Читать онлайн Легенда о водолазе бесплатно

Глава 1 ТЁТУШКА

1.1

Фирменный пассажирский поезд плавно причалил к железнодорожному вокзалу, остановился на первом пути.

Из вокзальных динамиков, невидимых глазу, полилась музыка – ею по традиции встречали фирменный состав. В прозрачном, полном света, утреннем воздухе зазвучало «В жизни раз бывает восемнадцать лет».

Женщина пела как будто плакала.

Поезд увозил в Москву молодых и сильных, мечтающих о лучшей жизни. На нем возвращались на родину разочарованные и усталые.

Среди тех, кто в это синее апрельское утро сошел на перрон полумиллионного Колдамыса, был и Всеволод Сергеич Калиткин.

Среднего роста, стройный, с прямой спиной, с правильными чертами лица мужчина.

Мужчина-бабочка, потому что когда он шёл, то стопы ставил под углом, развернуто, и ноги у него были длинные, сильные – возможно, когда-то он занимался танцами. Подбородок приподнят, как будто губы подставлены под поцелуй.

Одет Всеволод Сергеич был легче, чем по погоде. Черные джинсы, белые кроссовки, джинсовая куртка. За плечами – не слишком большой рюкзак. В руках – добротная, видно, что новая, спортивная сумка. Многоразовая маска для защиты от коронавируса съехала на подбородок.

Русская писательница, она же феминистка Мария Арбатова полагала, что человека характеризуют возраст и профессия.

Всеволоду Сергеевичу было немногим за пятьдесят. А что касается профессии… В последнее время он сменил немало мест работы. Говорить об этих работах Всеволод Сергеевич избегал. Что говорить? Склады, магазины, доставка… Бездушная система высасывания сил. Новое русское рабство. …

Красивый голос на фонограмме, накрывая перрон и окрестности, продолжал страдать о том, что любовь и молодость скоротечны. На фоне вокзальной толпы, с ее бытовой суетой, это философское послание от тоскующей женщины придавало всему происходящему оттенок сюрреализма.

Вместе с толпой прибывших и встречающих Всеволод Сергеевич обогнул здание вокзала, попав на привокзальную площадь, где уже караулили свою добычу желтые машины такси. Здесь, на просторе, небо было высоким, площадь напоминала блюдо (а если блюдо, значит – хлеб-и-соль, то есть ждали тебя, волновались), и на Всеволода Сергеевича наконец-то снизошла радость от свидания с малой родиной.

Его родной Колдамыс, ну, здравствуй!

Большинство зданий на противоположном «берегу» площади он помнил. Это были соразмерных пропорций жилые дома и административные здания дореволюционной и сталинской постройки, от которых веяло надежностью и спокойствием. Ближе к вокзалу сорняками взошли новоделы. Какой-то двухэтажный уродец, вероятно, ночной клуб – нечто странное, архитектурно нервное, с нелепыми башенками. За зданием ночного клуба тянулся унылый ряд торговых точек по приготовлению шаурмы.

В одной из этих забегаловок Всеволод Сергеевич прикупил пару чебуреков, закинув деньги на смартфон черноволосому продавцу, плохо говорившему по-русски.

Чебуреки стоили дешевле, чем на Казанском вокзале, и пахли яростно. Калиткин с удовольствием их прикончил, шагая на остановку общественного транспорта, и на троллейбусе поехал на улицу Мыльную. В квартиру, ставшую его собственностью по завещанию тётки.

1.2

Тётушку звали Мотей. Она была младшей из трех сестер и самой веселой.

Всеволоду Сергеевичу врезалось в память, как однажды, уже будучи на тот момент в годах, что в глазах юного племянника приравнивалось к словам «серьезная» и «приличная», тётя Мотя, раздухарившись, взбежала по лестнице к себе на второй этаж, комично растопыривая ноги и переваливаясь.

Она пародировала соседку из другого подъезда, которую местные звали Клованяшкой.

Мама Севы была строгой и занятой, мальчик привык развлекать себя сам, а тут взрослый человек устроил для него спектакль! Благодарный Сева хохотал и восхищался. К тому же тётушка явно обладала артистическим талантом.

Но не всё так однозначно. Та же самая Мотя напугала Всеволода Сергеевича на всю жизнь.

Как-то раз они собрались пойти на пляж. Переживая, что бойкий Сева уплывет, где глубоко, и не дай бог утонет, тётушка рассказала ему историю (рассказывала с круглыми от непонятного торжества глазами), как на городском пляже сколько-то лет назад якобы начали пропадать люди. Уже даже количество спасателей увеличили, но люди упорно тонули. По Колдамысу поползли нехорошие слухи.

К счастью для горожан, однажды в жару на проклятое место замело искупнуться приятелей, без пяти минут чемпионов страны по плаванию.

Один из двоих усвистал за буйки. И вдруг почувствовал, что кто-то схватил его за ногу и тащит на дно.

– Но парень не растерялся и вступил с непонятной силой в схватку, – с непередаваемыми интонациями рассказывала тётушка. – Все тонущие паникуют и стараются выгрести на поверхность, а он, наоборот, нырнул, и в темноте, на ощупь, стал пинать ногами и раздирать руками что-то большое и скользкое. Тут подоспел второй. И вдвоем приятели вырвали у нападавшего кислородный шланг из куда он там вставляется, и уже этот нападавший, захлебнувшись, выскочил на поверхность, как пробка из бутылки. Короче, злодеем оказался водолаз. Приятели вытащили его на берег, и злодея повязали.

По словам тётушки, водолаз топил людей из-за денег. Он прятал тела в укромных уголках на дне, а потом, когда эти тела не могли обнаружить, и поиски прекращались, намекал родственникам, что готов поработать ещё, но, конечно, не безвозмездно. Дошедшие до кондиции родственники, естественно, соглашались, тело «находилось», и водолаз клал в карман четвертной (а 25 рублей в советское время были деньги).

– Водолазу дали высшую меру – расстрел!

Тётушка хотела как лучше, хотела предостеречь неопытного племянника от беды.

Тогда маленький Сева не впечатлился, наоборот, он иронизировал над Мотиными страшилками.

Зато потом, когда подрос, отравленная стрела достигла цели. Плавать в реке или в пруду Сева не мог. Ему мерещилось, что там, в непрозрачной толще воды, к нему подбирается алчный водолаз, чтобы схватить за ногу и утащить на глубину.

Он плавал только у берега, где можно в любую минуту встать на дно, крепко упереться в него ногами, и не достаться водолазу. Ещё он не боялся плавать в море, где вода была прозрачной.

Кстати, история такая в реальности случилась. Правда, не в Колдамысе, а в соседнем Сарлее. Всеволод Сергеевич, уже будучи взрослым, прочёл о ней в интернете.

И таких легенд имелось у тётушки воз и маленькая тележка.

Ещё он запомнил про замёрзшего мальчика из детского сада. Про то, как однажды утром сторож, явившись на работу, нашел в беседке на территории скрючившееся тельце, в одних только шортиках и футболочке, хотя в свои права уже вступала осень. У мальчика на пояснице был хирургический надрез.

Тётушка победоносно смотрела на племянника, мол, просекаешь фишку?

