Читать онлайн Коллекционер пустых надежд бесплатно

Глава 1

Глава 1. ШЕЛК И ПЕПЕЛ/СИНЕВА СУМЕРЕК

Последний солнечный луч, рыжий и пыльный, как сама осень, цеплялся за карниз противоположного дома, отчаянно не желая тонуть в синеве сумерек. В студии Марго царил тот хаотичный порядок, который понятен был только ей. Воздух был густым коктейлем из запахов: сладковатый – скипидара, терпкий – масляной краски, и пыльный – от стопок старых книг, громоздившихся в углу, как руины Вавилона.

Марго отступила на шаг от мольберта, на мгновение прикрыла глаза, чтобы отдохнули от ярких пятен, и снова открыла их, вглядываясь в работу. На холсте рождалась очередная «душа-изгой» – кукла с фарфоровым личиком и одним стеклянным глазом, а вторая глазница зияла тёмной, тревожной пустотой. Она писала её с найденной на блошином рынке антикварной игрушки, но получалось нечто большее. Получался портрет всего, что было выброшено, забыто, что доживало свой век, тихо шепча истории былой любви.

Она провела пальцем по шершавой, ещё влажной поверхности краски. В этом был её главный, необъяснимый страх – страх исчезновения. Не смерти, нет. А того, что произойдет после. Когда не останется никого, кто помнил бы твой смех, кто видел бы, как ты морщишь нос, когда пьёшь слишком крепкий чай. Когда твоё имя сотрётся из памяти мира, как стирается надпись на мокром песке.

Она обвела взглядом свою студию. Десятки лиц смотрели на неё с холстов и этюдов – старый платан из двора, заброшенная фабрика, эта кукла. Все они были немыми свидетелями. Она ловила их ускользающие сущности, пытаясь сохранить, обещая им: «Я вас помню. Я не дам вам исчезнуть окончательно». Но кто сохранит её?

Одиночество в такие моменты было не просто отсутствием людей. Оно было физическим – тяжёлым, вязким, как холодный мёд. Оно заполняло комнату, приглушало звуки за окном – гул моторов, отдалённый смех. Оно шептало, что её собственное эхо, однажды, тоже растает в этом гуле без следа.

Она подошла к окну, прижалась лбом к холодному стеклу. Где-то там, за морем рыжих крыш и огней, кипела жизнь, сталкивались миллионы одиноких судеб. Может, и её судьба была там? Не та, что она писала кистью, а настоящая, живая.

С громким вздохом она отодвинула палитру. Сегодняшний рабочий день был окончен. Ей нужно было отнести папку с эскизами галерейщику на Пикадилли, пока он не ушёл. Неохотно, почти механически, она собрала разбросанные листы, сунула их в потрёпанную кожаную папку и, накинув старое пальто, вышла в промозглый ноябрьский вечер, навстречу своей судьбе.

Ветер на площади Пикадилли был не просто порывистым – он был злым и цепким, вырывая из рук Марго папку с эскизами. Бумажные листы, её детища, её сокровенные мысли, взметнулись в воздух, словно стая испуганных птиц. Она металась, пытаясь поймать хоть что-то, её рыжие волосы разлетелись по лицу, а в глазах застыла паника, граничащая с отчаянием. Это было не просто неудобство – это чувство, будто на площади обнажили её душу.

Именно тогда он появился.

Не вышел, не подошёл, а материализовался из туманной дымки, словно сама мгла сгустилась, чтобы принять его облик. Высокий, в идеально сидящем тёмном пальто, с осанкой, не оставляющей сомнений в его происхождении. Его движения были грациозны, лишены суеты. Длинные пальцы в тонких кожаных перчатках ловили летящие листы с точностью и лёгкостью фокусника.

Когда последний эскиз был спасён, он аккуратно сложил их в папку и протянул ей. Его взгляд, цвета старого золота, упал на верхний рисунок – набросок старого платана в её дворе, где каждый штрих передавал не форму, а ощущение одинокой, упрямой жизненной силы.

– Простите за наглость, – сказал он, и его бархатный голос, казалось, приглушил шум города. – Но они слишком прекрасны, чтобы позволить им улететь.

