Читать онлайн Тени прошлого в наши дни бесплатно

Совершенно секретная смерть поэта

Рассказ

Любые совпадения реалий этого рассказа с обстоятельствами жизни, творчества и смерти поэта Арсения Ивановича Несмелова (Митропольского) так же случайны, как и расхождения между первыми и вторыми. Впрочем, умные люди недаром повторяют, что случайность есть проявление закономерности.

Нет смысла утомлять читателей описанием некоего места заключения. Скажем лишь, что расположилось оно в Гродекове (ныне посёлок Пограничный). На российском, а тогда советском Дальнем Востоке. Вот время действия конкретизируем: первые дни декабря 1945 года.

В одной из камер ждёт своей участи огромная масса русских эмигрантов. Их отловили за последние месяцы в Маньчжурии. Сюда переправили… Одних из Харбина, других… Но обойдёмся без деталей. Здесь и белые эмигранты всех поколений, и советские перебежчики.

На примере тех и других советские органы государственной безопасности доказывают партии, правительству и лично товарищу Сталину, что деньги на просвечивание бывшей Маньчжоу-Го тратились не зря. И японских милитаристов берут тёпленькими (в плену с ходу продолжают изучать). И их маньчжуро-китайских марионеток. А белых, которые мечтали о реванше и с японцами связались… Ну, пропадут птички. Коготок-то серьёзно увяз…

Итак, тюрьма. Камера…

Сидит уже немолодой человек, поседевший, похудевший и одутловатый. Декламирует негромко, без пафоса и веско:

Гробовое молчание вместо аплодисментов…

– Ну, Арсений Иванович, – тянет рассудительный голос сбоку, также немолодой. – Вы, батенька, конечно, поэт настоящий. И чувствуете всё, как полагается при вашем таланте. Только с чего вы взяли, что Родина о вас будет плакать?

– Виноват?

– Это уж мне перед вами виноватиться. А то я в своё время не мог понять, какой чёрт притащил лично вас к этому прохвосту!

– Вы Родзаевского имеете в виду?

Арсений Иванович вообще говорит, может быть, и не безучастно. Но спокойно.

– И якобы всероссийскую вашу фашистскую партию в целом. Или как вы ещё там именовались?.. А вы на кого подумали? Знаете, какое оскорбление сейчас самое страшное вот за этими стенами? «Фашист». Хотят человека с грязью смешать получше – фашистом называют. С учётом того, что германцы вытворяли на нашей земле все эти годы… Меня на сей счёт уже просветили, будьте покойны.

– Ну кто же мог знать? У нас-то, в Харбине? – звучит некий голос со стороны.

– А надо было думать… Взяли молодые остолопы у итальянцев ярлык, наклеили сами на себя… Потом решили, что народ под Советами это усвоит, вроде бы так же, как усвоил учение Маркса. Держите карман шире!

– Всё же, может быть… сжалятся? – продолжает тот же голос.

– Красные-то? – откликается обличитель Родзаевского. – Может быть, и сжалятся. Только вначале покарают. Я вон на допросах распинаюсь, что японцы в последние годы всех заставляли работать на себя, иначе… Страшно подумать! Могли и к эпидемиологам своим отправить для опытов.

– А что чекисты? – интересуется остролицый молодой человек.

– Слушают внимательно. Просят рассказать, что за слухи до меня доходили об этой лаборатории в Пинфане. Я, конечно, ничего не таю… Так ведь они всё равно мне вспомнят, что я от японцев должность взял, пусть небольшую. Ну хоть не расстреляют.

Остролицый молодой человек явно не прочь поддержать разговор:

– А скажите… Вы Родзаевского в августе видели?

– Вам-то зачем?

– Да я б ему в глаза посмотрел, – следует ответ. – Потом бы наплевал в лицо мерзавцу. Ну и в парашу макнул бы как следует. Он ведь смелый был только за спинами японцев, вы это знаете? И мы, дураки, вокруг стеной стояли… Главное, японцы мою группу в сорок первом с диверсионным заданием погнали, а Родзаевский нам ведь ещё до этого голову замутил… Вот и пришлось убеждаться, как народ нас, фашистов, принял.

– Да уж, в НКВД вас бы сдал не первый, так третий или пятый.

– Главное, не было расстрела. Всё-таки я людей не убивал и не взорвал ничего. Ну так на доследование уже не раз таскали, я вам говорил. Теперь вот тоже. Именно сюда почему-то… А знаете, что за штуку я услыхал о Родзаевском тут, в лагерях? Костя-то наш двадцать лет назад комсомольцем был. И активным. Только ему указали, что для поступления в вуз понадобится ещё в рабочих побыть. А он обиделся и в Харбин удрал. И развернулся… Ладно, хвалить коммунистов не будем. Но предавать зачем, если уж с ними связался? А теперь этот негодяй, пожалуй, и японцев продаст, лишь бы шкуру спасти. Нам он собственноручно капкан отворил, а сам сидел и книжонки свои поганые писал…

– Так… Родзаевский и семью предал, когда удирал из Харбина. Жену и малых деток спокойно оставил на милость чекистов. Зато с ним увязалась какая-то… уж не знаю… Не то экзальтированная барышня, не то просто гулящая девка.

– Просто гулящая девка не увязалась бы, – возражает остролицый молодой человек. – Эти свой профит знают. Если только за опиум не берутся. Скажите лучше: вы моих-то в Харбине так и не видели? Вы же отца знали… И… семью моей… невесты… не вспомнили?

– Увы… Ничего не могу о них сказать.

Голос Арсения Ивановича звучал, как и прежде, негромко. Однако с напором необыкновенным:

Остролицый молодой человек подсаживается к Арсению Ивановичу:

– Знаете… Я, кажется. понял, чем вы меня так восхитили… Ну ещё тогда, мальчишкой. Я ведь вам свои стихи показывал – может, помните?..

– Так ведь мне их показывал весь Харбин.

