепенно прояснялся, а усталость отступала на задний план. После третьей затяжки я чувствовал себя намного лучше и собраннее.

Я обратил взгляд на очень красивую женщину, которая кричала и пыталась пробиться через полицейскую ограду. Видимо, она приходилась родственницей кому-то из пострадавших.

Затянувшись четвертый раз, я выбросил окурок и раздавил его.

Тот день принес за собой кучу последствий, за которые мне пришлось расплачиваться.

Глава 7.Амелия. Я рада вернуться домой.

Сегодня важный день. Тётушка должна привезти меня домой. Я наконец-то увижу родителей. По крайней мере, я так думаю. Больничная палата мне уже изрядно так поднадоела. Здесь скучно и вообще нечем заняться. Не считая того, что медсестра иногда приносит мне мелки и листы бумаги для рисования.

За окном, как ни странно, солнечно и как-то по-особенному тепло. Лучи солнца пытаются прокрасться ко мне в комнату, играя с ветвями деревьев, создавая тень.

Я встала с кровати и подошла к окну.

– Сугробы, да и только, – прошептала я, облокотившись об подоконник руками, и смотрела на машины, дома, тротуар, а также на небольшой сад, который находился во дворе больницы. Снег, укутавший всё вокруг, сиял, переливаясь неистовым блеском. Ну, на самом деле всё не так уж и плохо.

Пейзаж и правда завораживал своей красотой.

Я решила развлечь себя и направилась в игровую комнату.

Проскользнуть мимо кабинета доктора было легче простого, ведь в это время его там не оказалось. Стены больницы давно стали для меня временным домом, хоть истинной причины, почему я здесь оказалась, и не помню. Взрослые мне не говорят, даже если я начинаю у них спрашивать. А когда и вовсе начну надоедать с расспросами, то они просто отмахиваются и говорят не мешать им. Делая вид, словно занимаются чем-то важным. Это очень сильно меня раздражает. Нет, скажу так, меня начинает трясти от бешенства! Я впервые испытываю подобные чувства и пока не до конца понимаю, как это описать. Но скажу одно, что на душе становится очень больно и все внутри сжимается само собой, как будто меня кто-то ударил в грудную клетку с такой силой, что стало трудно дышать.

Я говорю это, потому что мне обидно. Меня ставят в неведение только потому, что я еще ребенок. Но это не так! Мне десять лет, и я считаю, что заслуживаю знать причину моего нахождения в больнице.

Открыв дверь, я почти никого не застала. Только пожилую пару, играющую в настольную игру, и еще несколько человек, сидевших на диванах. Я подошла к ним и встала около маленького стола, рядом с бабушкой.

Нагнув голову, я внимательно смотрела, что они делают. Точнее, пыталась понять, что это за игра такая.

– Хочешь с нами? – спросила она, взглянув на меня своими добрыми большими глазами. И я не преувеличиваю, глаза у этой бабули и правда были большие. Они как костер в ночи, я словно чувствовала тепло только от одного ее взгляда.

– Спасибо, но я не умею играть. – ответила я и обошла бабушку с другой стороны, встав рядом с дедушкой. Мне хотелось понять, как играет он. Точнее, когда я стояла около бабули, я пыталась размышлять, как она, а сейчас хочу выяснить ход мыслей ее соперника, хотя я вообще без понятия, во что они играют. Но ломать голову в догадках мне нравится, я словно ощущаю, как извилины моего мозга давят мне на череп. Странное описание, но я так думаю, а если я так думаю, значит, так и есть. Это факт!

– Мы можем тебя научить, – сказал мне пожилой мужчина, мягко улыбнувшись. Не знаю почему, но его улыбка казалась мне такой искренней и доброй, что сразу захотелось его обнять. Наверное, эти двое самые искренние люди в больнице, которых я встречала.

Я смотрела то на дедушку, то на бабушку и, склонив голову набок, сказала:

– Нет, я не хочу играть с вами. Мне интереснее наблюдать!

Они переглянулись, и бабуля произнесла, обратившись ко мне:

– Хорошо.

Как ни странно, но это ее «хорошо» вонзилось прямо мне в сердце. Такое необычное ощущение. Рядом с ними мне почему-то легко, так же легко, как и с родителями.