Марго, всё ещё дыша прерывисто, смогла лишь пробормотать: «Вы… вы тоже художник?»

Уголки его губ дрогнули в лёгкой, почти незаметной улыбке.

–Нет. Я всего лишь ценитель. Но иногда, глядя на истинное искусство, кажется, будто заглядываешь в исповедь души, которую никогда не встречал. – Он кивнул на рисунок платана. – Вы передали не дерево. Вы передали его одиночество. Его стоицизм. Это редкий дар – видеть суть вещей.

Его слова попали точно в цель, отозвавшись в ней глубинным, сокровенным эхом. Он видел не просто набросок. Он видел её.

– Меня зовут Кассиан, – представился он, и его имя прозвучало как музыкальная фраза.

– Марго, – выдохнула она, чувствуя, как странное спокойствие опускается на неё. Весь её прежний страх и паника растворились, уступив место лёгкому головокружению и щемящему интересу.

– Марго, – повторил он, и её имя в его устах обрело новый вес, новое значение. – Боюсь, просто вернуть вам папку будет недостаточно. Позвольте компенсировать причинённый моим появлением беспорядок чашкой кофе? Я настаиваю. Рядом есть тихое место, где не дует этот варварский ветер.

В его тоне не было навязчивости. Была лишь уверенность и лёгкая, извиняющаяся учтивость, против которой невозможно было устоять. Это был не вопрос, а мягко сформулированная данность.

И Марго, которая обычно с подозрением относилась к незнакомцам, кивнула. Кивнула, потому что в его глазах она увидела не банальный интерес, а подлинное, почти интеллектуальное признание. Он смотрел на неё не как на женщину, а как на феномен.

Он предложил руку, и она приняла её. Его пальцы под перчаткой оказались на удивление холодными, но ей это показалось ещё одной загадкой, которую хотелось разгадать.

Этот миг на промозглой площади стал точкой отсчёта. Следующие несколько недель превратились для Марго в изысканный и головокружительный ритуал, в котором Кассиан шаг за шагом создавал новую реальность – реальность, где она была центром вселенной. Реальность, созданную специально для того, чтобы в ней можно было бесследно исчезнуть.

Их чашка кофе в тихом кафе с витражными стёклами растянулась на три. Потом – на ужин в крошечном французском бистро, где он заказал вино, идеально сочетавшееся с её настроением. Потом – на прогулку по ночной набережной, где огни отражались в тёмной воде, словно двойное звёздное небо.

– Ты не похожа ни на кого, Марго, – сказал он тогда, глядя не на неё, а на пейзаж, будто включая её в его состав. – Ты как этот парк. Кажется, что знаешь его тропинки, но всегда найдётся загадка, которую хочется разгадывать вечность.

Он создавал для неё мир, в котором она была центром. И она поверила.

Он не был просто красивым. Он был ответом. Он смотрел на её хаотичные наброски и видел в них душу. Говорил о композиции, о свете, о боли, которая рождает красоту. Он стал её самым вдумчивым критиком и самым восторженным поклонником. Он был зеркалом, в котором она, наконец, увидела себя гением.

Кассиан не осыпал её комплиментами. Он задавал вопросы. Глубокие, неожиданные. И пока Марго, раскрасневшись, рассказывала о своей одержимости забвенным, он мысленно делал пометки.

· «Страх исчезновения – ключевая травма. Основной рычаг давления. Предложить себя как «гаранта вечности».»

Он мягко и настойчиво встраивался в её реальность. Когда её друг Лео позвал на традиционный паб-квиз, Кассиан не стал её отговаривать. Он лишь сказал: «Мне показалось, лекция о технике сфумато в Национальной галерее будет тебе ближе». И пока она, испытывая чувство вины, отменяла планы с другом, он мысленно фиксировал:

· «Изоляция проходит успешно. Социальные связи ослабевают. Реакция на манипуляцию – положительная.»

Он дарил ей не цветы, а смыслы. Однажды он принёс ей камень – кусок обсидиана.

«Это вулканическое стекло,– сказал он, вкладывая его ей в ладонь и отмечая, как её пальцы с любопытством сомкнулись вокруг холодной поверхности. – Оно останавливает время. Как твоё искусство».

