Читать онлайн Женщина в скафандре. Освобождение души бесплатно

Книга 1: Падение

Часть 1: Прежняя жизнь

Глава 1. Зеркало и Трещина

Солнечный зайчик, горячий и настырный, поймал ее в прицел прямо сквозь стреху окна в гостиной. Анна зажмурилась, отводя взгляд от ноутбука, где застыл чертеж нового бизнес-центра – строгие линии, стекло, бетон. Ее личный мир был выстроен так же четко: карьера архитектора, набирающая обороты, уютная квартира в историческом центре, пахнущая свежемолотым кофе и старой книжной пылью, и Максим. Просто Максим. Его присутствие ощущалось даже сейчас, когда он уже полчаса как уехал в офис, – оставленная на подлокотнике пиджака складка, легкий шлейф парфюма с нотками кожи и чего-то древесного.

Она потянулась, с наслаждением чувствуя, как приятно ноют мышцы после вчерашней пробежки. Ее взгляд упал на большое венецианское зеркало в позолоченной раме, доставшееся им от бабушки Максима. В его глубине отражалась она сама – тридцатилетняя женщина с еще студенческой легкостью в движениях. Темные, упрямые волосы, собранные в небрежный пучок, из которого уже выбились несколько прядей. Лицо без макияжа, с легким загаром и парой веснушек у переносицы, которые она всегда пыталась вывести. И глаза – серо-зеленые, живые, с легкой усмешкой в уголках. «Не дурна», – мысленно ухмыльнулась она, вспоминая вчерашний разговор с Ольгой.

Ольга. Мысль о подруге вызвала легкую рябь на спокойной поверхности ее дня. Вчера они снова спорили. Вернее, Ольга с пафосом рассказывала о новом «прорывном» проекте, а Анна слушала, подпирая подбородок рукой, и в конце концов не выдержала.

«Жить для соцсетей – все равно что строить дом из песка, Оль. Придет волна – и смоет».

«А твои чертежи останутся? – огрызнулась та. – Бетонные коробки? Это вечно?»

«Нет. Но они дают крышу над головой. Реальную».

Разговор зашел в тупик, как всегда. Анна вздохнула и собралась было углубиться в работу, как услышала скрип двери из прихожей. На пороге гостиной замерла Мария, ее младшая сестра.

Мария была ее полной противоположностью. Хрупкая, почти воздушная блондинка, она словно сошла со страниц романа XIX века – большие голубые глаза, всегда слегка влажные, как будто от незаслуженной обиды, и губы, сложенные в капризное бантиком. Сегодня на ней был шелковый халатик, явно из гардероба Анны, который сидел на ней чуть мешковато.

«Ань, не будет ли у тебя наличных?» – голос у Марии был тихий, виноватый, но в ее глазах читалась непоколебимая уверенность в своем праве спрашивать.

Анна отложила ноутбук. «Снова? А карта?»

«Там уже лимит… Я знаю, что это неудобно, но мне нужно заказать такси, съездить на одно собеседование. Очень перспективное!»

«Перспективное» – любимое слово Марии. За последние полгода, что она гостила у них, «перспективными» оказались места баристы, менеджера по продажам косметики и ассистента режиссера в клипе, который так и не сняли. Анна знала, что сестра просто ищет самый легкий путь, а их квартира с Максимом, который ее терпел, стала для нее удобным пристанищем.

«В ящике тумбочки, кошелек. Возьми, сколько надо», – Анна махнула рукой, стараясь, чтобы в голосе не прозвучало раздражение.

Мария тут же просияла. «Спасибо, ты лучшая! Я тебе обязательно верну!» Она юркнула в спальню, а Анна снова взглянула в зеркало. Рядом с ее отражением, в его глубине, на стене за спиной, была едва заметная трещинка, идущая от потолка вниз. Старый дом. Максим все собирался ее зашпаклевать. Анна провела пальцем по экрану ноутбука, выводя его из спящего режима. Чертеж снова замер перед ней – четкий, логичный, предсказуемый мир, который она умела контролировать. Она не знала, что эта трещина на стене скоро станет для нее единственным окном в другой мир, а ее собственное отражение в зеркале – изображением незнакомки из прошлой, такой прочной и нерушимой жизни.

Глава 2. Хрупкая геометрия

Вечер натянулся над городом, как тонкий, пропитанный городским светом шелк. В квартире пахло жареной картошкой с грибами – Максим, вопреки всем их негласным договоренностям о здоровом питании, иногда баловал себя «студенческим ужином». Анна, свернувшись калачиком в углу дивана, наблюдала за ним. Он стоял у плиты, широкоплечий, собранный, в дорогих матово-черных брюках и простой белой футболке, которая идеально сидела на его атлетическом торсе. Рукава были закатаны, обнажая сильные предплечья с проступающими венами. Он ловко встряхивал сковороду, и облако ароматного пара на мгновение окутало его. Он был ее скалой, ее самой надежной точкой опоры в этом мире.

– Папаша наш, прямо, расцвел, – тихий, слегка слащавый голос Марии прозвучал с другого конца дивана.

Анна перевела взгляд на сестру. Та сидела, поджав под себя ноги, в одном из своих изящных комплектов – короткие шорты и обтягивающая топ нежного, пудрового цвета. Ее светлые волосы были уложены в идеально небрежную прическу, на лице – легкий, почти невесомый макияж, подчеркивающий голубизну глаз. Она выглядела как инсталляция «Идеальная девушка на отдыхе». В ее руке был смартфон, и большой палец машинально листал ленту.

– С чего это? – отозвался Максим, не оборачиваясь. В его голосе прозвучала усталая терпимость.

– Ну, я смотрю, ты и готовишь, и по дому все, и с Аней возишься, – Мария сделала маленькую паузу, чтобы ее слова обрели вес. – Просто я помню, каким ты был до… Ну, знаешь. Вечный дедлайн, вечные встречи. А сейчас… Домовитый какой.

