Читать онлайн Бабушка русского флота. Якорь воды бесплатно

Пролог. 989 год. Устье Воронежа

Тишина стояла такая, что слышно было, как капли росы срываются с листьев и падают в реку. Лето 989 года выдалось знойным, но на рассвете у слияния Воронежа и Дона всё ещё дрожала прохлада, будто сама земля не хотела отпускать ночь. Ладья князя Владимира Святославича замерла на зеркальной воде, и ни один весельный удар не нарушал покоя – гребцы сидели неподвижно, боясь дышать. На носу стоял он сам – уже не тот грозный Святославович, что брал Херсонес мечом и огнём, а человек, которого только что окрестили в холодных водах Корсуня. Белая рубаха прилипла к телу от пота, крест на груди жёг кожу, и в глазах его было то, чего никто никогда не видел: слёзы.

В руках Владимир держал Якорь Воды – не просто металл, а нечто живое, пульсирующее, серебристо-чёрное, с византийскими письменами, что светились слабым внутренним огнём. Он был невыносимо тяжёлым. Не от веса, а от сопротивления: артефакт будто не желал покидать его рук, выворачивая суставы и наполняя мышцы свинцовой усталостью. Князь чувствовал: это последняя печать на его душе, последний долг перед народом, который он сам же топил в крови, чтобы спасти. Епископ Феофил, седой, с глазами, в которых отражалась вечность, тихо произнёс: «Давай, раб Божий Василий. Теперь твоя очередь удержать». Владимир кивнул, и слеза скатилась по щеке – первая после крещения, первая за всю жизнь.

Он опустил Якорь в воду на толстой золотой цепи. Сердце его сжалось так, будто это не артефакт уходил в глубину, а часть его самого – та часть, что ещё оставалась язычником, воином, убийцей. Якорь коснулся дна без звука. Река приняла его – и в этот миг князя пронзило видение, от которого он едва не упал на колени.

Он увидел реку красной – трижды красной. Первый раз сейчас, когда он топит старых идолов и кровь жертв смешивается с водой. Второй – через тысячу лет, когда на этих берегах будет стоять такая война, что небо почернеет от железных птиц, и миллионы праведных лягут в эту же землю. Третий раз – никогда. Потому что Якорь удержит, если найдётся тот, кто заплатит цену. И в этой последней тишине, в «никогда», он, Владимир-грешник, впервые почувствовал вкус покоя, которого ему самому было не познать.

И он увидел её – женщину, седую, с руками в мозолях от топора и смолы, с глазами, в которых вся боль и вся сила Руси. Она придёт из огня и железа, из далёкого будущего, и завершит то, что он только начинает. Он увидел, как она плачет над ним, над Петром, над миллионами, и всё-таки идёт дальше, таща на себе не только артефакты, но и всю тяжесть веков. Он увидел, как она стоит на коленях в снегу Сталинграда, с горстью серебристой пыли в ладонях, и шепчет: «Теперь я дома». И князь Владимир – тот, кого звали Красное Солнышко, тот, кто брал города и жён, – заплакал открыто, не стыдясь дружинников.

Слёзы катились по щекам, капали в реку, и он не вытирал их. Он разжал пальцы – последняя часть цепи ушла под воду, и тишина стала такой густой, что слышно было, как стучит сердце у каждого на ладье. Владимир упал на колени прямо на палубе, прижал ладони к груди и прошептал сквозь слёзы, чтобы услышала только река и Бог, в которого он только что уверовал:

– Прости меня, Господи… за всё, что сделал и что ещё сделаю. Прости её, кто придёт. Дай ей сил больше, чем дал мне. Пусть не плачет, как я сейчас. Жди её. Я уже не дождусь.

Вода сомкнулась над Якорем, и на миг на глубине вспыхнуло серебристое свечение – словно река ответила: «Жду. И прощаю». Потом всё стихло. Ладья развернулась и пошла обратно к Киеву. Русь приняла третий дар сквозь слёзы своего первого крестителя. И стала ждать женщину, которая заплатит за всё сполна.

А Якорь лёг на дно и заснул – впервые с болью и надеждой в сердце, которого у него раньше не было.

Глава 1. 20 марта 2025. Воронеж, улица Авиастроителей, дом 17

Валерия Ильинична проснулась в шесть утра, как всегда, без будильника. За окном ещё темно, но она знала: весна уже пришла, просто прячется за серыми тучами, что висели над Воронежем с ноября. В квартире пахло старым деревом, кофе и чем-то неуловимо родным – тем запахом, который бывает только в домах, где прожили всю жизнь. Она накинула выцветший халат и прошла на кухню босиком. Полы хранили ночное тепло.

Она налила кофе в старую чашку с трещиной – ту самую, из которой пила в 1709-м, когда Пётр подарил её «за хорошую работу, бабка». Чашка пережила три века, два переезда и одну бомбёжку. Дерево шкатулки на этажерке всё ещё пахло смолой воронежской верфи.

За окном двор был тот же: скрипучие качели, скамейка, где она сидела с Ильёй в семидесятом, тополь, посаженный всем домом в честь Победы. Всё на месте. Только людей стало меньше. Она смотрела, как первые пенсионеры выгуливают собак, и думала: вот и я теперь одна из них. Семьдесят семь лет. Пенсия. Одиночество.

И тишина. Та самая, в которой всегда слышались голоса. Пётр, Илья, Анна, солдаты под Полтавой, раненые в Сталинграде. Они не уходили. Никогда. Иногда, чтобы не сойти с ума, она с ними разговаривала. Спрашивала у Ильи, не хочет ли он чаю. Перекидывалась парой слов с молодым плотником с верфи. Это помогало. Создавало иллюзию, что она не одна в этой выцветшей квартире.

Обхватив чашку ладонями, она вдруг почувствовала, как в груди что-то сжалось. Не боль. Тревога. Давняя, знакомая, как старый шрам.

Она допила кофе, надела пальто – то самое, серое, в котором ходила ещё на завод в девяностых – и спустилась к почтовому ящику. Лифт не работал уже неделю, но она привыкла. Спускалась медленно, держась за перила. В подъезде пахло кошками и свежей краской – кто-то опять красил стены к Пасхе.