– Э…? – племянник почувствовал себя двоечником, не приготовившим урока.

– Не догоняешь?

– Неа!

– У него вырезали почку!

Над страной сгущались девяностые, но из сознания ещё не выветрилось, что человек человеку друг, товарищ и брат. Тётушкины пугалища не соответствовали привычной картине мира.

– А зачем вырезали почку? – силился уловить логику Всеволод Сергеич. – Хирург вырезал?

Тётушка закатывала глаза, мол, здоровенный лоб вымахал, а всё еще наивный, как бабочка!

Когда-то Севе делали операцию хирурги. Аппендикс удалили, он учился в первом классе. Про хирургов он знал – люди в белых халатах, золотые руки, «Сердце хирурга» Федора Углова. Зачем этим героическим профессионалам вырезать почку у дошколёнка?

Наверное, тётушка что-то ему ответила тогда, но он позабыл. В памяти осталось только инопланетное неправдоподобие самой ситуации. Фирменный Мотин тон. Торопливое облизывание губ с характерным причмокиванием…

Тётя Мотя не выходила замуж, у нее не было детей.

Севочку ребенком часто подбрасывали к одинокой родственнице. Мотя радовалась. Стелила Севе на перину его любимую простыню с забавными ежиками, укладывала спать на две подушки.

Дома Сева спал на диване, который для него не раскладывали.

Нет, на половинке дивана тоже было хорошо, но слаще, чем в детстве у тёти Моти, Всеволод Сергеевич нигде не спал.

Она любила племянника. Но он, когда вырос, уже редко к ней приезжал.

К счастью, тётя Мотя была из тех оптимистичных натур, которые благодарны судьбе практически за любой расклад.

Ее не ожесточило ни одиночество, ни скромный социальный статус – до выхода на пенсию тётушка работала кастеляншей в ресторане. Она много общалась со сверстницами, ходила к ним в гости и с удовольствием сама принимала гостей. Здоровье не подводило. Тётя Мотя вознеслась на высший уровень человеческой мудрости, или добродетели — жить, не отравляя жизни другим, не перекладывая отчаяние или агрессию на ближнего своего, не поучая и не командуя.

Даже состарившись, тётя Мотя не перестала радовать людей. Словно молодая девушка со здоровой психикой, она выслушивала жалобы, сочувствовала, утешала.

Умерла Матильда неожиданно. На скорой сказали – инфаркт. Наверное, она даже не поняла, что произошло, а её душа уже вознеслась на небеса.

1.3

До Мыльной на троллейбусе было максимум полчаса.

Дом тётушки располагался на перпендикуляре, проведенном от здания дореволюционного губернаторского дома к речке Колдамыске. Эти места были самым что ни на есть сердцем города, его историческим центром, Колдамысом изначальным.

Но дело в том, что понятие центра во многом определяется тем, где расположено здание, в котором отправляет свои обязанности исполнительная власть территории.

И поскольку с середины ХХ века начальство перебралось из губернаторского дома в специально построенное типовое здание обкома, ныне – здание правительства Колдамыской области, восприятие центра города постепенно перетекло туда, на нижние кварталы улицы Московской.

Новый центр активно развивали. А здесь, на Мыльной и в её окрестностях, в райончике, прозванном в народе Казанкой, все было как встарь. В массовом сознании эти места воспринимались почти как окраина, как захолустье.

Что же касается реальных окраин, то их застроили многоэтажными домами. Яркие фасады, современные торговые центры, спортивные комплексы! И люди стали мечтать о новостройках. И покупать там квартиры. И считать, что это престижно.

А Казанка, сердце Колдамыса, по-прежнему представляло собой скопище деревянных и каменных бараков, не подключенных к городской канализации.

И здесь население только убывало.

В двухэтажном бараке, на два подъезда, по четыре квартиры в каждом подъезде, и обитала покойная Мотя.

Несмотря на то, что это было абсолютно непрестижное жилье, у человека с фантазией (чего-чего, а фантазии у Всеволод Сергеевич было хоть отбавляй) убогие домики из другой эпохи будоражили воображение, казались уютными. Здесь было хорошо и летом – почти поленовский «Московский дворик». А уж зимой, когда валили снега, мела искристыми крыльями январская вьюга, там, за маленькими окошками, светилось счастье – ибо тепло, и просто, и с котом, вальяжно развалившимся на ватном одеяле и замышляющим ночной тыгыдык.

Да, здесь было бы здорово пожить. Не насовсем. Потому что ежели в такое жилье переехать насовсем, то лучше удавиться.

Тётушкин дом был каменным, с бледно-зеленой штукатуркой на внешних стенах.

Фасадную стену дома почти полностью закрывал небольшой садик, с несколькими яблонями, довольно дремучий. По внешнему периметру садика тянулся подгулявший металлический забор самого банального рисунка – вверх торчали железные пики, давая возможность прохожим смотреть на клочок зелени за решеткой.

Впрочем, смотреть было особо не на что – заросли кустов, бурьян, корявые яблони. С концов забора, примыкавших к бараку, имелись калитки, запертые изнутри на щеколды, их можно было легко открыть, просто через пики просунув руку.

На сад выходили два балкона на втором этаже, один из которых был тётин Мотин. Правда, балконами пользоваться запретили, поскольку они были аварийными и могли рухнуть в любой момент.

С противоположной стороны дома, там, где в него вели подъезды, чуть дальше во дворе стояли сараи. А за ними находился общественный туалет, бетонная коробочка, которой теперь жители уже почти не пользовались, а вот в советское время – очень даже.

Всеволод Сергеевич прекрасно помнил его ужасы.

Замерзая, вода, как известно, расширяется, и в морозы из отверстий в полу туалета выползали разноцветные, всевозможных желтых и коричневых оттенков, заледенелые струи, похожие на корневища неведомых растений или щупальца космических монстров. Эти бугристые, толстые корневища заполняли собой весь пол вплоть до выхода на улицу…

Тётушкин барак врос в землю, порог подъезда просел ниже уровня асфальта, и дверной проем казался лазом в темную нору. Всеволод Сергеевич инстинктивно пригнулся, заходя внутрь.

Ещё он отметил, что дверь в подъезд была первозданная, деревянная, и войти в двухэтажку мог любой человек. Как в старое доброе время – никаких тебе кодовых замков, домофонов и прочих приспособлений, выдающих желание собственников отгородиться от мира.

1.4

Ключи от тётушкиной квартиры хранились у Зинули.

Именно она, соседка, закадычная приятельница Моти, две недели назад по телефону и сообщила Всеволоду Сергеевичу скорбную весть, назвав предполагаемую дату похорон.

Из-за двери, обитой коричневым дерматином, с единичкой в маленьком белом овале, пахло жареным тестом…

Он опустил сумку на пол, но нажать звонок не успел – дверь распахнулась, и его едва не сбили с ног. Хорошо, он отскочил. Трое. Один постарше, пониже ростом, грузный, другие – очень молодые, спортивного телосложения.

Не обращая внимания на отшатнувшегося Всеволода Сергеича, троица резво прогрохотала по короткой деревянной лестнице вниз, и скрылась в световом прямоугольнике выхода на улицу.