· «Тактильный контакт установлен. Подарок как символ прочности и вечности ассоциирован с моей персоной. Закреплено.»

С каждой встречей её старый мир тускнел. А Кассиан в это время в своей стерильной квартире вёл цифровое досье. Там были не только её увлечения, но и расписание, маршруты, цитаты из её дневника, который он тайно сфотографировал в её студии.

За несколько часов до их последнего свидания он открыл это досье.

На экране светилась фотография Марго, смеющейся. Рядом – список.

· Цель: Добиться полного доверия и саморастворения.

· Метод: Активировать страх исчезновения. Физический контакт как катализатор.

· Стимул: Использовать тактильные ощущения (шёлк, кожа, холодное шампанское), визуальные образы увядания и бессмертия (вид на город как на вечность).

· Критерий успеха: Она произнесёт фразу «я бы хотела остаться в этом моменте навсегда» или её аналог. Максимальный психофизиологический отклик. Расширенные зрачки, полное мышечное расслабление, потеря фокуса в глазах, добровольный отказ от волевого контроля. Момент, когда её душа будет готова отделиться без сопротивления.

Он потянулся к бронзовому пресс-папье в виде скарабея на столе – единственной уцелевшей вещи Эдриана Фэлконера. Жест был отточен веками. В нём не было жизни. Лишь бесконечная, отлаженная механика охоты.

-–

И вот, спустя несколько недель, Марго стояла перед зеркалом в своей студии, поправляя платье перед свиданием в его пентхаусе. Она смотрела на своё отражение и думала не о том, куда идёт. Она думала о том, к кому. К тому, кто пообещал ей вечность, не произнеся этого слова.

Она была готова раствориться. И не подозревала, что для Кассиана это было не метафорой, а рабочим термином.

…И вот она здесь. В его стерильной спальне-пентхаусе, где с потолка до пола открывался вид на ночной Лондон. Огни города были похожи на рассыпанные бриллианты, но она видела только его.

Он стоял перед ней, снимая пиджак. Его глаза в полумраке казались бездонными. В них не было страсти – было благоговение. И это было лучше любой страсти.

Их последний вечер начался с тишины. Он привел ее на крышу своего пентхауса, где город лежал у их ног, бесконечное море огней, утопающее в вечерней дымке. Не было вина, не было музыки – только шепот ветра и мерцание далеких звезд, казалось, зависших в небе специально для них.

– Они похожи на твои краски, – тихо сказала Марго, глядя на город. – Растертые бриллианты в черной смоле. Я никогда не видела такого синего неба.

Кассиан стоял сзади, его руки лежали на ее плечах, неподвижные и прохладные.

—Это цвет вечности, Марго. Цвет забвения. И он никогда не сравнится с сиянием, которое я вижу в тебе.

Его губы коснулись ее шеи, чуть ниже мочки уха, и по ее телу пробежала волна мурашек. Не от страха, а от предвкушения. Это было не просто желание. Это было чувство завершенности, финальный аккорд симфонии, которую он писал для нее все эти недели.

Внутри, в спальне, приглушенный свет падал на шелковые простыни. Он раздевал ее медленно, с благоговением коллекционера, снимающего покровы с бесценного полотна. Каждый его жест был молитвой, каждое прикосновение – обрядом. Его пальцы скользили по ее коже, запоминая текстуру, температуру, малейшую реакцию – учащенное сердцебиение, вздох, легкую дрожь.

– Ты так прекрасна, – шептал он, и его голос был похож на шелест старых страниц. – Совершенное творение. Я хочу запомнить каждую линию, каждую тень.

Когда он вошел в нее, Марго вскрикнула – не от боли, а от щемящей полноты ощущений. Ее тело откликалось ему с такой стремительной самоотдачей, что границы ее «я» начали расплываться. Она цеплялась за него, впиваясь пальцами в спину, пытаясь удержаться в реальности, но реальность была только он – его запах, холодный и пряный, его вес, его глухой стон у нее в ухе.

Он двигался с гипнотической ритмичностью, его пристальный взгляд отмечал малейшие изменения в ней. Он видел, как её зрачки расширились, поглотив радужную оболочку, как мышцы спины под его ладонью полностью обмякли, а взгляд устремился в никуда, потеряв связь с реальностью.