Я подошла еще ближе и обняла дедушку за шею. Я вцепилась в него так сильно, что мне попросту не хотелось его отпускать. От неожиданности он сначала замешкался, а после обнял меня в ответ. Как это делал папа, дедушка постукивал мне по спине ладонью в такт моему сердцебиению. Это меня успокаивало.

Через несколько секунд я отпустила его и обняла бабулю, точно так же, крепко-крепко.

А после, отступив на несколько шагов назад, я посмотрела на них и сказала: «Вы так похожи на моих родителей. От вас исходит тепло, которое я не могу объяснить..... мммм.... Вы хорошие люди».

Когда я произносила эти слова, сердце так бешено колотилось, и я не могла понять, от чего это происходит. Может, я сказала что-то не так, или со мной что-то не так. Но эти люди смотрели на меня глазами, полными блеска.

Дедушка положил свою ладонь на ладонь бабули и нежно сжал.

– Спасибо, милая, – ответила бабуля и добавила: «Наверное, твои родители тобой гордятся».

Почему-то в этот момент у меня на глазах выступили слезы. Всего лишь две слезинки, но их хватило, чтобы по телу прошлась мелкая дрожь. Быстро их смахнув, я спрятала руки за спину и, немного запнувшись в словах, все же произнесла с лучезарной улыбкой на лице: «Да, и я их очень сильно люблю!»

В этот момент дверь распахнулась, и в игровую комнату вошла моя тетушка, Нинель. Она подбежала ко мне, чтобы обнять. Но когда я повернулась к ней лицом, улыбка спала с ее уст. И ее радость сменилась всплеском волнения.

– Дорогая… Что случилось?

Она спросила это, убрав мой светлый локон за ухо. А после посмотрела на пожилую пару, которые тоже были крайне обеспокоены моим поведением.

– Вы что-то сказали ей? Вы… Что вы сделали?!

Чуть ли не кричала Нинель, смотря на обескураженных людей. Но они не понимали, в чем дело, и только молча смотрели на нее.

Нинель обняла меня, почему-то ее тело дрожало.

– Все в порядке, тетушка. Я счастлива.

И это была чистая правда. Сегодня был самый лучший день, ведь я поеду домой, как мы и планировали.

Я обняла ее в ответ, уткнувшись своим носиком ей в шею. От Нинель пахло шоколадом, так сладко, хотелось укусить ее и съесть волосы, похожие на сладкую вату!

– Правда? – спросила она меня, гладя по голове.

– Честное-пречестное, могу даже на мизинчиках поклясться.

Она рассмеялась и, поцеловав меня в лобик, встала с колен. Нинель взяла меня за руку и, обернувшись на дедушку с бабушкой, направилась к двери.

А я махнула им рукой в знак прощания: «Пока». Они улыбнулись мне, но в ответ ничего не сказали.

Когда мы подошли к двери моей палаты, Нинель почему-то остановилась. Ее словно что-то тревожило. Я внимательно рассматривала ее лицо, пытаясь понять, в чем дело. Тетушка потянулась к ручке двери, и ее рука дрогнула в нерешительности. Я впервые видела ее такой, и это меня пугало. Где та жизнерадостная Нинель, которую я знала?

Я дотронулась до ее руки, чтобы помочь открыть дверь. Нинель взглянула на меня и, улыбнувшись, наконец отворила ее. В палате нас ожидали доктор и Шанти Ширак.

– Привет, Амелия. Ты уже готова отправиться домой? – спросила меня медсестра. Эта тетенька очень хорошо выглядела, а белый халатик был ей к лицу. Мне даже стало приятно проводить с ней время, хотя поначалу она казалась мне странной.

– Да, готова!

Нинель крепко сжала мне руку, отчего я подняла голову и взглянула на нее. На самом деле я хотела спросить, можно ли мне попрощаться с бабушкой и дедушкой, но почему-то я смотрела на нее вне решительности произнести это.

– Нинень фурье, не могли бы вы подписать некоторые документы насчет выписки Амелии? – попросил тетю доктор, держа в руках синюю папку.

– Конечно, – сказала она дяденьке и обратилась ко мне: – Милая, подождешь меня несколько минуточек?

Я кивнула. Ко мне подошла Шанти. Она собрала мои рисунки и сложила их в красивый розовый пакет вместе с мелками.

