Читать онлайн Том 1 Грохот Разломной Бури бесплатно

Пролог Свет, который ищет дефект

В сердце Невии свет не просто сиял – он лежал слоями, как живая броня, где каждый луч был числом, формулой, законом. В узловом ядре, среди концентрических колец сияния, Саа'Тор Вечносущий остановил потоки: время для остальных каст на миг сжалось в одну неподвижную точку. В этой тишине он услышал дрожь – тонкий, почти неуловимый срыв ритма, будто по идеально натянутой поверхности провели лезвием.

Дрожь не рвала структуру и не ломала связи между мирами, но не принадлежала ни одной из заложенных в решётку закономерностей. Саа'Тор вытянул перед собой пласты световых формул, и узлы переходов раскрылись, показывая опорные миры. Он отодвинул Невию, как слишком знакомый исходник, и вывел на первый план Реалис.

Реалис отвечал тяжёлой материей: плотные континенты, стареющие магические узлы, медленно оседающие силы. По поверхности ползли вспышки войн, локальные катастрофы, мелкий хаос выбора, который никогда не выходил за пределы допустимых потерь. Мир трещал по швам, но трещины были предсказуемы.

Импульс прошёл сквозь него тонкой линией, не задевая ни Евхарию, ни Праксис, ни древние остатки Арканиса. Он не тянул на себя силу, не вызывал аномалий, не менял исход локальных конфликтов. Просто существовал – как чужеродное «нет» внутри привычного «да» Невийских формул.

Саа'Тор сместил внимание, и Реалис растворился в ещё более тонком сиянии. На его месте возник Тандемис – мир ритмов и глубинных вибраций, где сама основа звучала неустойчивым аккордом. Пласты почвы дрожали, узлы пульса сжимались и раздувались, свободные территории боролись с внутренними разломами, пока ещё не знавшими о внешней угрозе.

Импульс пересёк и этот мир, не подхватив ни одного из тандемийских ритмов. Он прошёл мимо Сердечной пульсации, проигнорировал Глубинные отклики, не оставил следа в Ритмах плоти. Для любого другого это было бы шумом, случайной помехой, но в поле зрения Саа'Тора случайностей не существовало.

Раздражение поднялось в нём медленно, как нарастающее давление. Открытую угрозу можно было измерить, расчленить, разложить на потери и выгоду. Этот импульс был слаб, но не позволял даже назвать себя в терминах Невии, оставался за пределами света и тьмы, за пределами «своё» и «чужое».

Он усилил связь с узловым хребтом, и из глубин света поднялись контуры высших каст. Сознания стекались к нему: острые пики аналитиков, тяжёлые массивы военачальников, ровные плоскости переписчиков, готовых подгонять реальность под заданную закономерность. Вокруг ядра вспыхнул совет, в котором не было тел, только чистые функции.

– Внешний мир Реалис, – голос Саа'Тора разошёлся по решётке, врезаясь в каждый узел. – Зафиксирован дефект первого уровня.

Один из аналитических контуров вспыхнул резче остальных, выбрасывая сеть чётких запросов.

– Параметры дефекта.

– Импульс, не принадлежащий свету.

Свет вокруг не дрогнул, но плотность напряжения изменилась; высшие касты зафиксировали новое условие. Аналитики вытянули из памяти все модели отклонений, сопоставляя их с тем, что Саа'Тор показал им: тонкую линию, проходящую через Реалис и Тандемис, не оставляя следов. Формулы войны начали складываться до того, как было произнесено само слово.

– Прогноз распространения, – потребовал Саа'Тор.

С десятков контуров сорвались лучи расчётов, в едином поле возникли схемы: сначала локальные искажения в Реалисе, затем ответные колебания в Тандемисе, потом цепочка новых импульсов, каждый из которых чуть дальше отступал от светового закона. Варианты менялись, но вывод повторялся.

– Если дефект не устранить, – произнёс главный аналитик, и его голос был всего лишь собранной формулой, – он породит неконтролируемые отклонения в структуре подчинённых миров.

– Реалис обозначается как очаг, – сказал Саа'Тор. – Дефект первого уровня. Мир подлежит переписыванию или стиранию. До того, как он заразит структуру.

Военачальники приняли сказанное, как принимают приказ о дыхании. В их контурах вспыхнули схемы вторжения: пробные разломы, узлы высадки, последовательность применения световых каст. Реалис ещё жил своими войнами и страхами, Тандемис ещё боролся за собственную целостность, но в сердце Невии оба уже стали строками в расчёте, подготовительной фазой войны, которую они даже не знали по имени.

Когда формулы войны ещё только сгущались в узловом ядре, свет у основания хребта дрогнул и собрался в высокую фигуру. Варр'Кесс Райл вышел из портального слоя, словно шагнул не из другого места, а из самой идеи расстояния. Его силуэт был ровен, без изломов, глаза – прозрачные, как незаполненная ячейка в расчёте. Он не кланялся, не выказывал почтения; для переносчика высшего раздела присутствие Саа'Тора было не вершиной, а исходным условием.

Саа'Тор повернул к нему часть внимания, и вокруг ядра растворились лишние контура: совет высших отступил, оставив только голый каркас света. На этом фоне один-единственный импульс выглядел почти ничем, тонкой царапиной по гладкой поверхности, но именно эту царапину он показал Варр'Кессу.

– Реалис, – сказал Саа'Тор. – Дефект первого уровня. Источник – аномальный импульс, не принадлежащий свету.

Варр'Кесс следил за тонкой линией, пересекающей полотно мира. На его лице не отражалось ни удивления, ни интереса. Взгляд оставался пустым и спокойным, как поверхность застылого канала, по которому ещё не пустили поток.

– Задача, – продолжил Саа'Тор, – найти источник и привести структуру к норме. Реалис должен быть вскрыт с минимальными потерями энергии.

– Принято, – ответил Варр'Кесс.

Он не уточнил сроков, не спросил о допустимой степени разрушения и не коснулся вопроса жизней. В его внутренней решётке уже вставало иное: расстояния, плотность материи, сопротивление локальных магических узлов. Для переносчика высшего раздела каждый мир был набором коэффициентов, которые нужно расставить так, чтобы портал не обрушился сам на себя.

Вокруг него вспыхнули световые плоскости. Варр'Кесс поднял руку, и из пальцев потянулись тонкие лучи, цепляясь за контуры Реалиса. Сердечные Земли отозвались тяжёлым, но устойчивым сиянием: плотный узел, приспособленный под первый разлом. Он отметил его как опорный.

Чуть выше всплыли горы Кладов – каменный хребет, в котором магия и материя сплетались плотной сеткой. Здесь можно было закрепить стабилизирующий канал, чтобы удержать фронт воздействия. Луч Варр'Кесса коснулся вершины, и над ней загорелся знак будущего портала.

Глубже, под слоями зелёного шума, проявились Элмарские Леса. Их структура была рыхлой, наполненной мелкими локальными силами, хорошо подходящими для маскировки входа. Варр'Кесс провёл линию от Сердечных Земель к Элмарским корням, затем от Кладов вниз, замыкая схему трёхузлового проникновения.

– Допустимый фон разрушений? – спросил один из отдалённых аналитических контуров, всё ещё подключённый к ядру.

– Фоновые элементы среды, – ответил Варр'Кесс, не поднимая взгляда. – Допустимы любые изменения, не влияющие на устойчивость портальной сети.

Внутри схемы Реалиса мелькнули точки городов, деревень, маршрутов, по которым двигались люди и другие расы. Для него это были лишь колебания плотности, шум вокруг основного сигнала. Он обозначил населённые участки полупрозрачными слоями и наложил поверх них траектории разломов, добиваясь идеального совпадения с собственными расчётами.

В его модели не существовало отдельных жизней. Были ключевые точки, где материя могла выдержать удар, и участки, которые можно было позволить себе сжечь ради стабилизации поля. Реалис не стоял перед Варр'Кессом как живой мир; он лежал плоской диаграммой, полем, на котором нужно исправить математическую ошибку.

– Схема первичного вскрытия готова, – произнёс он.

Световые плоскости вокруг сжались, принимая окончательный вид: разлом в Сердечных Землях, опорный канал в горах Кладов, скрытый вход в глубине Элмарских Лесов. Для Реалиса это были будущие раны. Для Варр'Кесса – аккуратно выведенные линии в уравнении, которое должно вернуться к норме.

В Тандемисе чужой свет приходил не вспышкой, а звуком. Ещё до того, как камень трескался и разломы рвали кожу земли, в глубинных ритмах появлялся холодный надлом, сухой и ровный, как удар железа по кости. В ту ночь по всему миру, от Парящих Равнин Севрара до Озёрных Пределов Нарисс, этот надлом прозвучал одновременно, и те, кто умел слушать, почувствовали, как в пульс родной земли врезался чужой, мёртвый такт.

Под Хассарской Пустошью, в святилище глубинных, пророки сидели в каменном круге, босыми ступнями касаясь живой породы. Обычно пульс Тандемиса шёл здесь тяжёлой, глухой волной, успокаивающей сердце, но сейчас через неё прошёлся тонкий ледяной клин. Камень под ногами содрогнулся, а затем будто бы на миг перестал дышать.

– Это не наш резонанс, – хрипло сказал старший, пальцами вцепившись в край вибрирующей плиты.

Пророки закрыли глаза и нырнули вниманием в глубину, ниже слоя текущего времени. Там, где в камне хранились следы старых войн, поднялось эхо чужого похода: свет, который приходил без колебаний, как прямой приказ, и рвал миры, не оставляя времени на ответный удар. В этом эхе слышалось не только прежнее вторжение Невии в Тандемис, но и что-то ещё – новый, ещё не отыгранный удар.

Они поднялись к священным нишам, где хранились древние плиты хроник: камень, пропитанный слишком старыми ритмами, чтобы их можно было исказить. Под слоем пыли и песка Хассара обрели ту, на которой шли резкие, ломаные линии, будто вырезанные рукой, дрожавшей от ужаса. Когда старший провёл по ним ладонью, плита откликнулась голосом давно умершего пророка.

– «Первый мир, в чьей плоти спрятан резонанс, несовместимый со светом», – медленно прочитал он. – «Если Невия коснётся его без подготовки, её свет дрогнет. Если же коснётся подготовленной рукой – дрогнет всё остальное».

Холодный надлом в глубинах пульса усилился, словно подтверждая услышанное. Пророки переглянулись, чувствуя, как Тандемис сжимается, собираясь в один-единственный выбор. Невия поднималась снова, и на этот раз её путь вёл не только сюда: где-то по ту сторону разломов существовал мир, ставший для чужого света целью.

Совет свободных собрали поспешно, но без суеты. Представители Лиан Тарского Оплота, горцы-маасийцы, озёрные хранители, кочевые ветроловы – все стояли вокруг центральной каменной чаши, в которой мерцали линии текущих ритмов. Поверх привычной дрожи земли лежал ровный, холодный шум – тень Невии.

– Они пойдут через нас или рядом с нами, – сказал один из хранителей, глядя в чашу. – Но удар придётся не только по Тандемису. В хрониках сказано: сначала коснутся «первого мира».

– Нам нужен тот, кто слышит не только свой мир, – произнёс старший пророк. – Тот, кто различит чужой пульс ещё до того, как свет войдёт в плоть.

Имя всплыло само, как готовый ответ, давно хранившийся в глубинах общей памяти.

– Саррен Лиант.

Он вошёл в зал без грома и объявлений. Высокий, жилистый, с руками, в которых чувствовались не только мышцы, но и привычка опираться о живой камень. Саррен остановился у края чаши, положил ладони на тёплый каменный бортик и медленно вдохнул. Под пальцами дрогнули два ритма: тяжёлый, родной пульс Тандемиса и тонкий, бьющийся вдалеке, как сердце существа по ту сторону стены.

– Ты его уже чувствуешь, – сказал старший пророк.

– Да, – коротко ответил Саррен.

Ему не объясняли, насколько это важно; он и так слышал, что в глубине ритма появилось что-то, чего раньше не было. Чужой пульс не сливался с невийским светом, не гас и не подчинялся, а жил рядом, отдельным ударом. Именно он тянул внимание Саррена, как едва заметная, но упрямая нота среди режущего шума.

– В Хассарской трещине открылся нестабильный разлом, – сказал один из хранителей. – Его рвёт в обе стороны, но через него уже тянет тот резонанс. Пройдёшь там – окажешься в мире, который Невия пометила первым.

– Пройдёшь и найдёшь носителя этого пульса, – добавил старший пророк. – Прежде чем туда ляжет полная мощь Невии. Вернуться… мир не обещает.

Саррен не стал спрашивать ни о награде, ни о том, почему выбрали именно его. Для тех, кто слышит пульс миров, выбор всегда сводился к одному: идти туда, где ритм трещит, или позволить трещине разорваться самой. Он кивнул, словно фиксируя в себе линию пути, и отстранился от чаши.

Путь к разлому лежал вниз, в глухие недра Хассарской Пустоши, где камень был исцарапан старыми попытками Невии прорваться глубже. В конце туннеля воздух стал резким, сухим, будто наполненным пылью света, а стены дрожали, как струны. Нестабильный разлом свисал в воздухе кривой раной: тонкие всполохи чужого света рвали ритмы, делая каждый вдох неровным.

Саррен остановился на краю, закрыл глаза и слушал. Пульс Тандемиса бился за его спиной, упругий, хоть и надломленный. Впереди, за рваной линией разлома, звучал другой мир – тяжёлый, ещё не треснувший до конца, но уже помеченный чужим прикосновением. Где-то в его плоти стучало сердце, с которым не мог слиться свет Невии.

Он выровнял дыхание под удар этого далёкого ритма, позволил ему войти под кожу, сделать шаг своим. Затем, не сказав ни слова, шагнул в разлом, принимая, что возвращение может и не быть частью этого пульса.