Мысль Кассиана в этот миг: «Порог достигнут. Сопротивление нулевое. Сигнал к поглощению.»

– Ты – моя жизнь, – прошептал он ей в губы. И для него это была не метафора, а констатация факта и триггер, запускающий финальную стадию ритуала.

Для Марго эти слова стали ключом, отпирающим последний замок. Она не произнесла заученную фразу – она стала ею. Её молчаливое, тотальное саморастворение было для него куда более красноречивым сигналом, чем любые слова.

Она не умерла. Она растворилась.

Ее последней мыслью была не боль и не ужас, а чувство полного, абсолютного единения. Она стала частью него. И это было прекрасно.

Когда спазм экстаза прошел, в комнате повисла гробовая тишина. Тело Марго под ним обмякло, но не стало безжизненным трупом. Оно стало… пустым. Сосудом, из которого выпили содержимое.

Кассиан медленно поднялся. На его лице не было ни усталости, ни удовлетворения. Лишь пустота, более глубокая, чем та, что осталась на кровати. Он потянулся к ночному столику, где лежал его кожаный мешочек. Его движения были отточены до автоматизма.

Он даже не посмотрел на то, что осталось от женщины, в объятиях которой только что был. Для него это был уже не человек, а просто артефакт. Сверкающая душой картина, с которой он только что стер краску, чтобы добавить ее в свою коллекцию.

Он развязал шнурок. Внутри лежали десятки таких же бледных, пергаментных свитков. Он бережно, с холодным мастерством, свернул в плотный рулон то, что секунду назад было Марго, и уложил к остальным.

Коллекция пополнилась.

Он подошел к окну. Город по-прежнему сверкал. Где-то там ждала следующая одинокая душа, жаждущая раствориться. А он был вечно голоден.

Именно так выглядела вечность для Кассиана. Не бесконечность света, а бесконечная череда одинаковых ночей, каждая из которых заканчивалась одним и тем же жестом – затягиванием шнурка на потертом кожаном мешочке.

Глава 2

Глава 2. ПРИВКУС ПУСТОТЫ

Пронзающий утренний свет ворвался в пентхаус – не тёплый и ласковый, а холодный и золотой, как отполированная сталь. Длинные, острые лучи резали полумрак, выхватывая из теней безупречные линии минималистичной мебели, холодный блеск стеклянных столешниц и неподвижную фигуру человека у панорамного окна.

Кассиан стоял, вглядываясь в просыпающийся город. Его пентхаус был идеален, как гробница. Тишина здесь была не отсутствием звука, а сущностью, вытеснившей саму возможность шума.

Он повернулся от окна. Его взгляд скользнул по идеально заправленной кровати, где несколько часов назад перестала существовать Марго. Ни морщинки на шёлке. Лишь на прикроватном столике лежал тот самый потертый кожаный мешочек.

Он подошёл, взял его в руки. Вес почти не изменился. Он развязал шнурок, и его пальцы на мгновение коснулись самого верхнего свёртка – того, что был Марго.

И тут его пронзило.

Не болью. Не воспоминанием. Это было ощущение инородного тела в безупречном механизме его сущности. Словно он проглотил не душу, а заряженный осколок экзистенциального страха – тот самый ужас перед исчезновением, что был квинтэссенцией Марго. И теперь этот осколок впивался в него изнутри, нарушая веками отлаженную тишину.

Он резко затянул шнурок, отсекая контакт. «Артефакт „Марго“ не стабилизировал систему, – холодно констатировал он. – Он внес аномалию. Требуется компенсирующее воздействие».

Его взгляд упал на мощный монитор, встроенный в стену. За века существования он усвоил простое правило: чтобы оставаться невидимым призраком, нужно в совершенстве владеть технологией века. Его цифровое присутствие было таким же безупречным, как и физическое. Он не просто просматривал соцсети – он владел паутиной утекших баз данных, получал доступ к камерам наблюдения и с лёгкостью создавал безупречные легенды, оставляя следы, ведущие в никуда.