Анна почувствовала, как по ее спине пробежали мурашки. Фраза «возишься с Аней» прозвучала так, будто она была его хобби, коллекционной куклой или, того хуже, обузой. Она посмотрела на Максима, ожидая его реакции. Он лишь плечом пожал, сосредоточенно перекладывая картошку на тарелки.

– Жизнь меняется, Маш. И приоритеты тоже.

– Это я понимаю, – вздохнула Мария, переводя свой взгляд, томный и немного оценивающий, на Анну. – Просто ты у нас совсем зазвездилась, сестренка. Карьера, проекты… Хорошо, что хоть Макс тебя на землю опускает. Настоящий мужчина, он должен быть опорой, а не тенью.

Воздух в гостиной сгустился, стал вязким, как сироп. Анна медленно выпрямилась на диване. Она ненавидела эти пассивно-агрессивные выпады сестры. Мария всегда умела вставить ядовитое словцо, прикрытое маской заботы.

– Знаешь, Мария, – начала Анна, и ее голос прозвучал тише обычного, но в нем зазвенела сталь, – моя карьера – это не «звездность». Это моя работа. Та самая, что оплачивает половину счетов в этой квартире, включая твои бесконечные такси до «перспективных» собеседований. А Максим – не моя «опора» в том смысле, что он мне что-то должен. Он мой партнер. Мы – команда. И в нашей команде нет того, кто кого-то «опускает на землю».

Она не отводила взгляда от сестры. Та сначала попыталась выдержать его, ее кукольное личико сохраняло маску невинности, но потом губы ее дрогнули, и она опустила глаза на экран телефона, делая вид, что ее что-то заинтересовало.

– Я не это имела в виду… Ты все всегда так серьезно воспринимаешь, – пробормотала она.

Максим в это время расставлял тарелки на обеденном столе. Он подошел к дивану, его высокая фигура на мгновение отбросила тень на обеих женщин. Он наклонился к Анне, и его крупная, теплая ладонь легла ей на затылок, сильными пальцами помассировав напряженные мышцы шеи.

– Перестаньте, девочки, – сказал он спокойно, его бархатный бас, казалось, впитал в себя всю напряженность в комнате. – Аня, не кипятись. Маша, хватит провоцировать. Идите есть, пока картошка горячая.

Его прикосновение было, как всегда, исцеляющим. Напряжение внутри Анны стало понемногу рассеиваться. Она подняла на него глаза и встретила его взгляд – карие, глубокие глаза, в которых сейчас читалась усталость, но и бесконечная поддержка. Он понимал. Всегда понимал.

Она кивнула и встала с дивана, слегка встряхнув головой, словно отряхиваясь от неприятного разговора. Мария, с надутым видом, нехотя поплелась за ней к столу. Геометрия их вечера была нарушена. Треугольник, некогда прочный и равносторонний, дал трещину. Анна села за стол, глядя на золотистую, хрустящую картошку на своей тарелке. Она все еще чувствовала тепло ладони Максима на своей коже. Но где-то глубоко внутри, в самом укромном уголке ее сознания, впервые шевельнулся холодный, неприятный вопрос: а что, если эта хрупкая конструкция, которую она называла своей жизнью, не такая уж и прочная? Что, если однажды ее скала даст трещину? Она отогнала эту мысль, как назойливую муху. Сейчас был вечер, пахло вкусной едой, а ее муж сидел напротив и улыбался ей через стол своей особой, немного сдержанной улыбкой, которая была предназначена только для нее. Этого было достаточно. Пока что.

Глава 3. Искусство показухи

Субботнее утро застало Анну в ее любимом кафе «У Клемана». Заведение пряталось в арочном проеме старого дома, его стены были выложены потертым кирпичом, а в воздухе витал стойкий аромат свежеобжаренных зерен и слоеной выпечки. Анна заняла столик у окна, за которым копошился оживленный утренний рынок. Перед ней стоял латте в глиняной кружке, а рядом лежала папка с эскизами. Она с наслаждением делала пометки на полях, чувствуя, как творческая энергия наполняет ее после недели рутинных расчетов.

Этот маленький ритуал – суббота, кафе, эскизы – был ее личным святилищем. До того, как появилась Мария со своим вечным «можно я с тобой?».

Дверь кафе звякнула, впуская порцию уличного шума и Ольгу. Она вошла, как выходит на подиум – медленно, давая себя рассмотреть. На ней был струящийся плащ цвета пыльной розы, дорогие кожаные ботильоны на каблуке-шпильке и огромные солнечные очки, скрывающие половину лица. Она помахала Анне изящной рукой с безупречным маникюром и направилась к ее столику, по пути на ходу снимая плащ и оставляя его живописно висеть на спинке стула. Под плащом обнаружился ультрамодный костюм – короткий жакет и юбка-карандаш.

– Ну, привет, затворница! – голос Ольги звенел, как хрустальный колокольчик. Она присела, окинув взглядом Анну, ее простую белую рубашку и джинсы. – Все в своих чертежах? Мир снаружи совсем не интересует?

– Интересует, но выборочно, – улыбнулась Анна, откладывая карандаш. – Ты сияешь. Новый трофей?

– Трофей? – Ольга сделала глаза еще больше, изображая невинность. – Я просто живу, солнышко! Хожу на йогу, открываю для себя медитацию, вчера была на потрясающей выставке современного искусства… Федя водил.

«Федя» – это, судя по всему, был новый спутник. Федя сменил Сережу, а Сережа – Игоря. У Ольги была коллекция, но не мужчин, а их подарков и впечатлений, которые можно было выставить напоказ.

– И как искусство? – спросила Анна, отхлебывая латте.

– Гениально! Абсолютно эпатажно! – Ольга оживилась. – Представь, огромный зал, а в центре – груда ржавых гаек, и все это называется «Рождение Венеры в эпоху пост-индустриализма». Фотка просто огонь! – Она уже листала галерею на своем телефоне, чтобы продемонстрировать.