Над макетом Реалиса висела тусклая сферическая проекция: материки в ней были лишь плотными пятнами, моря проваливались тёмными углублениями, а магические узлы отмечались бледными рубцами в ткани света. По жесту Варр'Кесса сфера сплющилась, превратилась в плоский слой и легла над гладкой плитой, послушно выгибаясь под линиями его воли. Свет в его руках был сухим, техническим, лишённым красоты: это был инструмент, а не символ.

Он провёл пальцами по карте, и Реалис ответил вспышками старых шрамов. Глубоко в Сердечных Землях Астории вспыхнуло тусклое пятно – место, где магия веками ломала себя о один и тот же узел напряжения. Варр'Кесс увеличил участок, просканировал плотность материи, сопоставил её с данными о местной Евхарии и Праксисе, затем аккуратно отметил центр будущего пробоя тонким серым кольцом. Здесь портал войдёт, как нож в уже надрезанную плоть.

Севернее, в горах Кладов, карта отозвалась тяжёлым, вязким светом. Хребет был пронизан древними трещинами, пустотами бывших выработок и покоящимися глубинными потоками. Для живых это место означало опасные обвалы и нестабильную магию, для Варр'Кесса – идеальный крюк. Он коснулся вершины хребта, и там загорелся второй узел: опорный портал, который будет держать сеть, если Сердечные Земли начнут рушиться быстрее расчёта.

Элмарские Леса на карте были не пятном, а рыхлой дымкой: десятки мелких сил, пересекающихся, глохнущих, вновь вспыхивающих. Их хаос скрывал слабость основы. Варр'Кесс провёл по зелёной дымке диагональную линию и нашёл место, где под тонким слоем живой магии лежал выработанный, почти пустой пласт. Третье серое свечение вспыхнуло в глубине лесов – скрытый разлом, через который можно ввести дополнительные силы или уйти, если расчёты окажутся недостаточными.

Каждый отмеченный узел он тут же привязывал к собственной структуре. Незримые для наблюдателя нити тянулись от световой карты к его ядру; с каждым новым разломом внутренняя схема Варр'Кесса усложнялась, превращаясь в трёхмерную сеть. Когда она будет завершена, любой из этих порталов станет продолжением его собственного шага: переход из Невии в Реалис, из Сердечных Земель в Клады или Элмарские Леса займёт не больше, чем один импульс мысли.

Он вывел рядом дополнительный слой расчётов – сухие, линейные формулы распада. Вне Невии световые конструкции всегда начинали гнить: местная магия размывала их края, материя сопротивлялась, ритмы чужих миров медленно выталкивали вторжение. Варр'Кесс просчитал, как быстро будут рушиться порталы в плотной материи Реалиса, сопоставил скорость распада с собственной выносливостью и заложил в план обязательное пропитывание: периодические импульсы из Невии, которые будут обновлять сеть, как организм обновляет кровь.

Линии фазовых подпиток легли поверх карты тонкой паутиной. Каждый разлом получил свой интервал: в Астории – чаще, в Кладах – реже, в Элмарских Лесах – по необходимости, в зависимости от реакции местной магии. Если какой-то узел начнёт разрушаться быстрее допустимого, сеть автоматически перераспределит на него больше света, сжигая окружающую среду, но удерживая форму портала.

С точки зрения Невии всё это было аккуратной инженерной задачей. Выбор параметров, расчёт нагрузки, компенсация потерь. Варр'Кесс видел перед собой лишь карту сил и слабостей, цифры, обозначающие сопротивление пород, глубину шрамов, устойчивость узлов. Реалис не был для него домом, легендой или живым миром – лишь полем, в котором следовало исправить допущенную ошибку.

Он увеличил участок Сердечных Земель, выводя на первый план тонкие, едва заметные линии. Между привычными шрамами магии там шёл другой след – почти не различимый, но устойчивый. Импульс отклонения, зафиксированный Саа'Тором, здесь ощущался чуть сильнее: словно кто-то провёл по ткани мира не светом и не тьмой, а чем-то третьим.

Варр'Кесс отметил этот сектор особым знаком, отличным от прочих узлов. Не как центр удара – как область наблюдения. Когда сеть разломов раскроется, именно сюда будут стекаться данные о поведении аномального импульса. Для Невии это станет ещё одной строкой в отчёте. Для Реалиса – началом приговора, которого он пока не слышал.

Разлом на стыке Тандемиса и Реалиса не был дверью – он был рваной раной, через которую миры выворачивали друг друга наружу. Саррен Лиант шагнул в неё без остановки, и в тот же миг ритмы привычной почвы исчезли. Тело встретил не свет и не тьма, а пустота, полная ломающих вибраций: каждую кость, каждое сухожилие будто схватили пальцы изо льда и стали крутить в разные стороны.

Он не видел ничего. Глазам не за что было зацепиться: ни камня, ни линии горизонта, только слепая темнота, в которой звук разрывался на лоскуты. Но в этой тьме пульсировал тот самый далёкий отклик, ради которого его бросили сюда. Глухой, низкий удар, не похожий ни на один из ритмов Тандемиса, ни на металлический шум света Невии. Этот пульс шёл впереди, как слабый маяк, и Саррен цеплялся за него, как за единственную ось, не давая сознанию рассыпаться.

Вибрации били по нему волнами. Одна накрыла – и кожа вспухла болью, словно её отдирали от мышц. Вторая прошла через череп, вытягивая мысли в тонкую нить. Третья ударила в грудь, и сердце сбилось, пытаясь попасть в чужой ритм, но не смогло. Саррен стиснул зубы, не позволяя крику прорваться наружу: любой звук здесь ломался на куски и возвращался осколками, рвущими разум.

Где-то над этим переходом, в немых высотах Реалиса, сеть Варр'Кесса раскрывала первые узлы. Разломы ещё не прорвали небо, но в тонких слоях между воздухом и тем, что лежало выше него, вспыхнули невидимые трещины. Они не сияли, не гремели, просто меняли ход сил: привычные потоки магии наталкивались на пустоты, соскальзывали, обнажая места, о которых мир давно забыл.

Старые шрамы Реалиса отозвались первыми. В глубинах Астории плоть земли чуть сместилась, словно кто-то подвинул фундамент, на котором веками стояли города и деревни. В горах Кладов камень дал едва слышный, но болезненный скрип, и пыль посыпалась из древних трещин ещё до того, как её тронул хоть один живой шаг. В Элмарских Лесах где-то под корнями старейших деревьев вода в скрытых жилах на миг застыла, потеряв привычный ход.

Те, кто умел хоть немного чувствовать мир, вздрогнули почти одновременно. Маги Евхарии проснулись среди ночи, не понимая, почему сердцу внезапно стало тесно. Практики Праксиса ощутили, как их стихии на миг сделались «глухими»: огонь не хотел вспыхивать с первого касания, ветер ложился тяжело, как мокрая ткань. Где-то старые арканисты, давно ушедшие от больших дел, тихо выругались, не найдя в своих книгах ни одного знака для описания этого перекоса.

В Сердечных Землях Астории, в деревне Лейнхолд, всё началось с того, что земля под ногами просто «вдохнула» не вовремя. Каэрон, таскавший в этот час воду от колодца к дому, почувствовал, как ведро дернулось в руке, хотя он держал его крепко. Глина под босыми ступнями едва заметно просела, а потом, наоборот, плотнее прижалась к стопе, словно сама искала опору.

Он остановился, вслушиваясь. Ночь была обычной: потрескивали дома, собака зарычала где-то у дальнего двора, ветер шевелил крыши. Но под этим привычным шумом шёл другой, глухой. Не звук даже – ощущение, будто мир сделал лишний удар сердцем, а потом попытался сделать вид, что ничего не произошло.

Каэрон присел, коснулся земли ладонью. Холод прошёл под кожу, не убивая, а как будто отталкивая, заставляя пальцы отдёрнуть руку. Почва не была ни мягкой, ни твёрдой – просто неправильно живой. Он поднялся, провёл взглядом по тёмным силуэтам домов Лейнхолда и не нашёл там ничего чужого. Всё казалось на месте, но внутри оставалось чувство, что что-то в самом основании деревни дышит не в такт.

Он мотнул головой, пытаясь сбросить это липкое ощущение, и пошёл дальше, заставляя себя думать о простом: о работе, о завтрашнем дне, о том, что надо будет починить протекающую крышу. Но каждый шаг отзывался в пятках странным эхом, будто глубоко под Лейнхолдом кто-то медленно разворачивает невидимый узел.

Саррен в это время всё ещё летел в разломе. Вибрации вокруг вдруг сменились: вместо рваного тандемийского ритма и хриплого шума перехода пришла другая дрожь – тяжёлая, вязкая, как удар по сырой земле. Он понял, что начинает входить в Реалис, почувствовал глухой, сдержанный пульс мира, который ещё не знал, что его уже пометили линиями приговора.

Война ещё не началась вслух. Ни один город не видел на небе трещин, ни одна армия не подняла знамена против света Невии. Но дыхание этой войны уже прошло по коже тех, кто умел хоть немного чувствовать мир. В трещинах между вдохами старых миров зажигались первые искры, и больше ни Реалис, ни Тандемис не могли сделать вид, что не слышат, как трещит их собственное основание.

В сердце Невии световые пласты сходились в единую решётку подтверждений. Аналитические касты завершили расчёты, вывели последние формулы риска, сверили их с волей Саа'Тора. Потери признали допустимыми, отклонение – неприемлемым. В узловом ядре вспыхнул короткий импульс: знак, что спор окончен, и теперь миры будут подгонять под принятое решение.

Варр'Кесс стоял у своей карты Реалиса, когда разрешение прошло через его структуру. Он не дрогнул, лишь чуть резче повёл ладонью по проекции. Узлы разломов откликнулись готовностью, сеть подтянулась, выпрямляясь в идеальные линии. Свет внутри него сменил состояние: ожидание стало задачей, задача – приказом к исполнению.

– Операция подтверждена, – произнёс сухой голос одного из высших контуров.

– Вхожу в фазу раскрытия, – ответил Варр'Кесс.

В его восприятии это был лишь переход к следующему этапу работы. Реалис не видел и не слышал этого обмена, но над ним уже собирался невидимый вес: сеть порталов натягивалась, как струна, готовая ударить сразу в несколько точек.

В Тандемисе Саррен Лиант продолжал падать. Переход разодрал его тело так, что границы между мясом и ритмом стерлись. Он не чувствовал рук, ног, отдельно – только боль, разлитую сплошным полем, и один глухой пульс, бьющийся впереди. Каждый новый рывок разлома сдирал с него очередной слой привычной связи с родным миром, и всё, что оставалось, – навык слушать. Он слушал, цепляясь за далёкий отклик отклонения, как утопающий за крошечный клочок суши.

Разлом, через который его бросило, начал сужаться, как живая рана, стягиваемая невидимыми мышцами. Где-то позади ещё звучал Тандемис – надломленный, злой, но родной. Впереди тяжело грохотал Реалис, пока ещё целый. Падение затянулось, превратив время в вязкую, рвущуюся полосу, и в какой-то момент Саррен уже не был уверен, существует ли ещё его тело целиком или только слух.

В это же время в Сердечных Землях Астории Лейнхолд заканчивал свой обычный день. Дым из печных труб висел тяжёлыми слоями над крышами, запах супа и дешёвого пива вплетался в сырой воздух. Люди запирали двери, ругались на затянувшуюся сырость, гасили лампы, привычно проверяли засовы, как будто от этого можно было защититься от того, чего ещё не было в их словах.

Каэрон вернулся домой с той же тупой усталостью, что и всегда. Плечи ломило от мешков, пальцы ныло от верёвок, которыми он таскал воду и груз. Он бросил куртку на привычный крюк, кинул взгляд на стену – трещина у окна чуть расширилась, но он списал это на влажную весну и старое дерево. Голова тяжело гудела, и единственным желанием было лечь, забыв Лейнхолд хотя бы до рассвета.

Он всё ещё помнил утренний странный вздох земли, но память об этом уже размылась бытовыми мелочами. «Почва просела, вот и всё, – успокаивал он себя. – Дожди, сырость, да и я сам устал». Так было проще, чем пытаться назвать то, для чего у него не существовало ни одного подходящего слова.

В деревне многие чувствовали то же самое. У магически чувствительных людей с Евхарией сердце сбивалось на полу доли, Праксис шёл неровно, огонь в печах иногда вспыхивал сильнее или, наоборот, тух без причины. Но старые сказки казались удобнее, чем признание катастрофы: говорили о капризах погоды, о «годе тяжёлого воздуха», о том, что мир «иногда дурит». Никто не произносил вслух, что сама основа будто сместилась.

В невидимых высотах над Реалисом сеть Варр'Кесса входила в финальный режим. Узлы в Астории, Кладах, Элмарских Лесах дрогнули, принимая на себя первый удар питания. Тонкие трещины, ещё не видимые глазу, начали углубляться в ткань мира, готовясь прорваться наружу. Нить, натянутая между Невией, Тандемисом и Реалисом, звенела на пределе, и один лишний импульс мог превратить её в режущий клинок.

Магические сбои усиливались, но их по-прежнему заглушали словами. Люди в Лейнхолде ворчали на тяжёлые сны, на ломоту в костях, на то, что вода в ведрах почему-то кажется холоднее обычного. Никто не смотрел на небо в поисках трещин, потому что небо всегда было там, где ему полагалось, – пока не переставало.

До раскрытия разломов оставались считаные часы. В Реалисе не было ни одного голоса, который мог бы назвать это вслух. Но где-то между вдохами мира уже раздавался хруст: первый, ещё тихий звук того, как трескается то, что привыкло считать себя целым.

Глава 1. Лейнхолд до трещины

Утро в Лейнхолде начиналось тяжёлым небом. Низкие облака висели над Сердечными Землями, как мокрые тряпки, которые никто не собирался выжимать, сырой ветер тянулся от реки, пробирая сквозь рубаху, но для Каэрона это было не больше, чем привычный фон. Такие утра он видел столько раз, что перестал замечать, как по краю крыш скользит тусклый свет, а грязь под ногами пытается сомкнуться с каждым шагом.