Ключ повернулся в ржавом замке. В ящике лежал один конверт. Толстый. Без марки. Без обратного адреса. Только её фамилия, напечатанная на принтере: «Кузнецова Валерия Ильинична».

По спине пробежала холодная волна – тот самый морозный сквозняк из далёкого 1709-го. Руки дрогнули сами собой. Такого не было несколько месяцев. С тех пор, как Штурвал замолчал.

Она поднялась обратно, села за кухонный стол и долго смотрела на конверт, будто он мог укусить. Потом всё-таки разорвала край аккуратно, как резала бинты в медсанбате.

Внутри – чёрно-белая фотография 1942 года: молодой офицер в чёрной форме СС, белобрысый, с холодными глазами, держит в руках обломок золотой цепи с византийскими письменами. На обороте – печать «Sonderkommando Skallund» и подпись: Kurt von Skallund, Hauptsturmführer. Далее – несколько листов ксерокопии трофейного отчёта Аненербе на немецком: «Drittes Relikt bestätigt. Koordinaten: Gremyachiy Log, Don-Biegung. Empfehlung: sofortige Bergung vor dem Winter». И самая страшная строчка – приписка уже современным почерком, обычной синей ручкой: «Они не закончили. Мы тоже. Весна 2025 – последний шанс».

Валерия Ильинична положила бумаги на стол и долго смотрела в окно. Кофе остыл окончательно. Она знала этот почерк – не видела, но чувствовала. Потом встала, достала шкатулку. Красное дерево было тёплым. Она открыла её.

Штурвал Времени лежал, завёрнутый в платок, который она вышила сама в 1950-х, когда ждала дочь. Она коснулась дерева – и отдёрнула пальцы. Он был тёплым. Живым. Впервые за восемьдесят два года.

Грудь сжало так, что она села на табуретку. Слёзы – редкие, старческие – покатились по щекам. Она не вытирала их.

«Значит, всё-таки придётся», – сказала она вслух пустой квартире.

Голос был хриплый, но твёрдый. Тот самый, которым она когда-то кричала «Вперёд!» плотникам воронежской верфи и «Держись, сынок!» раненым в Сталинграде.

Она закрыла шкатулку, положила конверт сверху и пошла варить новый кофе. За окном рассвело. Весна 2025 года начиналась.

Глава 2. Ночь после письма

Валерия Ильинична закрыла дверь на два оборота, прислонилась спиной к холодной стене подъезда и зажмурилась. «Господи, только не сейчас». Но сердце уже колотилось, будто она снова бежала под Полтавой с колоколом в руке. Она поднялась по лестнице, цепляясь за перила, и не зажгла свет в квартире – прошла на кухню в темноте, знакомой до последнего скрипящего паркета. Лишь там включила маленькую лампу над столом.

Конверт лежал там, где она его оставила. Свет падал на фотографию Курта фон Скаллунда так, что глаза немца казались живыми.

Она села. Ладони дрожали – не от старости, а от того же, от чего дрожали в 1709-м, когда Пётр впервые сказал: «Не подведи, бабка». От того же, от чего коченели пальцы в подвале универмага в 43-м, когда она сжимала горсть серебристой пыли и понимала: всё кончено. Она не плакала тогда.

Плакала сейчас.

Слёзы текли тихо, без всхлипов. Капали прямо на стол, на отчёт, на лицо Скаллунда-младшего. Она не вытирала их. Пусть. Пусть этот проклятый немец увидит, что она ещё жива. Что она ещё может.

Валерия Ильинична встала, подошла к этажерке и достала шкатулку красного дерева – ту самую, что сделала из обломков «Гото Предестинации» в 1709-м. Открыла. Внутри лежал Штурвал Времени, завёрнутый в платок, который она вышила сама, зная, что больше никогда не увидит ни Петра, ни тех мальчишек-плотников, ни солдат, которых вытаскивала из-под огня.

Она развернула платок. Штурвал был тёмным, потемневшим от веков, но невероятно тёплым, будто только что из рук мастера. Она провела пальцами по латунным вставкам – они светились слабым зелёным светом, как тогда, в первый раз. Слёзы хлынули с надрывом, будто всё, что она держала в себе восемьдесят два года, прорвало плотину.

Теперь Штурвал звал снова. Тёплый. Живой. И она знала: это последний раз. Последний рейс. Последний долг.

Когда слёзы кончились, она вытерла лицо рукавом халата, встала, поставила чайник. Штурвал лежал перед ней, светясь ровным, спокойным светом. Она положила ладонь сверху.

– Хорошо. Последний раз. Но ты обещал: после этого – домой. Навсегда.

Чайник засвистел. Она налила себе чаю, добавила ложку мёда – тот самый, что Гаврила привёз из деревни прошлым летом, – и села ждать утра. За окном начинался рассвет 21 марта 2025 года. Весна. Последняя весна, когда она ещё могла выбрать: открыть дверь прошлому или оставить её закрытой навсегда.

Она выбрала открыть.

Глава 3. Утро 21 марта

Валерия Ильинична не спала. Штурвал лежал на столе, слабо светясь в полумраке, и она сидела напротив, как часовой, который знает: смена скоро, но ещё не сейчас. За окном уже серело – Воронеж просыпался медленно, как старый человек после тяжёлой ночи. Она встала, поставила чайник в третий раз и открыла форточку: в квартиру ворвался холодный мартовский воздух, пахнущий талым снегом и дымом от соседской печки.

В семь тридцать пять раздался звонок в дверь – резкий, настойчивый, как всегда у Гаврилы, когда он волнуется. Она пошла открывать, не глядя в глазок: знала, кто это.

На пороге стоял внук – высокий, растрёпанный, в той же куртке, что носил ещё студентом, с рюкзаком за плечами и красными глазами: не спал. В руках – толстая папка и флешка. – Бабуль… – начал он и осёкся. Она стояла в дверях в старом халате, седая, прямая, и в глазах её было то, чего он никогда не видел: страх. Не старческий – настоящий, боевой.

– Заходи, – сказала она тихо. – Чайник как раз вскипел.