– А вы мне ещё посоветовали попробовать силы в прозе. Нашли, что я крайне наблюдателен… Эх, если бы меня с толку не сбили!.. Уехал бы я потихоньку в Шанхай… Даже в Америку перебрался бы! Там бы писать всерьёз начал… А тут отец нас с мамой хотел увезти, а маме с Харбином трудно было расставаться… И дед ведь рядом на кладбище, и бабушка… Потом уж японцы узду всерьёз накинули…

– А вы попали в «бригаду Асано»? – Арсений Иванович, видимо, пытался припомнить личность остролицего молодого человека.

Ответ не обошёлся без издевательской рифмы:

– В бригаду Асано, к подполковнику Наголяну. Повидал Халхин-Гол. Главное, напротив меня были такие же русские ребята, только с комсомольскими билетами… Потом японцы меня поставили на диверсионное обучение. Дальше… Повторяться не буду. Одного только не пойму… Вы ведь были и старше меня, и умнее, и опытнее… Хоть бы… тоже в Шанхай отправились!

– Харбин слишком напоминает Россию. Причём старую, уездную, губернскую… Даже несмотря на все современные веяния. Вы-то Россию знать не можете – родились в Харбине, как-никак… А у меня она под ногами лежала и сквозь душу прошла…

Арсений Иванович взял себя в руки. Продолжил, сдерживаясь чуть сильнее:

– Да… А Шанхай точно так же напоминает Запад. Там бы я по этой причине душевно потерялся. Я понимаю: китайцы рано или поздно от иноземных начал оставят только стены. Но пока этого не случилось, я харбинец. В Москве-то мне уж побывать не суждено. Хотя Владивосток отсюда не слишком далеко.

– И всё же… Родзаевскому, конечно, было бы опасно противоречить или отказывать. Но вы к нему, мне показалось… Как зверь на приманку…

– Может быть. Но разве дело в нём? Дело… в вас, например. А у вас было только три пути. Или раствориться хоть в Северной Америке, хоть в Южной. Да и по Европам… Или валяться в ногах у красных. Или искать то… что вы нашли. Когда-нибудь обо мне напишут, что я попытался влезть в вашу шкуру. И стихи писал с этой точки зрения.

– Да… Вы же говорили, что ваши псевдонимы – часть образа.

– Вот я и пытался вообразить, как бы мыслил ваш ровесник и единомышленник с поэтическим талантом. Это был мой изначальный подход.

– Ну да, как в случае с Козьмой Прутковым. Под его маской, извините, тоже бредятина писалась.

– Ничего, я не обижусь. Правда, Козьма Прутков был умным. Отсюда и афоризмы. К тому же его стихи – пародии. А пародия – всего лишь увеличительное стекло.

– Вы, главное, на допросах не признавайтесь, что фашист Дозоров – ваш псевдоним. Знают вас как Несмелова, и ладно.

– Нет уж. Офицеру вилять негоже. Да и всё равно вскроется. Харбин – город прозрачный. А то и вскрылось уже… Давайте я вам лучше снова что-нибудь почитаю.

– Спасибо! Вы, кстати, в лагере со стихами не пропадёте. Знаете, как уголовники любят устное художественное творчество? Разные там пересказывания… У них это называется «роман». А стихи даже лучше. Или рассказы ваши… Обоими ушами каждый будет слушать! Да и начальству можете прийтись по душе… Так! Господа, прошу не шуметь! Арсений Иванович читает снова.

… Арсений Иванович Несмелов проговаривал слова с какой-то особенной мягкостью:

А теперь зазвучали жёсткие нотки:

Снова гробовое молчание. Прерывает его остролицый молодой человек:

– Вы это написали в конце сорок первого? Или чуть попозже?

– Откуда вы догадались? Хотя расчислить можно. Меня-то японцы за пропаганду и идеологию отвечать натаскали и поставили. Я и согласился, чтобы невозбранно читать советскую прессу, да и литературу… И фильмы глядеть… Опять же, Совинформбюро слушать. – Несмелов помрачнел. – А германцев теперь побили те, с кем я некогда боролся… Я ведь прошел всю ту, прежнюю войну. С четырнадцатого года – посчитайте-ка… Но белую идею даже теперь не намерен попирать. В каком бы тупике Белое дело ни оказалось… Память адмирала не предам… И память Каппеля… Да больше мне, наверное, и не осталось ничего… Нет, не ободряйте меня… Не надо…

Вообще, на этот диалог, наверное, реагировали слабее, чем на стихи. По крайней мере, до людей не сразу дошло то, что Несмелов поднялся в порыве, прошёл по камере…

И вдруг начал заваливаться…

Но – вскочили. Столпились.

– Быстро! – зазвучала команда. – Надзирателей зовите! А пока уложите его. Если в больницу переправят – может, ещё спасут?!

– Доктор, а что это?

– Апоплексия, мне кажется… Инсульт, удар… Да зовите же!..

***

На следующий день, ближе к середине, остролицый молодой человек сидел в одном из кабинетов, предназначенных для тюремного начальства. Он ел обед, который, судя по набору и качеству блюд, уж явно не входил в арестантский рацион. Ел с какой-то странной смесью неторопливости и быстроты.

– Да вы ешьте спокойно, – подбадривал его некий человек в форме. – Вы заработали. Жаль только, что этот Митропольский-Несмелов скончался раньше времени. Такого упрямца до раскаяния и сотрудничества довести было бы надо. К тому же – поэт…

– Разрешите задать вопрос?

– Спрашивайте.

– Вы его думали использовать свидетелем против Родзаевского?