Отец ждал его у навеса, где лежал инструмент. Деревянные ручки молотов, зарубок, рычагов были отполированы руками до матового блеска, железо тускло поблёскивало в сером свете. Каэрон, всё ещё зевая, взял точильный камень и принялся гнать его по лезвию топора, слушая, как ровный скрежет смешивается с шорохом ветра. Спина отозвалась знакомым ноющим уколом – не болью, а напоминанием о вчерашних мешках и досках.

– Не засни там, – буркнул отец, не поднимая глаз от проверяемого инструмента.

– Не засну, – отозвался Каэрон, привычно.

Слова проскользнули между ними, как всегда: не спор, не разговор, а просто короткий звук, отмечающий, что оба живы и делают своё дело. Отец перешёл к следующему молоту, постучал по дереву, проверяя, не пошла ли трещина. Каэрон тем временем перетянул ремни на старой телеге, подёргал скобы, выслушивая их скрип. Всё было в норме, настолько, насколько в Лейнхолде вообще могло быть что-то в норме.

Соседский забор стоял, как и стоял последние годы, криво и упрямо. Нижние доски сгнили, верхние косились, будто пытались сбежать, но держались на ржавых гвоздях. Каэрон взял молот, прижал плечом свежее бревно к перекладине и начал загонять скобы. Доска дрожала под руками, тесно поддаваясь, и каждый удар отдавался в локоть тяжёлой вибрацией. Из-за забора недовольно фыркала коза, цепляясь рогами за верёвку.

– Ещё чуть-чуть, и твоя коза вообще на улицу выйдет, дядь Тарг, – бросил Каэрон через плечо.

– Если выйдет – пусть лучше в твоём дворе пасётся, там трава толще, – отозвался из дома хриплый голос соседа.

Каэрон усмехнулся краешком рта, не отвлекаясь. Гвоздь вошёл, доска встала ровнее – настолько, насколько это вообще было возможно для этого забора. Он отступил, прищурился, оценивая работу, и мысленно поставил себе отметку: через месяц всё равно придётся переделывать. Влажность здесь делала с деревом то же, что время – с людьми.

Деревня жила своим шумом. Где-то спорили о ценах в Дарренфорде – говорили, что зерно там подорожало, а железо, наоборот, сбросили до смешного. У колодца шептались о слухах из Асторна, рассказывая друг другу, что в столице опять что-то не поделили маги и знать. У лавки старая женщина уверенно утверждала, что осень в этом году придёт рано, потому что «клен у дороги развернулся не на ту сторону». Никто не говорил о войне. Войны существовали в рассказах, на далёких дорогах и в чужих песнях, а здесь был Лейнхолд – маленькое пятно на карте, которое редко вспоминали даже сборщики налогов.

К полудню работа у дома закончилась. Отец занялся мелкой починкой колёс, а Каэрон закинул на плечо верёвку, проверил, чтобы нож в ножнах не болтался, и направился к реке. Тропа была набита до каменной гладкости: каждый бугорок, каждая кочка знакомы с детства. Нога сама находила дорогу даже без взгляда, тело двигалось по привычке, а мысли уходили вперёд, к тому, что ещё надо успеть до вечера.

Надо было забрать доски у Бреннаров, помочь отцу довезти груз до дальнего двора, зайти к кузнецу насчёт обещанного гвоздя, который тот забывал ковать уже третью неделю. Ещё где-то на краю сознания висела мысль о крыше – та самая, что протекала над его кроватью при сильном дожде. Всё это складывалось в простую, тяжёлую линию дня: шаг, дело, ещё шаг, ещё дело.

Внутри, в глубине груди, скреблось лёгкое беспокойство. Не яркое, не режущее – скорее, как зуд под кожей. Каэрон пару раз поймал себя на том, что сжимает пальцы в кулак без причины, будто что-то ждёт удара. Он списал это на серое небо, на то, что ветер сегодня особенно сырой, и на дурной сон, который с утра никак не мог вспомнить. Помнил только ощущение: будто стоял где-то на голой земле, и под ней что-то дышало медленнее, чем надо.

Река встретила его привычным шумом. Вода шла высоко, но без злости, тихо толкаясь о берега. Берёзы на прибрежном склоне тянулись к свету, который так и не мог пробиться сквозь облака. Каэрон остановился на привычном месте, где корни дерева образовывали удобную ступень, и вдохнул сырой воздух. Здесь мир казался старым, но крепким: как старый дом, который давно пора подлатать, но он всё ещё держится.

Он присел на корень, глядя на мутное течение, и ещё раз перебрал в голове дела до вечера. Ничего особенного. Ничего, за что стоило бы цепляться памятью. Обычный день в Лейнхолде, таком же старом и упрямом, как его жители.

У него не было причин думать, что этот день хоть чем-то отличается от десятков предыдущих. Мир казался тяжёлым, но надёжным, словно его основы уже пережили всё, что могли, и теперь только медленно старели. Каэрон провёл ладонью по шершавой коре, не замечая, как в самом глубоком слое земли, далеко под его ногами, что-то уже слегка смещается, настраиваясь на другой ритм.

Ближе к полудню воздух в Лейнхолде стал странно густым, словно над деревней опустили невидимую крышку. Не туман, не дождь, а плотная, вязкая тяжесть, через которую приходилось как будто проталкивать каждое движение. Каэрон сначала заметил это не глазами, а плечами: ремень с мешком врезался в кожу глубже обычного, дыхание стало короче, хотя он не делал ничего сложнее, чем перетаскивал мешки с зерном от телеги к амбару.

У колодца уже собралась привычная кучка. Женщины с вёдрами спорили тише, чем обычно, время от времени прикладывая ладони к вискам. Старики, которые любили в такую пору сидеть на лавке и плевать в пыль, сегодня сплёвывали чаще, морщились, глядя на горизонт. Там линия земли дрожала, как в самый жаркий день, но от реки тянуло сыростью и холодом, и эта дрожь не имела права здесь быть.

– Давит, – проворчал один из стариков, проводя рукой по груди. – Воздух как камень.

– Погода дурная, вот и давит, – отмахнулась женщина с вёдрами, но сама тут же поморщилась, словно слова отозвались неприятной волной.

Каэрон, протискиваясь мимо, поднял взгляд на небо. Облака по-прежнему висели низко, но в них не было ни угрозы грозы, ни обещания дождя – просто одно сплошное тяжёлое серое пятно, под которым всё казалось ниже, чем должно. Он мотнул головой и пошёл дальше, чувствуя, как по затылку ползёт липкий холодок.

Птицы вели себя неправильно. Обычно в такое время суток стаи сидели в полях или в кронах деревьев, лениво перекликаются, но сегодня они поднимались слишком рано, большими чёрно-серыми комьями, и не расходились в стороны, а кружили над землями вокруг Лейнхолда плотными кругами. Крики казались приглушёнными, словно воздух глушил звук. В какой-то момент одна стая просто перестала кричать совсем, движущаяся беззвучная масса над полем выглядела так, будто кто-то вырезал кусок живого неба и повесил его обратно, забыв добавить голос.

На улице возле дома орийцев дети играли в свои магические забавы. Маленькие ладони ловили воздух, осваивая простые приёмы из Евхарии: подталкивали пыль, заставляли лёгкий сор подниматься вихрями, гоняли невидимые струйки тепла между собой. Каэрон задержался на секунду, привычно улыбнувшись краем рта – всегда было немного странно смотреть, как они делают то, что ему самому никогда не будет доступно.

Игра оборвалась так резко, будто кто-то перерезал нить. Вихрь пыли рассыпался, как груда мокрого песка, один мальчишка, вытянувший руку, замер, ошарашенно глядя на свои пальцы. Девочка рядом всхлипнула, будто её толкнули, хотя к ней никто не прикасался.

– Мама… оно не идёт, – тихо сказала она.

Дверь распахнулась почти сразу. Мать, высокая орийка с тёмными волосами, выбежала на крыльцо, скосила взгляд к небу, затем к детям. В её глазах, на миг, мелькнуло что-то, очень похожее на страх, но она быстро спрятала его под привычной раздражённостью.

– Всё, домой, – резко сказала она. – Хватит на сегодня, воздух плохой. Быстро.

Дети не спорили, хотя обычно шумели и тянули время. Они молча потянулись к двери, словно кто-то выключил в них ту самую внутреннюю игру со стихиями. Каэрон отвернулся, продолжая путь к складу, и поймал себя на том, что идёт быстрее, чем нужно, будто пытаясь уйти от чего-то, что ползёт следом.

Внутри зернового амбара было душно, как в чужом рту. Запах сухого зерна, старой мешковины и мышиной пыли обычно казался терпимым, но сейчас он лип к горлу, заставляя кашлять. Свет пробивался лишь узкими полосами через щели в досках, ложась на мешки тусклыми, почти мёртвыми лезвиями.

Каэрон поставил очередной мешок, распрямился и замер. Пол под ногами едва заметно вибрировал. Не трясся, не подскакивал – именно дрожал, как натянутая струна, по которой провели пальцем где-то глубоко внизу. Ведро у стены тихо звякнуло, отдавшись железным, пустым откликом.

Он переставил ногу, убедился, что доска не гнилая, потом присел и положил ладонь на пол. Дерево было тёплым, как всегда, но через него медленно проходили волны – не звуковые, не осязаемые до конца, а какие-то внутренние, от которых мышцы в пальцах невольно напряглись.

«Почва шевелится, – промелькнуло в голове. – Под деревней что-то…»

Он резко отдёрнул руку, будто обжёгся, и почти сразу же выругался на себя. Слишком много работы последние недели: таскать, грузить, чинить, опять таскать. Спина ноет, голова гудит, воздух тяжёлый – вот и кажется всякое. Он встал, с усилием выдохнул, заставляя сердце успокоиться, и принялся за следующий мешок.

– Просто усталость, – пробормотал он, даже не заметив, что сказал это вслух.

Снаружи кто-то снова ругался на «дурную погоду», старики продолжали сплёвывать в пыль, птицы кружили над полями неровными, молчаливыми кругами. Лейнхолд жил, как всегда, но воздух оставался тяжёлым, вязким, и в этой тяжести было что-то, что не объяснялось ни сыростью, ни усталостью. Каэрон оттолкнул это ощущение так же, как толкал мешки плечом: грубо, с усилием, лишь бы не смотреть ему прямо в лицо.

К вечеру Лейнхолд стягивался в трактир, как в единственную тёплую точку на всей округе. Низкий потолок с закопчёнными балками, тяжёлый запах тушёного мяса, кислого пива и дыма, который неохотно уходил в кривой дымоход, смешивались в плотный, знакомый каждому туман. Огонь в очаге горел устало, но упрямо, бросая рыжие отблески на стены, на которых плясали тени тех, кто давно уже не заходил в Лейнхолд, если вообще существовал.

Каэрон стоял у стены, не садясь, поправлял ремень на плече, который так и не снял после работы. Народу набилось много: фермеры, пара застрявших на дороге торговцев, орийцы, старый гном из Кладов. Голоса сливались в гулкое бормотание, но отдельные фразы всё равно выныривали, как камни из-под мутной воды.

– В колодце трещина пошла, – упрямо твердил один фермер, стукнув кружкой по столу так, что пена плеснула. – Вчера не было, сегодня есть. Камень сухой, как будто его изнутри поддели.

– Да это зима в прошлом году была тяжёлая, – отмахнулся другой. – Лёд давит, вот и треснуло. Камень тоже не вечный.

– Лёд? Сейчас? – не унимался первый. – Ты на небо смотрел? Там что угодно, только не зима.

Они спорили из привычки, но под словами чувствовалась та же вязкая тревога, что весь день зудела у Каэрона под рёбрами. Он делал вид, что не слушает, но ухо всё равно цеплялось за каждую деталь, связанную с землёй и трещинами.

От соседнего стола глухо донеслось:

– Скот бесится. Корова моя так рванула из загона, что столб выворотила. А к воде не идёт, рвётся в сторону, глаза белые.

– Трава ей не по нутру, вот и скачет, – буркнул кто-то.

– Трава как трава, – упрямо ответили ему. – Это она землю под копытами чует, вот и бьётся.

Слова про «землю под копытами» неприятно дернули Каэрона. Он сдвинулся ближе к стене, опираясь лопатками в шершавые доски, но от ощущения не отвык: будто кто-то невидимый проходит пальцами по самому основанию деревни.

У дальней стены поднялся один из орийцев – высокий, сухой, с обветренным лицом. Утром он вернулся из Дарренфорда, и теперь на него смотрели чаще, чем на огонь: такие, как он, были единственной живой ниткой, связывающей Лейнхолд с остальной Асторией.

– В Дарренфорде, – начал ориец, чуть повысив голос, – магов собирают. Из Астории, из Кладов, с юга… всех, у кого есть плечи и голова на плечах. Говорят: «на проверку нестабильностей».

– Чего? – переспросили ближе к стойке.

– Нестабильностей, – повторил он, будто сам пробуя слово. – В воздухе, в земле. Будто всё чуть-чуть не так пошло.

Гул в трактире сразу не стих, но стал глуше. Ложки скребли по мискам осторожнее, кто-то перестал смеяться на полуслове. Ни у кого не было ясного представления, что это значит, но одно было понятно всем: если маги бросают свои башни и едут куда-то, значит, ничего хорошего для простых людей не выйдет.

Каэрон слушал краем уха, глядя в огонь. Слово «маг» вытягивало перед ним чужие картинки: люди в тяжёлых плащах, огонь по их движению, стены, падающие от одного жеста. Боевые маги жили в сказках и далёких городах, а не здесь, над земляным полом и с кособокими лавками. Он попытался представить такого мага в этом трактире – и образ рассыпался, не находя себе места.