Нижнюю часть лица всех троих скрывали антиковидные маски. Верхнюю часть – надвинутые на лоб бейсболки с длинными козырьками.

Маски выглядели жутковато – нарисованные на черной ткани челюсти человеческого скелета. Словно рентгеновские снимки. Два ряда зубов – зловещий оскал смерти.

– Идите вы знаете куда! – прозвучало запоздалое напутствие, и высунулась из-за двери первой квартиры сухая, похожая на куриную, старушечья голова.

Зинуля? Не может быть!

В глаза бросились широкие татуированные брови, смотревшиеся на старческом лице нелепо, и обилие дряблой провисшей кожи – на шее, на щеках, на верхних веках.

Его память хранила другую Зинулю.

Та, другая, озорница, с сияющими глазами, с румянцем на высоких скулах, легкой стрекозой порхала по жизни. Порхала, потому что муж, офицер, служил в хорошем месте, получал много денег и был снисходителен к выкрутасам жены.

Как разрушительно время!

Впрочем, через мгновение новый образ Зинули наложился на прежний, картинки совместились, и растерянность, которую Всеволод Сергеевич испытал в первый момент, испарилась.

Он снова оказался в прежней системе социальных контактов.

– Здрасте, Зинаида Васильевна!

– Сева? Севка-бурка? Ну, наконец-то!

В прихожей хозяйка надела очки, чтобы получше разглядеть гостя. Разглядывала сосредоточенно, с подозрением, как будто графу «итого» в квитанции за коммунальные платежи.

– Однако… На улице прошла бы мимо, не узнала!

Завершив осмотр глубоким вздохом, Зинаида отдала должное главной теме:

– Ах, Мотя! Мы до сих пор в расстройстве. И не болела, ходила на палках… Скандинавская ходьба, знаешь, поди. И вдруг – раз! – и привет…

– Ковид?

– Да хрен его знает…Сейчас всё ковид.

– А вы прекрасно выглядите, Зинаида Васильевна, даже лучше, чем раньше, – польстил Калиткин.

– Да ты ж мой хороший, – интонация Зинули говорила, что цену комплиментам она понимала, но дипломатический заход одобрила.

– Айда на кухню, я блинцов к твоему приезду напекла, поди, голодный?

– Спасибо, не хочу, – отклонил предложение Всеволод Сергеич. – А как все прошло?

– Ну… Нормально. Деньги она приготовила заранее, хотя помирать не собиралась…На кладбище, правда, поехали только я да Клованяшка…Крест поставили. Если надумаешь заморачиваться с памятником, то деньги остались, лежат аккуратненько в серванте, сам не найдешь, потом покажу…Жалко, что ты не приехал.

– Жалко, – подтвердил Всеволод Сергеич, – если бы не ковид...Я же в больнице лежал, ну вы знаете… Вы говорили, что скорая грешила на сердце. Может, она понервничала накануне? Что её подкосило?

Зинуля пожала плечами.

– Сами удивляемся. Накануне как раз кардиолог ходил, всем околотошным давление мерил. Про Мотю сказал – если объявят среди пенсионеров набор в космонавты, она может претендовать… Тебе блинцов с собой не завернуть?

Расценив предложение как непрозрачный намек закругляться, Всеволод Сергеич обнял Зинаиду, поцеловал в морщинистую щеку и забрал ключи. Что касается блинцов, выёживаться не стал – взял сколько дали и горячо поблагодарил.

– А кто такие эти в масках, которые от вас вывалились, – спросил Всеволод Сергеич уже за порогом.

– Спроси у них сам, когда к тебе придут, – отмахнулась от неприятного вопросаЗинуля.

1.5

Он проснулся утром, как в детстве, в самый первый день каникул. То есть с ощущением, что впереди – целая жизнь. На мягкой перине и двух подушках выспался, как давно уже не высыпался.

В узкое окно шмалило солнце.

Напившись кофе и съев блинцы, занялся делами.

Дал объявление о продаже квартиры в интернете (смартфон в этой глухомани ловил даже лучше, чем в столице, кто бы мог подумать!), созвонился с парой риелторских контор – прикинуть, на какие деньги соглашаться.

Покончив с делами, отправился на набережную. Шагая вдоль окаймлявших её обочину кустов, любуясь зеленой дымкой проклюнувшейся листвы, Всеволод Сергеевич воскрешал в памяти звуки, запахи, впечатления детства. К окончанию прогулки заболели мышцы щёк – оказывается, он шёл по знакомым местам и все время улыбался…

У соседнего барака собралась небольшая толпа. Откуда-то с угла доносились звуки похоронного марша.

Ещё не оправившийся как следует от тёткиной кончины, Всеволод Сергеевич поспешил прошмыгнуть мимо старух в свой подъезд-нору, но с досадой заметил, как его подзывает, делая рукой загребающие движения, Зинуля.

Пришлось подойти.

Зинуля была в светлом пальто, морщины на лбу закрывала затейливая повязка из пестрого шёлка.

Женщин, которые не сдавались возрасту без боя и тратили свою более чем скромную пенсию на туфли и косметолога, Всеволод Сергеевич уважал. Он считал их усилия вкладом в общее торжество прогресса, в поступательное движение человечества к более справедливому мироустройству.

Нарядному облику Зинаиды не хватало только одного – улыбки. Уголки губ, обмазанных морковной помадой, загибались вниз устало и депрессивно. Калиткин подумал, что прежняя стрекоза Зинуля теперь напоминает вдову итальянского мафиози.

– Чудный лук, – не удержался Всеволод Сергеевич от комплимента, подойдя к соседке и поздоровавшись.

Зинуля поглядела на него с подозрением. Он понял промах:

– Шикарно выглядите!

Уголки губ чуть приподнялись.

– Мы собираем кто сколько может. Участвуешь?

– А кто помер-то?

– Ротару дядя Миша. Ты ж его помнишь?

– Не помню… А что, реально Ротару?

Последовал пространный рассказ о том, что на самом деле фамилия покойного была Баранов, а прозвище своё он получил из-за юношеской мечты исполнять со сцены репертуар Софии Ротару. Приятели над дядей Мишей стебались: «Ты чё, пид..рас?» И тот, разобиженный, поклялся сроду больше не петь и бросить художественную самодеятельность. Сорок лет отработал токарем на заводе, слово держал, но, когда вышел на пенсию, затосковал. Ноги как будто сами привели его в ветеранский хор. И вдруг ему разрешили перепевать Софию Ротару сколько влезет. И он перепел все шлягеры: от «Червоны руты» до «Лаванды».

У дяди Миши была своя, деревенская манера исполнения, и голос высокий, бабий, но пел он с таким трепетом подлинного переживания, так верил в то, что исполнял, что зрителей пробирало не по-детски.

– Его даже на 9 Мая приглашали на общегородской праздник с «Алексей, Алешенька, сынок!», – хвастала Зинуля. – Вон те перешницы…видишь?... с его ветеранского хора.

«Перешницы» болтали с каким-то сутулым немолодым гражданином, очень необаятельным на вид, с тяжёлой челюстью. Гражданин строил бабулям глазки и хихикал, прикрывая рот ладонью.

– Ух ты…А чё дядю Мишу доконало? Ковид?