– Родзаевский и так пытается спасти себя… Он ведь не то, что вы…

Собеседник остролицего молодого человека встал со своего места:

– Сидите. И ешьте…

Начал прохаживаться по кабинету:

– Вот вы… Тогда оторвались от своих, пришли с повинной. И выдали всех, кого могли. Значит, осознали, что вас ввели в гнусные дела. Конечно, вооружённая служба в антисоветских отрядах… Потом – нелегальный переход границы, подложные документы, намерение осуществить диверсию в составе группы… За всё это вы несёте должное наказание. Но вы деятельно раскаялись. Нам все эти годы помогали честно. Надеюсь, что впредь не собьётесь. Досрочное освобождение вам мы проведём. Когда сможем. Устроитесь и поживёте по-хорошему… А Родзаевский… Сколько всего натворил и ещё имел наглость требовать помилования! Не буду даже уточнять, к кому он обращался с этим… Услуги, правда, тоже предлагал…

Дело вот в чём… Если кто-то сбежал за кордон, пока Советская власть не устоялась…

Ну, я вам разъяснял, кажется. Не приняли и не приняли, чёрт с вами. Сидите на здоровье в эмиграции, только в преступления против нас не лезьте. А вот если человек удрал, скажем, через несколько лет, как Несмелов… Это уже измена Родине. Плюс, конечно, шашни с Родзаевским и у японцев служба. Но… Дали бы гражданину лет десять, а там пусть сидит и думает, как войти в советскую жизнь. Захотел бы – помогли бы. В наших интересах, понятно. Человечек-то с именем… Да и талант у него был, это верно…

– Прошу прощения, можно снова задать вопрос?

– Пожалуйста, спрашивайте.

– Я продолжу действовать здесь?

– Нет. Я вас в Москву забираю. Дело такое… Вы в Харбине Охотина Льва Павловича знали?

– Его знали многие. Секретарь Родзаевского. как-никак.

– Ну вот, познакомитесь поближе. Готовится процесс над Родзаевским и ещё над некоторыми. Охотина туда выведут. Вас поставят к нему в камеру. Конкретные задачи объясним потом.

– Я понял вас.

– Теперь доедайте. Поедем через полчасика. Вещи ваши из камеры заберут – вам туда лишний раз соваться незачем… Там ведь тоже психологи сидят.

– А скажите… О моих близких так ничего и неизвестно?

– Да вы сами понимаете, что в Маньчжурии за обстановка.

Остролицый молодой человек согласился.

20-23.01; 19.03.2025

Дорога к забвению

Рассказ

Их домишкам – играть в молчанку,

Не расскажут уже они,

Как скакал генерала Молчанова

Мимо них адъютант Леонид.

Арсений Несмелое

Поэт Арсений Иванович Митропольский, более известный под литературным псевдонимом Арсений Несмелов, сидел в одной харбинской трущобе. Начиналось лето 1930 года. Маленькая комната с убогой мебелью. Вернее – снятый угол Каким-то образом там расположилась весьма убогая мебель. Надо учитывать, что впоследствии Несмелов описывал это логово как бы по касательной. Тень съёмщика и друга тогда интересовала автора гораздо больше.

Леонид Евсеевич Ещин, то бишь съёмщик, старался не вставать. В комнате и без того повернуться было сложновато. А уж ему – тем более.

Да и зачем, собственно, вставать? Дотянуться до чего-то можно и сидя. Книги и бумаги сдвинуты на дальний край стола. А по его середине красуется огромная бутыль шотландского виски. Здесь же две бутылки содовой воды. И два стакана.

– Откуда это? – спросил Несмелов.

– Благодетель наш, хороший человек, – ответил Ещин, имитируя кавказский акцент. Потом обычной русской речью рассказал: – Понимаешь, ему срочно товар понадобилось разгрузить. А людей отчего-то не нашлось. Тоже мне коммерсант! Но быстро подрядил меня. И кое-кого ещё. А денег у него в кассе не сразу хватило. Он нам и выдал часть товаром. В единственном экземпляре каждому. Мы, конечно, помянули добром нашу и вашу тётю. Но взяли. Мне вот это досталось… – Ещин погладил бутыль. – В знак уважения к поэтическому дарованию и человеческой доброте. А содовая водица – в знак премии.

– Надеюсь, деньги не зажилены?

– Да нет. Рассчитался, в конце концов.

Виски – в стаканах.

– Только вот не могу привыкнуть, что красоту эту приходится разбавлять. А то бьёт так… Куда тут нашей родимой! Тем более всем этим напиткам китайским… Если уж я еле справляюсь с виски, так это что-то значит!

– А сакэ ты не полюбил? – заинтересовался Несмелов.

– Всё японское однозначно любить и уважать – это уж для тебя скорее… Слишком ловкие они, японцы. Хотя при этом прямые и доблестные… Но культура их… Это да, умеет душевно успокоить. Даже нашего брата…

– Возможно. Однако ладно… За что пьём?

– Ты не очень удивишься? Память Маяковского.

– Как раз не удивлюсь. Он же был настоящим гением. Даром что красный. С самоубийством его, кстати, что-то не очень понятно. Судя по известным мне обстоятельствам, травили его в последнее время здорово. Может, в идее разуверился? В стихах его разные ноты. Да и пьеса эта – «Клоп»…

– Не чокаемся. Память честного, хоть и заблудшего русского поэта… Да будет милостивым судьёю ему Господь Бог, в коего он не верил.

Выпили.

– Ты содовой, содовой… – Несмелов проговорил это быстро, но как-то не спеша.

Ещин перевёл дух. Помолчал. Потом заявил напряжённо:

– Я вот думаю… Если такие титаны стреляются… Что же? Идея терпит крах?

– Сталин, как полагаю, иного мнения.

– Но и мужики по сёлам недовольны. Казаки тем более… Может, у нас в газетах, конечно, и подвирают. Или мировая печать. Но дыма без огня нет.

– Молодёжь тут, в городе, по крайней мере, воодушевилась.

– Только о фашистах этих с Юридического факультета не надо. Я всё же еврей, притом что русский офицер и человек православный. А они… Да половина из них – мальчишки, выросшие тут, в Харбине. Что они о России знают?

– Не знать можно… – Несмелов деловито разливал виски. – Но есть вера…

– А как можно верить в то, чего не знаешь? – вдруг бросил Ещин. – Что тогда? Я вот даже одной милой барышне задал этот вопрос… Недавно. Ничего – оставила без ответа. Даром что она писать пробует. Когда-нибудь, чего доброго, меня опишет. В не самом шикарном сочинении. А фашизм уродлив. Кроме бед, ничего не жди. Совращаются в него дурачки и бандиты по своему темпераменту. Такое не один я вижу, поверь! Даже если прямо сказать нелегко…

– А что бы ты предложил?