– Вот, держи. Это твои рисунки, думаю, ты бы хотела забрать их с собой. – Она протянула мне пакетик. – И еще я положила туда мелки.

Я забрала его из ее рук.

– Спасибо, – ответила я и, немного призадумавшись, все-таки спросила: – Можно мне попрощаться с теми бабушкой и дедушкой?

Нинель обернулась на меня и долго смотрела. Я прикусила нижнюю губу и, как бы в растерянности, не дождавшись ответа, выбежала из палаты. Я бежала, и это было так волнительно. Мне просто хотелось сказать, что это была наша последняя встреча и больше я их никогда не увижу. Не знаю почему, но мне нужно было это сделать.

Я открыла дверь и… и… их там не было. Но прошло не так много времени. Буквально минут пятнадцать, не больше. Вот только этого было вполне достаточно, чтобы они ушли. В замешательстве я встала около того самого стола, за которым они играли. Я потрогала сиденье, и они были еще теплыми, значит, они ушли недавно, а может, и несколько секунд назад. Но рядом никого не было, не могли же они взять и просто испариться.

Я подбежала к балкону и, открыв дверь, вышла наружу. Легкий, прохладный ветерок пощекотал мою спину. Глаза сами по себе немного жмурились от мороза, а мое дыхание превращалось в пар. Я хотела проверить, не ушли ли они домой, а может, стоят во дворе больницы и разговаривают с врачом или еще с кем-то. Не знаю, но мне хотелось в это верить. В итоге их там не оказалось.

Я опоздала и не попрощалась с ними. Вот только почему это было так важно для меня, мне было непонятно. Просто в груди что-то неистово болело и жгло. Голос в моей голове говорил, что так надо. Это естественно. Хотя эти люди были незнакомцами, которые играли в настольную игру. Они никто для меня, но в то же время они для меня все. И как объяснить это чувство, я не понимаю. Как будто эти бабушка и дедушка – мои родители, только в далеком будущем. Почему же я так считаю, почему моя совесть не может их отпустить…

– Амелия! Снова ты заставляешь меня переживать, – кричала позади Нинель, – зачем ты вновь убежала сюда!?

Она затащила меня обратно в помещение, схватив за руку. Я почувствовала, как к щекам прилила кровь, и мне стало теплее. Тетушка присела рядом со мной, чтобы наши глаза были на одном уровне, и приложила свои ладони к моему лицу. Они были такими нежными, как зефирка, и очень горячими. Мне стало намного лучше.

– Не делай так больше, я волновалась. Я очень сильно люблю тебя, а ты заставляешь меня нервничать.

Она смотрела на меня с тревогой. Я заметила, что у нее был немного неряшливый вид. Ее длинные, прекрасные золотые волосы почему-то были собраны в взъерошенный пучок. Синие, помятые джинсы и черный свитер делали ее образ очень угрюмым. Если Нинель так выглядит из-за меня, то я не хочу, чтобы моя тетушка волновалась по пустякам.

Я взяла ее ладони в свои и сказала: «Прости, я не хочу видеть тебя такой грустной. Поэтому буду делать все для того, чтобы тетушка выглядела веселой, как раньше».

Нинель улыбнулась мне, но все равно эта улыбка была не такая, какой мне хотелось ее видеть.

– Вот так нужно! – Я потянула ее за рукав свитера и показала, как нужно улыбаться. Уж я-то в этом знаток. Только вот почему-то тот мальчик был не особо в восторге от моей душераздирающей ухмылки. Ладно, если я его встречу хотя бы еще раз, то заставлю пожалеть о том, что он не захотел со мной дружить.

«Хи-хи-хи-хи-хи».

Наконец, увидев мое самодовольное лицо, Нинель посмеялась от души. Наверное, ее рассмешило то, как я скорчила брови. Значит, миссия выполнена, и можно ехать домой.

– Пойдем домой? – спросила я как-то нерешительно.

– Да, давно уже пора.

По выходу из больницы нас ждал дядюшка Роберт. Давно я его не видела. Он был очень симпатичным, и я не могла понять, почему у такого человека нет пары. Мне искренне хотелось найти ему вторую половинку. Вот правда, это не выходило у меня из головы. Я не хочу, чтобы к 60-ти годам он был одиноким пожилым дедулей.

– Здравствуйте, дядюшка Роберт, – поздоровалась я с ним, пока Нинель пристегивала мой ремень безопасности.