– Да вроде бы инфаркт, как и у Моти. Жена вернулась домой из магазина, входная дверь приоткрыта. Прошла в его комнату, а он…того.

Зинаида знала даже про то, что вдова уже продает квартиру и переезжает в Питер к дочке.

Всеволод пожертвовал сотку, извинившись, что больше не может. Оказалось, что это щедро, старухи сбрасывались по 50 рублей.

Газелька, чтобы скопом отвезти казанских знакомых дяди Миши в ритуальный зал областной больницы, откуда покойника отправят на кладбище и закопают, запаздывала. Воспользовавшись паузой, Всеволод Сергеевич попросил Зинулю показать, какой сарай теперь его.

Дело в том, что помимо тётушкиной «трёшки», Всеволоду Сергеевичу ещё достались подпол в подъезде и сарай во дворе.

Правда, ни на подпол, ни на сарай документов не было.

Однако, и без документов все здешние признавали за Мотей нерушимое право собственности на оба объекта.

А проистекало это из того, что семья Моти жила в доме дольше всех, практически с момента его строительства.

Мотин отец, то есть Всеволода Сергеевича дедушка, в свое время прислуживал высокопоставленному сотруднику областного ОГПУ, который как раз командовал строительством здешних бараков. Он потом сбежал.

Тётя Мотя и о нем рассказывала в детстве племяннику в своем фирменном стиле «ужас-ужас!».

В память о дедушке в Мотиной квартире хранилась реликвия – большой затейливый старинный ключ, непонятно зачем и непонятно как приблудившийся в семейное хозяйство…

Во дворе тянулась длинная серая шеренга деревянных, ущербных строений. Зинуля подвела Всеволода Сергеевича к одной из дверей и ткнула в неё пальцем.

Музыка зазвучала громче. Карикатурно-трагическая мелодия, с нелепыми завываниями духовых, с подразумевающимися глумливыми стишками, известными с детства – «Ту-сто-четыре-самый-быстрый-самолет…», от которой, тем не менее, кровь стыла в жилах – потому что примеривал ты эту музыку не на покойника, а на себя…

– Откуда играет? – спросил Всеволод Сергеич.

Зинуля показала на деревянный, почерневший от времени барак, стоявший к Мотиному дому по диагонали. Окно на втором этаже, с самого угла, было открыто, и в нём Калиткин разглядел, хоть и не без труда, голову.

Это была седая старуха в чёрных очках.

– Всегда врубает свою шарманку, если кто помирает, молодец! – отрекомендовала Зинуля.

– Шарманку?

– Ну компьютер… через Алису, она ж не видит ни хрена.

Всеволод Сергеич не сразу догнал про Алису…А, когда понял, перескочил мыслью на гораздо более глобальную тему о том, что уже бог знает сколько лет не видел, так сказать, живые похороны.

Эта форма прощания с соотечественниками канула в лету вместе с почтовыми письмами и открытками (на конвертах писали «Почтальон, шире шаг!»), праздничными демонстрациями, фотками «на долгую память» («Ветка сирени упала на грудь, милая Люся, меня не забудь!») и прочими пережитками.

А когда-то…У подъезда – люди, у людей в руках – венки…Сосновые ветки на асфальте… Слёзы родственников и вздохи соседей, что доказывало – покойника любили, какой-то смысл в его существовании был… Теперь же всех увозят в морг, на кладбище доставляют из ритуального зала, поминки – в кафе. И люди, особенно старики, как будто и не умирают, а просто исчезают. Растворяются в воздухе. И непонятно – а были ли они кому-то нужны…

– Тётя Мотя, дядя Миша, – Всеволод Сергеевич передернул плечами. – А у вас на Казанке прибыток бывает, или убытки одни? Свадьбы-то играют? Детишки рождаются?

– Какие, бл…, свадьбы? Тем более детишки? – разозлилась Зинуля. – Вся молодёжь отсюда давно свалила, одни пенсионеры коптят… Ты-то сам когда собираешься в свою Москву?

– Скоро. Потом, правда, опять приеду – квартиру продавать.

– А ты не продавай, – предложила Зинуля с неожиданным энтузиазмом. – Оставайся. Устроишься на работу, женщину хорошую найдешь. Мотя говорила, что ты, кажется, в разводе?

Губы Всеволода Сергеевича скривила скептическая улыбка.

– А чего смешного? – опять рассердилась Зинуля. – В Колдамысе – жизнь. А чего ты в своей Москве-то знаешь, кроме работы и метро? Хочешь, как дядя Миша Ротару – просрать своё счастье?.. Ладно, племянничек, вон газелька, я на кладбище, а ты – только не обижайся – дурак…хотя за помощь, конечно, спасибо!

1.6

Променять «лучший город земли» на разноцветные корневища из общественного сортира? Серьёзно?

Но, если честно… Здесь всё под рукой, негромко, в размер. Недаром в свое время города-полумиллионники считались самыми удобными для жизни.

Всеволоду Сергеичу на малой родине было хорошо. Продукты нравились. Малосольная колдамысская селедка, которую он прикупил вчера по дороге и которой позавтракал, завернув в Зинулины блинцы, клала московскую товарку, вечно заветренную и слишком солёную, на обе лопатки. А какие были творожные сырки!

А тётушкины консервированные баклажаны, которые он после похорон дяди Миши, практически ночью, выудил из шкафа в подполе, осматривая доставшиеся ему от Моти наследство.

Или вот… Опустевшую стеклянную банку Всеволод Сергеич отнёс на другой день на помойку. Вернувшись после прогулки «в городе», отметил, что банку прибрали.

А в Москве? Всеволод Сергеич однажды оставил на асфальте у мусорного бункера ни много ни мало сервиз, приблудившийся к нему от дальних родственников, когда-то посетивших советскую Чехословакию, где, как всем известно, эти сервизы производили. В другой раз он оставил две лишние табуретки, тоже вполне себе приличные. На следующее утро, ещё до того, как бункеры опорожнили в мусоровоз, все свои вещи Всеволод нашёл на прежних местах.

Эти вещи могли бы ещё послужить, но без ценников, похоже, они никого не интересовали.

Такое чувство, рассуждал Всеволод Сергеич, что москвичам вообще важны не вещи как таковые, не их изначальная сущность, а момент покупки этих вещей. Кайф был не в том, что ты теперь обладаешь тем, что тебе нужно, а в том, что ты можешь позволить себе то, что нужно, купить (ещё круче – купить, что не нужно). Ты можешь купить! Даже по бешеным ценам! Миг эйфории, когда тревога отпускает и разрешается выдохнуть.