Гаврила прошёл на кухню, бросил рюкзак на табуретку и вывалил на стол распечатки. – Я вчера до трёх ночи в архиве сидел. Рассекреченный фонд Аненербе, трофейные документы. Нашёл отчёты Курта фон Скаллунда – Hauptsturmführer, спецгруппа «Süd». 1942–1943 годы. Координаты Гремячего Лога. Упоминание «старухи со штурвалом». И… бабуль, это ты. Точное описание. Платок, топор, глаза «как у волчицы».

Валерия Ильинична села напротив, налила ему чаю – руки уже не дрожали. – Покажи.

Он открыл папку. На первой странице – фотография: немецкий офицер в чёрной форме держит кусок дерева с латунными вставками. Штурвал. Её Штурвал. Снимок сделан в 1942-м, в Дивногорье. На обороте – пометка красным карандашом: «Die Alte mit dem Steuerrad. Unbedingt fangen».

Гаврила смотрел на неё, бледный. – Я думал, семейные байки… ну, про Петра, про Полтаву… что ты шутишь. А это правда. Всё правда.

Валерия Ильинична взяла фотографию, провела пальцем по лицу Скаллунда-младшего. – Правда, внучек. И сейчас они снова пришли. Письмо вчера – от них. Последователи. Или наследники. Хотят закончить то, что не успел их дед.

Гаврила сел, обхватил голову руками. – Бабуль… что делать будем?

Она встала, подошла к этажерке, достала шкатулку и открыла её прямо при нём. Штурвал лежал внутри – тёплый, светящийся. Гаврила ахнул. – Это… он?

– Он самый. Зовёт. Последний раз.

– Куда? Когда?

– В 1942-й. В Сталинград. Закончить то, что я тогда не закончила до конца.

Гаврила встал, подошёл к ней, взял за руки – старые, в мозолях от топора и от гаечного ключа. – Бабуль… тебе семьдесят семь. Ты не обязана.

Она посмотрела на него – долго, внимательно, как смотрела когда-то на молодого Илью Кузнецова в медсанбате. – Обязана, Гаврила. Я дала слово. Петру. России. И тебе – чтобы ты жил в стране, где никто не придёт с чёрной формой и красным карандашом.

Слёзы стояли в глазах у обоих. Гаврила обнял её – крепко, по-мужски. – Я с тобой.

– Нет. Ты останешься. Хранителем. Вот.

Она сняла с шеи тонкую цепочку с маленьким серебряным якорем – тот самый, что выковала в 1980-х и носила под одеждой всю жизнь. Надела ему на шею. – Если не вернусь – носи. И помни.

Гаврила хотел возразить, но она подняла ладонь – ту самую, что держала топор под Полтавой и бинты в Сталинграде. – Не спорь с бабушкой.

Они сидели молча ещё час. Пили чай. Гаврила рассказывал про свою работу, про дочку, которую назвал Валерией – в честь неё. Она слушала и улыбалась сквозь слёзы.

В девять утра Штурвал на столе вспыхнул ярче. Валерия встала. – Пора.

Гаврила обнял её в последний раз. – Я буду ждать. Всегда.

Она поцеловала его в лоб – как целовала когда-то раненых мальчишек в 1942-м. – Живи, внучек. За меня тоже.

Штурвал вспыхнул ослепительно. Воздух задрожал. Гаврила успел только крикнуть «Бабуль!» – и её уже не было.

На столе остался только перстень Петра, записка «Не ищи. Вернусь. Люблю» и лёгкий запах смолы и пороха 1709 года.

Глава 4. Документы Курта фон Скаллунда

Гаврила дрожащими руками разложил бумаги по столу, как археолог раскладывает осколки древней амфоры, боясь, что один неверный вдох – и всё рассыплется. Валерия Ильинична сидела напротив, прямая, как струна, и смотрела на листы так, будто видела их впервые – хотя знала каждую строчку, каждую печать, каждый росчерк пера.

Первая страница – фотография. Курт фон Скаллунд, тридцать четыре года, высокий, белобрысый, глаза цвета зимнего льда на Балтике. На груди – рыцарский крест с мечами, на рукаве – руна «Sieg» и значок Аненербе. В руках он держит кусок дерева с латунными вставками – её Штурвал, снятый в пещере Дивногорья в августе 1942-го. На обороте – красный карандаш: «Die Alte mit dem Steuerrad. Unbedingt fangen. Sie kennt alle drei».

Гаврила ткнул пальцем: – Вот, смотри, бабуль. 12 августа 1942 года. «Старуха со штурвалом появилась в пещере за час до нас. Описана как седая, в платке, с топором за поясом. Глаза серые, как сталь. Говорит по-русски с архаичным акцентом. Исчезла с Колоколом».

Валерия Ильинична провела ладонью по фотографии – и на миг показалось, что Курт на снимке вздрогнул. – Это я, – сказала она спокойно. – Я опередила их на два часа. Колокол был треснувший, но ещё тёплый. Я ударила один раз – и дым над Доном рассеялся.

Гаврила открыл следующий лист – донесение от 18 сентября 1942 года: «Гремячий Лог. Водолазы подняли третий артефакт – Якорь Воды. Цепь порвана. Старуха снова вмешалась. Ночью, в старом водолазном костюме. Отрубила трос топором. Потери – двое утонуло. Она исчезла с Якорем на плоту под огнём». Пометка красным: «Sie ist nicht von dieser Zeit. Sie ist die Wächterin».

Гаврила смотрел на бабушку круглыми глазами. – Ты ныряла в 42-м? В семьдесят семь лет?

– Мне было семьдесят семь и сейчас, и тогда, – ответила она. – Время – штука хитрая, внучек.

Третий документ – самый страшный. Письмо Курта фон Скаллунда рейхсфюреру СС Гиммлеру от 10 января 1943 года: «Сталинград окружён. Старуха идёт туда с Якорем. Если она соединит три артефакта – мы проиграем не только войну, но и всю историю. Прошу разрешения на операцию „Letzte Navigation“. Если не остановить её – Россия выстоит. Навсегда». Ответ Гиммлера: «Разрешаю. Уничтожить любой ценой».