Старый гном из Кладов сидел ближе всех к очагу. Лицо у него было, как серая порода: трещины морщин, жёсткая борода, глаза, в которых отражался огонь. Он долго молчал, делая редкие глотки, а потом хрипло сказал, не поворачивая головы:

– Земля качнулась не так.

Несколько человек одновременно посмотрели на него. Кто-то ухмыльнулся, кто-то покатил глазами: гном ворчал про землю каждый сезон, особенно когда пил.

– Земля у тебя каждый год «не так», дед, – усмехнулся один фермер. – То промёрзла неправильно, то оттаяла не вовремя.

– Это другое, – гном поднял взгляд, и в его голосе не было ни хмеля, ни шутки, только тяжесть. – В этот раз она качнулась, будто под ней что-то повернулось. Не сверху давит, слышите? Не погода. Изнутри.

На миг трактир стих. Слышно было только, как трещат поленья и как кто-то неловко откашлялся. Потом кто-то громко фыркнул, другой выкрикнул шутку про «старые кости, которые всё время ноют», смех прокатился по залу, сбивая сказанное, как метла сбивает мусор с пола. Смеяться оказалось легче, чем признать, что в словах гнома есть что-то, для чего у них нет названия.

Каэрон тоже усмехнулся – так было проще не выделяться. Но смех вышел коротким и сухим. Слова про землю, которая «качнулась не так», легли прямо на ту самую точку внутри, где весь день тянулось беспричинное беспокойство. Он крепче упёрся плечом в стену, чувствуя, как шум голосов идёт через доски в спину. Воздух у огня был теплее, чем на улице, но тяжесть никуда не делась.

Люди возвращались к разговорам о ценах, о ранней осени, о капризном скоте, о магах, которые, конечно, разберутся, если вдруг что-то пойдёт не так. Шутки разгоняли тревогу, выбивали её из слов, но в каждом смехе оставалось что-то натянутое, как струна, которую боятся задеть ещё раз. И только старый гном продолжал смотреть в огонь, словно уже видел, как трещины, о которых все говорят вполголоса, однажды пойдут не по колодцам, а по самому миру.

Обратно Каэрон шёл всё той же тропой, по которой ходил столько раз, что мог бы пройти с закрытыми глазами. Но теперь каждый шаг будто попадал в новое место. Земля под сапогами стала суше, чем должна быть после вчерашнего дождя: вместо вязкой глины подошва скользила по плотной, чужой сухости. Он наклонился, зачерпнул пальцами пригоршню земли – влажность была, но странная, выхолощенная, будто из почвы выкачали не воду, а что-то ещё, оставив только тяжёлую оболочку.

Комья глины рассыпались в руках, и в каждом мелькали тонкие светлые ниточки, похожие на зарисовки трещин, которые ещё не решились стать настоящими. Каэрон сжал ладонь, растирая землю в пыль, но ниточки никуда не делись: их можно было увидеть краем глаза, если смотреть не прямо, а в сторону. Он вытер пальцы о штаны, чувствуя, как по спине пробегает короткий озноб, и ускорил шаг, будто деревня могла стать безопаснее, если добраться до дома быстрее.

Возле порога его встретил голос матери, резкий, как щелчок сухой ветки.

– Ты опять до темноты шляешься, – сказала она, выскочив на крыльцо. – Дрова кто таскать будет, я?

Тон был знакомый, слова – тоже, но под ними что-то дрогнуло. Напряжение в голосе не было обычным раздражением; оно звучало так, будто она весь день слушала тот же тяжёлый воздух, что и он, и теперь пыталась забить его привычной руганью. Каэрон хотел отмахнуться, но кивнул и пошёл к поленнице, не споря.

Дрова давались тяжелее обычного. Поленья казались плотнее, чем вчера, будто впитали в себя ту самую сушь, что вытянула соки из тропы. Каждое бревно отзывалось в руках тупым ударом, когда он бросал его к стене. Мать молча подбирала щепу, шуршала юбкой, и даже этот звук был резче, чем должен, как если бы стены дома стали ближе, чем обычно.

Отец вернулся позже, чем обычно, с лица не мог стереть мрачную складку.

– Завтра надо сходить в Дарренфорд, – сказал он, даже не сняв сапог. – Поспрошу у людей, что там слышно. В Астории, говорят, тоже неспокойно.

– Слухи, – отмахнулась мать, но взгляд её метнулся к окну, туда, где уже вязла в сумерках линия полей.

– Слухи так просто не рождаются, – упрямо ответил отец. – Если в Дарренфорде магов собирают, то до нас дойдёт всё равно. Лучше знать заранее, чем ждать, пока по головам стукнет.

Каэрон сидел за столом, ковырялся ложкой в похлёбке и ловил себя на том, что слушает не их слова, а то, как дом дышит вокруг. В стенах было глухое гудение, едва заметная дрожь, будто где-то глубоко в срубе кто-то положил тяжёлый камень и время от времени медленно поворачивал его. Шум разговора, лязг ложек, треск огня – всё это накладывалось поверх, но не заглушало того низкого, настойчивого фона.

– Ты слышишь? – чуть было не спросил он, но язык не повернулся. Как объяснить, что именно он пытается услышать? Доски были целы, крыша над головой держалась, ветер не выл сильнее обычного. Но дом казался натянутым, как тетива, которую кто-то вот-вот дёрнет.

После ужина мать долго возилась у печи, глядя на огонь, будто надеясь увидеть в нём ответ. Отец перебирал инструмент у стены, в третий раз за день проверяя рукояти и железо, хотя всё и так было в порядке. Каэрон сидел, делая вид, что чинит ремень, а сам прислушивался к тому, как с каждым ударом сердца стены будто бы чуть меняют свой собственный ритм.

Ночью сон не пришёл сразу. Он лежал на жёсткой постели, уставившись в тёмный потолок, где бледно светились щели между досками. Дом был тих, но тишина не была пустой: где-то в глубине, то ли под полом, то ли ещё ниже, раз за разом проходил звук, похожий на то, как ножом проводят по камню. Не громко, не резко – медленно, с нажимом, будто кто-то прикидывал, по какой линии удобнее всего пойдёт будущий раскол.

Он перевернулся на другой бок, накрылся с головой, пытаясь спрятаться от этого скрежета, но тот не исчез. Он был не в ушах – в груди, в костях, в том самом месте, где весь день сидело непонятное беспокойство. Каэрон сжал зубы, заставляя себя думать о завтрашних делах, о дороге в Дарренфорд, о ценах на зерно – обо всём, что могло казаться важным в мире, который ещё считал себя целым.

Где-то далеко, за пределами того, что он мог представить, уже выстраивались линии разломов. Но для него пока существовали только дом, родители и этот глухой звук, будто мир под ними точили, готовя к удару.

Рассвет в Лейнхолде всегда приходил шумно. Даже если небо было затянуто, где-то начинали орать петухи, в загоне поднимался крылатый вой кур, пастухи ругались на сонных коров, собаки отзывались лаем. В тот день тишина встретила деревню, как чужак, переступающий через порог. Не было ни щебета, ни крика, ни шороха – только серый свет, медленно протискивающийся между домами.

Каэрон проснулся раньше обычного, не от крика петуха, а от тяжести на груди, будто кто-то положил туда плоский камень. Сердце билось ровно, но каждый удар отдавался глухим толчком. Некоторое время он лежал, вслушиваясь, надеясь уловить привычные звуки улицы. В ответ дом молчал, а за стеной стояла такая густая тишина, что скрип собственного вдоха казался слишком громким.

Он поднялся, оделся почти на автомате, открыл дверь и вышел во двор. Холод ударил не силой – неожиданностью. Воздух обжигал так, что первый выдох вышел белым паром, словно стояла середина поздней осени, а не то время, когда холод только начинал напоминать о себе по ночам. Каэрон на миг задержал дыхание, а затем перевёл взгляд на руки: кожа покрылась мурашками, словно тело понимало больше, чем голова.

Он сделал несколько шагов к колодцу, нарочно громко стукнув дверью за спиной, но звук не подхватило ничего. Ни ответного лая, ни возмущённого крика соседа, который всегда ругался на шум по утрам. Деревня стояла, как вырезанная из тусклого дерева. И в этой неподвижности каждая мелочь бросалась в глаза.

Куры в загоне сбились плотным комком в дальнем углу. Обычно они с рассветом уже носились по двору, ссорились, лезли под ноги, но сейчас просто стояли, прижавшись друг к другу, вытянув шеи в одну сторону. Их головы были повернуты туда, где за полями скрывался дальний край Лейнхолда – крохотная линия домиков у границы Сердечных Земель. Гребни у нескольких птиц легли, как тряпки, глаза были широко раскрыты и почти не моргали.

– Эй, – пробормотал Каэрон, подходя к загону.

Куры дёрнулись, но не разбежались, только теснее прижались друг к другу, не отводя взгляд от горизонта. В их поведении не было обычной глупой птицыной суеты – только натянутое, до боли ощутимое ожидание. Каэрон сжал пальцы на перекладине, чувствуя под ладонью шероховатость дерева, и поднял глаза туда, куда смотрели они.

Небо над полями оставалось таким же серым, как и накануне, но далеко, у самой линии земли, проходила полоса, чуть темнее основного цвета. Не облако, не тень от холмов – ровная, тонкая, будто кто-то провёл по горизонту линию сажи. Она не двигалась, не расползалась, не растворялась в свете. Просто была, разделяя мир на «до» и «после», хотя никто ещё не назвал это вслух.

Каэрон всмотрелся, щурясь, надеясь разглядеть в этой полосе хоть что-то понятное: дым от дальних костров, приближающуюся грозу, шевеление облаков. Но линия оставалась неподвижной, как шрам. Грудь сжало сильнее, камень под сердцем будто стал тяжелее. Несколько секунд он стоял, не двигаясь, а потом заставил себя отвести взгляд.

«Игра света, – упрямо сказал он себе. – Солнце ещё не поднялось толком, вот и кажется».

Он повернулся к дому, намеренно не оглядываясь. Если смотреть долго, можно увидеть всё что угодно – так говорил отец, когда рассказывал истории о путниках, сходящих с ума в степях. Каэрон ухватился за эту мысль, как за тонкую ветку над ямой, и потащил её за собой, к привычным делам.

Отец уже был на ногах, сидел у стола и затягивал ремни на сапогах. Лицо у него было хмурым, тени под глазами легли глубже, чем обычно.

– Рано поднялся, – бросил он, не поднимая головы.

– Не спится, – ответил Каэрон, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

– И правильно. Дел много. Поможешь с телегой, потом за дровами, – отец встал, провёл ладонью по щеке, будто пытаясь стереть усталость. – Если всё успеем, к полудню двинем в Дарренфорд. Надо новости услышать, пока они сами к нам не пришли.

Каэрон кивнул. Фраза про «пока не пришли» неприятно кольнула, но он не стал спрашивать, что отец имеет в виду. Слова застряли в горле, наткнувшись на тот же внутренний камень, что не давал дышать свободно. Он ещё раз подумал рассказать про тишину, про кур, про полоску на небе, но поймал себя на том, что не может подобрать хоть одно разумное объяснение, а без него это всё звучало бы как детская страшилка.

Он сделал вдох, наблюдая, как белый пар снова вырывается изо рта, и сжал зубы.

– Успеем, – только и сказал Каэрон.

Он выбрал помогать, а не говорить. Легче было таскать поленья, подтягивать ремни, проверять колёса телеги, чем смотреть на отца и пытаться объяснить, что небо над полями вдруг стало похоже на рану. Легче было молчать, делая вид, что утренний холод – просто ранний удар осени, а не дыхание чего-то, что уже тянется к Лейнхолду издалека.

К середине дня воздух над Лейнхолдом стал не только тяжёлым, но и каким-то натянутым, как кожа на барабане. Каэрон стоял на телеге, поправлял мешки с зерном, когда почувствовал, как через доски под ногами прошёл короткий толчок. Не удар, не настоящая дрожь, а будто кто-то снизу легонько ткнул кулаком в основание деревни.

На площади сначала зашумели не люди, а ведра. Стоявшие у колодца пустые бадьи вдруг разом звякнули, закачались, а потом вода в самом колодце поднялась и опустилась, как грудь, набирающая и бросающая воздух. Плеск был тяжёлым, глухим, будто в глубине, под зеркалом, кто-то медленно вдохнул и выдохнул через толщу камня.

– Видели? – выкрикнул кто-то, но голос тут же захлебнулся в общем гуле.

Местные маги, те немногие, у кого была слабая Евхария, отреагировали первыми. Женщина у лавки, обычно гревшая руки над кружкой и помогавшая травами, резко схватилась за виски, согнулась, словно ей в голову вбили раскалённый гвоздь. Парень у кузницы, который иногда подталкивал жар в горне тихими движениями ладоней, уронил клещи, прижал пальцы к глазам.

– Резануло… – прошептал он, и слово оборвалось на полу вздохе.

В этот момент над одним из дальних полей, ближе к краю деревни, воздух начал дрожать. Сначала Каэрон решил, что там просто поднимается пар, но солнце так и не вышло из-за тяжёлых облаков, и жару взяться было неоткуда. Марево висело неподвижно, не поднимаясь вверх, а как будто расширяясь в стороны, делая само пространство над землёй мягким, зыбким.

Каэрон обернулся на крик у колодца, и звук, которого здесь никогда не было, ударил в уши. Не громко, но так, что внутри всё сжалось: не то треск, не то протяжный внутренний звон. Будто где-то глубоко под Лейнхолдом тончайшая пластина камня медленно начала трескаться, а кто-то заставил его слышать это прямо в костях.

На миг телега под ним показалась ему стоящей не на земле, а на куче тонких, дрожащих пластин. Ему почудилось, что, если сделать лишнее движение, всё это рассыплется – дома, улицы, люди, – скользнёт в стороны, как плохо сложенный настил. Пальцы сами вцепились в край мешка так сильно, что суставы побелели.