Анна смотрела на нее и думала, что Ольга и сама была произведением искусства – искусства жить напоказ. Каждый ее жест, каждое слово, каждый предмет гардероба были тщательно подобраны для создания идеальной картинки. Не было в ней ни одной трещинки, ни одной живой, неотполированной эмоции.

– А ты не задумывалась, Оль, – медленно начала Анна, вертя в пальцах карандаш, – что все это – йога, выставки, Феди – оно тебе надо? Или надо просто для ленты?

Ольга на мгновение замерла, ее идеальное лицо дрогнуло. Затем она снова надела маску легкой обиды.

– Вот всегда ты так! Всегда ищешь какую-то подоплеку. Не всем же, как тебе, наслаждаться скучными чертежами и сидеть вечерами с мужем у телевизора. Я познаю мир! Я ищу себя!

– Я не ищу подоплеку, – Анна положила карандаш и посмотрела на подругу прямо. – Я просто вижу, что ты не живешь, а играешь в жизнь. Как в сети – выставляешь напоказ только глянцевые моменты. А что там за кадром? Пустота?

– У тебя очень удобная позиция, – голос Ольги стал холоднее. – У тебя есть все: карьера, муж, уютное гнездышко. А у кого-то этого нет! И кто-то пытается наполнить свою жизнь яркими красками, а не серым бетоном, как ты!

– Мои «серые» бетонные коробки дают людям реальные стены над головой, Ольга. А твои «яркие краски» смываются первым же дождем. Федя сменится Васей, йога – боксом, а гениальная выставка – очередным модным флешмобом. И что останется? Папка с красивыми фотками?

Ольга резко встала, ее лицо горело. Она схватила свой плащ и сумочку.

– Знаешь, Аня, иногда твоя правда бывает очень утомительной. И очень… селянской. Позвони, когда перестанешь всех поучать.

Она развернулась и пошла к выходу, ее каблуки отчаянно стучали по каменному полу. Дверь снова звякнула.

Анна осталась сидеть одна. Она чувствовала себя виноватой. Может, и правда, слишком жестко? Но смотреть на эту вечную погоню за одобрением незнакомцев было невыносимо. Она вздохнула и посмотрела в окно. Там, на рынке, торговка с красными от ветра щеками заворачивала в газету пучок зелени для пожилой женщины. Было что-то невероятно настоящее, осязаемое в этой сцене. Просто жизнь, без фильтров и хэштегов.

Она допила остывший кофе и снова взялась за карандаш. Но линии на бумаге уже не хотели складываться в четкие формы. Ее собственная жизнь, такая прочная и выстроенная, вдруг показалась ей слишком хрупкой. Потому что ее держали на плаву реальные, а не показные вещи – любовь Максима, ее работа, вот это кафе. А что держало на плаву Ольгу? Один лишь ветер. И Анна вдруг почувствовала не злость, а щемящую жалость. Быть вечным актером в собственном спектакле – какая это изматывающая работа.

Глава 4. Коктейль с привкусом свободы

Вечер пятницы гудел в жилах города лихорадочным, пульсирующим током. Анна стояла перед зеркалом в своей спальне, чувствуя себя немного не в своей тарелке. Вместо привычных удобных джинсов и рубашки на ней было короткое черное платье, которое она не надевала со времен корпоратива два года назад. Оно сидело чуть теснее, чем раньше.

– Ну что, готова окунуться в настоящую жизнь? – раздался голос Ольги из гостиной.

Она вошла в спальню, и Анна ахнула. Ольга была воплощением ночного гламура – платье с опасным декольте, переливающееся, как крыло жука, туфли на невероятной шпильке, делающие ее ноги бесконечными. Ее волосы были уложены в идеальные волны, а макияж подчеркивал скулы и губы. Рядом с ней Анна чувствовала себя серой мышкой, переодетой на карнавал.

– Я выгляжу нелепо, – констатировала Анна, пытаясь оттянуть подол платья.

– Ты выглядишь потрясающе! – возразила Ольга, подходя и поправляя на ней прядь волос. – Перестань быть архитектором. Сегодня вечером ты просто женщина. Без планов, без чертежей. Только музыка, коктейли и приключения.

Последнее слово она произнесла с таким сладостным заговорщическим видом, что у Анны екнуло внутри. «Приключения» в понимании Ольги редко заканчивались чем-то хорошим.

Мария, наблюдавшая за сборками с порога, фыркнула:

– Да, развейся, сестренка. А то вся в работе закисла. Только смотри, наш домовитый Максим не расстроился.

Анна проигнорировала колкость. Максим, узнав о ее планах, лишь улыбнулся своей спокойной улыбкой и сказал: «Тебе правда не помешает развеяться. Только чтоб к трем ночи Золушка была дома». Его доверие было как теплый плед – уютно и немного давило грузом ответственности.

Клуб «Афродита» оказался местом, где вкус был принесен в жертву роскоши. Все было из бархата, хрома и зеркал, отражавших бесконечные версии одних и тех же людей. Музыка била в уши тяжелым, монотонным битом, а воздух был густым от смеси дорогих духов, пота и алкоголя.

Ольга, как рыба в воде, повела ее к бару, где уже сидели двое мужчин. Один – высокий, с загорелым, но пустым лицом спортивного типа, в дорогой, но безвкусной рубашке с расстегнутыми пуговицами. Второй – постарше, с внимательными, бегающими глазами и слишком белыми зубами.

– Анна, это Артем и Виктор, – прокричала Ольга ей на ухо. – Парни, это Аня, моя лучшая подруга, гениальный архитектор!

– Архитектор? Серьезно? – Артем (спортивный) оценивающе посмотрел на нее. – Значит, любишь все твердое и устойчивое?

Анна насильственно улыбнулась. Виктор (со зубами) жестом подозвал бармена.

– Дамы, что будете пить? За мой счет, конечно. Не каждый день встречаешь таких одухотворенных.