В Колдамысе проще. Вот дом… У Моти, конечно, неказистое жильё, барак, шалаш модернизированный, и тем не менее… В нём было уютно… А в Москве… После развода ему пришлось переехать в однушку на окраине. И хотя она, конечно, хорошей планировки, «пиковская», достаточно просторная, но вокруг… Его путь домой лежал от остановки между многоэтажками – огромными, а, главное, очень длинными, похожими на гигантские пластины… Пробегая между пластинами, словно в коридоре, он ощущал себя мышью, или тараканом, таковы были размеры монструозных домов, противоестественные человеческому восприятию. Иногда, особенно подшофе, он даже оглядывался инстинктивно – не вознесся ли над крышей циклопический тапок – чтобы обрушиться на несчастную загнанную мышь и прибить…

Ровные, бесконечные дома, с рядами проколов-окошек и металлическими балкончиками для кондиционеров. Безупречный порядок и бездушный аскетизм, родственный порядку концлагеря.. Бр-р-р!...Никогда по доброй воле, даже забесплатно, Всеволод Сергеевич в такое место не переехал бы. А люди ещё платили за это невообразимые миллионы, влезали в ипотечную кабалу, продавали жильё в провинции…

А если, и правда – внять совету Зинули?

Взять да и променять?

Всеволод Сергеевич поразился этой мысли. А почему, собственно, нет? Он найдет какую-нибудь работу попроще, поживет в Мотиной квартире подольше, и тогда, кстати, продаст её не абы кому, лишь бы побыстрее, а за свою цену. Надо только предупредить консьержку в Москве, у которой он оставил ключи на случай коммунальных эксцессов, что его не будет несколько месяцев – в Колдамысе, предположительно, он проведет всё тёплое время года, а вернется где-нибудь в ноябре-декабре.

Кто, господи, ему мешает поступить как хочется? Да никто!

1.7

Эх, чудить, так чудить! И он откликнулся на вакансию газетного корреспондента, опубликованную в разделе про работу на одной из онлайн-платформ.

Смущало, правда, что вознаграждение (так в объявлении именовалась зарплата) обещалось «достойное», без конкретики.

– Ну да, – хмыкнул Всеволод Сергеич, – плавали, знаем, наверняка копейки!

Зато этот момент снял с него чувство вины, и Калиткин с лёгкостью соврал по телефону, что имеет опыт работы (вы делаете вид, что платите, мы делаем вид, что имеем опыт).

На собеседование позвали сразу, приходите, сказали, хоть сейчас.

А чё нет? Пешком «дотуда» минут тридцать, от силы сорок…

Газета «Лемаёвская новь», куда Калиткин метил, входила в структуру Колдамысского издательского дома «Пробуждение».

«Лемаёвская новь» была районка. Обычно газеты районного подчинения находятся там же, где муниципалитеты, то есть в районных центрах, но не в данном случае.

Сам издательский дом располагался в верхней части улицы Володарского. Ничем не примечательное двухэтажное здание, увеличенная копия спичечного коробка с прорезями-окошками. Фасад покрыт штукатуркой. Застекленный вход, выдвигающийся на улицу, отделан пластмассовым сайдингом. Сочетание несочетаемое – штукатурка и пластмасса… Крыша над входом представляла собой треугольник, или перевернутую галочку («для галочки» – мелькнуло у Калиткина в голове).

В целом, если по стилистике, здание крупнейшего в области издательского дома (что крупнейшее, значилось в объявлении) не сильно отличалось от его, Всеволода Сергеича, барака на Мыльной.

Только штукатурка была не зеленая, а телесно-розовая, навевающая нескромные ассоциации с голой задницей.

Довершал картину асфальт волнами у входа. И несколько старых берёз поблизости – больные, с сухими ветками, с лишайником на стволах.

Впрочем, Всеволод Сергеевич нашел пейзаж добродушно-милым, не лучше, но и не хуже большинства пейзажей Колдамыса сталинского периода.

Редакция «Лемаёвской нови» ютилась в угловой комнатке первого этажа, окнами на улицу Московскую. Коллектив состоял из редактора и двух корреспондентов, на момент прихода Всеволода Сергеича – из одного-единственного, поскольку уже полгода как на пенсию вышел корифей колдамыской журналистики Иван Иванович Пехтеев, а замену ему подобрать не могли.

Районка активно пользовалась услугами верстальщиков, бухгалтеров и корреспондентов своей старшей сестры – газеты «Колдамысская правда», главной газеты издательского дома «Пробуждение».

Если у «Нови» в учредителях выступала администрация Лемаёвского района, то у «Колдамысской правды» – правительство Колдамысской области.

Вообще-то второй корреспондент в «Нови» и не был особенно нужен, но ставка оплачивалась из бюджета, и человека брали, чтобы она не пропадала.

Обо всем об этом Калиткину рассказала редактор и его возможный непосредственный начальник Ольга Ивановна Пехтеева.

Ольга Ивановна, полноватая сутулая дама с унылым выражением на лице, с прилизанными рыжеватыми волосами до плеч, Всеволоду Сергеевичу не понравилась.

Её большие, немного навыкате, серые глаза, полуприкрытые веками, смотрели слишком равнодушно для человека, занимающего должность, предполагающую креативное мышление и эмпатию. Своей подчеркнутой безучастностью Ольга Ивановна напомнила Калиткину корову, индифферентно жующую траву на лужайке, или даже змею, греющуюся на солнышке.

В самом редакционном закуточке было тесно из-за стоящих в притык столов с компьютерами и убого, как в сарае.

Ольга Ивановна не стала изображать, будто она принимает кадровые решения, и повела Всеволода Сергеича на второй этаж к большому боссу – главному редактору издательского дома.

Редактор оказался более обаятельным. Ростом и худобой походил на Корнея Чуковского, как его рисовали в советских детских книжках.

Мужчины пожали друг другу руки, и главред жестом пригласил Всеволода Сергеича садиться.

В этом кабинете было побогаче. Столы буквой «Т», четыре стула. На стене, за спиной главреда, восседавшего на кресле из черного кожзама, иконостасом висели дипломы в рамках и фотографии улыбающихся людей с главредом в обнимку. Пара лиц показалась Калиткину знакомой, а Филиппа Киркорова он даже узнал.

То, что у соискателя не оказалось никакого опыта работы в журналистике (теперь он об этом сказал честно), Пехтееву и её шефа смутило, но в разной степени.

– Нужен мощный профессионал, – флегматично выразила досаду Ольга Ивановна.

Всеволод Сергеевич прокомментировал про себя, что на такую зарплату ни Минкина, ни Пивоварова в контору не заманишь.

– Вы всё равно всех переписываете, одним больше, одним меньше, – парировал главред. – Зато мужик. А у нас в редакции, в её творческой части, из мужиков только я да фотокор. Буквально – раз, два и обчелся.

Видя, что начальство настроено скорее принять непонятного претендента, чем отвергнуть, мадам Пехтеева сменила гнев на милость.

– Ну да, теперь шедевров никому не надо, а передирать пресс-релизы сможет и дурак…Всеволод, а вы пьете?

– Нет! – вздрогнул Калиткин.

Чувствуя поддержку от главреда, он рискнул пошутить:

– Надеюсь, это правильный ответ?

– А почему вас вообще понесло в журналистику? – поинтересовалась Пехтеева.

– Мне кажется, что работа в газете – лучший способ познакомиться с родным

городом, заново найти друзей. Я ведь жил в Колдамысе примерно до двадцати пяти лет, а потом перебрался в Москву.

– И надолго приехали? – не унималась Пехтеева.

– Сначала думал, что сделаю дела и вернусь, а теперь думаю, что если возьмете, то поживу.

– Опять, значит, будем искать человека!