Валерия Ильинична закрыла глаза. Она вспомнила, как тащила Якорь на санях через степь, как мороз кусал лицо, как она падала и вставала, потому что знала: если остановится – всё кончится. Вспомнила подвал универмага, серебристый свет, и то, как Пётр в последний раз положил ладонь поверх её рук.

Гаврила перевернул последнюю страницу – современную распечатку из закрытого форума, датированную 15 марта 2025 года: «Архив деда открыт. Координаты те же. Старуха жива. Воронеж, Авиастроителей, 17. Весна 2025 – последний шанс завершить то, что не закончил Курт фон Скаллунд».

Гаврила поднял глаза – в них был ужас. – Они знают твой адрес, бабуль. Они идут за тобой. Сейчас.

Валерия Ильинична встала, подошла к окну и посмотрела вниз – улица была пустая, только ветер гонял мусор. – Нет, внучек. Это я иду за ними. В последний раз.

Она повернулась к Гавриле, взяла его за руки – старые, мозолистые ладони легли на молодые. – Ты всё понял? – Понял. Но я с тобой. – Нет. Ты останешься. Живым. И расскажешь своей дочке Валерии, кто была её прабабушка.

Гаврила хотел возразить, но она уже открыла шкатулку и достала Штурвал. Он светился ярко, как в 1709-м. – Пора.

Глава 5. Полный рассказ

Валерия Ильинична встала из-за стола, подошла к окну и долго смотрела на мартовский Воронеж, будто прощалась с ним навсегда. Потом повернулась к Гавриле, села напротив и сказала тихо, но твёрдо: – Садись, внучек. Сейчас расскажу всё. С самого начала. Чтобы ты понял, почему я ухожу. И почему ты должен остаться.

Гаврила сел. В комнате повисла тишина – только чайник шипел на плите.

– Всё началось в марте 2025 года. Мне было семьдесят семь. Я жила одна, как сейчас, в этой же квартире. Однажды ночью проснулась от жара – Штурвал, который я нашла в старом бабушкином сундуке ещё в детстве, стал горячим. И перенёс меня в 1702 год, прямо на воронежскую верфь Петра Великого. Я материализовалась в виде старухи – выглядела на семьдесят, хотя мне было семьдесят семь. Пётр увидел, как я вышла из воздуха с чертежами в голове, и сразу понял: не простая я. Назвал «бабкой русского флота». И оставил. Сказал: «Домой хочешь? А кто флот достроит? Кто Россию удержит?»

Гаврила сидел, не дыша.

– Я строила с ними «Гото Предестинацию». Учила стальным креплениям, которые знала из будущего – из авиации, из чертежей отца. Плотники звали меня бабушкой, Пётр – просто бабкой. Он знал, что я не отсюда. Никогда не спрашивал подробностей. Только однажды, в 1709-м, когда я стояла на коленях и просила отпустить домой, положил мне руку на плечо и сказал: «Ещё не время, Валерия Ильинична. Россия без тебя утонет». И я осталась до конца постройки. Потом Штурвал вернул меня обратно – в март 2025-го. Я думала – всё.

Она замолчала, отпила чаю.

– Но через неделю он снова позвал. Перенёс меня в июнь 1709-го, прямо под Полтаву. Там был шведский алхимик Скаллунд – предок того самого Курта. Он создал ядовитый тумор, чтобы ослепить армию Петра. Я принесла Колокол Ветра из Дивногорья, ударила в него – туман рассеялся. Россия выиграла. Пётр обнял меня при всех и сказал: «Спасибо, бабка». Потом Штурвал вернул меня домой. В апрель 2025-го. Я думала – теперь точно всё. Артефакты сделали своё дело.

Гаврила смотрел на неё круглыми глазами.

– А теперь письмо. От потомков Скаллунда. Они знают про третий артефакт – Якорь Воды. Знают координаты Гремячего Лога. И знают про меня. Штурвал снова тёплый. Зовёт. Значит, где-то там, в прошлом, что-то осталось незавершённым. Я должна уйти. В третий раз. И, наверное, в последний.

Она встала, подошла к Гавриле, взяла его за руки.

– Я не знаю, куда именно меня бросит на этот раз. Может, снова в 1942-й, может, в другое время. Но я чувствую: это конец. Последняя Навигация. После неё Штурвал замолчит навсегда.

Гаврила встал, обнял её крепко.

– Бабуль… а если не вернёшься?

– Тогда ты расскажешь своей дочке Валерии, кто была её прабабушка. И будешь жить. За меня тоже.

Они стояли так долго. Потом она отстранилась, вытерла слёзы – его и свои.

– Иди домой, внучек. У тебя семья. А у меня – последний рейс.

Гаврила хотел возразить, но она уже открыла шкатулку и достала Штурвал. Он светился ярко, как в 1709-м. – Пора.

Глава 6. Царский перстень

Валерия Ильинична встала из-за стола, подошла к старой этажерке и открыла нижний ящик – тот, что не открывала тридцать пять лет. Оттуда достала маленькую шкатулку из карельской берёзы, которую когда-то вырезал для неё Пётр собственноручно на воронежской верфи в 1709-м, в ночь после спуска «Гото Предестинации». Шкатулка была тяжёлой – внутри лежал перстень. Массивный, золотой, с квадратной печаткой, на которой была выгравирована миниатюрная копия корабля под полными парусами и надпись по ободу: «Бабушке русского флота от Петра».

Она открыла шкатулку и вынула перстень – он лежал на бархатной подушечке, потемневший от времени, но всё такой же тёплый. Гаврила смотрел, не дыша.

– Это он подарил мне в 1709-м, – сказала она тихо. – Когда я в последний раз просила отпустить домой. Снял с пальца и надел мне на палец. Сказал: «Носи, бабка. Заработала». Я носила его до возвращения в 2025-й. Потом сняла. Не хотела, чтобы кто-то увидел.

Она взяла руку Гаврилы – молодую, сильную, с мозолями от архивной пыли – и надела перстень на безымянный палец. Пришёлся почти впору.

– Теперь твой. Гаврила хотел снять – она не дала. – Нет. Ты Кузнецов. Последний в роду. Если я не вернусь – ты хранитель. Всё, что осталось от тех времён – этот перстень и Штурвал. Штурвал уйдёт со мной. Перстень останется тебе.