– Привет, принцесса, – он повернулся ко мне с широкой улыбкой на лице. От него исходило тепло, такое родное. Мне даже стало его жаль. Он постоянно один. Теперь буду приглашать его к нам на чай с пироженными.

Как только Нинель села на переднее пассажирское место, мы рванули в путь.

– Может, заедем к дедушке Пасхалю? – спросила она меня.

Это была отличная идея и повод остаться Роберту у нас. Так что со злорадствовающе-счастливой ухмылкой я кивнула ей с полным согласием. Долго ехать нам не пришлось, и вскоре мы оказались на месте. Заснеженный Париж мне нравился больше всего своим великолепным пейзажем. Это было что-то поистине восхитительное и прекрасное.

– Ну что ж, мы на станции под названием «Пекарня дедушки Пасхаля». – Произнесла чуть торжественно Нинель.

Я отстегнула ремень и сама открыла дверцу машины. Роберт вышел покурить и сказал, что будет ждать нас снаружи. А я, взяв Нинель, подругу, с гордо поднятой головой была полностью готова пойти исследовать чудесный мир сладостей. Дверь тихо звякнула колокольчиком – маленький звонок, который всегда обозначал короткую паузу в ритме города и момент, когда внутри начинается своя теплая жизнь.

Внутри было тепло, как в ладонях: влажный аромат свежего теста, сливочного масла и карамелизованного сахара обволакивал их в тот же миг, как только подбородки опускались от холода. Тонкий туман пара от кофейной машины поднимался над стойкой, где ряды булочек блестели, словно маленькие золотые островки. По стенам – деревянные полки, на них – корзины с багетами, покрытыми корочкой, и стеклянные банки с печеньем. Поверхность прилавка была посыпана мукой, на ней лежал скребок с темными пятнами от теста и сахара.

Пасхаль стоял за прилавком в белом фартуке, руки у него были в муке, на лице привычная приветливая усталость. Его взгляд задержался на мне с легкой, почти невысказанной нежностью, и я махнула ему рукой. В пекарне играла тихая французская песенка по радиоприемнику; где-то в углу мешался звук миксера, в дверном проеме прохожие шуршали плащами. Несколько постоянных клиентов сидели у стойки с чашками кофе, разговаривая по-деликатному, так, чтобы разговор не ворвался в интимность чужой печали.

– Вау, как вкусно пахнет! – призналась я. Ведь запах свежей выпечки нельзя было ни с чем сравнить.

Я стояла на носочках, глядя на витрину: круассаны, сверкающие слои, булочки с корицей, рогалики с шоколадной начинкой. Глаза у меня светились, как у ребёнка, который впервые увидел сказку на прилавке. Нинель мягко поправила мне шарфик и позволила самой выбрать одну маленькую булочку.

– Я хочу эту! Ох, и эту, и вот эту тоже! – Я тыкала пальцем на все красивые булочки, которые только смогла разглядеть. – Нет! Я хочу их все! – твердо заверила я.

Нинель почему-то рассмеялась, прикрыв рот ладошкой, и нежно похлопала меня по головке.

– Крис, не мог бы ты обслужить двух прекрасных дам, которые украсили мою пекарню своим визитом? – Крикнул Пасхаль какому-то молодому человеку. Когда он увидел меня, то ласково улыбнулся.

– Привет. Меня зовут Кристиан, сегодня я к вашим услугам! – сказал он своим властным, приятным голосом.

– Вам бы сказки мне читать перед сном, ведь ваш голос очень успокаивает. – сказала я, ни о чем не задумавшись, и указала на булочки, которые хотела бы скушать. – Вот эти мне очень понравились!

Я посмотрела на Нинель, и почему-то ее лицо покраснело. Я подумала, что это от жары, которая стояла в помещении, и лишь игриво дернула ее за пальто, но она смотрела не на меня, а на этого молодого человека с приятным голосом. Я бы даже сказала, что он у него вкусный, хотя нет, так сказать явно нельзя. Наверное, мне просто очень сильно хочется кушать, вот и лезут глупые мысли в мой мозг. Он вообще у меня странный, все время говорит какую-то дичь, а я повторяю. Но мне нравится, мы с ним одно целое, хоть и немного чудноватое целое.