Лёгким движением пальца по сенсорной панели, он вызвал файл. На тёмном экране загорелось имя, под которое был зарегистрирован безупречный цифровой след и арендована квартира в престижном районе.

«Объект: Алисия».

В досье был не просто набор фактов. Это была холодная расшифровка души, составленная по цифровым следам, прослушанным разговорам и отчетам о наблюдении.

· Пункт 5.3: Поведенческий паттерн. Подопечный хосписа, мистер Эдгар, испытывал невыносимые боли. Медсестры вводили морфин. Объект проводила у его кровати по 4-5 часов, держа за руку и читая вслух старенькое издание «Винни-Пуха». На 14-й день наблюдений мистер Эдгар умер с почти детской улыбкой на исхудавшем лице. Вывод: объект не борется со смертью. Она одушевляет её. Превращает в акт милосердия.

· Пункт 5.7: Установка на любовь. В личном дневнике (цифровая копия, облачное хранилище, пароль взят за 8 секунд) – сканированная фотография улыбающейся пожилой женщины. Подпись: «Бабушка учила: "Любовь – это глагол. Это делать чай, когда у другого болит душа. Даже если твоя болит сильнее"». Бабушка скончалась три года назад от рака. Объект ухаживала за ней до последнего вздоха. Вывод: концепция любви как действия, а не чувства. Высокий риск формирования эмоциональной зависимости у объекта.

Кассиан откинулся в кресле. Он выбрал её не случайно. Он искал антитезу тому хаосу, что внесла Марго. Алисия была ею. Её вера была не слепой, а практической. Её свет был не вспышкой, а ровным, устойчивым горением. Поглотив такую душу, он, возможно, не просто утолит голод. Он стабилизирует саму основу своего проклятия, найдя точку опоры в её спокойной силе.

-–

В это время в хосписе «Св. Креста» Алисия заканчивала обход. Она поправляла подушку миссис Тёрнер, чьё тело было хрупким, как осенний лист.

– Спасибо, дорогая, – прошептала старушка. – Твои руки… они такие прохладные. Так легко.

– Это просто я, миссис Тёрнер, – тихо улыбнулась Алисия.

Коллега, практичная и вечно уставшая Сара, поймала её взгляд в коридоре.

–Я не понимаю, как у тебя хватает сил, Элис. Ты же не просто ухаживаешь, ты… отдаёшь им частичку себя. Так можно и сгореть.

Алисия посмотрела в окно, где ветер гонял по небу рваные облака.

–Я не отдаю, Сара. Я… напоминаю. Пока они здесь, они не просто больные. Они чьи-то бабушки, дедушки, мамы. Кто-то их любил. Я просто… стараюсь быть тем, кто об этом помнит.

– Ну, твоя бабушка явно знала секрет, как любить правильно, – вздохнула Сара.

– Она знала, что любить – это глагол, – поправила её Алисия, и в её глазах на мгновение блеснула та самая «искра», которую Кассиан видел на фотографиях. – Это значит быть рядом, даже когда тяжело. Особенно когда тяжело.

Вечером, вернувшись домой, она подошла к старой фотографии в простой рамке. На снимке она, пятнадцатилетняя, обнимала свою бабушку на дачной скамейке.

–Я стараюсь, бабуль, – прошептала она. – Стараюсь делать, а не просто говорить.

Она не знала, что её действия, её тихая, упрямая любовь, стала предметом холодного анализа для существа, для которого любовь была лишь тактикой. И что очень скоро ей придется применить всю её силу на практике, чтобы спасти не пациента, а саму себя.

-–

Он смотрел на её фотографию, сделанную скрытой камерой в сквере у её дома. Ей было около двадцати пяти, и её невинная красота была той, что раскрывается не сразу. Мягкие линии лица, светлые волосы, заплетённые в небрежную косу, из которой выбивались прядки. И глаза – цвета тёплого серого, как морская галька, гладкая от времени и доброты. В них не было ни вызова, ни трагедии, лишь спокойная, светлая глубина. Внутренне она казалась ничем не примечательной – работа в хосписе, вечерние чаепития, помощь соседке-старушке. Но в этой простоте таилась её сила.