Ольга тут же заказала какой-то сложный коктейль в бокале с сахарным ободком. Анна, чувствуя себя не в своей тарелке, попросила просто джин-тоник. Коктейли прибыли. И еще одни. И еще. Парни были щедры и настойчивы. Артем пытался рассказывать байки о своих бизнес-подвигах, а Виктор сыпал плоскими комплиментами, его взгляд постоянно скользил по ее декольте.

Анна пила, чувствуя, как алкоголь разжигает внутри легкую, приятную теплоту, но не может заглушить растущее чувство фальши. Ее мозг, привыкший анализировать, выдавал неутешительные вердикты: «Натуральный лак. Дорогой, но безвкусный. Поза неестественна. Взгляд пустой». Она ловила на себе восхищенные взгляды других мужчин и понимала, что это восхищение не ей, а тому образу, в который ее загримировали платье и алкоголь.

– Ну как? – прошептала Ольга, подходя к ней в туалетной комнате, где они ненадолго укрылись от грохота. – Артем от тебя без ума! Говорит, ты не такая, как все.

– Я и правда не такая, как все, – с горьковатой усмешкой ответила Анна, глядя на свое отражение в зеркале. – У них у всех здесь одна цель. А у меня… А какая у меня цель, Оль? Напиться с незнакомцами? Почувствовать себя желанной? Я и так это чувствую с Максом. Только без этой дешевки.

– Боже, да расслабься ты! – Ольга зло поправила помаду. – Просто получи удовольствие! Ты же свободная женщина!

Свободная. Анна смотрела на блестящие глаза подруги, на ее возбужденное лицо. Это была не свобода. Это была иллюзия свободы, купленная за несколько коктейлей. Настоящая свобода была там, в их тихой квартире, где она могла быть собой – в растянутом свитере и с папкой эскизов.

Вернувшись к бару, она поняла, что не может больше. Воздух клуба стал давить на нее, музыка – бить по вискам. Артем попытался обнять ее за талию, и ее тело напряглось, как струна.

– Знаешь, я плохо себя чувствую, – сказала она Ольге, отстраняясь от мужчины. – Мне надо идти.

– Что? Ты серьезно? Все только начинается!

– Для меня уже закончилось, – Анна взяла свою сумочку. – Извини.

Она видела, как лицо Ольги исказилось разочарованием и злостью. «Опять все испортила», – прочитала она на нем. Не прощаясь с мужчинами, которые смотрели на нее с глупым недоумением, Анна пробилась сквозь толпу к выходу.

Дверь клуба захлопнулась за ней, отсекая какофонию. Она очутилась в прохладной, почти безлюдной ночи. Глубоко вздохнув, она почувствовала, как легкие наполняются свежим, холодным воздухом. Свобода. Вот она. Не в шуме и чужих взглядах, а в этой тишине, в возможности пойти домой, к своему мужу, к своей жизни. Она достала телефон, чтобы вызвать такси, и улыбнулась. Вечер не был провалом. Он был важным уроком. Она узнала, что ее «скучная» жизнь – это именно то, чего она хочет. И это знание стоило дюжины коктейлей.

Часть 2: Удар

Глава 5. Каменное заклятье

Ночь, только что бывшая душной и густой в подступах к клубу, на задних улочках резко похолодела и выцвела. Фонари стояли редкие, отбрасывая на брусчатку жидкие, дрожащие островки света, за которыми начинались провалы в абсолютную черноту. Воздух пах влажным камнем, пылью и едва уловимым, затхлым духом реки. Анна, выйдя из такси на полпути, чтобы пройтись и остыть, теперь жалела об этом. Эйфория от побега сменилась трезвой, неприятной зябкостью. Каблуки отчаянно стучали по булыжнику, и этот стук, гулко отдававшийся в глухих стенах складов, казался единственным звуком во всем мире.

Она достала телефон, чтобы написать Максиму, что скоро будет, но в кармане платья не нашла его. С ужасом вспомнила – она клала его на стойку бара, когда заказывала последний, недопитый коктейль. Оставить его там, рядом с этими мужчинами… Холодок под кожей стал ощутимее. Она ускорила шаг, нащупывая в сумочке ключи. Еще пара поворотов – и она выйдет на свою, хорошо освещенную улицу.

Шаги позади себя она услышала не сразу – ее собственные каблуки заглушали все. Но когда она на секунду замерла, чтобы перевести дух, они не смолкли. Тяжелые, мужские, ритмичные. Кто-то шел за ней. И догонял.

Анна инстинктивно прибавила шагу. Шаги сзади тоже участились. Сердце заколотилось где-то в горле, перекрывая дыхание. Она рискнула оглянуться. В полумраке, метрах в десяти, шел тот самый Артем, спортивного вида. Он не кричал, не звал ее. Он просто преследовал, и в его молчаливой целеустремленности было что-то животное, от чего кровь стыла в жилах.

– Отстань! – крикнула она, и ее голос, сорвавшийся на высокой ноте, пропал в гулком переулке.

Он не ответил. Только ускорился еще. Она побежала. Проклятые каблуки подворачивались, платье цеплялось за ноги. Она слышала его тяжелое дыхание все ближе. Вот он уже почти рядом, его тень настигла ее, легла на землю перед ней.

Сильная рука сдавила ее плечо, грубо развернула.

– Куда так быстро, архитектор? – его дыхание пахло дорогим виски и чем-то кислым. Лицо в полумраке казалось чужим, искаженным низменной страстью. – Мы же только начали знакомиться…

– Я сказала, отстань! – попыталась вырваться Анна, но его хватка была железной.

– Не будь зазнайкой. Такая одинокая… красивая… – его другая рука скользнула по ее бедру. – Давай продолжим в более уютной обстановке.

Ужас, острый и физический, ударил в голову. Она поняла, что это не флирт, не попытка познакомиться. Это было нечто гораздо более древнее и страшное. Ее тело среагировало раньше сознания. Резким, отточенным на тренировках движением она всадила колено ему в пах.

Артем с выдохом, похожим на стон, отпустил ее и согнулся. Анна, не думая, рванула прочь. Адреналин заливал ее тело свинцом, ноги стали ватными. Она бежала, не видя дороги, слыша за спиной его хриплое, полное ярости ругательство.