– Ничего. В том-то и дело. Мы никому ничего не можем предложить. Я знаю, что говорю… Тысячи вёрст по Сибири прочесал ведь с оружием, как и ты… И не приняла нас Россия. Не приняла… Это однозначно!

– Об адмирале подумалось? – не сразу спросил Несмелов.

– Разве только о нём? – тянул Ещин. – Вот Перхуров Александр Петрович… Слушай, как жаль, что наше Верхнее Поволжье он тогда, в восемнадцатом, поднять не смог. Скинули бы большевиков малой кровью – и дальнейшей Голгофы не было бы… Тында-рында…

– Но Молчанов, слава Богу, жив и здравствует.

– Да. Он вроде бы в Сан-Франциско. И, кажется, хорошо устроен. Всё-то я знаю.

– Тогда за здоровье Викторина Михайловича.

– За Перхурова тоже бы надо… Не пересидел ведь. И сцапали, и расстреляли…

– Тогда предлагаю за обоих по старшинству их проявления в Белом деле. Частим, конечно. Ладно…

Бутылка опустошалась не очень быстро. Но последовательно.

– Его превосходительство генерал-майор Викторин Михайлович Молчанов, – чеканил Ещин.

– Его превосходительство генерал-лейтенант Владимир Оскарович Каппель, – отзывался Несмелов.

– Его высокопревосходительство адмирал Александр Васильевич Колчак, – резонировал Ещин. Несмелов лишь кивнул, и крайне твёрдо.

Тосты шли в основном без чоканий. Впрочем, когда речь заходила о некоторых сослуживцах, стаканы всё же иной раз сближались.

– Ох, Лёнька, боюсь, опять напьёмся до положения риз наших…

– Слишком много кошмаров мы с тобой повидали.

Ещин задекламировал. Стихи были его собственными, но он их как будто с трудом вынимал из себя:

Ещин помолчал. Будто проводил самого себя в последний путь… Потом добавил с тихим напором:

– Да… А теперь вокруг тоже кошмары. И пустота впереди… Да! За барона тост не предлагай. Ты этого психопата и без того изобразил рельефно.

– Ты про Унгерна говоришь?

– Да. А из живых… Вот атамана припоминать не хочется. Сидит себе этот Семёнов под японцами да денежки копит. А мы виси в пространстве… Таки эх… Тында-рында…

– Давай-ка за тех, кто в Совдепии. Им под ярмом хуже в десятки раз.

– За твоих жену и дочку. Если они… Когда-нибудь вернуться всё же решат… За моих папу с братом.

И за всех остальных. Пошли им, Господи, везение. Если они живы…

Ещина развозило несколько ощутимее, чем Несмелова. А тот явно думал, как его переключить. Да ещё вот на какое дело:

– Лёнька… Прости, а ты пишешь сейчас?

– А кому стихи мои нужны? Да и я… Кроме тебя, наверное, никому скоро не буду нужен. Потом, у тебя талант настоящий. А у меня? То одну строку запорю, то другую хорошей не сделаю… И вся картина выходит какой-то вечно смазанной…

– Ты прибедняешься.

– А вот послушай.

Ещин поднялся со стула. В пространстве он с трудом, но удержался. Дотянулся до того края стола, на который были сдвинуты бумаги. Руководствуясь неким чутьём, схватил, не глядя, самую верхнюю из них. Испуская облегчённый вздох с повышенным содержанием в нём перегара, снова рухнул на стул.

Несмелов быстро сосредоточился. Он сохранял в себе то, что слышал. Время тихо шло.

… И Ещин дочитывал:

Помолчали.

– По-моему, это в печати уже явилось… – протянул Несмелов.

– Да мне-то какая разница, когда и где это написалось и напечаталось! Просто читать приятно. Сам подумай: много ли хорошего мы увидали в жизни? Я походы наши, уж прости, не всегда и припоминать-то хочу… Но вот это… Хоть ненадолго вырвешься. К лучшему. Как из плена… Милые женщины… Гномы вот симпатичные… А здесь, у китайцев, тоже бывают добрые духи… Или домовые наши… Так хочется с ними и к ним.

– Это правда. А я, среди прочего, думал спросить…

– Нет ли у меня чего-нибудь новенького в печать?

– Я твой дар уважаю и ему верю. Поэтому было бы хорошо…

– Знаешь, давай поговорим через некоторое время. Я встал на распутье.

– Как скажешь, Лёнька…

– Ладно, ты иди. А я полежу после этой живительной влаги…

– Всех благ тебе.

И Несмелов поднялся со стула.

– Слушай! – вдруг бросил Ещин.

– Что?

– Знаешь, как я радовался, когда мы на «ты» оказались?

– Может, тебя до кровати…

– Да спасибо, я сам…

… Вскоре после этого разговора Ещин умер. Ходили слухи о его самоубийстве.

Несмелов, как известно, не только написал о нём стихотворение:

Его он вывел и в своей прозе…

Но далее об усопшем мало кто помнил. И вспоминали о нём очень редко. Подчас приходится догадываться, что он мог и что не мог…

16-22.04.2025

Тевлик Субботовский

Сюита из литературных парафразов и серьёзных вещей

I. Легенда о Тевлике Субботовском и Александре Блоке

Весенним вечером 190… года Тевлик Субботовский встретил у себя на Лахтинской улице поэта Александра Блока, жившего в доме по соседству. Поскольку родителям Тевлика срочно понадобилось купить что-то в лавочке на Большом проспекте, а отец при этом не мог оторваться тоже от какого-то срочного дела, ничего удивительного, что энергичный ребёнок оказался на улице в столь поздний час. (Не маму же выгонять из небогатого семейного круга за покупкой!)

В свою очередь, поэт Александр Блок весь вечер осмыслял принципы мироздания в узком кругу друзей и коллег. Так как мысли у Блока легче кружились при содействии красного вина, ничего удивительного, что, когда он слезал с извозчика, из кармана пальто выпала рукопись одного из бесценных шедевров поэта. (Последнее, впрочем, установилось позднее.)