Она протягивала ладонь, полную крошек, и голуби, не боясь, клевали с неё. Она улыбалась, и в уголках её глаз лучились лучики. Она была полной противоположностью холодной элегантности Кассиана – воплощённым уютом, тихим утром, которого ему вечно не хватало.

Его взгляд снова скользнул по пунктам в досье.

· Уязвимость: Глубокая, экзистенциальная. Не страх одиночества, а гиперответственность за чужую боль. Следствие – желание «спасать», растворяясь в других.

· Внутренний стержень: Непоколебимая, почти наивная вера в добро. «Искра».

· Гипотеза: Душа с такой структурой может обладать повышенной «плотностью». Поглощение может дать не всплеск эмоций, а стабильность. «Вечное топливо».

Он выбрал её, чтобы проверить гипотезу. Чтобы «починить» тот сбой, что оставила после себя Марго. Для Алисии он будет Люсьеном.

«Противоядие», – подумал он без всякой поэзии, с холодным расчётом учёного, ставящего решающий эксперимент.

Охота продолжалась. Но впервые её целью было не насыщение, а калибровка.

-–

Тишина в зале импрессионистов была особенной, густой и звонкой, будто звук впитывали в себя сами полотна, жадно впитывавшие свет столетия назад. Алисия медленно катила коляску с мистером Элтоном, чья жизнь теперь умещалась в узком промежутке между уколом обезболивающего и смутными воспоминаниями. Он смотрел на «Водяные лилии» Моне остекленевшим, но внимательным взглядом.

– Красиво, да, мистер Элтон? – тихо сказала Алисия, поправляя плед на его коленях. – Как будто смотришь на мир сквозь счастливые слезы.

Она не заметила, как к ним подошёл мужчина. Он возник неслышно, будто материализовался из полумрака соседнего зала. Высокий, в идеально сидящем тёмном костюме, он казался частью музейной экспозиции – холодным, отполированным временем артефактом.

– Вы абсолютно правы, – прозвучал его голос. Низкий, бархатный, лишённый всякой случайной теплоты. – Моне писал не форму, а само ощущение мимолётности. Счастья, которое вот-вот исчезнет. Или боль, которая вот-вот утихнет.

Алисия вздрогнула и обернулась. Его глаза были цвета старого золота, и в них не было ни любопытства, ни вежливого интереса – лишь спокойное, изучающее внимание.

– Вы… искусствовед? – спросила она, чувствуя, как под его взглядом по коже пробегают мурашки. Не страх, а скорее странное осознание, что её видят насквозь.

– Всего лишь ценитель, – он слегка склонил голову. – Люсьен. А вы, я вижу, не просто сопровождающая. Вы – проводник. Показываете тем, кто на пороге, что красота – тоже одна из форм вечности.

Его слова были настолько точны, что на мгновение лишили Алисию дара речи. Он видел не её, а саму суть её миссии.

В этот момент к ним подошла Сара, её коллега. Ещё на подходе её лицо вытянулось, увидев незнакомца. Она намеренно встала между Алисией и Люсьеном, взяв подругу за локоть.

– Алисия, мистеру Элтону пора на процедуру, – сказала она твёрдо, бросая на Люсьена короткий, испепеляющий взгляд. – Простите, мы очень заняты.

Люсьен лишь кивнул, его лицо не выразило ни удивления, ни досады.

Когда они отошли на несколько шагов, Сара наклонилась к Алисии и прошипела:

–Слушай, держись от этого типа подальше. Видала я таких. Глаза как у озёрного льда – сверху блеск, а на глубине всё мёртво. От него холодом тянет, честное слово.

– Сара, не драматизируй, – тихо засмеялась Алисия, оглянувшись через плечо. Тот всё так же стоял у полотна Моне, словно их краткий разговор ничего не значил. – Он просто был вежлив. И сказал так… точно.

– Именно поэтому! – настаивала Сара. – Слишком уж точен. Как будто он прочёл твои мысли. Будь осторожна, ладно?

Но Алисия уже не слушала. Она снова посмотрела на незнакомца. Да, он был холодным. Но в её мире, вокруг боли и угасания, эта холодность казалась не опасностью, а… странным облегчением. Словно глоток ледяной воды в душной комнате. Она была наивна и чиста, а потому видела в его замкнутости загадку, а не угрозу.