Я смотрела то на Нинель, то на Кристиана, а они друг на друга, и я не могла понять, что здесь происходит. Поэтому мне пришлось спросить: – Тетушка, ты тоже хочешь, чтобы Кристиан читал тебе сказки перед сном?

Я склонила голову на бок и пыталась понять, о чем она думает в конце концов. Но после моих слов цвет ее лица стал напоминать белый лист. Вот прям белый-белый, как снежок на улицах Парижа. Я посчитала это забавным.

– Милая, не говори ерунды. Заверните нам, пожалуйста, круассан, вот этот прямоугольный рогалик с шоколадом, булочку с корицей, только именно ту, что закручена в спиральку с полосками корицы, и маленький бриош с изюмом.

– Будет сделано, мадемуазель. – Еще немного задержал взгляд своих больших черных глаз на Нинель и стал упаковывать булочки.

– Милая, пойдем возьмем кофе. – Обратилась ко мне тетушка.

– Но вы можете попросить меня… – Сказал Крис.

– Нет, спасибо, я хочу попросить дядюшку Пасхаля. К тому же вы заняты тем, что складываете булочки в бумажный пакет для моей племянницы.

С одной стороны, она была права, но с другой… Этот дядя очень мне понравился, и отходить от того, у кого такой вкусный голос, мне бы не хотелось. Вот только Нинель схватила меня за руку и чуть ли не сильком утащила немного в сторону.

Дедушка Пасхаль все это время наблюдал за происходящим с очень хитрой улыбкой. И когда Нинель хотела попросить у него эспрессо, он сам ей его протянул, не успела она открыть и рта.

Она очень сильно удивилась, но произнесла: «Спасибо».

И, не отпуская моей руки, мы понеслись со скоростью света на выход. Только вот мои булочки остались в пекарне. Я шла следом за тетушкой и не понимала, куда мы так спешим.

– Тетушка…

Я пыталась до нее достучаться, но не получалось. Она молчала, и когда мы уже подошли к машине, нас окликнул Кристиан.

– Мадемуазель! Вы забыли выпечку для своей племянницы! – Он вышел на улицу без верхней одежды, в одном лишь свитере и брюках.

Увидев его, я тут же высвободилась из пут Нинель и рванула к спасителю с прекрасным голосом. Тетушка побежала следом, окликнув меня. Моему счастью не было предела, когда этот чудесный человек вручил в мои маленькие ручки пакет со сладким сокровищем.

– Спасибо, Кристиан. – Я смотрела на него глазами, полными блеска.

– Это моя работа. – Он потрепал меня по макушке и ущипнул за нос. Хоть мне и никогда не нравилось, когда так делала тетушка, но от этого сказочного принца я была в восторге.

К нам подбежала Нинель и с испуганными глазами смотрела на Криса. Но в то же время в ее взгляде я заметила немного смущение и волнение. Словно она уже знала этого человека. Ведь рядом с ним она вела себя как-то не по-нинельски. То есть сама не своя.

– Вы забыли выпечку… – Тихо произнес он.

– Да, я услышала. Спасибо еще раз…

– Ну-у-у, поехали домой? – спросила я, уплетая рогалик с шоколадом. Я не смогла удержаться и решила, что не дотерплю до дома. Вообще я не виновата, это все приятный сладкий запах, исходящий из пакета.

– До встречи, – сказал Крис, обратившись к нам. Наверное, он имел в виду, что мы встретимся еще раз в пекарне Пасхаля, и я была этому очень рада.

С полным ртом я подошла к нему и вместо того, чтобы сказать «До свидания», я протянула ему руку.

Он смотрел на мою маленькую ладошку с искреннем удивлением и на несколько секунд впал в ступор. Я еще откусила кусок рогалика и немного потрясла рукой. Мне казалось, что он не знает, что нужно делать, и вопросительно взглянула на него, склонив голову на бок.

Я тяжело вздохнула. Вот почему этих взрослых нужно всему учить! Я взяла ладонь Нинель и ладонь Кристиана, сжала их и кивнула головой, промычав: «Так надо!»

Почему-то в этот момент Кристиан пропустил легкий смешок, а тетушка потупила взгляд в пол. Я вновь протянула руку, и теперь Крис пожал ее и мне в знак прощания.