Извозчик отъехал, а Блок, не обращая внимания на утрату собственного автографа, тихо пошёл домой, где его, согласитесь, уже несколько заждалась Любовь Дмитриевна.

Но Тевлик Субботовский был не только наблюдательным, а ещё и сознательным мальчиком. Сорок с лишним лет спустя его даже можно было бы назвать тимуровцем. Поэтому Тевлик связал факт внезапного обнаружения рукописи с личностью уходящего и подвыпившего поэта. Он поднял автограф, догнал Блока, извинился, вернул ему бесценный шедевр и даже довёл автора до подъезда.

Потом Блок поднялся в свою квартиру, а Тевлик побежал по своим делам и даже вовремя вернулся домой с покупками.

Так что помните, дамы, господа и дети обоего пола, какие события иногда влияют на развитие великой литературы!

А ведь Тевлику Субботовскому очень долго даже не приходило в голову, что за подвиг он совершил с точки зрения культуры!

03.08.2017

II. Речь в защиту творческого наследия И. С. Тургенева, произнесённая с воспоминаниями о личности Тевлика Субботовского

1

Милостивые государыни и милостивые государи! Оглядываясь, так сказать, на прошедшие эпохи русской культурной жизни и выделяя среди них

советский период, я могу сказать, что освоение бесценного наследия Ивана Сергеевича Тургенева, производимое в рамках школьных программ, сыграло с нашим обществом дурную шутку.

Проходя «Бежин луг», «Муму», роман «Отцы и дети», а также всё, что там ещё полагалось проходить, наши школьники оставались заложниками инфантильного подхода к действительности. Это выражалось в том, что они полагали: если училка навязывает что-то из-под палки, ни уму, ни сердцу это «что-то» не скажет. И душевно осваивать широкий контекст творчества Тургенева совершенно незачем.

Не буду спорить с застарелым чувством человеческого протеста. Предложу уважаемой мною аудитории лишь оценить, как именно ранним летом 190… года воспринимал прозу Тургенева всё тот же Тевлик Субботовский с Лахтинской улицы.

2

Я готов мысленно перенестись на верхний этаж ещё довольно нового тогда дома, в коем семья Тевлика Субботовского нанимала квартиру.

Люди были не самые богатые. Что же удивительного, что, живя в Петербурге, они селились где повыше?.. Так вот. На дворе – белая ночь. В каморке Тевлика – полумрак. На тумбочке перед его узкой спартанской кроватью свеча горит. Да, чуть не забыл: штора полузадёрнута, а окно полуоткрыто. Ветра нет.

Лично Тевлик Субботовский не лежит, а сидит на кровати, вплотную пригнувшись к свечке. Его босые ступни касаются пола. Видимо, из-за некоторой духоты он обходится без ночной рубашки. Ноги и бёдра просто обёрнуты одеялом, торс обнажён. Смуглое лицо, увенчанное коротко стриженными чёрными волосами, склонено над книгой, лежащей на тумбочке рядом со свечечкой.

Все эти детали, милостивые государыни и государи, важны нам на предмет создания полноценного эффекта жанровой сцены…

Ассоциации можете установить сами… Если же аудитория считает, что означенный эффект недостаточно сильно проведён, мы добавим, что чёрные глаза Тевлика очень даже внимательно бегают по строчкам.

«Между тем в нём не было ни той таинственности, которою щеголяют юноши, одарённые самолюбием, бледностью, чёрными волосами и “выразительным” взглядом, ни того поддельного равнодушия, под которым будто бы скрываются громадные силы; нет: он весь был, как говорится, нараспашку; но когда им овладевала страсть, во всём существе его внезапно проявлялась порывистая, стремительная деятельность; только он не тратил свои силы по-пустому и никогда, ни в каком случае не становился на ходули».

Прочтя вот это, Тевлик Субботовский, видите ли, оторвался от книги. Судя по выражению лица этого умного подростка, ему сейчас понадобилось решить какую-то задачу не проще математической.

Эрудированному человеку должно быть ясно, что Тевлику попалась в руки повесть Тургенева «Андрей Колосов». Пренебрежём необходимостью указывать на дальнейший текст и связанные с ним реакции юного читателя. Скажем только, что по мере приближения к финалу степень озадаченности Тевлика пропорционально увеличивалась.

«Господа, я думаю, вы, как все порядочные люди, были влюблены хоть раз в течение своей жизни и на собственном опыте узнали, каким образом зарождается и развивается любовь в человеческом сердце; а потому я не стану слишком распространяться о том, что происходило во мне тогда».

Вот на этом месте лицо Тевлика Субботовского, смело можно сказать, застыло. Даже окаменело. Он даже как будто был в целом мире только вдвоём с повестью. Но ведь из людей в комнате и не было никого, а папа с мамой спали за стеной. Смело можно было воспринимать одного лишь Тургенева.

Ещё прошло время… И ещё!

«Вы мне скажете: “Что ж тут удивительного? ваш Колосов полюбил девушку, потом разлюбил и бросил её… Да это случалось со всеми…” Согласен; но кто из нас умел вовремя расстаться со своим прошедшим? Кто, скажите, кто не боится упрёков, не говорю упрёков женщины… упрёков первого глупца? Кто из нас не поддавался желанию то щегольнуть великодушием, то себялюбиво поиграть с другим, преданным сердцем?»

Излишне указывать, что, дочитав повесть до конца, Тевлик уже с трудом сдерживал свои эмоции. На его лице внимание к книге дополнилось растерянностью и одновременно чувством чего-то очень тягостного. Тевлик закрыл книгу, отложил её. Посидел, разогнувшись. Видимо, от своей позы подросток немного устал. Но он пробовал собрать свои впечатления, и это ему плохо удавалось.

Напольные часы за стеной тикали. Тевлик как будто отозвался на их звук сквозь потоки своих мыслей. Вернулся в реальный мир.

Это выразилось в том, что он задул свечку. Потом поднял ноги на постель, вытянулся на ней. И повернулся лицом к стене.

Может быть, он вспомнил, что вставать придётся рано?