Люсьен поймал её взгляд и едва заметно улыбнулся. Охотник сделал первый шаг. Жертва проявила интерес. Охота началась.

-–

Детектив Элиас Ванс появился в сюжете так же неприметно и настойчиво, как осенний дождь за окном его кабинета. Его ввели в дело об исчезновении Марго по стандартному протоколу, когда локаторы мобильных операторов показали полное молчание, а родственники из провинции забили тревогу.

Кабинет Ванса был его точной копией – помятый, но функциональный. Стол, заваленный папками, где соседствовали свежий рапорт и вчерашний бутерброд. Запах – стойкий микс дешёвого кофе, пыли и лёгкой арии отчаяния, которую источали все нераскрытые дела. На стене – карта города, утыканная разноцветными кнопками, как пациент в реанимации.

Сам Ванс был мужчиной на излёте сорока, с лицом, на котором городская суета выгравировала свою хронику. Щетина на щеках, мятый пиджак на спинке стула, но взгляд – острый, пронзительный, как скальпель. Он не верил в призраков. Он верил в человеческую глупость, жадность и похоть. Но это дело… оно пахло иначе.

Он снова потянулся к папке. Листая дело, мысленно отмечал:

«…мать из Оксфорда. Звонила дочери каждое воскресенье, ровно в 18:00. Как часы. Пропустила один звонок – и к вечеру понедельника подняла на уши всех, кого знала. Сначала друзей, потом домовладельца. Любовь, она как детонатор… Иногда срабатывает вопреки всем расчётам».

Фотография Марго – живой, яркой, с бездной надежды в глазах. И – ничего. Ни криминала, ни долгов, ни любовных драм. Только тишина. Такая же гробовая, как в стерильном квартире Кассиана.

«Исчезновение – это всегда след, – пробормотал Ванс, закуривая. – Даже призрак оставляет холодное пятно. Но здесь… здесь просто вакуум». Опыт подсказывает ему, что это не единичный случай.

– Да где же носит моего напарника? – в голосе были нотки нетерпения.

Дверь скрипнула, и в кабинет заглянул молодой сержант Кларк, его новый напарник, ещё не утративший рвения и веры в полицейские протоколы.

– Сэр, вы просили поднять старые дела по схожему почерку? Кажется, я кое-что нашёл.

– Не томи, Кларк.

– Пять лет назад. Исчезновение Элеонора Шоу, художницы-графика. Ни зацепок, никаких следов борьбы. Почти как наша Марго. Но в её личных вещах нашли блокнот. Там было записано одно имя…

Эванс протянул распечатку старого протокола. Ванс пробежался взглядом по строчкам, и его пальцы привычным жестом потянулись за новой сигаретой.

– «Ренар»… – он выдохнул струйку дыма, глядя на пустое место на доске рядом с фото Марго. – Ни адреса, ни телефона, ни свидетелей, которые бы его видели. Просто призрак, мелькнувший в жизни женщины перед тем, как она испарилась.

– Приказ, сэр?

–Приказ, – Ванс ткнул сигаретой в распечатку. – Подними всё, что найдёшь по этому имени. Кредиты, аренду, даже штрафы за парковку. Я хочу знать, кто этот «Ренар». Охотник? Или просто ещё одно имя, которое он сменил, как перчатки?

Кларк кивнул и выскочил из кабинета. Ванс остался один, его взгляд заострился. Теперь у него было не просто ощущение. У него было имя. Пусть и вымышленное. Пусть и пятилетней давности. Это была первая ниточка, конец которой он намеревался найти.

«Ну что ж, «Ренар»… или кто ты там сейчас, – мысленно произнёс он, глядя на огонёк сигареты. – Давай посмотрим, насколько хорошо ты стираешь свои следы».

Он не догадывался, что его тайный оппонент уже отбросил это имя как ненужный хлам и сосредоточился на экране, где красовалась фотография новой, гораздо более привлекательной цели. Охота продолжалась, но впервые у охотника появился тот, кто начал идти по его кровавому следу.

Глава 3

Глава 3. ПРИТЯЖЕНИЕ БЕЗДНЫ.

Тишина в пентхаус