«Добегу… Сейчас выбегу на улицу… Люди… Машины…»

Но он настиг ее снова. На этот раз не сзади, а сбоку, вынырнув из темноты подворотни. Его лицо было багровым от злости и боли.

– Сучка! – прошипел он.

И в его руке что-то блеснуло. Что-то тяжелое и тупое. Не успев даже вскрикнуть, она увидела короткий замах. Мир взорвался ослепительной, алой вспышкой где-то в виске. Удар был оглушительным, не столько болезненным, сколько невероятно громким, как будто внутри ее черепа разорвалась бомба.

Она не почувствовала падения. Ощущение было таким, будто мир резко перевернулся, и небо с землей поменялись местами. Она лежала на холодной, шершавой брусчатке, щекой прижавшись к мокрому камню. В ушах стоял оглушительный звон, а перед глазами плясали черные и багровые пятна. Она видела его ноги – дорогие ботинки на полированной подошве. Они приблизились, постояли над ней. Пнули ее в бок, проверяя. Она не почувствовала боли, только глухой толчок.

Потом он наклонился. Его лицо, расплывчатое, как в дурном сне, появилось в ее поле зрения. Он что-то сказал, но она не разобрала слов – только шевелящиеся губы и ненависть в глазах. Потом он выпрямился, и его шаги затихли в ночи.

Она лежала. Не могла пошевелиться, не могла крикнуть. Мысли текли с чудовищной, ледяной ясностью. «Я жива. Я все вижу. Я все слышу. Я не могу двигаться. Почему я не могу двигаться?»

Она видела трещину в камне прямо перед своими глазами. Видела отражение далекого фонаря в лужице. Слышала, как где-то далеко завыла сирена. Ее сознание, ясное и острое, было заперто внутри неподвижного тела. Оно билось в этой темной, безмолвной темнице, как мотылек, попавший в банку.

«Максим…» – подумала она, и мысль о нем была такой же реальной и острой, как камень под щекой.

Потом из темноты вынырнули другие ноги – в стоптанных кроссовках. Женский испуганный голос: «Ой, Боже мой! Девушка! Вы живы? Кто-то, вызывайте скорую!»

Анна видела склонившееся над ней испуганное лицо незнакомки. Видела, как вокруг начали собираться другие тени. Но она не могла им ничего сказать. Не могла даже моргнуть. Она могла только смотреть. Смотреть и думать. Последней осознанной мыслью, прежде чем сознание начало уплывать в темноту, было: «Я здесь. Я все еще здесь. Не уходите…» Но мир уже расплывался, звуки становились далекими, как из-под толщи воды. И наступала тишина.

Глава 6. Предвестники тишины

Первым к Анне пришло обоняние. Резкий, тошнотворно-сладкий запах дезинфекции, въевшийся в пластик, бетон и человеческое горе. Он висел в воздухе, не смешиваясь ни с чем, отдельным, невыносимым слоем. Потом вернулся слух – приглушенные шаги за стеной, металлический лязг каталога, дальний, прерывистый плач. И наконец, осязание – тупая, разлитая по всему телу тяжесть, будто ее залили свинцом, и острая, сверлящая боль в виске, пульсирующая в такт замедленному, гулкому стуку в ушах.

Она не могла пошевелить ни рукой, ни ногой. Не могла открыть глаза. Веки были неподъемными, словно на них положили свинцовые плиты. Паника, холодная и липкая, поползла из глубины сознания. Она попыталась крикнуть, но ее голос не издал ни звука. Горло было парализовано. Легкие работали сами по себе, ровно и механически, не подчиняясь ее воле.

Я в больнице. Я жива. Но что со мной? Почему я не могу двигаться?

Мысли метались, как подстреленные птицы, ударяясь о стены ее собственного черепа. Воспоминания о переулке, о лице Артема, о вспышке боли – все это было смутно и разрозненно, как обрывки кошмара.

Дверь в палату скрипнула. Шаги. Несколько пар. Один набор – тяжелый, мужской, уставший. Она узнала его быстрее, чем сознание успело оформить мысль. Максим.

– …стабильно тяжелое, – говорил чужой, усталый мужской голос. Врач. – Черепно-мозговая травма, отек… Мы сделали все, что могли. Сейчас главное – не допустить вторичных осложнений.

– Она… она придет в себя? – голос Максима был чужим – надтреснутым, лишенным всякой привычной уверенности. В нем слышалось отчаяние, которое резануло Анну больнее, чем любой скальпель.

Будь она способна заплакать, слезы хлынули бы рекой. Она была в сознании! Она слышала его! Она пыталась издать хоть какой-то звук, хоть шевельнуться, чтобы дать ему знак.

– Сложно сказать, – голос врача был профессионально-бесстрастным, и в этой бесстрастности крылась бездна ужаса. – Мозг – штука тонкая. У нее констатировано вегетативное состояние. Вегетативное состояние.

Анна замерла внутри. Вегетативное состояние. Слова прозвучали как приговор, оглушительный и окончательный.

– Это… что это значит? – прошептал Максим.

– Это значит, что ее сознание, пострадало. Она не понимает, не слышит, не чувствует. Но… – врач сделал паузу, и Анна мысленно закончила за него. Ничего не может сказать. Может непроизвольно открывать глаза, издавать звуки, гримасничать, даже улыбаться или хватать предметы рефлекторно, но все это не осознанно и не целенаправленно. – Моторные функции тела практически полностью парализованы. У Анны, пока никакой двигательной активности нет.

В палате повисла тишина, такая густая, что ее можно было резать ножом. Анна чувствовала, как рука Максима сжала ее неподвижную, холодную кисть. Его прикосновение, обычно такое сильное и уверенное, теперь было трепетным, почти робким.

– Я понял, – тихо сказал Максим. Словно отрезал.

Потом пришла Ольга. Анна узнала ее по стуку каблуков и по запаху дорогих духов, которые теперь вступали в непримиримый конфликт с больничной вонью.