3

Утром, после завтрака Тевлик Субботовский стоял перед столом, за которым сидел его отец. Человек это был уже немолодой, с довольно жёстким и напряжённым взглядом. К тому же носил очки. Но по мере того, как отец просматривал бумаги и щёлкал на счётах, лицо его светлело. И взгляд смягчался.

– Ты можешь служить счетоводом, – сказал отец. – Если со мной что-нибудь случится, хорошая арифметика сделает тебе тонкий кусок хлеба. Потом ты будешь смотреть, как можно подняться по жизни и похожа ли она на лестницу.

– Я всему классу делаю шпаргалы по математике, – отозвался Тевлик. – Вы же знаете. И никто не заявлял претензий.

– А плату ты со всех берёшь?

– Нет. Кое-кому я просто по дружбе помогаю. Но они этого не выдают.

– Значит, ты умный человек и правильно ведёшь себя с людьми. Есть клиенты, и есть друзья. С друзей денег брать не надо, просто надо помогать им за взаимную поддержку. Но плохо, когда друзья и клиенты в одних стенах. Кстати, вот хорошо, что ты мне напомнил. Скоро надо будет у тебя директора и инспектора подмазывать. Если они тебя из процентной нормы уберут, это же горе для учащегося еврея!

– Я ни на одном экзамене не провалюсь.

– А креститься ты не думаешь? Вот из нормы без взятки и выпрут. И провалить они тоже могут. Не забывай!

– Дедушка даже в кантонистах веру не менял. Вы же рассказывали.

– Вот за твёрдость его и уважали. Даже антисемиты. Православные тоже свою веру очень сильно сберегают. Они могли понять и твоего деда. Но с людьми всё равно ладить надо. А теперь особенно.

– Это потому, что реакция?

– Революция была не лучше. Во-первых, она прогорела, из-за чего разные люди обозлились. А погромы и при ней были. Сейчас, по крайней мере, всё тихо… А ты опять читал целую ночь?

Последний вопрос прозвучал резко и неожиданно. Тевлик даже смешался.

– Но он совсем не бережёт глаза! – Отец сделал обеими руками какой-то резкий жест. – Слушайте, евреи и христиане! Этот бохур опять читал а ганце нахт! Он хоть понимает, что его глаза будут его кормить, как бурлаков в революцию таки не кормит родная зелёная дубина?!

Отец даже хотел вскочить со стула. Но сдержался.

– Это был Иван Сергеевич Тургенев, – тихо ответил Тевлик. – А вы, папаша, сами говорили, что надо читать всё лучшее в русской литературе. Я и нашёл время.

– Ночью надо спать. Это дело аристократов и богатых бездельников – не спать, а развлекаться ночью. Сейчас ты уйдёшь куда-то?

– Я договорился погулять.

– И с кем?

– С Колей Лутониным.

– Он, кстати, всё пытается отдать мне деньги за те ночлеги и пропитание. Я не беру. И ты чтоб не брал!

– Что вы, папаша, он же друг!

– Тем более не бери. Кстати, его доходы мне плохо нравятся.

– Чем? Он же слуга в приличном доме.

– Между прочим, он служит барыне, да ещё вдове. И слугам, да ещё таким, как мальчик-бой, платят меньше, чем ему. Тут что-то не то. Но я таки не имею права порочить парня, да ещё круглого сироту. Хорошо… В шестом часу я жду тебя в мастерской. Опять будешь считать. А от этого Гринберга лучше не ждать ничего совсем точного. Но ведь очень большой заказ. Если справимся в срок и клиент быстро рассчитается, можешь с мамой поехать на дачу в тихое и приличное место. Я даже имею в виду куда. Остальное пущу на жизнь и на взятки… А сейчас возьми пирожков, чтоб не бегать по этим лавкам! Таки учись экономить, но друзья всё равно должны любить тебя за расходы!.. Ну иди, Тевье…

4

Нам ещё предстоит выяснить, исчез ли в течение этого дня Тургенев на второй план. А Коля Лутонин, о котором шла речь, теперь ждал Тевлика Субботовского всё на той же Лахтинской улице, близ выхода на Большой проспект.

– Здравствуй, Коля.

– О… Здорово, Толяка!..

Коле можно было дать уже лет шестнадцать. Если и поменьше, то очень ненамного. По одежде его действительно явствовало, что он служит, и у приличных хозяев. И если парень даже подголадывал когда-то, теперь он, во всяком случае, откормился. Очень крепкий, русоголовый, с правильными и тонкими чертами лица, Коля производил симпатичное впечатление. Вот только глаза… Тевлику казалось, что его друг их позаимствовал у взрослого мужчины, да ещё прошедшего через что-нибудь вроде тюрьмы… Мрачный, твёрдый и умный взгляд как будто даже перестал делать юным лицо Коли Лутонина.

– Ну, чего добыл?

– Я взял пирожков дома. Думаю, на день нам хватит. Вот только с напитками не вышло.

– Не беда. Запьём чем-нибудь. А может, ещё и жрать не очень захотим. Я у этой моей курвы как у Чванова или у Донона, ты же знаешь. Лопай – не хочу.

– А куда мы всё-таки?

– На взморье. Есть там местечко. Тихо, купайся целый день. И одежду воровать не будут.

– Только это не очень далеко? Меня отец сразу после пяти в мастерской будет ждать.

– Не боись. Только пойдём сейчас быстрым шагом.

Ребята двинулись. Вышли на Большой проспект. Пошли куда-то в сторону реки Ждановки.

– Коля, а хозяйка тебя не хватится? – спросил Тевлик.

– Да она… Спасибо, если к трём продрыхнется! Вчера вот хорошо – быстро напилась и заснула рано. Я хоть выспался без этого… А то ванны меня заставляет брать вместе с собой! Это, говорит, волшебные оргии, как в Древнем Риме… А Степановна, ну кухарка, я тебе о ней рассказывал… Так она скажет, что услала меня в дамский магазин. Ну, это правда – я туда заскочил и попросил не торопить со счетами. Недовольные они, конечно. Но в хорошем тоне.

– Что, уже долги делает?