Гаврила смотрел на кольцо – корабль блестел в свете лампы, будто живой. – Бабуль… а если ты вернёшься?

– Тогда сниму сама. И отдам твоей дочке Валерии, когда вырастет.

Она села обратно, взяла его за руки. – Слушай внимательно. Если я не вернусь через месяц – иди в Гремячий Лог. Там, где мать разбилась. Опустите в воду простой кованый якорь – я его выковала в восьмидесятых и храню в сарае. Тросом вниз, чтобы встал намертво. Это будет знак. Что всё кончено. И что Россия удержалась.

Гаврила кивнул – глаза были мокрые. – А если вернёшься?

– Тогда будем пить чай и рассказывать твоей дочке сказки про бабушку, которая строила корабли с Петром Великим.

Они молчали. Потом Гаврила встал, обнял её так крепко, что хрустнули старые кости. – Я буду ждать. Каждый день.

– Знаю, внучек. Ты хороший. За это и люблю.

Она отстранилась, вытерла ему слёзы рукавом – как вытирала когда-то раненым мальчишкам в 1942-м. – Иди домой. Целуй жену и дочку. Живи. За меня тоже.

Гаврила пошёл к двери, но на пороге обернулся. Перстень блестел на пальце. – Бабуль… а он… Пётр… он был с тобой до конца?

Она улыбнулась – впервые за эти дни. – До конца и дальше. И будет.

Гаврила ушёл. Дверь закрылась. Валерия Ильинична осталась одна с Штурвалом, который уже светился ярко, как в 1709-м. Она надела старое пальто, положила в карман кусочек дуба от «Гото Предестинации» и сказала в пустоту: – Пора, Пётр Алексеевич. Последний рейс.

Глава 7. Последний ужин

Они сидели за кухонным столом до самого вечера – Валерия Ильинична и Гаврила, как в далёком детстве, когда он приходил к бабушке после школы, а она кормила его блинами и рассказывала «сказки» про Петра и корабли. Только теперь блинов не было, и сказки были настоящими.

Чайник остыл уже третий раз. На столе стояла одна чашка с недопитым чаем и перстень Петра – Гаврила всё ещё не мог привыкнуть к его тяжести на пальце. Валерия Ильинична встала, достала из шкафа старый чугунок, поставила на плиту варить картошку – простую, деревенскую, как варила ещё в 1709-м для плотников. Гаврила смотрел на неё и не узнавал: старушка в халате вдруг стала той самой «бабкой русского флота», о которой он читал в архивах.

– Бабуль… а страшно? – спросил он тихо.

Она повернулась от плиты, вытерла руки о фартук и села напротив. – Страшно, внучек. Очень. В первый раз – в 1702-м – я думала, сойду с ума. Вокруг мужики в кафтанах, запах смолы, Пётр орёт матом на весь Дон… А я одна, без документов, без языка почти. Во второй раз – под Полтавой – ещё страшнее: туман ядовитый, крики, кровь… Я тогда впервые убила человека. Топором. В третьем… – она замолчала, посмотрела в окно, где уже темнело. – В третьем будет Сталинград. Я знаю. И знаю, что могу не вернуться.

Гаврила взял её руку – сухую, в старческих пятнах, но всё ещё сильную. – А если отказаться? Просто сжечь Штурвал и жить?

Она покачала головой. – Нельзя. Они уже здесь. В 2025-м. Письмо – только начало. Если я не уйду – они придут за мной. За тобой. За твоей дочкой. И перепишут всё. Полтаву. Сталинград. Победу. Россию. Я дала слово. Петру. России. И тебе – чтобы ты жил спокойно.

Картошка закипела. Она встала, посолила, добавила укропа из банки – тот самый, что сушила сама прошлым летом. Разложила по тарелкам, поставила на стол хлеб, масло, солёные огурцы. Последний ужин.

Они ели молча. Гаврила не чувствовал вкуса.

Потом она достала из шкафа бутылку – старую, с самогоном, который принесли соседи с хутора ещё в девяностых. Налила по стопке. – За Россию, – сказала она. – За тебя, бабуль, – ответил он.

Выпили. Не закусывая.

Гаврила встал, обнял её – крепко, до боли. – Я буду ждать. Каждый день.

Она поцеловала его в лоб – как целовала раненых мальчишек в 1942-м, как целовала Петра на прощание в 1709-м. – Живи, внучек. И помни: флот без бабушки – не флот. Но теперь он поплывёт и без меня.

Он ушёл в десятом часу. Дверь закрылась.

Валерия Ильинична осталась одна. Она убрала посуду, вымыла чашки, вытерла стол. Потом села, положила Штурвал перед собой и сказала в пустоту: – Пора, Пётр Алексеевич. Последний рейс.

За окном шёл снег – первый в этом году. Она надела старое пальто, положила в карман кусочек дуба от «Гото Предестинации» и перстень – нет, перстень остался Гавриле. Штурвал вспыхнул. Воздух задрожал.

Глава 8. Ночь перед переносом

Валерия Ильинична легла в постель, когда часы на стене пробили полночь – старые, с кукушкой, которые Илья подарил ей на свадьбу в 1965-м, и которые она чинила сама трижды: после Полтавы, после Сталинграда и после возвращения в 2025-й. Кукушка прокуковала ровно двенадцать раз, и квартира погрузилась в тишину – ту самую, которая бывает только в старых домах ночью, когда ветер за окном шепчет секреты, а полы скрипят от воспоминаний. Она накрылась одеялом – тонким, выцветшим, сшитым из обрезков ткани ещё в семидесятых, – и уставилась в потолок, где трещины складывались в карты: вот Дон под Полтавой, вот Волга в Сталинграде, вот Воронежская верфь с недостроенными галерами.

Сон не шёл. Не шёл, как не шёл в ту ночь перед Полтавой, когда она лежала в шалаше у костра, слушая храп солдат и чувствуя, как Колокол Ветра пульсирует под рукой, будто живое сердце. Не шёл, как не шёл в 1943-м, в подвале универмага, когда она ждала рассвета, чтобы уйти в степь с Якорем на санях. Она перевернулась на бок, подтянула колени к груди – тело ныло, старое, изношенное веками, но всё ещё крепкое, как дубовая доска от «Гото Предестинации». В груди колотилось – не сердце, а эхо: голоса тех, кого она оставляла в других временах.