– Зато с теми, кто перекати-поле, меньше проблем, если редакцию закроют, – не сдавался и главред.

– Нас закрывают? – всполошилась Пехтеева.

– Нас не закрывают, но могут закрыть в любой момент, и со мной могут разорвать контракт без объяснения причин, вы же знаете.

– А-а…В этом смысле...

– Вы спрашивали, почему…У меня подруга была журналистка, по её словам, я у неё всю кровь выпил. Может, её гены взыграли?

Главред хмыкнул, отреагировав на шутку.

В общем, решили, что возьмут на испытательный срок, а если Всеволод Сергеич не подведет, через месяц подпишут договор. Выходить на работу велели завтра.

Глава 2 МОТИНЫ БАКЛАЖАНЫ

2.1

В конце мая теплый, как бульон, ночной воздух Казанки полнился звуками. На расстоянии вытянутой руки, в древесных кущах барачного сада, свистели соловьи. Поодаль, в неосвещённых переулках, горлопанили пьяные. Брехали собаки. А вдоль набережной реки Колдамыски носились мотоциклисты на своих трескучих драндулетах.

Тучи комарья, поднявшись с заболоченных речных берегов, летели в бараки за свежей кровью, отчаянно пища.

Вернувшись с работы довольно рано, Всеволод Сергеевич свалился спать. Весь день он ходил разбитый из-за предыдущей бессонной ночи, так и не сумев заснуть под какофонию жизни, попеременно желая сгореть в аду мотоциклистам, комарам, собакам и пьяницам.

Он погружался в трясину дремоты, как вдруг звонок выдернул его в реальность.

В дверной глазок он увидел троих мужчин. Похоже, те самые, что вывалились на него из квартиры Зинули. Челюстноротые…

– Вам чего?

– Квартиру продавать не передумали?

– Чегоо?

Корифей колдамыской журналистики Иван Иванович Пехтеев, махнув стакан, учил Всеволода Сергеевича тонкостям профессии. И одно из правил Ивана Ивановича гласило, что если журналист откажется поговорить с человеком, особенно, если человек на этом настаивает, сработает закон бумеранга: журналисту тоже откажут, например, в важном интервью.

– Ну, Иван Иваныч, если что, это будет на вашей совести! – проворчал Калиткин, отодвигая щеколду.

Он предстал перед непрошенными гостями, как был – в одних трусах. Весь словно на ладони в прямом и в переносном смысле. Чего не скажешь о мужчинах. Джинсы, лонгсливы, кепки с длинным козырьком…И, конечно, защитные маски.

На масках белели нарисованные рентгеновские челюсти человеческого скелета.

– Мы пройдём? – спросил тот, что казался постарше, он выступал впереди, явно, лидер в этой троице. Пониже ростом, крепкий…впрочем, все трое были спортивного телосложения.

Калиткин отступил назад, давая место в прихожей.

– Если устроит сумма в 500 тысяч, готовы оформить сделку, – сказал коренастый.

– А вы кто?

– Мы из управляющей компании.

Цена была адекватная. Именно столько агентства недвижимости и давали за Мотину халупу. Однако с некоторых пор планы Всеволода Сергеича изменились.

– Ну, не знаю, маловато как-то, – промямлил он.

– А вы – единственный жилец, больше никто не прописан? – коренастый вертел головой, сканируя местность.

Всеволоду Сергеевичу вопрос не понравился.

– А снимите, пожалуйста, маски, а то мне не комфортно – вы меня видите, а я вас нет.

В ответе коренастого Всеволоду Сергеичу почудилась скрытая угроза:

– Не стоит подвергать свою жизнь опасности.

– В смысле?

– Ковидные ограничения официально не отменены.

– Да ладно, маски уже почти не носят. Снимайте!

Тут вмешался другой парень, судя по голосу, совсем молодой, он даже сделал шаг, выставив плечо вперед, как бы разводя по углам воображаемого ринга хозяина квартиры и своего босса.

– Можем предложить студию в дальнем Лемаёво, – сказал парень. – Удобная планировка, высокие потолки.

– Дальнее Лемаёво – это которое у чёрта на рогах?

– Ну почему же у чёрта на рогах! «Лемаёвский квартал» – визитная карточка Колдамыса, можно сказать, достопримечательность. Всех иногородних гостей только в два места и возят – в Пенделеево, в музей-усадьбу поэта, да в Лемаёвский квартал.

– А с каких это пор управляющая компания интересуется продажами квартир?

Пропустив замечание мимо ушей, коренастый протянул Калиткину кусочек картона размерами с визитку, с напечатанным номером:

– Звоните, детали обсудим. Только не затягивайте. Бараки гнилые, горят. Это раньше государство выделяло погорельцам жильё, а теперь – добро пожаловать в маневренный фонд, из расчета шесть «квадратов» на душу населения… А вы пенсионер, как ваша тётя, или ещё в строю?

Всеволод Сергеевич ощутил жгучее желание заехать в любопытное рыло.

Не надо трогать тётку! Откуда он вообще про неё знает?

– А вам, ребята, не пора ли?

– Пора, – согласился коренастый, – но мы скоро опять придем – проверять электропроводку! Профилактировать, так сказать, бытовые возгорания!

– Подумайте про дальнее Лемаёво, район реально перспективный! – донесся из общего коридора молодой голос.

Разговор расстроил. Бывают же такие уроды, которые заставляют тебя почувствовать себя проигравшим, хотя ты с ними ни во что не играл!

Всеволод Сергеич совершенно не тяготился возрастом, более того, в последнее время он словно помолодел, ловил на себе заинтересованные женские взгляды. Сопоставление с Мотей, которая была значительно старше, при всей своей нелепости, вдруг ранило самолюбие.

Он поплёлся было к дивану, но спать расхотелось.

Старые настенные часы в большой комнате громко тикали. По ту сторону окна гавкнула собака, видимо, для разминки. Где-то над ухом пискнул, пролетая, комар.

– Чёрт бы вас побрал, Иван Иваныч, с вашими гениальными правилами!

Надо успокоиться. Выпить кофе…Как там учат доморощенные психологи? Похвали себя любимого?… А ведь есть, за что похвалить! Он в штате. Официально. За ним признали приоритетное право рассказывать на газетных страницах о региональном строительном секторе и о дорожном хозяйстве.

А строительный сектор в нынешнее время – примерно то же самое, что в советское время тяжелая промышленность. Другими словами, Калиткин не просто вписался в новую сложную работу, но стал ведущим сотрудником издательства…

По статистике за прошлый 2020-й год в половине российских городов строительство не велось. Правда, речь шла, как правило, о городах с населением до ста тысяч человек, либо о городах отдаленных, таких, например, как Магадан.

В Колдамысе строительный сектор развивался.

Даже после неоднозначного перевода национальной строительной отрасли на проектное финансирование с использованием эскроу-счетов (то есть когда в прямые отношения между застройщиками и дольщиками вклинились банки, подсадив застройщиков на кредиты), новостройки в Колдамысе продолжали расти как грибы после дождя.

С рынка из-за реформы пришлось уйти мелочёвке. Крупные игроки в количестве пяти или шести компаний в секторе строительства массового жилья остались.

И верхнюю строчку в табели о рангах занимала компания Кима Кнауса.