– Боже мой, Макс, как она? – ее голос был неестественно громким, пронзительным.

– Тяжело, – односложно ответил Максим.

– Я не могу в это поверить! – Ольга приблизилась к кровати. Анна почувствовала на своем лице ее взгляд. – Мы же просто весело проводили время! А эта… тварь! Я ему руки пообломаю!

Анна мысленно вздохнула. Даже здесь, даже сейчас Ольга не могла просто быть. Ей нужно было драматизировать, играть роль лучшей подруги, сраженной горем.

– Спасибо, что пришла, Оль, – сказал Максим, и в его голосе сквозь усталость пробивалась легкая досада.

– Конечно! Я всегда рядом! – Ольга помолчала, и Анна буквально почувствовала, как та достает телефон. – Я.… я позвоню потом. Держись.

И ушла. Стук каблуков затих в коридоре. Анна осталась наедине с Максимом и с гулом нарастающего внутри ужаса. Вегетативное состояние. Она – умная, независимая, живая Анна – была заперта в собственной голове. Она слышала, как Максим тяжело дышит, как он сглотнул ком в горле. Она чувствовала, как его пальцы сжимают ее руку все сильнее, словно он пытался силой воли передать ей свою жизнь.

Я здесь, Макс, – кричала она внутри. – Я здесь! Не отпускай мою руку. Умоляю, не отпускай.

Но снаружи не было ничего. Только неподвижное тело и тихие, прерывистые всхлипывания ее мужа, который думал, что остался один.

Книга 2: Скафандр

Часть 3: Стеклянный ящик

Глава 7. Возвращение в клетку

Возвращение домой было похоже на въезд в музей восковых фигур, где все экспонаты были слепками ее прошлой жизни. Максим осторожно ввез коляску в прихожую, и Анну окутал знакомый запах – кофе, старой древесины и лака для паркета. Но теперь к нему примешивались лекарственная горечь, исходившая от нее самой, и запах новой, чужеродной мебели – этой уродливой, скрипучей коляски.

Он принес ее в гостиную. Комната была прежней, но воспринималась иначе. Все было слишком высоким, слишком далеким. Ее любимый диван, на котором она любила читать, теперь возвышался как неприступная гора. Книжные полки упирались в потолок. А большое венецианское зеркало, в котором она когда-то ловила свое отражение, теперь показывало лишь странную, неподвижную куклу в инвалидном кресле, укутанную в плед. Чужую.

Максим поставил коляску у стены, аккуратно, как выставляют дорогую вазу.

– Вот и дома, Анечка, – произнес он тихо, поправляя плед на ее коленях. Его пальцы коснулись ее руки, и она почувствовала это прикосновение как удар тока – единственную точку контакта с реальностью. Но он тут же убрал руку, словно обжегшись. – Все будет хорошо. Я обещаю.

Он говорил это больше для себя, чем для нее. Потом его телефон зазвонил, и он, бросив на нее полный вины взгляд, вышел из комнаты, оставив ее одну.

Одиночество в четырех стенах, когда ты не можешь пошевельнуться, – это особый вид пытки. Взгляд, лишенный возможности отвестись, упирался в белую стену напротив. На ней была та самая, едва заметная трещина, идущая от потолка. Раньше она ее не замечала. Теперь трещина стала ее вселенной. Она изучала каждую ее неровность, каждый изгиб. Это был ее пейзаж, ее горизонт. Иногда по трещине ползла муха, и Анна следила за ней с завистью дикого зверя, запертого в клетке. Муха могла улететь. Она – нет.

Через некоторое время в комнату вошла Мария. Она остановилась в дверном проеме, скрестив руки на груди, и окинула Анну долгим, невыразительным взглядом. На ней был тот самый шелковый халатик Анны.

– Ну что, сестренка, вернулась, – произнесла она без тени теплоты. – Думала, тебя в каком-нибудь спецучреждении определят. А Максим, я смотрю, решил героем быть.

Анна молчала. Внутри нее все сжималось в тугой, болезненный комок. Она видела, как взгляд Марии скользнул по коляске, по ее неподвижным рукам, и в ее глазах мелькнуло что-то похожее на брезгливость.

– Лежишь тут теперь, как царевна Несмеяна, – продолжила Мария, подходя ближе. – А мы тут все за тебя хозяйничать должны. Максиму готовить, убираться… Ты хоть понимаешь, как нам теперь тяжело?

Понимаю! – закричала Анна внутри. Я все понимаю, ты дура!

– Ничего не скажешь, конечно, – вздохнула Мария, словно отвечая на ее безмолвный крик. – Ну ладно, лежи. Только не смотри так укоризненно. Сама виновата. Кто по ночам по сомнительным районам шляется?

Она повернулась и вышла, оставив за собой шлейф дорогого парфюма, который теперь казался Анне ядовитым. Дверь в гостиную не закрылась до конца, и оттуда донеслись приглушенные голоса.

– …не могу постоянно тут сидеть, Маша! – это был голос Максима, сдавленный, усталый. – Работа, кредит за квартиру… Ей нужен постоянный уход!

– А я что? Я сиделка? – огрызнулась Мария. – Я свою жизнь должна поставить на паузу? Ты же видишь, в каком она состоянии. Это уже не человек, а растение. Овощ.

Слово повисло в воздухе, тяжелое и уродливое, как пуля. Овощ. Оно впилось в Анну, обжигая изнутри. Она видела часть коридора в щель приоткрытой двери. Видела, как Мария положила руку на плечо Максиму.

– Макс, ты должен подумать о себе. Это же безнадежно. Рано или поздно ее придется куда-то пристроить.

Максим ничего не ответил. Он просто тяжело вздохнул. И этот вздох для Анны прозвучал громче любого согласия.

Щелчок. Дверь в ее комнату закрылась, оставив ее снова наедине с белой стеной и трещиной. Но теперь трещина казалась не просто деталью интерьера. Она была метафорой ее жизни. Ее семьи. Ее собственного разума, запертого в разрушающейся оболочке.