Сначала пришёл Пётр – не видением, а воспоминанием, таким ярким, что она почувствовала запах трубочного табака и смолы. Он стоял на верфи, в засмоленном фартуке, с топором в руке, и кричал: «Бабка, не спи! Россия ждёт!» Она оставила его в 1709-м, после Полтавы, когда он обнял её на прощание и прошептал: «Вернись, если сможешь. Без тебя флот утонет». Она вернулась – но не к нему, а в своё время. И теперь он ждал где-то в вечности, курил трубку и смотрел на неё с укоризной.

Потом – Илья. Её Илья, отец, которого она видела в 1942-м раненым лейтенантом, с простреленным бедром и глазами, полными боли. Она перевязывала его молча, глотая слёзы, потому что знала: это он, её папа, ещё молодой, ещё без седин, ещё не знающий, что назовёт дочь Валерией в честь той «бабки из будущего», которая спасла ему жизнь. Она оставила его там, в медсанбате, с шепотом: «Выживешь, сынок. И дочь назови Валерией». Он выжил. Назвал. И умер в 1990-м, так и не узнав правды.

Затем – Анна. Мама. Та, что упала в Гремячий Лог в 1942-м на горящем МиГе, и чей дух ждал её в Дивногорье в 1709-м, как схимонахиня Марфа. Валерия оставила её там, в меловой пещере, с Колоколом в руках и словами: «Иди, дочка. Доплыви до конца». Анна кивнула, перекрестила её и исчезла в тумане времени.

И ещё десятки – плотники с верфи, солдаты под Полтавой, раненые в Сталинграде, дети-беженцы в степи. Все они смотрели на неё с потолка, шептали: «Не оставляй нас, бабуль». Сердце ныло особенно сильно – последний раз. Она знала: это прощание. С ними. С собой. С жизнью, которая была не жизнью, а вечной вахтой.

Она села в постели, включила лампу на прикроватном столике – ту самую, с абажуром из 1950-х, – и достала из тумбочки кусочек дуба от «Гото Предестинации». Положила на ладонь – он был тёплым, как Штурвал. Закрыла глаза и впервые за много лет прошептала: «Пётр Алексеевич… если слышишь… дай сил. Последний раз. Чтобы не подвести».

Воздух в комнате стал гуще. Ветер за окном стих. Она ждала ответа – не слова, а знака. И он пришёл: лампа мигнула, тень на стене дрогнула, и на миг ей показалось, что в углу стоит он – высокий, в морском мундире, с трубкой в руке. Но это был всего лишь сон. Она легла обратно, свернулась калачиком и уснула – глубоко, без снов, как спит человек перед бурей.

За окном снег шёл сильнее. Штурвал на столе светился тихо, ждал. Утро придёт скоро. А с ним – последний зов.

Глава 9. Первая встреча с Петром (2025 год)

Валерия Ильинична проснулась от запаха – не кофе, не пыли старой квартиры, а смолы и табака, того самого, голландского, который всегда витал вокруг него. Она села в постели резко, сердце колотилось, как после бега по степи в 1943-м. Лампа на прикроватном столике горела тускло, но в кухне был свет – яркий, желтоватый, как от масляного фонаря на верфи. Она встала, накинула халат и пошла туда босиком, полы скрипели под ногами, но не так, как обычно: будто под ними не бетон, а дубовая палуба.

Он сидел за её кухонным столом – Пётр Алексеевич, в засмоленном фартуке, с топором на поясе и трубкой в зубах. Высокий, сутулый, с глазами, в которых бушевал шторм, но сейчас они были спокойными, почти грустными. Дым от трубки вился к потолку, рисуя в воздухе корабли – «Гото Предестинацию», галеры под Полтавой, даже те, железные, из будущего, которых он никогда не видел. Он курил молча, глядя на неё, и в комнате пахло не мартовским Воронежем, а летом 1709-го: рекой, потом и победой.

– Ну что, бабка, опять в путь? – спросил он знакомым басом, тем самым, от которого когда-то дрожали плотники на верфи и трепетали шведы под Полтавой. Голос был хриплым, но тёплым, как дерево Штурвала.

Валерия Ильинична стояла в дверях, не в силах пошевелиться. Слёзы навернулись на глаза – не от страха, а от той боли, которая всегда жила в ней при мысли о нём. Она видела его таким в последний раз: после Полтавы, когда он обнял её при всех и прошептал: «Спасибо, Валерия Ильинична. Курс верный». А теперь он здесь, в её кухне, в 2025-м, где нет верфи, нет войны, только одиночество и тишина.

– Последний раз, Пётр Алексеевич, – прошептала она, подходя ближе. Голос дрогнул. – Я старая. Устала. Но Штурвал зовёт. Якорь ждёт.

Он кивнул, вынул трубку изо рта и положил на стол – дым не рассеялся, а повис, как туман над Доном. – Знаю. Поэтому и пришёл. Ты думаешь, я тебя одну отпущу? После всего? – Он усмехнулся, но в усмешке была грусть. – Верфь без тебя развалилась бы. Полтава – проиграна. Россия – утонула. А теперь Сталинград? Там кровь по колено, бабка. Там твоя кровь.

Она села напротив, взяла его руку – большую, мозолистую, с запахом дегтя. Рука была тёплой, настоящей. – Я боюсь, Пётр Алексеевич. Боюсь не вернуться. Гаврила ждёт. Дочка его – Валерия. Роду конец.

Он сжал её ладонь – крепко, как сжимал рукоять топора. – Не конец. Начало. Ты доплывешь. Держи курс. Я с тобой буду. Невидимым, но рядом. Как всегда. – Он достал из кармана кусочек дуба – тот самый, от «Гото Предестинации», с вмятиной от его топора. Положил ей на ладонь. – Возьми. Когда силы кончатся – сожми. И вспомни: Россия не тонет. Потому что такие, как ты, её держат.