Звук оборвался так же внезапно, как начался. Вода в колодце успокоилась, только ещё раз тихо плеснула о каменные стенки. Женщина с Евхарией выпрямилась, бледная, как полотно, парень у кузни медленно отнял руки от лица, тяжело дыша. Люди вокруг начали говорить громче, чем нужно, заполняя тишину словами, как будто боялись, что она вернётся.

– Земля дёрнулась, вот и всё, – сказал кто-то. – Было уже такое.

– Колодец старый, – поддержал другой. – Свалятся стены – придётся новый копать, вот и вся беда.

Каэрон стоял на телеге и чувствовал, как пот стекает по спине полосой, несмотря на холодный воздух. Липкий страх, поднявшийся в нём вместе с тем звуком, не уходил, только отступал чуть вглубь, как зверь, затаившийся в тени. Он оглядел площадь, людей, колодец – всё выглядело, как всегда, только в глазах у многих мелькали те же блестящие точки паники, которые они старательно прятали за руганью и нервным смехом.

Он спрыгнул на землю, проверил упряжь, делая вид, что занят делом. Внутри же повторял, как заклинание: «Стабилизировалось. Всё успокоилось. Просто день такой». Слова плохо ложились, не цепляясь ни за что реальное, но других у него не было.

Высоко над Лейнхолдом, там, где ни один глаз не мог увидеть, а ни одно ухо не услышать, сеть Варр'Кесса на миг напряглась. Узлы, привязанные к Сердечным Землям, сделали первый пробный щелчок, словно кто-то проверил, насколько выдержит ткань Реалиса, если к ней приложить немного больше веса. Разлом ещё не раскрылся, но мир уже сделал свой первый тихий вздох, принимая удар, о котором никто в Лейнхолде не знал по имени.

Глава 2. Деревня, разорванная изнутри

Разлом открылся без грома и молний. День был таким же серым, как десятки до него, когда середина деревенской улицы просто стала слишком яркой. Свет у колодца сгустился в один тугой ком, будто кто-то сжал ладонью сам воздух, и всё вокруг на миг поблекло, отступив к краям зрения.

Каэрон стоял у телеги, затягивал ремень на мешках с зерном и сначала подумал, что его ослепило от резкого отблеска. Он щурился, разворачиваясь к источнику света, и увидел, как привычная серость вдруг вывернулась. Воздух сложился внутрь, как перевёрнутая ткань: края улицы будто потянулись к центру, а в самой складке вспухла белая, режущая пустота.

Белый ком лопнул, но не наружу – в себя. На его месте осталась узкая, живая трещина, вертикальный разрез в самом воздухе. По её краям ползли холодные искры света, не тёплого, как от огня, а жёсткого, будто вылитого из металла. Искры дрожали, как зубы у человека, которого трясёт без звука.

Звука не было. Но люди на улице всё равно попадали на колени, зажимая уши, словно их били по голове. Воздух вокруг стал настолько плотным, что грудь не хотела подниматься, и каждый вдох давался, как глоток густой воды. Лица побелели, губы двигались, но крик никто не слышал.

Магически чуткие услышали первое. Женщина с Евхарией у лавки выгнулась, вцепившись пальцами в виски, и завалилась на бок. Парень от кузницы рухнул прямо в грязь, ударившись коленями, и заорал, но вместо голоса из его рта вышел только хрип. Внутри их голов резанул визг, похожий на рвущийся металл, и этот визг, как невидимая игла, прошивал всех, у кого в крови хоть немного было силы.

Каэрона накрыло волной тепла. Не резким пожаром, а сплошным жаром, от которого в один миг испарился пот, высохли губы, заломило глаза. В то же мгновение по спине пошёл ледяной холод, будто кто-то провёл лезвием от шеи до поясницы. Кожа одновременно горела и стыла, тело не успевало выбрать, как реагировать.

На долю секунды он был уверен, что прямо сейчас превратится в пепел. Свет ударил в него, как раскалённая стена, и мир вокруг пропал: не стало ни телеги, ни домов, ни людей, только белое давление, ломающее его изнутри. Кости скрипнули, дыхание пропало, сердце сорвалось с привычного ритма.

Но он не сгорел. Свет прошёл сквозь него, как через плохо подогнанную дверь, оставив внутри глухое эхо боли. Ничего не лопнуло, кожа осталась целой, пальцы всё так же сжимали край мешка – а внутри будто кто-то открыл новую, чужую полость, где плоть не до конца понимала, кому принадлежит.

Он рухнул на колено, ухватившись за обод колеса, и с трудом вдохнул. Воздух вернулся, но уже не был прежним: казалось, что в каждом вдохе есть невидимая пыль света, царапающая горло. Перед глазами плясали пятна, мир качался, но сквозь это качание он всё равно видел главное.

Там, где ещё минуту назад была середина улицы, теперь зияла рана. Не дыра в земле, не провал, а разрыв, висящий в воздухе. Края улицы обрывались у самой трещины, как край разрезанной ткани, а дальше начинался чужой, слепящий мрак. Не просто темнота – свет, такой яркий, что переворачивался в глазах в чёрное пятно.

По краям разлома продолжали танцевать холодные искры, впивались в пространство, как крючья. Они держали эту рану открытой, не давая миру затянуться. В глубине мрака что-то шевелилось – не форма, не силуэт, а давление, готовое пролиться наружу.

Каэрон, всё ещё полуслепой от света, понял только одно: воздух в Лейнхолде разорвался, как тонкая кожа, и то, что теперь смотрит на них из разлома, не знает ни их имён, ни их жизни.

Разлом сначала просто дышал. Края раны в воздухе дрожали, холодные искры сползали вниз, капая в пустоту, и из этой пустоты тянуло не жаром и не холодом, а чем-то третьим – сухим давлением, от которого хотелось вывернуть лёгкие. Каэрон, застывший у телеги с багром в руках, видел только тёмное нутро раскола и не мог заставить себя моргнуть.

Первой выползла тварь, похожая на животное лишь отдалённо. Её тело блестело, будто его лепили из сгустков света и сырой плоти одновременно: под полупрозрачной кожей шли тугие жилы сияния, дергаясь в такт движениям. В ногах было слишком много суставов, суставы шевелились независимо друг от друга, и каждый её шаг оставлял в грязи не отпечаток, а узкий, чёрный ожог, дымящийся тонкой струйкой.

Следом, скребя когтями о край разлома, вывалилась вторая. Она вытягивалась, как струна, шея уходила вперёд, будто тварь нюхала сам воздух. Вместо глаз – матовые впадины, из которых просачивался тусклый свет, рот слишком длинный, тянущийся почти до шеи. Когда она раскрыла его до конца, челюсти хрустнули, показывая ряды зубов, разного размера и угла, как будто кто-то просто вдавливал их в десну без меры, пока было место.

Они не озирались, не искали взглядом. Им не нужно было видеть. Первая дернулась в сторону ближайшей хижины, как только из-за стены донёсся чьей-то судорожный вдох. Она рванулась так быстро, что ноги едва поспевали за телом, оставляя в грязи цепочку обугленных следов. Вторая повернула вытянутую голову к колодцу, где кто-то забывался, тяжело дыша, и медленно пошла туда, каждый шаг – мягкий, почти бесшумный.

Лейнхолд взорвался небоем – паникой. Кто-то закричал, наконец прорвав глухоту. Женщина попыталась вырвать ребёнка из проёма двери, но первая тварь уже достигла их. Каэрон успел увидеть, как её конечности расправились веером, как свет под кожей вспыхнул ярче, и затем тела просто исчезли в этом движении. Не крик, не кровь, только резкий хлопок мяса о стену и влажный звук, когда лишнее упало на землю.

Дальше всё пошло слишком быстро. Другая тварь, та с длинной шеей, втянула воздух, будто пробуя запахи, и резко рванулась в сторону бегущей группы людей. Её рот распахнулся так широко, что челюсти едва не упёрлись в плечи, и она срезала ближнего мужчину на бегу, как косой траву. Остаток тела по инерции сделал ещё шаг, прежде чем рухнуть, скрючившись.

Третья и четвёртая вылезли из разлома почти одновременно – более низкие, широкие, с копытами, в которых тоже горел свет. Они шли не на крики, а на движение: реакция была мгновенной, стоило кому-то дернуть рукой, упасть, броситься в сторону. Любая дрожь пола, любой шорох одежды становились для них командой к броску. Дома, ещё минуту назад казавшиеся крепкими, начали рушиться изнутри: стены, куда врезались эти тела, трескались, крыши съезжали, балки ломались, придавливая тех, кто пытался спрятаться.

Крики перепутались с глухими ударами, с треском дерева, с хрипами, обрывающимися на полуслове. Где-то в стороне гном из Кладов пытался добраться до своей кувалды, но одна из тварей уже пересекла улицу от одного единственного его шага. Он успел только развернуться, поднимая руку, и исчез в коротком, рваном движении, после которого на земле осталось слишком мало, чтобы назвать это телом.

Каэрон стоял, дрожа так, что багор в руках подрагивал. Всё в нём орало бежать, но ноги не подчинялись. Мир сузился до багра и ближайших живых силуэтов, которые ещё могли двигаться. Он видел мальчишку, застрявшего между телегой и стеной, видел женщину, прижимавшую к груди пустые руки – ребёнка она уже потеряла где-то в этой мешанине света и плоти.

Он сделал шаг. Потом второй. Ноги наконец пошли вперёд, будто чья-то чужая воля толкнула его в спину. Багор оказался тяжёлым, но знакомым: гладкая древко под ладонью, шершавый обод металла на конце. Каэрон стиснул его так сильно, что пальцы заныли, поднял древко, сбивая оцепенение.

– Беги! – выкрикнул он куда-то в сторону, даже не глядя, кому кричит.

Голос сорвался, но сам факт крика прорвал внутри что-то, позволив миру снова двинуться. Он рванул к тем, кто ещё мог бежать, к тем, кто ещё не успел попасть под световые пасти. Твари Невии шли на тепло и движение, и он, с багром в руках, сам становился для них приманкой – но это было лучше, чем стоять и смотреть, как деревню рвут на части, не находя в её людях даже достатка плоти, чтобы насытиться.

Мальчишку он заметил не сразу. Тот застрял под перекошенной балкой у покосившегося сарая, где ещё утром играли в глине. Теперь балка лежала поперёк его ног, прижав к земле, а вокруг хлопья пыли смешивались с дымом и криком. Мальчишка хрипел, тянул к Каэрону руку, пальцы в грязи, ногти сорваны о землю.

Каэрон бросился к нему, багор бросать не решился – перехватил одной рукой, другой ухватился за обугленное дерево. В голове гудело так, будто внутри черепа кто-то колотил молотом, руки дрожали, ладони скользили по пыли и крови. Балка не хотела двигаться, вросла в землю, как корень. Он рявкнул, не разбирая слов, и выжал из себя всё, что оставалось в плечах. Дерево скрипнуло, сдвинулось на ладонь, потом ещё. Мальчишка всхлипнул и дернулся, пытаясь вырвать ноги.

– Ползи! – выдохнул Каэрон, отбрасывая балку в сторону.

Мальчишка рванулся, оставляя за собой в грязи размазанный кровавый след. Каэрон подхватил его под плечи, поставил на одну ногу, вторую мальчишка почти не чувствовал, только висел, цепляясь за рубаху.

– К реке! – заорал Каэрон так, что горло сорвалось. – Все к реке, живо!

Слова вылетали сами, без мысли. Просто где-то внутри сидело упрямое: вода – это граница. Вода отделяет. Пусть хоть на миг, но между ними и светящимися тварями будет что-то ещё, не только голая земля.

Он потащил мальчишку по улице, цепляясь сапогами за камни, услышал сбоку, как кто-то подхватывает его крик:

– К реке! К воде!

Глухой хор голосов оборвался на полуслове, когда над площадью что-то хрустнуло. Каэрон обернулся и увидел, как одна из тварей навалилась на старого гнома из Кладов. Тот стоял на коленях, пытался дотянуться до упавшей кувалды, когда тварь свалилась сверху, как комок светящейся плоти. Её лапы, усеянные суставами, вонзились в землю по обе стороны от его тела, рот разошёлся в стороны, капая жидким светом.

Каэрон дернул мальчишку к стене, толкнул его туда, где развалины хоть немного прикрывали от прямого броска, и сам бросился вперёд. Багор оказался в руке так, будто вырос из неё. Он рванулся, не думая, что будет дальше, просто зацепившись взглядом за гнома, который ещё дышал.

Тварь уже впечатывала морду в грудь гнома, когда железный наконечник багра врезался ей в бок. Удар получился неровным, полу скользящим, но сила была всей массой тела. Тварь выгнулась, свет под кожей вспыхнул и потемнел местами, как если бы его запачкали сажей. Из разорванного бока брызнул не кровь – густая, вязкая светящаяся масса, обжигая древко.

Она заорала не звуком – воздух вокруг вибрировал, как натянутая струна. Тварь сдёрнуло с гнома, швырнуло в сторону, где она, цепляя когтями землю, пропахала борозду и врезалась в стену соседнего дома. Камень треснул, осыпался ей на спину.

Удар не убил её. Она уже поднималась, расправляя бесчисленные суставы, рот растягивался снова, и свет под кожей приходил в бешеное движение. Но траектория была сбита, и этих нескольких ударов сердца хватило.

Гном, кашляя, хрипя, как сломанный мех, перевернулся на бок и пополз к стене. Из-под него растекалась тёмная лужа – там, где свет твари успел коснуться плоти. Каждый вдох давался ему, как вой, но он всё же дополз, прижимаясь спиной к камню, закрываясь от разлома хотя бы этим куском мира.