Калиткин вёл с пресс-службой Кнауса переговоры об интервью.

Собственно, чтобы не сорвалось по закону бумеранга, как учил блистательный Иван Иванович Пехтеев, Всеволод Сергеич и впустил к себе бесцеремонных коммунальщиков.

А вот в чём они, действительно, были правы – микрорайон «Лемаёвский квартал» считался достопримечательностью Колдамыса.

И построил его как раз Ким Кнаус, самый богатый человек в регионе, как утверждала молва.

Газета «Лемаёвская новь» на своих страницах поминала могущественного девелопера ненамного реже, чем губернатора или главу района, а тех она цитировала без преувеличения в каждой заметке.

По сути, «Лемаёвский квартал» был частью города Колдамыса, или, как красиво формулировали журналисты, частью Колдамыской агломерации. Но формально это были всё-таки земли Лемаёвского района, сельская территория.

Сперва Калиткин клепал в своей районке бодрые репортажи про достижения строительного холдинга господина Кнауса и общее выполнение областью нацпроекта «Жильё». И так у него ловко выходило, что его попросили струячить про то же самое и в «Колдамысскую правду».

Вот строительный сектор и стал его специализацией.

2.2

На другое утро Всеволод Сергеевич заглянул к Зинуле. Ему хотелось повозмущаться наглостью коммунальщиков, погневаться в известном стиле: «Вы представляете?!»

Зинуля его возмущение разделила.

И пока он уплетал на кухне фирменные блинцы, запивая их чаем с молоком, старуха пересказала свой с коммунальщиками разговор, то и дело переходя на противное тоненькое блеяние, передразнивая мужиков.

– Они предложили мне переехать в дом престарелых! – негодовала Зинуля. – Типа не бойтесь их, этих казённых заведений, ти-ти-ти…Не, ну не гандоны?

По её словам, они и к Моте приходили. В тот самый день, как ей помереть. Да и у дяди Миши Ротару, получается, были, потому что вдова говорила, что будет продавать квартиру как раз через них…

Сытый и отмщенный, хотя бы и морально, Всеволод Сергеевич отправился в редакцию.

С тех пор, как он работал в издательстве, он во всём, что видел и слышал, искал темы для публикаций.

Ему вдруг показалась любопытной история с домами престарелых.

Ведь вот как странно, реально! Берем Казанку – старик на старике. И вообще одна из основных характеристик Колдамысской области – высокий процент пенсионеров, то ли их треть, а то ли уже половина.

Между тем правительство трубит и журналюг заставляет кричать на всех перекрёстках про новые детские садики и строительство школ.

А между тем, пора бы строить и новые дома для престарелых. Более того, поскольку рождаемость падает, а доля стариков растёт, пора и городскую инфраструктуру перестраивать с учётом демографических трендов! Но об этом – ни звука!..

Переступив порог издательства, Калиткин прямиком направился на второй этаж, к главному редактору.

Он всегда обращался к нему, если хотел услышать «Пиши!»

И на этот раз шеф незаезженной темой воодушевился. Более того, велел сдавать как можно скорее, самый самолёт – в предстоящий номер. Имелась в виду, естественно, «Колдамысская правда».

Всеволод Сергеевич пошёл передавать пожелания начальства редактору «Колдамысской правды» Марине Степановне.

Марина Степановна Делегентова, она же, за глаза, Делегентиха, она же владычица морская… Высокая, с крепкими плечами, жилистая, с приятным лицом, на котором председательствовал крупный прямой нос. Размер обуви у Марины Степановны был мужской, наверное, сорок второй. И по росту она составляла конкуренцию немногочисленным мужчинам издательства.

Когда Всеволод Сергеевич после разговора с коммунальщиками вспоминал про женские взгляды на себе, он думал про взгляды как раз Марины Степановны. Вернее, это он бросал на неё взгляды, чего в отношении женщин не делал со времён развода. Интересно, она всегда такая суровая? Даже если её поцеловать?

Марине Степановне категорически не понравилось, что Калиткин полез к главреду через её голову.

И сразу номер оказался забитым.

Этот фокус всегда удивлял Всеволода Сергеича в журналистской работе.

Гранд-дамы издательства, Марина Степановна и Ольга Ивановна, дуэтом голосили, что текстов в газете не хватает, но как только корреспондент, поверив, приволакивал им свою выстраданную и вымученную писанину, да хоть бы просто писульку, малышку, которой и места-то надо всего ничего, тут же – сим-салабим! – и места в газете нет. «Ставить нечего» превращалось в «ставить некуда».

И так продолжалось из номера в номер. Всеволод Сергеич, как ни силился, не мог постичь практического смысла этого лицемерия. В конце концов он решил, что годами думая одно, а излагая в официозной газете прямо противоположное, гранд-дамы фальшивят в силу привычки, ставшей их второй натурой.

В общем, Калиткин опять поперся к главреду – мол, ни одной свободной полосы, увы!

Главред потребовал, чтобы в номер.

Узнав новости, Марина Степановна процедила сквозь зубы: «Ладно!»

2.3

О, с каким наслаждением мстительная владычица морская, через пару дней после этого «Ладно!», когда Всеволод Сергеевич, проделавший титаническую работу, принес ей готовый текст, кромсала и перелицовывала этот текст на компьютере!

Она придиралась к каждому слову, демонстративно закатывала глаза, дескать, ну кто так пишет, наберут, понимаешь, по объявлению!

Но Всеволод Сергеич опять её разозлил, сам того не подозревая. И чем же? А тем, что отсутствовал мыслями в текущем моменте и, кажется, просто ждал, когда экзекуция закончится и он сможет собой располагать.

Почувствовав, что придирки не достигают цели, автору почему-то совсем не больно, сбитая с толку Марина Степановна сменила тактику. Она велела Калиткину аннулировать правки, восстановить исходный текст и затвердить его у главреда.

– Раз он принимал решение публиковать, – презрительно сказала Марина Степановна, – вот пусть сам и читает!

Смысл издевательств тут был в том (помимо отмены правок), что главред уехал в департамент СМИ.

Калиткин попросил секретаршу Кристиночку, жгучую брюнетку с лицом и повадками королевы бурлеска, возле которой вечно ошивались их редакционные водилы, набрать ему на сотовый, когда появится шеф.

И спустился в свой редакционный закуток на первом этаже.

Ольги Ивановны не было. Другой корреспондент «Лемаёвской нови» – Валентина – стучала по клавиатуре за своим рабочим столом. Хотя день был солнечный, из-за лохматых зарослей калифорнийского клена на улице, обрамляющих правое крыло старого здания, в их закутке было сумрачно и прохладно.

– Что-то случилось? – спросила Валентина, сидя к нему спиной и не прекращая клацать по клавишам.

– Ничего не случилось, – соврал Калиткин, поразившись проницательности коллеги.

Валентине Калиткин симпатизировал. Она была лет на пятнадцать старше, давно пенсионерка, но со спины ее можно было принять за подростка – худенькая, с тонкой талией, почти всегда в молодежных клешёных джинсах.

Валентина носила пепельный парик. Из-за последствий автоаварии заметно хромала.