Дуб был горячим, как Штурвал. Она кивнула, слёзы покатились по щекам. – Спасибо, Пётр Алексеевич. За всё.

Он встал, надел шляпу – ту, голландскую, с пером, – и шагнул к двери. Но на пороге обернулся: – Прощай, бабка. Курс верный. Полный вперёд.

И исчез. Дым рассеялся. Кухня стала обычной – стол, чашка с остывшим чаем, тишина.

Валерия Ильинична проснулась – по-настоящему. Лежала в постели, сердце всё ещё колотилось. Лампа горела. Она села, посмотрела на столик: там лежал кусочек дуба. Тёплый. Настоящий.

Она сжала его в ладони и прошептала: – Курс верный, Пётр Алексеевич. Полный вперёд.

За окном светало. Штурвал на столе вспыхнул ярче. Пора.

Глава 10. 23 марта

Валерия Ильинична встала ни свет ни заря – часы показывали пять утра, кукушка ещё молчала, но за окном уже серело, как перед бурей. Снег за ночь намёл сугробы, двор был белым и пустым, только одинокий фонарь мигал у подъезда, будто подмигивал: «Пора, бабуль». Она не стала варить кофе – не хотелось. Просто умылась холодной водой, надела старое платье, то самое, в котором ходила в 1942-м по медсанбатам, платок на голову – выцветший, но крепкий, как её воля, – и пальто с карманами, полными воспоминаний: кусочек дуба от Петра, фотография Ильи из 1942-го, маленькая иконка Божьей Матери, которую ей дала Анна в Дивногорье.

Штурвал лежал на столе – светился ярко, зелёным, как латунные вставки на нём, и воздух вокруг него дрожал, будто перед грозой. Она села напротив, положила ладони на дерево – оно было горячим, живым, пульсирующим, как сердце перед прыжком. Закрыла глаза и прошептала: «Готова, Пётр Алексеевич. Веди».

Дверь в квартиру открылась – тихо, без скрипа. Гаврила влетел, запыхавшийся, с рюкзаком за плечами и снегом в волосах. Он не спал всю ночь – приехал на первом автобусе, чтобы успеть. – Бабуль! Не уходи без меня!

Она открыла глаза, улыбнулась – грустно, но тепло. – Пришёл, внучек. Хорошо. Сядь. Последние слова.

Гаврила сел, схватил её руку. – Я не пущу. Или иду с тобой.

Она покачала головой. – Нет. Ты нужен здесь. Жене. Дочке. России – в твоём времени. Я уйду одна. Как всегда.

Штурвал вспыхнул ярче – сам, без прикосновения. Воздух задрожал сильнее, комната наполнилась гулом – низким, как река под землёй. Валерия Ильинична встала, взяла Штурвал в руки – он обжёг ладони, но она не выпустила. – Пора.

Гаврила вскочил, схватил её за плечи. – Бабуль! Подожди! Я люблю тебя!

Она обняла его – крепко, по-матерински, по-бабушкински, как обнимала раненых, как обнимала Петра. – И я тебя, внучек. Не ищи. Вернусь. Если смогу.

Воздух закружился вихрем – снежинки за окном встали стеной, лампа мигнула и погасла. Штурвал ослепил зелёным светом. Гаврила успел только крикнуть: «Бабуль!» – и её уже не было. Только эхо гула в ушах и тишина.

На столе остался перстень Петра – Гаврила не заметил, как она сняла его и положила, – и записка, написанная её ровным почерком: «Не ищи. Вернусь. Люблю. Расскажи дочке сказки про бабушку и флот. Курс верный».

Гаврила сел на пол, заплакал – тихо, по-мужски. За окном рассветало. Весна 2025 года продолжалась без неё. А где-то в прошлом уже ждали: война, кровь, Якорь. И Пётр – с трубкой в руке, шепчущий: «Полный вперёд, бабка».

Глава 11. 6 июля 1942,

14

:17

Валерия Ильинична открыла глаза резко, словно от удара по щеке – невидимого, но привычного, как все удары, что сыпались на неё за триста с лишним лет. Первое, что ворвалось в сознание, был запах. Не просто запах – густой, удушливый коктейль войны, который она узнала его мгновенно, как старого врага: карболка, смешанная с гарью от горящих домов, свежей кровью, что пропитала бинты и пол, и солёным, животным потом раненых, которые боролись за каждый вздох. Этот запах был старше неё самой – он стоял под Полтавой, когда порох смешивался с кровью и грязью, он висел в воздухе Сталинграда, который ждал впереди, и вот теперь он здесь, в июле 1942-го, в медсанбате у Гремячего Лога.

Она лежала на узкой железной койке, скрипевшей при каждом движении, в палате, где потолок был низким, бетонным, с паутиной трещин от близких разрывов бомб. Через маленькое, забранное решёткой окошко под потолком пробивался мутный, дымный свет – Воронеж горел уже третий день, и небо над городом было чёрно-оранжевым, как рана, в которую насыпали порох. Крики раненых заполняли пространство – хриплые, надрывные, отчаянные, как кричали шведы под Полтавой, когда сабля входила в плоть, только теперь вместо холодного оружия были пули, осколки мин и снарядов, что рвали тела на части. Кто-то стонал тихо, как ребёнок, кто-то матерился сквозь зубы, кто-то звал мать – и этот зов резал её сильнее любого ножа.

Она села медленно, голова кружилась от перехода – Штурвал всегда бросал грубо, как пьяный матрос с борта, – но тело помнило всё. Платье простое, серое, домотканое, как в 1709-м на верфи, платок на голове, повязанный узлом под подбородком, руки в мозолях – те самые, огрубевшие от смолы, канатов и топора, что ковали якоря для Петра и перевязывали раны в будущих войнах. Ноги в старых ботинках, стоптанных, но крепких – война всегда возвращала силы, выжимала из неё последние крохи, как из тряпки, и не давала упасть.

Молодая медсестра – девчонка лет двадцати, с лицом, чёрным от копоти и недосыпа, глаза воспалённые, красные от слёз и дыма – подбежала, схватила её за руку, пальцы дрожали: – Бабка, вставай! Ты что, оглохла? Немцы на том берегу! Переправа горит, танки их прут, а ты спишь, как в раю!