Каэрон уже не смотрел, закончила ли тварь подниматься. Багор в руке пульсировал, древко обожгло ладонь, где на него попали чужие светящиеся капли. Он развернулся, поймал взглядом мальчишку, который всё ещё жался к завалу, замерзший, как загнанный зверёк, и метнулся дальше, к дому родителей.

Мир вокруг превратился в вязкий кошмар. Дома, которым он доверял с детства, расползались, как гнилая древесина под ножом. Окна светились изнутри чужим огнём, то вспыхивая, то гаснув, когда очередная тварь врывалась внутрь. Крики рвались клочьями, иногда обрывались так резко, будто кто-то перерезал их ножом. В промежутках между ними стоял густой гул – то ли шёпот разлома, то ли шум крови в ушах.

Краем глаза Каэрон увидел у околицы ещё одну вспышку. Воздух там сложился, как при первом раскрытии, серое небо завернулось внутрь, и второй разлом, меньше, но не менее живой, разодрал пространство. Из него уже выползали новые твари – ниже, шире, с копытами, из которых сочился свет. Они шли плотной волной, заполняя собой пространство между домами.

Деревня, которую он знал, размалывалась на части под чужой, бесстрастной силой. Никакой злобы в этих существах не было – только функция. Они рвали, ломали, давили всё, что двигалось, как вода, сносящая гнилой мост. Каэрон бежал через этот бурлящий ад, стиснув зубы так, что жгло челюсть, и держал в голове только одно направление: дом, родители, хоть кого-то выдернуть из пасти света, пока Лейнхолд ещё существует хотя бы на половину дыхания.

Узкая улица между сараями была забита дымом и пылью, так что всё впереди казалось одним тёмным комком. Каэрон, зажав багор в ладонях так, что пальцы онемели, рванул туда, где по памяти должен был быть короткий проход к его дому. Он почти не видел, куда ставит ноги, спотыкался о камни и обломки, пока вдруг не понял, что перед ним нет ни стены, ни двери – только нечто, что шевелится поперёк улицы, заслоняя её собой целиком.

Тварь походила не на животное, а на перекрученный хребет, вытащенный из чьего-то тела, и заставленный жить отдельно. Её основа уходила по диагонали, от стены к стене, словно кто-то швырнул на улицу огромный позвонковый столб. Из каждого «позвонка» торчали лезвие подобные пластины, направленные в разные стороны, некоторые дрожали, как при вдохе, другие уже были вонзены в землю и камень. Под полупрозрачной, похожей на стекло кожей вился тусклый свет, прорываясь наружу через трещины.

Каэрон резко остановился, чувствуя, как дыхание застревает в горле. В первый миг он подумал обойти, проскочить под поднятыми пластинами, пока тварь занята чем-то ещё. Он сглотнул, пытаясь заставить ноги послушаться, сделал осторожный шаг в сторону, стараясь не задеть ни одного обломка под ногами. Багор держал ближе к телу, чтобы не зацепиться.

Тварь развернулась на нём так, будто её провернули за невидимую ось. Лезвия вдоль её «хребта» дрогнули, и весь этот костяной вал повернулся, нащупывая его не глазами – остриями. Каэрон даже не успел проклясть себя за лишний взгляд: казалось, что само намерение обойти, сам сжатый страхом ком в груди выдал его положение. Пластины с шорохом вошли глубже в землю, тварь будто упёрлась, а потом метнулась вперёд, разрывая улицу.

Земля перед ним вспухла и разошлась, как мягкая корка. Лезвия шли веером, вспарывая грязь, доски, камень, превращая путь в сплошной скрежет. Каэрон вскрикнул и, вместо того чтобы бежать назад, шагнул навстречу, выставляя багор под углом. Наконечник скользнул в сторону, но он упёр древко себе в бок, натянул, как рычаг, и со всей силы врезал по боковой пластине твари.

Удар отозвался в руках густым, противным звуком. Это было не просто «хрясь» – скорее смесь хруста кости и треска толстого стекла. Лезвие прогнулось, на миг вошло внутрь, будто его впихнули в мягкую, вязкую толщу, свет под «кожей» вспыхнул и заколыхался. По древку прошла вибрация, взорвав ладони болью.

Тварь дёрнулась, траектория её рывка сбилась, но не исчезла. Один из длинных, изогнутых, как серпы, отростков скользнул вдоль его тела и вошёл в бок. Не глубоко, не до костей, а будто кромкой – но достаточно, чтобы мир вспыхнул белым. Плоть разошлась, как рваная ткань, по диагонали от рёбер к тазу.

Каэрон не сразу понял, что именно произошло. Вначале было только тепло – резкое, обжигающее, словно ему к коже приложили раскалённое железо. Потом из раны ударил холод, и через эту щель в тело будто залезло что-то чужое, плотное. Огонь пошёл не по поверхности, а внутрь, под кожу, в мышцы, вгрызаясь в каждую жилу. Это не была обычная боль; казалось, что вместе с кровью по нему растекается тот самый свет, который кишел под кожей тварей.

Он рухнул на колени. Багор выскользнул из пальцев, отлетел в сторону, стукнувшись о камень глухо, как ненужное. Руки попытались прижать бок, но пальцы сразу обожгло – от того, что вытекало из раны, жарило не меньше, чем изнутри. Дыхание превратилось в короткие, рваные вздохи, каждый – как удар кулаком в распоротое место.

Мир сузился до пульса боли. Шум боя, крики, треск рушащихся стен – всё ушло, остался только гул в черепе и тяжёлое, чужое дыхание над собой. Тварь была совсем близко, он чувствовал, как воздух вибрирует от её шевелящихся пластин. Где-то сбоку тонко скребли по камню лезвия, подбираясь, нащупывая удобный угол.

Он попытался поднять руку, потянуться к багру или хотя бы закрыть голову, но мышцы отказались слушаться. В теле не осталось ни сил, ни опоры – только разорванный бок, из которого тянуло наружу жизнь, и жгучий яд света, разливающийся по нему, как расплавленный металл.

Тварь над ним собиралась сжаться в один удар. Перекрученный хребет чуть приподнялся, лезвия вдоль его длины встали гуще, напоминающий гребень пилы. Она опускалась на него не торопясь, уверенна в том, что добыча уже не дёрнется. В этот момент Каэрон ясно понял: он больше не может подняться. Ноги – чужие, руки – пустые, а весь его мир сейчас вмещается в один стремительно приближающийся силуэт, готовый разрезать его пополам одним ровным, бесстрастным движением.

Лезвийный хребет уже опускался, закрывая над Каэроном весь свет. Пластины сошлись плотнее, готовясь к одному чистому разрезу, и он успел только втянуть воздух, который всё равно не хватило бы, чтобы закричать.

Удар не достиг цели. Между тварью и его телом будто возникла трещина в самом движении, и в эту щель врезалась темная фигура. Короткий меч, матовый, без украшений, вспыхнул еле заметным отблеском, когда сталь с силой скользнула по светящейся пластине.

Саррен не рубил – он искал. Клинок прошёл вдоль лезвия, словно ощупывая его, и в тот миг, когда вибрация металла совпала с внутренним дрожанием твари, меч нырнул глубже, в узкий промежуток между двумя пластинами. Там, где сходились невидимые связи, удерживавшие конструкцию в едином теле.

Узел под сталью хрустнул. Звук был густой, глухой, как если бы раскололи сразу стекло, кость и что-то ещё, чего не бывает в Реалисе. Свет под кожей твари дёрнулся, вспух, как перегретая жидкость, и разом лопнул.

Тварь взорвалась не огнём, а глухой вспышкой света. Никакого жара, только удар слепой белизны, от которой резануло глаза. Перекрученный хребет сложился в себя, пластины осыпались, как ломкие листы, и вся масса чудовища осела, превращаясь в груду бесформенной плоти и затухающего сияния. В воздухе остался запах озона, жжёного мяса и чего-то металлического, что не должно было пахнуть.

Каэрон моргнул, пытаясь вернуть миру очертания. Перед ним стоял чужак, которого он никогда раньше не видел в Лейнхолде. Плотная тёмная одежда, облегающая тело, будто вторая кожа, тяжёлые сапоги, словно рассчитанные на камень, а не на грязь деревенских улиц. По предплечьям шли тонкие линии – не татуировки, а живые светляки под кожей, мерцающие в такт невидимому ритму, что пробегал по земле от разлома.

Глаза Саррена скользнули по нему быстро, точно. Сначала – рана на боку, где всё ещё пульсировал чужой жар. Потом – в сторону улицы, где рвался и переливался в воздухе главный разлом. Затем – по деревне, размолотой на части: дым, обломки, светящиеся пятна, ползающие между домами. В этом взгляде не было паники, только холодная оценка, будто он смотрел не на хаос, а на карту, где кто-то грубо переставил узлы.

Каэрон попытался что-то сказать, но из горла вышел только сдавленный хрип. Мир качался, свет в глазах то собирался, то рассыпался, и чужак казался то ближе, то дальше, как в дурном сне. Он почувствовал, как земля под коленями снова чуть дрогнула, откликаясь на близость разлома, и линии на руках незнакомца вспыхнули ярче, словно мир дёрнул за них изнутри.

Не сказав ни слова, Саррен шагнул ближе. Пальцы сомкнулись на плечо Каэрона крепко, но без лишней грубости. Одним рывком он поднял его, вырывая из грязи, как выдёргивают застрявший колышек, развернул и перекинул его руку себе на шею, будто это был не раненый человек, а груз, который нельзя оставить.

Боль в боку вспыхнула так, что всё стало белым, но хватка не ослабла. Саррен подхватил его под спину, перенося вес на себя, и двинулся вперёд, не оглядываясь на оседающую тушу твари. Шаги были ровными, выверенными, как будто он точно знал, в какую сторону тянет самый опасный резонанс и где земля ещё выдержит.

Каэрон висел на нём, глотая воздух рваными глотками, и слышал только два звука: собственный сбившийся пульс и спокойное, чуть ускоренное дыхание чужака. Вокруг всё ещё кричали, рушились стены, шипел свет, но для него мир сузился до этих двух ритмов. И до одного простого факта: кто бы ни был этот человек с мерцающими линиями на руках, для него он сейчас не был ни жителем Лейнхолда, ни прохожим. Он был грузом, который Саррен решил не потерять.

Саррен двигался по улице так, будто родился в этих руинах. Каждый его шаг ложился туда, где земля ещё держала, где трещины только намечались, а не раскрывались. Каэрон почти не чувствовал собственных ног – мир плыл в красноватой дымке, бок жёгся ледяным огнём, но до сознания всё равно пробивалось одно: незнакомец не спотыкался. Там, где любой лейнхолдец давно бы свалился в грязь, он шёл так, будто заранее знал, где проломится доска, а где ещё выдержит.

Тварь справа они обошли за долю удара сердца. Каэрон успел только уловить краем глаза вспышку светящихся суставов и широченный рот, раскрывающийся на уровне их голов, но Саррен резко крутанул корпус, разворачивая его, как щит, наоборот – спиной к опасности. Удар прошёл мимо, полоснул по воздуху так близко, что кожа на шее ощутила сухой холод, и врезался в стену дома. Камень раскололся, осыпав их пылью, но не задел.

Через пелену боли Каэрон увидел, как другая тварь, более быстрая, рванула сверху. Она спрыгивала с крыши, выгнув тело дугой, лезвия на конечностях вытянулись вперёд, готовые вонзиться им в спины. Саррен даже не посмотрел. Он отпустил Каэронову руку ровно на миг, подхватил ногой осколок обгоревшей балки, взвёл его, как рычагом, и, перехватив ладонью, швырнул вверх.

Осколок, тяжелый, с рваными краями, влетел твари в грудь. Удар не пробил её, но сбил угол. Светящееся тело ударилось о землю раньше, чем планировало, вспарывая грязь перед ними, а не их. Лезвия прошли в ладони от ступней, и от земли поднялась волна мокрой земли и каменных осколков. Саррен вновь подхватил Каэрона, даже не сбив дыхание, и потащил дальше, по дуге, уводя от разлома.

Площадь теперь казалась не местом, а пастью. Центральный разлом разросся, съев половину колодца, куски домов и часть мощения. Его края дёргались, как губы, по ним бежали тонкие светящиеся трещины, расходясь по оставшимся стенам, по земле, по воздуху. Там, где трещины касались камня, тот начинал крошиться, как пересушенный хлеб. В глубине разлома пульсировал слепящий мрак, из которого продолжали вылезать новые тени.

Саррен не приближался к нему ни на шаг больше, чем было нужно. Он провёл их вдоль крайней дуги площади, выбирая те участки, где вибрация была слабее. Каэрон чувствовал её всем телом: земля то подрагивала под пятками, то, наоборот, казалась вязкой, как толстый ковёр. Линии на руках Саррена тускло светились, реагируя на каждый такой перелом, то притухая, то вспыхивая, как метки на карте, которую мог читать только он.

У околицы, где начинались поля и редкие кусты, Саррен на миг остановился. Он не выпускал Каэрона, но плечи его чуть выпрямились, голова обернулась назад. Взгляд метнулся от главного разлома к тому, что открывался у края деревни, потом выше – туда, где в воздухе уже собирался ещё один, пока невидимый, но слышимый для него разрыв.

Он отмечал направление. Поток тварей стекался, как вода, вдоль определённых линий, и Саррен считывал эти линии по дрожанию земли и воздуха. Там, где структура разлома была наиболее нестабильной, треск шёл выше, резал уши тем, кто хоть немного умел слушать. Он задержал взгляд на этой точке, словно вбивая её в память, а затем развернулся к реке.

Дорога вниз, к воде, была разбита меньше. Твари тянулись туда, где было больше домов и теплых тел; здесь, возле спуска, их было мало. Шум реки рос с каждым шагом – нет, не шум, а тяжёлый, ровный гул, перекрывающий визг света. Для Каэрона он стал спасением: внутренний скрежет, который терзал ему голову, отступил, тонул под напором воды.