– Все бы так мотали… Нет, нам-то со Степановной что… Мы на расходы возьмём, заикнёмся, что придётся подороже. А она: «Тратьте, сколько хотите, я сегодня безотчётна и холодна! И вообще, для моего милого, хорошего мальчика я и с деньгами расстанусь». Так что приварок нам обоим. Это к жалованью.

– А… мужчины рядом не появляются?

– Из-за этого и деньги коплю. Вот найдёт себе нового мужа. Или любовника со средствами. А я на улицу ступай. Прямо как в романе этом… «Мелкий бес». Ты читал его вроде?

– Мы тебя снова примем. Отец не бросит.

– А потом? В нахлебники опять? В мастерскую он меня не возьмёт – говорил же, пальцы не для иглы. И на завод не устроюсь – там за слово поперёк знаешь, как сейчас вылетают?.. Не воровать же идти! Хотя ребята предлагали.

– А земляки тебе что же? Неужели не помогут?

– Отца-то помнят. А в промысел могут и не устроить. Родне дорогу торит каждый.

Помолчали…

– Я вот думаю, – протянул Коля. – Денег выдою чуток побольше и смотаюсь от этой декадентки. К себе. Туда. Там дядька мой на отруб вышел по реформе, ну, и хозяйство обустраивает. Но ему подавай не рот, а руки. А в руках будут деньги. Договорюсь – по-хорошему примет. И развернёмся. Со ссудой дядька связываться не хочет. А тут поднимемся. У меня тем более городское училище… хоть и учился я в нём мало. А на деревне грамота очень котируется. И сыграть можно.

Иностранные слова Коля произносил легко. И с каким-то особенно жёстким смаком.

Неизвестно, что бы ответил Тевлик. Но за спинами ребят раздался учтивый девичий голос:

– Коля? Здравствуйте! Толя, и вы тоже здесь!

Ребята живо обернулись. И ответили почти дуэтом:

– Доброе утро, Катя!

– Ну, уж не совсем утро…

– Да всё равно! – Тевлик даже не понял, вырвалась эта реплика у него или у Коли.

Самое интересное… Катя, эта гимназисточка, держалась очень дружелюбно. Но всё равно… Может быть, от кого-то из своих предков она переняла манеру…

5

…Держаться так, что всё вокруг как бы отскакивает от тебя! Вам, дамы и господа, эта манера знакома? Ну хоть описания её читали?!

А вот девочка в шестнадцать неполных лет её выдерживала! Да ещё так, что дворовые ребята, чего доброго, поползли бы за ней куда-нибудь на коленях!

Во всяком случае, Коля Лутонин сделал предельно вежливое лицо.

А Тевлик Субботовский смотрел на Катю так, будто бы она сейчас сообщила ему новый смысл жизни, сама того не понимая.

– Я очень рада вас обоих видеть. Скоро мой день рождения, и я ещё сильнее рада пригласить вас, Толя. И вас, Коля, конечно, тоже… Пожалуйста, не подозревайте, у мамы ведь никаких предрассудков нет. Даже когда мы имением владели, у неё их не было! А уж тем более сейчас! Зоя у нас вообще теперь на курсах и передовая, не глядя ни на что! Пожалуйста, приходите оба и ничего не стесняйтесь!

– Катя… Безусловное спасибо… Только я бы не хотел вам указывать на мою нелёгкую службу… Я не смею с этой целью обращать к себе ваше благосклонное внимание!

– Коля… Поверьте, что не надо говорить красиво! Вас и без речей можно уважать! Я жду вас, в какой бы блузе вы ни пришли, простите меня! Мы все будем рады!.. Толя, а вы могли бы сделать для меня одно маленькое задание?

Пауза, очевидно, заполненная мимикой двух лиц… А может быть, и всех трёх.

– Толя… Поверьте, я никогда не прошу у людей ничего лишнего. Помните, как вы на прошлом моём рождении декламировали?.. Ну, Лермонтов, Минский, Брюсов… Поверьте, я не забыла! У вас же память – дай Бог каждому!

– Катя… Я же просто специально разучил! Много их было, этих стихов? Ведь нет!

Судя по этим репликам, Коля и Тевлик почему-то ненадолго забыли друг о друге. А вот о Кате думали они оба.

– А я вам теперь новое задание сделаю! (Господи, как живо и весело прозвучала вот эта фраза!) А вы, пожалуй, и выполните для меня! Вы помните, у нас по соседству недолго жил поэт, Александр Александрович Блок? Кто-то только и знает, что он женат на дочке профессора Менделеева! А ведь он может встрепенуть Россию и нас с вами не хуже, чем Некрасов когда-то…

– Так Россия уже встрепенулась. Только кончилось всё, как всегда!

– Коля, простите ещё раз, я понимаю, что сейчас трудно не быть пессимистом. Но если бы вы знали, как Блок верит, что можно пройти сквозь любое несчастье… Он это видит. Он это чувствует!

– Особенно если есть кому поддержать…

– Толя, так поэтов и надо поддерживать! Всю жизнь! Это лишь Виктор Гюго поддерживал всю жизнь сам себя! А Огарёва держал Герцен! А Гейне и Пушкин лишились передовой поддержки. И как же они плохо стали писать о людях! По-моему, это высшая форма человеческой дружбы – поддерживать гения. Увидит он, как люди его и друг друга выручают, – тогда и хорошие стихи обо всех напишет! По-моему, ради этого надо жить!

Очень длительная пауза. И самое интересное – не сценическая.

– Послушайте, Толя, мы сделаем… Вы мне, когда вам удобно, положите записку под дверь. Не позже завтрашнего вечера. Только напишите, когда появитесь на улице. Этот срок вы оговорите на послезавтра. Согласитесь, потом уже будет поздно. А так я вам быстро вынесу Блока. Вы прочтёте, выберете, подготовитесь… Поверьте, вам от этих стихов будет хорошо, как от музыки!..

– Музыка тоже различная бывает.

– Толя… Но ведь можно осознать, что это – ваша музыка. И что бы с вами потом ни стало… А вдруг она вам поможет? И силы укрепит?