И я счастливая побежала к Роберту. Он стоял около машины и ждал нас. А когда я подбежала к ней, он открыл мне дверцу, и я благополучно запрыгнула внутрь, а после он помог Нинель.

По приезду домой я угостила Роберта круассаном, тетушка сделала ему кофе, а мне навела травяной чай. Я была рада наконец оказаться дома! Я понеслась наверх, пока они возились в кухне. Зайдя к себе в комнату, я повесила куртку на вешалку в шкафу и переоделась в домашнюю пижаму. Думаю, что нужно угостить и Софию булочкой. Ведь она моя маленькая сестренка, о которой я должна заботиться. Так же, как и Нинель до сих пор заботиться о моей маме.

Я прошлась чуть дальше по коридору и сначала постучала, прежде чем войти к ней в комнату. Я открыла дверь. Кровать была аккуратно застелена, шторы полностью задвинуты и не пропускали свет. Я сначала решила, что ее здесь нет, но пройдя вглубь комнаты, я увидела, как маленькая Софи сидит за своим столиком и собирает мазайку.

– Софи, – позвала я, но почему-то она не отозвалась. Я подумала, что она не услышала меня, и подошла поближе. На ней был голубой сарафан, такой красивый, как небо.

– Я принесла тебе булочку с корицей. Мы заезжали в пекарню Пасхаля.

Достав из пакета выпечку, я протянула ее ей, и только тогда София повернулась ко мне лицом. Но оно было каким-то серым, каким-то другим. Возможно, мне просто так мерещилось после долгих недель в больнице.

– Спасибо, но я не хочу, – ответила она мне.

Это было странно, ведь она никогда не отказывалась от выпечки, которую привозили родители. Я долго смотрела на нее. На ее спину, на то, как она сосредоточна собирает мазайку. И что-то словно было не так. Но что именно, я не понимала.

Я спустилась вниз и, войдя в кухню, села рядом с Робертом. Они обсуждали работу тетушки. Оказывается, все это время она была в отпуске, и на следующей неделе ей нужно будет выйти на работу.

– Милая, все хорошо? – спросила она меня.

– Да, всё в порядке, просто София отказалась от булочки, которую я ей предложила. Она выглядела как-то иначе, и я подумала, что она приболела. Но я не хочу, чтобы она болела, ведь это очень опасно, – я быстро протороторила слова, которые бурным потоком поступали мне в мозг, и взглянула на Нинель. Она смотрела на меня очень обеспокоено, и гримаса на ее лице изменилась. Переглянувшись с Робертом, она села на стул подле меня, положив свою ладонь мне на плечо. – Амелия, а где ты ее видела?

Я вопросительно посмотрела на тетушку, не понимая, к чему подобный вопрос.

– Она в своей комнате. Что-то не так?

– Нет, милая. Просто я думала, что тетя Тия завтра привезет ее вместе с Оли.

Я не могла понять, что Софи забыла у Тии, ведь если б они поехали к ней, они бы взяли меня с собой.

– Но что они там делают?

Нинель молча смотрела на меня, словно подбирала слова. Но к чему такая осторожность? Ведь она знала, если она не даст мне четкий ответ на вопрос, я разозлюсь.

– Твои мама и папа вместе с Софи ездили на выставку Тии, а после уехали по важным рабочим делам. Она пригласила и нас с тобой, но ты заболела, и мне пришлось все время быть рядом. Ведь я люблю, родная.

Она провела рукой по моей щеке.

– Но почему родители не остались со мной? Получается, они не любят меня? – спросила я, и на глазах выступили слезы.

– Ох, нет-нет, Амелия, я не это имела…

– Они звонили каждый день и спрашивали, как у тебя дела, что ты кушала и не скучно ли тебе в больнице, – ответил Роберт. От волнения его пальцы на руках немного содрогались.

– Правда?

– Правда, правда, могу даже на мизинчиках поклясться, – сказала Нинель и крепко обняла меня, притянув к груди.

Как ни странно, но в ее объятьях я чувствовала себя намного лучше. Я уткнулась ей в шею своим носиком, и по какой-то непонятной мне причине слезы, что постепенно скапливались в моих глазах, выступили наружу. И я заплакала сильно-сильно, насколько могла. Нинель прижала меня еще крепче. Я чувствовала, как она гладила меня по спине, и как сердце беспощадно пропускало каждый удар.