У самой кромки Саррен наконец позволил себе остановиться. Он опустился на одно колено, аккуратно, чтобы не дернуть рану, и скинул Каэрона с плеча на влажную траву, но так, чтобы тот не ударился. Руки его на миг задержались на груди и на боку раненого, словно он не только проверял дыхание и кровотечение, но и слушал, как внутри него ведёт себя световая отрава.

Река шумела так громко, что слова тонули бы сразу, даже если бы кто-то попробовал говорить. Саррен и не пытался. Он лишь коротко посмотрел на Лейнхолд через плечо. Деревня уже почти не была деревней: столбы света вздымались там, где ещё недавно стояли дома, крыши оседали, разламываясь пополам, по улицам ползали светящиеся силуэты, добирая тех, кто не успел уйти.

Пламя хватало всё, что могло гореть. Дым стелился низко, смешиваясь с туманом от реки, и в этом месиве огня, света и грязи не осталось ничего от того Лейнхолда, в котором Каэрон утром проверял инструмент и ругался на соседский забор. Всё, что было его жизнью, сейчас хрустело под чужими лезвиями.

Он судорожно втянул воздух, пытаясь подняться хоть на локоть, но тело не послушалось. В горле встал вкус крови и речной сырости, бок пульсировал, как открытый рот, в который кто-то продолжал лить огонь. Перед глазами дергались две картинки: сегодняшнее утро – и то, что осталось от деревни сейчас.

Где-то внутри, глубже боли, что-то медленно переворачивалось. Мысль пришла не сразу, прошла через туман и только потом стала ясной: назад он не вернётся. В ту деревню, где знал каждую кочку на тропе и каждый голос у колодца, пути уже нет. Лейнхолд, в котором он жил, умер быстрее, чем он сам.

За его спиной мир рушился, впереди ревела река, а рядом стоял чужак с мерцающими линиями на руках – единственная фигура, которая выглядела так, как будто знает, что делать.

Глава 3. Тот, кто пришёл из разлома

Берег встретил их сырой, холодной мягкостью, не похожей на грязь улиц. Саррен опустился на колено, аккуратно перенося тяжесть Каэрона с плеч на землю, словно боялся не того, что под ними мокрая трава, а того, что лишний сантиметр падения разорвёт рану окончательно. Пальцы чужака легли на бок, прямо на рваный разрез, и на миг мир сузился до этого прикосновения.

Боль вспыхнула, как удар ножа в уже открытую рану. Каэрон выгнулся, пытаясь отпрянуть, но рука Саррена прижала его к земле без грубости, просто не давая телу расползтись в сторону. Ладонь была узкая, жилистая, от неё шёл не жар и не холод – только ровное, плотное давление, как будто этим нажимом он удерживал не только кровь, но и что-то ещё, что пыталось вытечь вместе с ней.

Река рядом шумела громко, почти радостно, как всегда после дождей, когда вода набирает силу и рвётся мимо камней. Но в её плеске сегодня слышалось не только знакомое журчание. Под ним шёл тонкий, дрожащий звук, которого Каэрон никогда раньше не замечал: будто глубоко под поверхностью вода сталкивалась с чем-то невидимым, ломалась, меняла ход. Каждая волна, ударяясь о берег, отзывалась в ране коротким, рваным эхом.

Саррен, не отнимая ладони от раны, другой рукой потянулся к сумке у пояса. Движения были быстрыми и ровными, как у человека, который делал это сотни раз, только не здесь. Из плотной тёмной ткани он извлёк узкий свёрток, развернул его одним рывком. Внутри лежали полосы ткани, уже пропитанные чем-то тёмным, пахнущим сухо и горько – травой и металлом одновременно.

Он приподнял край рубахи, разглядывая разрез. Глаза его не моргали, отслеживали глубину, угол, цвет крови. Световой ожог по краям раны уже начал жечь плоть, вгрызаясь внутрь тонкими, почти невидимыми прожилками. На миг линии на его предплечьях вспыхнули сильнее, словно резонанс в ране отзывался в нём самом, но он не отвлёкся. Ткань легла на кожу чуть ниже разрыва, второй виток – выше, третий лёг прямо на обугленные края.

Каэрон попытался заговорить. Язык шевельнулся тяжело, горло оказалось забито сухим песком. Вместо вопроса из него вырвался только хрип, рваный и жалкий. Воздух царапал горло, и от этого пульсирующий огонь в боку набрал силу, ударив в голову красной пеленой. Он зажмурился, пытаясь собрать хотя бы одно слово, но губы только дернулись.

Саррен даже не посмотрел ему в лицо. Пальцы работали быстро, перетягивая рану, собирая мясо, словно стягивая рассыпающийся узел. Ткань затягивалась плотно, перехватывая кровь, вдавливая вглубь невыносимый жар. На каждом витке боль меняла оттенок – из рвущей стала давящей, тяжёлой, как камень, положенный внутрь. Каэрону показалось, что его бок превратился в чужой предмет, привязанный к телу.

Вдалеке по-прежнему слышались крики. Они были не такими, как в деревне – вода забирала острые края, превращала их в глухой вой, в который вплетались ударные звуки: падающие стены, ломаемое дерево, редкие, пронзительные вспышки невийского света. Здесь, на берегу, всё это звучало так, будто происходило в другом мире, за толстой стеной. Река тянула из воздуха часть боли, забирала её в своё течение, но не могла унести до конца.

Когда последний узел на повязке затянулся, мир немного вернулся на место. Боль в боку не ушла, но перестала быть криком – стала тяжёлым, глухим давлением, от которого хотелось выть, но сил на вой не оставалось. Каэрон лежал, чувствуя под пальцами сырую траву и холод земли, и только по тому, как грудь всё ещё поднимается, понимал, что жив.

Саррен убрал руку, проверил, не расползётся ли повязка, и впервые за всё время заговорил. Голос был низким, ровным, будто принадлежал человеку, который только что не выдернул его из-под лезвийного хребта, а просто закончил обычную работу.

– Имя.

Слово прозвучало, как команда, а не вопрос. Каэрон моргнул, пытаясь собрать воедино буквы собственного имени. Язык не слушался, губы были сухими, будто он глотал пепел.

– Ка… Каэрон, – выдавил он, чувствуя, как каждое слово царапает горло.

Саррен кивнул, будто отметил нужную строку в списке.

– Саррен, – представился он так же коротко. – Саррен Лиант.

Он не добавил ни откуда, ни зачем. Ни слова о том, почему появился там, где рвало мир, и как умудрился пройти сквозь разлом. В его тоне не было ни гордости, ни усталости – только констатация факта: вот имя, этого достаточно.

Саррен наклонился чуть ближе, на миг задержал ладонь у плеча Каэрона, словно проверяя, насколько крепко тот держится за сознание.

– Можешь идти? – спросил он. – На своих, хоть немного.

Каэрон попытался пошевелить ногами. Левая отозвалась тупой болью, правая будто была чужой – тяжёлой, онемевшей. Он сглотнул, собрался и всё-таки заставил себя приподняться на локтях. Мир качнулся, вспыхнул чёрными пятнами, но не исчез.

– Попробую, – прохрипел он.

– Тогда встаём. «Уходим», —сказал Саррен. – Лейнхолд больше не существует как безопасное место.

Слова легли тяжело, как камни. Каэрон дернулся, будто его ударили не по ране, а по груди.

– Как это… уходим? – он попытался подняться выше, но бок прострелило так, что голос сорвался. – Там… там мои родители. Люди. Я… я их там оставил.

Он говорил, хватая воздух, больше задыхаясь, чем споря. В каждом звуке было не столько сопротивление, сколько отчаянная попытка удержать то, что уже вырывали из рук. Перед глазами вспыхивали лица: мать у печи, отец у телеги, мальчишка под балкой, старый гном у площади. Всё это не укладывалось в слова «уходим».

– Я должен вернуться, – выдохнул он. – Хоть посмотреть… помочь… хоть… кого-то…

Саррен смотрел на него спокойно, не отводя взгляда, не смягчая черты. Ни жалости, ни раздражения – будто перед ним не раненый парень, а один из возможных маршрутов, которые нужно или закрыть, или использовать.

– Если кто-то ещё жив, – произнёс он, – уже бежит сам.

Он сделал короткую паузу, чтобы слова провалились глубже, а затем добавил:

– А если ты вернёшься туда, не спасёшь никого.

Фраза резанула хуже любого лезвия. Каэрон сжал зубы так, что заскрипело, чувствуя, как внутри поднимается волна, похожая на рвоту. Часть его хотела ударить этого чужака, сказать, что тот ничего не знает о Лейнхолде, о людях, о том, как всё это не может закончиться вот так, за одно утро.

Но он помнил свет, который прошёл сквозь него и не сжёг. Помнил, как тварь разрезала улицу, как крыши оседали под чужими телами. Помнил, как сам уже лежал под падающим хребтом, не в силах поднять руку.

Он отвёл взгляд к реке, где вода всё так же бежала, будто ничего не случилось. Только дрожащий оттенок в её шуме выдавал, что и она слышит то, что творится за спиной.

– Понял, – выдохнул Каэрон хрипло, больше в пустоту, чем в ответ.

Саррен коротко кивнул, словно зафиксировал ещё одно принятое решение.

– Тогда поднимайся, Каэрон, – сказал он уже не спрашивая. – Кто нужен мне – передо мной. Остальное придётся оставить.

Когда они поднялись, мир для Каэрона поехал в сторону. Стоило ему встать на ноги и сделать первый шаг, как рана в боку вспыхнула новой волной боли, и всё, что держало сознание, лопнуло, как тонкая плёнка. Ноги стали ватными, взгляд поплыл, вода у берега превратилась в размазанную серебристую полосу. Он успел только ухватиться пальцами за плечо Саррена, прежде чем колени снова предательски подломились.

Саррен перехватил его, принимая вес так, будто ожидал этого. Рука легла ему на грудь, вторая – под локоть, удерживая от падения. В тот же миг по краю раны прошла новая вспышка – уже не красная, а бледная. Каэрон почувствовал, как под повязкой что-то шевельнулось, словно вгрызаясь глубже, и кожа под тканью стала горячей, почти невыносимо.

Он зашипел, вцепившись в плечо Саррена сильнее, и увидел краем глаза, что повязка на боку чуть светится. Не ярко, не как огонь, а тонким, болезненным сиянием, будто кто-то провёл по коже молочной линией. Это не было похоже ни на Евхарию, ни на Праксис – он не был магом, но таких отблесков не видел никогда. Свет не расходился, не дрожал, а медленно полз по краю раны, оставляя за собой ощущение жжения, которое не остывает.

Лицо Саррена сжалось, потемнело. До этого он был холоден и ровен, как натянутый трос, но сейчас в его взгляде на миг мелькнуло что-то, похожее на раздражённое признание: произошло именно то, чего он не хотел. Он отдёрнул край повязки, не обращая внимания на сдавленный стон Каэрона, и внимательно посмотрел на кожу. Бледное свечение шло тонкой полосой, вгрызаясь в тело, как светящийся червь.

– Чужой свет, – коротко сказал он, скорее себе, чем ему. – Кусок их структуры.

Он отпустил повязку, прижал её обратно, чтобы не дать свету тянуться дальше по воздуху, и другой рукой снова потянулся к сумке. На этот раз он достал небольшой металлический обруч – тусклый, без драгоценностей, весь покрытый тонким узором из линий и точек. Обруч казался простым, но в руках Саррена лежал тяжёлым, как камень.

– Потерпи, – бросил он.

Каэрон хотел спросить, что он собирается делать, но язык снова не послушался. Тело откликалось только на боль, голова гудела так, что слова рассыпались ещё до того, как успевали сложиться. Он лишь судорожно вдохнул, когда холод металла коснулся кожи рядом с раной.

Саррен прижал обруч к боку, прямо над светящейся линией, и на миг замер, словно прислушиваясь не ушами, а костями. Затем легко ткнул пальцем в один из узоров. Металл дрогнул. По ободу прошла едва заметная рябь, и обруч начал вибрировать – не так, как звучит струна, а как низкий, почти неслышный гул.

Вибрация пошла вглубь. Каэрон почувствовал, как по телу разливается холодная волна, начинаясь не с кожи, а из-под неё. Ощущение было таким, будто кто-то залез внутрь, под мышцы, и проводит там пальцами, выискивая тонкие, горящие жилы. Рана ответила вспышкой боли, но под этой болью шёл другой звук – глухое, ломкое трескание, словно где-то далеко ломали тонкий лёд.

На секунду ему показалось, что он снова стоит в самом сердце разлома. Мир перед глазами исчез, осталась только белая пустота и давящий шум, в котором не было ни криков, ни ударов, только бесконечный визг света. Он увидел, как внутри него, в глубине плоти, тонкие бледные нити тянутся к этому визгу, цепляются, впивают в него свои крючья. Обруч дрогнул сильнее, и часть этих нитей повернулась, потянулась к металлу.

Холод ударил с новой силой. Каэрона выгнуло, зубы клацнули, по спине побежали мурашки, словно его окунули в воду, в которой не осталось ни капли тепла. В голове, на самом краю сознания, прошла чёрная полоска – и тут же развалилась на куски. Он ещё раз вдохнул, и воздух показался тяжёлым, как камень, но наконец вернулся вкус мира: сырость, кровь, дым.

Обруч погас. Бледное свечение на повязке заметно потускнело, сжалось в более тонкую линию. Металл в руке Саррена теперь выглядел иначе – на его внутренней стороне тонко, почти невидимо, мерцали слабые искры, похожие на пойманные обрывки того самого света. Он быстро убрал обруч обратно в сумку, будто не хотел давать этому свету лишний шанс вырваться.

– Часть ушла, – произнёс он, глядя на рану. – Но не вся.