– (После паузы.) Катя, нам сейчас торопиться надо. Вы, может, простите?..

– Да-да, я понимаю… Но на моём рождении вы оба у нас – желанные гости! Пожалуйста, Толя, Коля… До свидания!

6

Что же, расстались три умных подростка… Катя в конце концов свернула с Большого на Лахтинскую. А ребята оказались не на Ждановке, а в каких-то мелких улочках, где они, однако же, довольно хорошо ориентировались. Возможно, Колю и Тевлика интересовали максимально быстрые выходы к той же Ждановке и на Крестовский остров.

Но тут мы не будем градофантазировать.

Шли ребята быстро. Думаю, что это отвлекало их от потребности высказаться. Наконец остановились. Перевели дух. И вот тогда Коля произнёс очень длинный монолог, в составе которого всё же присутствовало пять или шесть цензурных слов.

– Коля, – заметил Тевлик, ознакомившись с содержанием услышанного. – Коля, я уже почти три года как совершеннолетний. По нашим обычаям. У нас это называется «бармицва», я тебе рассказывал.

– Моего деда тоже в четырнадцать лет женили. При крепостном праве. Только не на барышне.

Но то – семья. А я с развратной… Скажешь, альфонсом при ней хорошо быть?

Тут Коля уточнил в форме риторического вопроса, какой именно частью тела он, по существу, зарабатывает себе на жизнь.

– Или, думаешь, я на такую барышню грязное ведро смогу вылить? Да я, когда её вижу, обо всех классовых различиях забываю! Только для матушки её я всё одно буду нищим и слугой, какие б деньги ни получил… А она вот воздушная. Как только в погань будет окунаться? Но я её туда загонять не стану – не такой я человек!

– Так у неё смелость есть. А тебе она, по-моему, обязана блаженством!

– Чего?

– Это у Тургенева так называется. Я читал. Сейчас вот, ночью… Знаешь, она понимает, какой ты стойкий и что выдержал. От этого и чувствует блаженство. Что ты сильный, несмотря на несчастья.

– А как дама мне платит? Этого же ни одна барышня парню не простит! Слушай… Может, она вообще тебя полюбит? За стихи, конечно … А там… Потом… На ноги встанете – так и пожениться сможете. Потом, конечно.

– Это ты загнул…

– А чего? Вон Витте на еврейке женат. На крещёной, конечно. А ты не знаешь? Так эти суки великосветские к ним на любые приёмы бегают! Если денежки и влияние есть, ведь наплюют. А черносотенцы, дураки, будут думать обратное! Ну, глупым так и надо!

– Коля…

– Ну чего «Коля»? Катерине поэзия нужна, а я не Фёдор Сологуб!

– Ей поэзия нужна, чтобы по земле весело ходить!

– А я ей тут мешаю? Ты вот чего… О подарках ведь надо думать. Я тебе денег дам, а ты о книгах реши. Ей же книги нужны. А я в этом… Только для культурности и читаю. Только ведь думать приходится, когда прочтёшь!.. Сделаем так. Ты покупаешь… Какие-нибудь две разные книги. Это ты сам решишь. А подарим порознь.

– К ней ты всё-таки придёшь?

– Барышням в приглашениях не отказывают. Эту мою шкуру я… Ну, напою побольше вечером. Чтоб она мне потом сутки жить не мешала! И – с книгами заявимся! А потом я от Кати навеки отдалюсь.

– (Не сразу.) Коля… Я ни на что не надеюсь.

– Так завоёвывай! Ты ж её почти покорил. Просто она ещё тебя не выделяет. А с Блоком этим проявишься – так и поймёт, что ты для неё. И главное, ты тонкий.

– (Пауза.) Коля… А ты считаешь… Ты – великодушный?

– Я барышню щажу. Потому что знаю жизнь, как она не знает… Я вот, если на отрубе укреплюсь… Посмотрю там, найду непорченую какую… Особенно если отец небедный.

– А о Кате будешь жалеть.

– Моё дело, Толяша! Понял? Мне вообще… Эта моя на дачу поедет. Хорошо, хоть долго выбирает. Хочу, говорит, в лесном уединении, вдали от толпы и с близкими людьми… Ну ясно, ей там со мной спокойнее баловаться… Ладно, я хоть ещё как следует пожру!

– А потом всё равно в деревню?

– Это у вас в местечках нет хорошей земли. А то вы бы и немцам в колониях фору дали!.. Вы же умеете!.. Жалко вас! Ладно, я чего-то сегодня очень умный. О подарке давай думать. Деньги с меня, я тебе говорю!

– Есть Кнут Гамсун, норвежец. Он о любви пишет знаешь как? И о природе тоже… Ну и… Куприна можно.

– А у Куприна «Белый пудель» – здорово! Или «Штабс-капитан Рыбников», о японцах… Я тоже читал… Короче говоря, Европу ты от себя делай. А Куприн – от меня. Если решили, помолчим давай. Может, у меня очень глубокие чувства…

7

Вот в связи с этими чувствами, дамы и господа, я и попытаюсь перейти на стихотворение. Только в прозе. Не знаю, может, выйдет совсем и не пародия. А просто подражание. Даже без реминисценций и без скрытых цитат. Это у меня иногда получается.

Рубеж вод Невы и Финского залива. Где именно – уточнять не будем. Захотите – так и доберётесь от Лахтинской улицы. Солнечно. А с берега можно разглядеть две головы – тёмную и русую… Далеко заплыли ребята. Но вот – возвращаются.

Коля Лутонин плывёт уже медленно. Тевлик Субботовский плывёт вслед за ним. Тоже старается рассчитывать свои силы. Наконец добираются до берега. Выбрались из воды. Стоят…

– Ты вот чего… – тянет Коля. – Я не пойду на рожденье. Всем напорчу, и себе тоже. Я книгу надпишу, и ты передашь. Ещё открытку налажу. Не боись, я грамотный. А дальше Катерина твоя. С умом только к ней…

– Решил сразу потерять?..

– Мать терять было страшно. И отца потом. Ты вот своих оберегай. А барышни… Пошли поедим. Я всё сказал.