Она смотрела в стену, а внутри нее бушевал ураган из ярости, отчаяния и бессилия. Она была жива. Она все понимала. Она слышала, как ее называют овощем, и чувствовала, как рушится все, что она так тщательно выстраивала. И не могла сделать абсолютно ничего. Кроме как смотреть на эту чертову трещину. И ждать. Ждать чуда, которого, судя по всему, никто не собирался совершать.

Глава 8. Две недели у стены

Дни слиплись в однородную, липкую массу времени, лишенного привычных вех – утра, дня, вечера. Их отмечали только смены света за окном: тусклый рассвет, на несколько часов заполнявший комнату серым, безрадостным светом, и постепенно сгущающиеся сумерки, превращавшие белую стену перед ней в подобие гигантского, беззвездного ночного неба.

Две недели.

Ее вселенная по-прежнему ограничивалась трещиной в стене. Она знала ее уже наизусть. Каждый мелкий изгиб, каждое ответвление, похожее на реку на старинной карте. Верхняя часть, у потолка, была темнее, будто когда-то там протекала вода. Потом трещина делала резкий зигзаг, словно дрогнула рука у невидимого картографа, и устремлялась вниз, к плинтусу, где терялась в тени. Иногда, когда солнце било под определенным углом, штукатурка вокруг трещины отливала перламутром, и на мгновение Анне казалось, что она смотрит в драгоценную, испещренную прожилками раковину. Но свет перемещался, и раковина снова превращалась в старую, побеленную стену в квартире, которая когда-то была ее домом.

Ее тело было склепом. Склепом, в котором томился ее живой, ясный, отчаянно бодрствующий разум. Мысли текли беспрестанно, как подземная река, не находящая выхода на поверхность. Она вспоминала.

…Первый рассвет на Эгейском море. Они с Максимом забрались на холм над маленькой бухтой. Воздух был густым и соленым, пах диким чабрецом и морем. Солнце поднималось из-за горизонта, окрашивая небо и воду в невероятные, огненные тона – алый, золотой, лиловый. Максим стоял сзади, обняв ее, его подбородок касался ее макушки. «Красиво», – прошептала она. «Не так красиво, как ты», – ответил он, и его голос был таким живым, таким близким, что по ее коже побежали мурашки. Она чувствовала каждую песчинку под босыми ногами, каждый порыв ветра, ласкающий кожу…

Воспоминание было таким ярким, таким осязаемым, что на секунду она почти почувствовала то тепло. А потом взгляд снова натыкался на трещину. На серую, безжизненную стену. Контраст был настолько жестоким, что внутри все сжималось в тугой, болезненный комок. Это было похоже на то, как если бы душа умершего человека могла наблюдать за своей прежней жизнью через замочную скважину, не имея возможности вернуться.

Утро восьмого дня. Максим, перед уходом, подошел к ней. Он выглядел уставшим, его лицо было осунувшимся, тень щетины делала его старше. Он аккуратно, почти с благоговением, покормил ее с ложечки безвкусной, теплой овсяной кашей.

– Вот и все, Анечка, – тихо сказал он, вытирая ей уголки губ салфеткой. Его прикосновение было единственным, что связывало ее с миром живых. – Маша, – он повернулся к сестре, которая с чашкой кофе в руках наблюдала за этим с безразличным видом, – в обед, пожалуйста, не забудь. Йогурт в холодильнике, тот, что детский, фруктовый.

– Да-да, конечно, – буркнула Мария, даже не глядя на него. – У меня своих дел полно.

Максим вздохнул, наклонился, и его губы на секунду коснулись ее лба. Это было похоже на прикосновение призрака – легкое, почти неосязаемое.

– Я скоро, – пообещал он и ушел.

Дверь закрылась. В квартире воцарилась тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов в коридоре. Мария прошлась по комнате, что-то напевая под нос, потом Анна услышала, как она включила телевизор в гостиной.

Шли часы. Солнечный зайчик медленно прополз по стене, осветив трещину, и так же медленно уполз в сторону. Обед. Анна ждала. Она мысленно представляла себе холодильник, белую баночку с йогуртом. Она уже почти чувствовала его прохладный, сладковатый вкус, единственное маленькое удовольствие в этом аду.

Но шаги в коридоре не приближались. Телевизор продолжал бубнить. Потом Мария, уже одетая, на каблуках, мелькнула в дверном проеме.

– А, черт, йогурт… – донесся ее бормочет себе под нос. Анна внутри встрепенулась. Да! Иди, принеси! – Но Мария лишь махнула рукой. – Ладно, с голоду не умрет. Все равно ничего не чувствует.

Щелчок входной двери. Ее оставили одну. Полностью одну. Наедине с нарастающим чувством голода.

Сначала это было просто легкое неприятное ощущение, фон. Но к вечеру голод превратился в настоящую пытку. Он был не таким, как у здорового человека – острым, локализованным. Нет. Это было глухое, давящее чувство пустоты, разлитое по всему телу, свинцовая тяжесть в желудке, от которой начинало слегка подташнивать. Она не могла даже постанывать от голода. Она могла только чувствовать его, часами, смотря на свою трещину, которая теперь казалась зловещей паутиной, опутавшей ее мир.

Она думает, что я ничего не чувствую. Она думает, что я овощ. Я здесь, я голодна, мне больно! – ее мысли метались, как пойманные в ловушку осы, жужжащие в стеклянной банке. Бесполезно.

Вечером вернулся Максим. Он пах улицей, ветром и усталостью.

– Ну как, покормила? – сразу спросил он, появляясь в дверях.

Мария, уже переодетая в домашнее, красила в коридоре ногти. Не отрываясь, она бросила: «Ага, конечно. Все по плану».

Ложь прозвучала так легко, так естественно, что у Анны внутри все оборвалось.

– Хорошо, – Максим подошел к Анне, его лицо смягчилось. – Сейчас, солнышко, покормлю.