Валерия встала – ноги были крепкими, несмотря на возраст, который она сама давно сбилась считать. Война всегда так: отнимает всё, но даёт силу, если ты её часть. Она огляделась медленно, впитывая: палата медсанбата – бывший подвал школы или завода, стены в потёках, койки в два яруса, на полу солома и шинели вместо матрасов, раненые – сотни, лёжа, сидя, ползя. Стоны, бред, запах гноящихся ран, йода, мочи – всё смешалось. Лампа керосиновая коптила под потолком, бросая тени, как призраков. Она знала это место – Гремячий Лог, июль 1942-го, когда немцы рвались к Дону, а Воронеж стоял насмерть, как стоять будет Сталинград через пару месяцев. Штурвал сделал своё: бросил её сюда, в самый ад, где ждал Якорь Воды, спящий тысячу лет и теперь разбуженный кровью.

– Где командир? – спросила она тихо, но твёрдо, голосом, от которого медсестра вздрогнула, отступила на шаг, будто увидела привидение. Голос был низкий, с хрипотцой, но в нём звенела сталь – та, что ковалась на верфях Петра.

– Там, в операционной… А ты кто такая? Откуда взялась? Вчера тебя не было!

Валерия не ответила – пошла по палате, наклоняясь к раненым, поправляя бинты, шепча: «Держись, сынок, не сдавайся», «Вода вот, пей, милый», «Боль пройдёт, потерпи». Руки помнили всё: как накладывать жгут из ремня, как вправлять кость без наркоза, как шептать молитву, чтобы душа не ушла. Она делала это тысячу раз – под Полтавой, когда лечила плотников от ран саблями, в степях с казаками, в будущем, которое уже видела, в Сталинграде, где кровь будет по колено. Раненые тянулись к ней – кто рукой, кто взглядом, как к матери, как к надежде. Молодой лейтенант с оторванной ногой схватил её за рукав: «Мама… не уходи…» Она погладила его по волосам, мокрым от пота: «Не уйду, орёл. Спи».

Через час её уже все звали «бабка Валерия» – она работала быстро, уверенно, не задавая вопросов, успокаивая одним взглядом, одним прикосновением. Врачи смотрели с удивлением и благодарностью: откуда взялась эта старуха с топором за поясом (да, топор был – тот самый, из 1709-го, Штурвал принёс его с собой), с руками хирурга и глазами, в которых была вся война мира?

Вечером командир медсанбата – усталый капитан с седыми висками, глазами в красных прожилках, в гимнастёрке, пропитанной кровью – подошёл к ней, когда она сидела у керосинки, грея воду для чая: – Откуда вы, мать? Не из наших? Эвакуированные все ушли, а вы…

Она посмотрела ему в глаза – те самые глаза, что видела у Петра перед Полтавой: усталые, но несломленные, с той же искрой. – Из будущего, сынок, – сказала она спокойно. – Пришла помочь.

Он решил, что шутит или бредит от контузии, засмеялся хрипло, кашляя: – Ну, если из будущего – скажи, когда кончится эта мясорубка? Когда победа?

Валерия не ответила сразу – только положила руку ему на плечо, тяжело, как мать сыну. Кожа под гимнастёркой была горячей от лихорадки. – Скоро, – сказала она. – Держись. Мы выдержим.

Ночью, когда палата затихла – раненые уснули от усталости или морфия, только стоны иногда прорывались – она вышла на берег. Воздух был тяжёлый, пропитанный дымом горящего Воронежа, порохом и рекой. Гремячий Лог шумел тихо, вода чёрная, но в глубине она почувствовала – серебристое свечение, слабое, как далёкая звезда. Якорь проснулся. Кровь 1942 года, пролитая здесь, разбудила его, как разбудила в 989-м слёзы Владимира.

Она стояла на берегу, ветер рвал платок, и почувствовала гул в ушах – низкий, глубокий, как река под землёй, как сердце России, бьющееся в агонии. – Жди меня, родной, – прошептала она воде, опускаясь на колени, касаясь ладонью холодной поверхности. – Я иду. Я пришла за тобой.

За спиной раздался шорох – та самая медсестра, с фонариком в руке, шептала испуганно: – Бабка, немцы близко… Водолазы их видели в реке. Что-то ищут на дне…

Валерия кивнула, не оборачиваясь. – Знаю. Поэтому и пришла.

Она вернулась в палату, легла на койку, но сон не шёл – тело ныло от перехода, душа от предчувствия. В кармане грелся кусочек дуба – тот, что Пётр отломил от штурвала «Гото Предестинации» в 1709-м и сказал: «На память, бабка». Она сжала его в кулаке, так сильно, что край врезался в кожу. – Помоги, Пётр Алексеевич, – прошептала она в темноту. – Последний раз. Вместе дойдём.

И уснула – глубоко, без снов, как перед бурей, которая уже собиралась над Доном. Утро принесёт бой – яростный, кровавый. А с ним – встречу, которую она ждала всю жизнь: с Якорем, с прошлым, с собой настоящей. Война не ждала. Россия звала. И она ответила.

Глава 12. «Бабка Валерия»

Через час после пробуждения в палате её уже все звали «бабка Валерия» – раненые шептали это имя, как заклинание, когда боль накатывала волной, а медсёстры переглядывались с уважением и лёгким страхом: откуда взялась эта старуха, что работает быстрее молодых, не морщится от гари и крови, не жалуется на вонь гниющих ран и одним взглядом останавливает стоны, будто перекрывает кран боли? Она шла от койки к койке, не спрашивая имён, званий или ран – руки сами знали, что делать: затянуть жгут потуже, промыть рану карболкой, не жалея, чтобы не пошла гангрена, вставить тампон, шепнуть: «Потерпи, милый, Россия держится, и ты держись». Её платье, простое серое, уже пропиталось потом, кровью и йодом, платок сполз на плечи, открыв седые волосы, слипшиеся от пота, но глаза горели – те самые глаза, что видели Полтаву в огне и дыму, верфь Воронежа, где пахло смолой и надеждой, и теперь узнавали в этих мальчишках тех же солдат, только в другой форме, с другими пулями, но с той же русской упрямостью в взгляде.