В его голосе проскользнула тихая удовлетворённость: он сделал, что мог, и этого хватит, чтобы огонь Невии не сжёг Каэрона сразу. Но в этой же удовлетворённости звучало и другое – понимание, что след всё равно остался. Это уже не было чистой раной Реалиса; в ней закрепился кусок чужого мира, который придётся или нести с собой, или однажды вырезать.

Высоко над Лейнхолдом, там, где для людей уже не существовало ни неба, ни облаков, висела световая линза Невии – узкий, сплюснутый глаз, вшитый прямо в ткань Реалиса. Для жителей деревни это было всего лишь плотное серое небо. Для Варр'Кесса – прозрачная плёнка, за которой раскрывалась вся картина бойни.

Он не смотрел глазами. Его сознание входило в линзу, как в ещё один узел сети, и Лейнхолд раскрывался перед ним слоёным разрезом: линии тепла, вспышки движения, световые фонтаны разломов, траектории падения домов. Люди отмечались тусклыми, быстро гаснущими точками живого тепла, твари Невии – яркими, чётко структурированными пятнами света, выстроенными по его же расчетам.

Система работала почти идеально. В зоне первичного пробоя всё живое должно было либо сгореть, либо быть разорванным до состояния, не пригодного ни для бегства, ни для сопротивления. Варр'Кесс отслеживал это как выполнение функции: процент уничтожения, скорость продвижения тварей, устойчивость краёв разлома. Цифры сходились с моделью, пока одна из тусклых точек не повела себя неправильно.

В самом центре зоны поражения, там, где свет проходил через материю с максимальной плотностью, один из сигналов не исчез. Наоборот – вокруг него возник слабый ореол остаточного свечения, характерного для прямого контакта с световыми структурами Невии. Варр'Кесс увеличил этот участок. В поле зрения проявилась фигура: человек, лежащий в грязи, половина тела под ударом, но структура – цела. Свет прошёл сквозь него и оставил след, не разрушив носителя.

Это противоречило расчётам. Функция «стереть всё живое» в зоне первичного пробоя не предусматривала сохранения целостных форм с такой степенью поражения. Даже при отклонениях должны были оставаться обугленные остатки, не способные к самостоятельному движению. Здесь же точка, помеченная как «человек», продолжала двигаться, пусть и с помехами, и ореол остаточного света фиксировался устойчиво.

Варр'Кесс отметил аномалию. Внутри его сознания вспыхнула тонкая метка: «Объект 1. Остаточное свечение. Несоответствие модели». Он проследил траекторию – от центра улицы, через столкновение с лезвийной тварью, до падения у края домов. Дальше сигнал смещался, и рядом с ним появлялся второй – иной по природе.

Второй сигнал принадлежал не Реалису. Вибрационная подпись отличалась: тело двигалось, учитывая не только видимые препятствия, но и скрытые переломы ритма, обходя места, где ткань мира уже была надорвана. Линии вокруг этого объекта дрожали иначе, и Варр'Кесс сразу отнес его к внешним: «не из этого мира». Метка легла рядом: «Элемент 2. Внешнее вибрационное происхождение. Неучтённый».

Он увидел, как внешний элемент закрывает своим движением объект с остаточным свечением, как меняется траектория тварей, как смещается направление бегства. Река, которую в его расчётах значилась как нерелевантный элемент среды, вдруг стала линией, по которой уходили выжившие – не как хаотичный бег, а как направленный поток, вызванный присутствием этого «Саррена».

Вмешиваться напрямую Варр'Кесс не стал. Его задача на этой фазе была иной: собрать данные, проверить сеть, зафиксировать отклонения. Уничтожить объект можно было позже, когда параметры будут описаны. Он подвязал траекторию отхода к ближайшему узлу сети: берег, участок течения, плотность материи под руслом. Маркеры вспыхнули, оставляя в его структуре чёткий путь.

Для него это были всего лишь любопытные отклонения в эксперименте. Объект, выживший под прямым ударом света и несущий внутри след Невии, и внешний элемент, чьё вибрационное происхождение не значилось ни в одной из заранее утверждённых таблиц. Но именно такие отклонения он был обязан устранить: не из злобы и не из мести – потому что любая неучтённая переменная рано или поздно ломает даже самую точную сеть.

Они шли вдоль реки, держась чуть выше кромки воды, там, где трава пригнута ветром и редкие кусты дают хотя бы иллюзию укрытия. С одной стороны – шум течения, глушащий звуки, с другой – открытый берег, по которому их было бы удобно заметить сверху. Саррен выбирал середину: чуть в стороне, по полосе влажной земли, где следы быстрее разъедает вода и тяжелее считать шаги.

Каждый шаг отзывался в боку Каэрона пульсирующей болью. Повязка натягивалась, словно ремень, врезаясь в кожу, холод от обруча уже отступил, и на его место вернулся знакомый жгучий жар. В голове гудело, но мысли всё равно пробивались сквозь эту дрожь – о доме, о крике матери, которого он так и не услышал, о том, что Лейнхолд теперь остался только в памяти.

– Куда мы вообще идём? – выдавил он наконец, стараясь не задыхаться на каждом слове.

– Туда, где твой мир ещё держится, – ответил Саррен, не замедляя шаг. – И где меньше всего чувствуется давление света.

Слова прозвучали просто, но за ними стояло то, чего Каэрон не мог видеть. Саррен время от времени замедлялся, словно прислушиваясь не к лесу и не к реке, а к чему-то под ними. В такие моменты линии на его предплечьях чуть вспыхивали, как если бы он ловил едва заметные волны – туда, где земля дрожала сильнее, и туда, где оставалась ещё относительно ровной.

Они свернули от берега к полосе низкого леса, обнимающей изгиб реки. Под ногами стали попадаться корни, влажные листья, сырые ветки. Здесь звук воды уже не забивал всё вокруг – к нему примешался шорох ветра в кронах, редкий треск сучьев в глубине. Саррен держался ближе к стволам, выбирая путь так, чтобы между ними всегда было по нескольку линий укрытий – деревья, кусты, поваленные бревна. Он двигался не как беглый крестьянин, а как человек, привыкший к тому, что за ним смотрят.

– В Сердечных Землях уже несколько точек нестабильности, – сказал он спустя какое-то время, когда дыхание обоих чуть выровнялось. – Лейнхолд – только одна из них.

– «Точек…» – Каэрон споткнулся о корень, но удержался, стиснув зубы. – Для кого-то это просто отметка, да?

– Для тех, кто открыл разломы, – да, – коротко подтвердил Саррен. – Они считают по зонам пробоя, не по домам.

Каэрон сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Выйти из своей деревни, прожить в ней всю жизнь, знать каждого по имени – и услышать, что всё это теперь «зона пробоя». Маленькая, не самая важная. Ещё одна случайная отметка на карте чужой войны, которую его мир даже не начинал.

– Значит, всё это… – он сглотнул, чувствуя, как мутит от злости и бессилия. – Всё, что было там, – для них ничего не значит?

– Значит, – сказал Саррен. – Как цифра в расчёте.

Ответ хуже любого молчания. На мгновение Каэрону захотелось остановиться, развернуться и пойти обратно, даже если там только свет и твари Невии. Но каждый шаг отдавался в боку так, будто кто-то подталкивал его вперёд раскалённым железом, и тело само знало: назад уже нет.

– Дарренфорд, – добавил Саррен. – Там сходятся дороги. Если где-то и собирают тех, кто выжил в Астории, новости и защиту – то ближе к таким узлам.

– В Дарренфорде магов собирают, – вспомнил Каэрон слова орийца из трактира. Голос внутри сорвался на хрип. – Может, хоть там кто-то поймёт, что с… этим делать.

Он хотел указать на рану, но рука лишь бессильно дёрнулась. Огонь Невии внутри него не давал забыть, что часть того света осталась в его плоти. Что теперь он несёт на себе след той силы, что разорвала Лейнхолд.

– Если кто-то поймёт, – сухо сказал Саррен, – то либо там, либо ближе к разломам. Дарренфорд – лучшее из худшего. До Асторна тебе сейчас не дойти.

Имя столицы прозвучало как что-то далёкое, чужое. Каэрон никогда не думал, что окажется в положении, когда город, о котором он слышал только из чужих разговоров, станет целью не из любопытства, а из необходимости выжить. Но даже до Дарренфорда путь казался сейчас бесконечным.

Каждый метр давался тяжело. Ноги наливались свинцом, дыхание рвалось, повязка впивалась в бок, а в голове всё ещё звучал тихий треск – как от ножа, проводимого по камню. Но с каждым шагом звук деревни за спиной становился слабее, растворяясь в шёпоте леса и реве реки. И чем дальше они уходили, тем яснее становилось: пути назад нет не потому, что Саррен так сказал, а потому, что того места, куда можно было бы вернуться, больше не существовало.

Они остановились, когда у Каэрона ноги окончательно превратились в древесину. Лес вокруг сгустился, река ушла чуть в сторону, оставив лишь глухой гул, доносившийся через деревья. Саррен выбрал место между корнями старого дерева, где ствол прикрывал от ветра и частично скрывал от возможного взгляда сверху, и коротким жестом показал: достаточно.

Каэрон опустился почти падая. Земля под ним была сырой, пахла гнилью и хвоей, но сейчас это была лучшая постель из всех возможных. Бок взорвался болевым огнём, перед глазами снова вспыхнули чёрные пятна. Мир качнулся, стал уходить в сторону, и он почувствовал, что вот-вот провалится в ту же пустоту, где рвущийся свет глушит всё живое.

– Сядь ровно, – голос Саррена прорезал туман. – Не ложись.

– Я… не могу, – выдавил Каэрон, чувствуя, как всё внутри сжимается.

– Можешь, – спокойно возразил тот. – Иначе уже лежал бы. Сядь. Спина – к стволу.

Слова были сухими, без сочувствия, но в них не было и жестокости – только уверенность. Каэрон, ругаясь про себя, дёрнул себя за ворот рубахи и всё-таки приподнялся, прислоняясь к шершавой коре. Дыхание рвалось короткими, судорожными рывками, каждый вдох цеплял рану, превращая его в стон.

Саррен присел напротив, на корточки, чуть склонив голову набок, словно прислушивался не к словам, а к тому, как грудная клетка Каэрона поднимается и падает. Линии на его предплечьях светились едва заметно, улавливая собственный ритм и чужой.

– Считай, – сказал он. – Удары сердца.

– Что? – Каэрон моргнул, не сразу поняв.

– Сердце, – повторил Саррен. – Слушай. Один… два… три. Между каждым – половина вдоха. Сейчас ты дышишь, как загнанный зверь. Так быстро, что тело думает: всё, конец. Надо это изменить.

Он протянул руку, положил два пальца на шею Каэрона, туда, где под кожей бился пульс. Несколько ударов сердца отозвались в этих пальцах, и Саррен сам начал считать вслух, ровно, как метроном.

– Раз… два… вдох. Раз… два… выдох. Не глубоко. Не рывками. Подстройся под это.

Первый раз выдох сорвался. Каэрон попытался поймать ритм, но боль в боку тут же взорвалась, заставляя его хватать воздух ртом, как рыбу на берегу. Злость вспыхнула мгновенно – на себя, на чужака, на весь этот лес, который не был его домом.

– Зачем это? – прошипел он. – Ты… вместо того, чтобы объяснить, что происходит, заставляешь меня считать собственные проклятые удары сердца!

– Потому что, если ты сейчас отключишься, – ответил Саррен так же ровно, – я не донесу тебя до следующего безопасного места. А если даже донесу – ты проснёшься там уже с чужим светом до шеи. Нам нужно, чтобы ты был в сознании. «Почему» подождёт.

Он снова начал счёт. Голос не повышался, не давил, просто шагал рядом:

– Раз… два… вдох. Раз… два… выдох. Медленнее. Не глотай воздух. Дай телу понять, что оно ещё живое.

Каэрон стиснул зубы, но послушался. Вдох – на два удара. Выдох – на следующие два. Первые попытки были жалкими, дыхание срывалось, сердце всё равно колотилось быстрее, чем нужно. Но через несколько минут тело, будто устав сопротивляться, начало подстраиваться. Боль в боку не ушла, но перестала вздрагивать на каждом вдохе; стала тяжёлым фоном, а не единственной реальностью. Голова чуть прояснилась, шум в ушах ушёл на шаг назад.

– Лучше, – коротко отметил Саррен. – Запомни. Пока идём – дышишь так. Падает ритм – падаешь ты.

– Ты… всегда так учишь? – хрипло спросил Каэрон.

– Я не учу, – ответил тот. – Я делаю так, чтобы те, кто рядом, дожили до того момента, когда знания вообще пригодятся. Всё остальное потом.

Слова прозвучали грубо, но в них было больше честности, чем в любом утешении. Каэрон впервые ясно понял: рядом с ним человек, который привык работать на грани. Там, где шаг в сторону – и тебя уже нет. И первый урок рядом с таким – не о магии, не о великих тайнах миров, а о том, как заставить собственное тело не сдаться раньше времени.

К вечеру они ушли достаточно далеко, чтобы огонь Лейнхолда стал всего лишь тусклым отсветом на краю неба. За деревьями ещё виднелся слабый, неровный свет, но уже не различить, где там горят дома, а где переливаются края разлома. Всё слилось в один далёкий, чужой пожар.

Дорога впереди была узкой тропой, уходящей в сереющий лес. Она не вела к дому. Слово «дом» теперь повисло где-то между вспышкой разлома и первым шагом вдоль реки, и чем дальше они шли, тем явственнее Каэрон чувствовал: всё, что впереди, не знает, что такое его прошлый Лейнхолд. И если он хочет выжить в этом мире, разорванном изнутри, ему придётся учиться этому заново – с дыхания, с шагов, с холодного голоса человека, который пришёл из разлома.

Глава 4. Дорога, которой больше не существует

Утром Лейнхолд окончательно скрылся за холмами, как будто его там никогда и не было. Серое небо нависало низко, ветер тянул с дороги запахом сырого пепла и застывшего дыма. Когда тропа вывела их