Он разогрел бульон, аккуратно, с ложечки, стал кормить ее. Каждый глоток был мучительным напоминанием о том, что было до этого, о дне, полном пустоты и предательства. Она чувствовала тепло жидкости, ее солоноватый вкус. Это было одновременно и блаженство, и пытка.

Он покормил ее, поговорил с ней несколько минут о работе, о каких-то пустяках, глядя куда-то мимо ее глаз. Потом поцеловал в лоб и ушел, погасив свет.

Она осталась в темноте. Голод утих, сменившись другим, гораздо более страшным чувством – полной, абсолютной беспомощности. Она была не просто парализована. Она была невидима. Ее страдания, ее мысли, ее самость – все это не существовало для мира. Она была пустым местом в дорогом кресле, предметом мебели, о котором можно забыть. И это осознание было горше любого голода.

Глава 9. Эфир и отражение

Шепот за стеной. Приглушенные, но от этого не менее четкие слова, долетевшие из коридора, стали для Анны первым проблеском чего-то, кроме безысходности.

«…поставь ее к телевизору, Максим, – это был голос врача, приходившего на дом. – Да, я знаю, диагноз… Но мозг – загадка. Визуальные образы, звук… Это стимуляция. Мало ли, какая-то нейронная связь восстановится. Да и просто… Человечно это. Не перед голой стеной же ей томиться».

Максим что-то невнятно пробормотал в ответ. Анна замерла внутри, вся, превратившись в слух. Да, да, пожалуйста! – молила она мысленно. Любая перемена после двух недель созерцания трещины казалась спасением.

На следующий день он, хмурый и сосредоточенный, передвинул ее кресло. Спиной к ненавистной стене. Перед ним теперь стоял большой плазменный телевизор, черный и безжизненный. Максим взял пульт, щелкнул. Экран вспыхнул ярким пятном, и через секунду гостиную наполнили торжественные, величественные звуки. На экране проплывали залитые солнцем пейзажи – бескрайние саванны, по которым шли слоны, водопады, низвергающиеся в изумрудные бездны, коралловые рифы, кишащие жизнью. Документальный фильм о природе.

Для Анны это было подобно тому, как если бы умирающему от жажды подали бы чистую, холодную воду. После монотонного, серого плена стены ее сознание, изголодавшееся по информации, по красоте, по жизни, устремилось к экрану с жадностью утопающего. Она «впитывала» каждый кадр. Пение птиц, рев водопада, шелест травы – все эти звуки были бальзамом на ее израненную душу. Она не просто видела и слышала – она чувствовала. Почти физически ощущала тепло экваториального солнца на своей коже, влажную прохладу туманного леса. Это был побег. Единственный возможный для нее побег из тюрьмы собственного тела. Она мысленно летела над каньонами, плыла с дельфинами, пряталась в листве от взгляда большой кошки. Это было блаженство. Несколько часов чистого, ничем не омраченного блаженства.

Днем вернулась Мария. Она прошмыгнула в гостиную, бросив на Анну и телевизор равнодушный взгляд.

«Фу, скукота», – фыркнула она, услышав голос диктора, вещающего о миграции антилоп. Она схватила пульт и одним щелчком переключила канал.

Экран взорвался кислотными красками. Заиграла оглушительная, примитивная музыка, и на сцене запрыгали полуголые танцоры в блестках. Началось какое-то бессмысленное, крикливое ток-шоу, где гости перебивали друг друга на повышенных тонах. Для Анны, только что парившей в облаках над саванной, это было как обливание ледяной водой. Резкий, грубый звук резал слух, мельтешение на экране вызывало тошноту. Она пыталась отключиться, мысленно уйти обратно в свой мир, но грохот и визг были слишком навязчивыми.

Мария плюхнулась на диван, уткнулась в телефон, изредка поглядывая на телевизор и комментируя вслух внешность участников. Просидела так больше часа. Потом, видимо, ей надоело. Она лениво потянулась, зевнула и, не глядя, ткнула в пульт. Экран снова стал черным, безмолвным.

Тишина, наступившая после какофонии, была оглушительной. Но хуже тишины было другое. В глянцевой, темной поверхности отключенного экрана Анна увидела отражение. Смутное, искаженное, но узнаваемое. Силуэт коляски. И в ней – неподвижную, сгорбленную фигуру с безвольно опущенной головой. Себя.

Это было страшнее, чем трещина в стене. Трещина была просто частью пейзажа ее заточения. А здесь она видела себя со стороны. Видела это жалкое, беспомощное существо, этот «овощ», которым ее считали. Контраст между тем, кем она была внутри – мыслящей, чувствующей, тоскующей по красоте и свободе, – и этим отражением был настолько чудовищным, что внутри нее что-то оборвалось. Это была не просто боль. Это было уничтожение. Стирание ее личности.

Она провела так несколько часов, глядя в свое собственное, немое отражение в черном зеркале экрана, пока не стемнело и комната не погрузилась в полумрак.

Вечером пришел Максим. Он сразу заметил что-то не то.

– Маша! – его голос прозвучал резко, необычно для него. – Ты выключила телевизор?

– Ну да, – донесся из кухни равнодушный ответ. – А что такого? Надоело.

– Я же просил! Ей нужны стимулы! Она могла смотреть!

Раздались быстрые шаги. Мария появилась в дверях, вытирая руки полотенцем.

– Максим, ну что ты заводишься? Одумайся уже! Она ничего не видит и не слышит! Она овощ! Какие стимулы? Ты тратишь электричество впустую, а я тут с этой… с этой вещью в одной комнате целый день!

Слово «вещь» повисло в воздухе, тяжелое и окончательное. Анна ждала, что Максим взорвется, закричит, защитит ее. Но он лишь тяжело вздохнул, и в его голосе послышалась бесконечная усталость.

– Хорошо. Ладно. Иди.

Мария фыркнула и удалилась. Максим подошел к Анне, посмотрел на ее неподвижное лицо, на черный экран. Он не включил телевизор снова. Он просто постоял рядом, потом повернул кресло обратно, к стене. К ее трещине.