Писала легко, толково. Объясняя конфликт или сложный вопрос, излагала суть коротко и своими словами.

Как ни мала была карьерная дистанция Всеволода Сергеевича в газетном деле, он хорошо понимал ценность умения изложить своими словами.

Коллеги старшей возрастной категории этим навыком владели, ведь все они с детства много читали, были завсегдатаями библиотек.

Мальчики же и девочки, поклонники интернета, своими словами не умели. Они могли только цитировать других, в основном, чиновников, да ещё передирать куски из пресс-релизов. У них машины «совершали наезд», а не «сбивали человека», губернатор «акцентировал внимание» вместо общегражданского «сказал», ну и так далее. Убогий, увечный стиль, тупые канцеляризмы!

Впрочем, молодежь в газету и не шла. Когда на собеседовании Всеволод Сергеевич переживал, что к нему будут претензии из-за возраста, выяснилось, что в издательстве средний возраст творческих работников перевалил за пятьдесят лет.

Молодых журналистов было на вес золота, а писали они, в основном, на сайтах или в соцсетях, что, кстати, старыми работниками, и это уже камень в их огород, считалось плебейством…

Автору было сложно сосредоточиться, но он вернул первоначальный текст.

Потом попробовал почитать редакционный сайт, но мысли разбегались.

Всеволод Сергеич вышел в коридор и стал ходить взад-вперед, дожидаясь главреда.

Порывистый, в светлых джинсах и мятой белой футболке, стройный, всклокоченный, нелепый, он был хорош, и золотистая кожа, подкоптившаяся во время командировок в районы, придавала стиля.

Марина Степановна, спускавшаяся с лестницы, чтобы пойти прогуляться и проветрить голову, поглядела на Всеволода Сергеича и хмыкнула.

Все трепетали перед владычицей морской, а этот… даже ухом не повёл, когда она кромсала и уничтожала его писанину. Кстати, довольно толковую.

Вахтёрша Николавна, рябая бабушка с химической завивкой, ставшая свидетельницей момента, заметила:

– Захудалай, конешна, а так – ничё, милинькай… Сама-то куды побегла, пожрать? Взяла бы его, сироту, подкормила!

2.3

А всему виной были Мотины баклажаны…

…В довесок к квартире в наследство от тётушки Калиткину достались сарай и подпол.

Сараем Мотя, видимо, не пользовалась совсем, потому что если бы пользовалась, то там, по её характеру, был бы образцовый порядок, а не лежали бы в навал пыльные пустые стеклянные банки и прочее барахло.

Возле этих сараев, помнится, маленький Севочка однажды упал, когда бежал домой из уличного туалета и споткнулся о руку пьяницы. Пьяницы в те поры водились на Казанке в огромных количествах, чуть не каждый околоточный мужик регулярно запивал. Летом алкаши частенько вытрезвлялись на свежем воздухе в зарослях бурьяна или даже на тропинке по направлению в туалет, и вокруг храпящей туши деловито вышагивали куры…

А вот подполом тётка пользовалась вовсю.

В подпол попадали через каморку под деревянной лестницей в общем коридоре, ведущей с первого этажа на второй. Дощатая каморка была треугольная, очень узкая, гипотенузой упиравшаяся в лестницу, а хранились в каморке метла да совковая лопата для уборки улицы. Спереди каморки – дверь на шпингалете, внутри, на полу – деревянный люк, ведущий в подпол.

Сам подпол представлял собой неожиданно высокое помещение, квадратное, сухое, со светлыми белеными стенами. Скудное освещение обеспечивала лампочка-сопля, свисавшая с потолка. Одну из стен почти целиком занимал стеллаж, или лучше сказать шкаф без дверок, его тётушка каждые лето и осень уставляла самодельными консервами в банках.

Однажды тётушка поселила в каморке огромную, черную, лохматую собаку. Люди редко жалеют, а уж тем более берут в семью больших, сильных собак, так что черная псина скиталась по окрестностям, хромая на заднюю лапу, без всяких надежд на сочувствие. Но тётка прониклась её одиночеством.

Дверь каморки привязали за ручку к лестнице, чтобы каморка не закрывалась, а на люк набросили матрасик, и на этом матрасике псина воцарилась.

Свои дела она справляла на улице. Раз в день ей выносили в алюминиевой кастрюле поесть. Если тётке приспичивало слазить в подпол, она сгоняла собаку с матраса, выбрасывала матрас из каморки и поднимала крышку люка.

Соседи поначалу ворчали, но потом оценили – в подъезд перестали таскаться пьяницы. А раньше они, бывало, храпели на тесной площадке первого этажа, мешая проходу и отравляя атмосферу запахами перегара и аммиака.

Чёрная, как дьявол, косматая псина много лет сторожила вход в каморку…

Каждый раз, спускаясь в подвал уже в качестве нового хозяина квартиры, Всеволод Сергеевич вспоминал о собаке.

Неустрашимый страж, одноголовый цербер, возник в его памяти и вчера, около полуночи, когда, закончив писать про дома престарелых, довольный, что дело сделано, проголодавшийся Всеволод Сергеевич полез за Мотиными закрутками.

Посветив фонариком на смартфоне, всё-таки лампочка Ильича справлялась плохо, он выбрал из банок самую, как ему показалось, многообещающую в плане вкуса – жаренные баклажаны (каждая банка имела наклейку, чтобы понимать, что внутри).

Переставляя банки, Всеволод Сергеевич неловко задел одну из досок на глухой задней стенке стеллажа.

И доска неожиданно соскочила с проржавевших от времени креплений и упала, со стуком, в щель между основанием шкафа и полом.

Сквозь открывшуюся протяженную горизонтальную дыру Всеволод Сергеевич увидел нечто непонятное. Вернее, так: он должен был увидеть в дыру равномерную светлую поверхность оштукатуренной стены, такую же, как у всех остальных стен с трёх сторон подпола. А там, в открывшемся прогале, было что-то тёмное, инородное.

Там что-то было!

Заинтригованный Всеволод Сергеич начал переставлять банки с полок на пол, чтобы передвинуть старый шкаф. Его охватило волнение. Освободив полки, он попытался отодвинуть в сторону тяжелый деревянный массив стеллажа, но банки на полу мешали. Всё больше входя в азарт, он несколькими движеньями сгреб заготовки в самый дальний от шкафа угол, часть банок воздвигнул вторым этажом на нижние, чтобы расчистить побольше места.

Наконец, шкаф был сдвинут… И Всеволод Сергеич увидел на чистом, освободившемся пространстве стены…небольшую дверь.

Она была полукруглой, сколоченной из толстых досок, со стильной, наверное, дореволюционной затейливой ручкой-скобкой и с отверстием для ключа.

Всеволод дернул ручку, ну мало ли, но дверь, конечно же, не поддалась. Нужен был ключ.

Не успев додумать про ключ, Всеволод Сергеич уже знал, какой ключ, единственный, подходит на роль отмычки таинственной двери. Конечно же, тот самый, который хрен знает зачем хранился в Мотиной квартире несколько десятилетий…

Всеволод Сергеич бросился к себе на второй этаж, гремя каблуками по ступеням старой лестницы. Сердце его учащенно билось.

Хотя он руку готов был дать на отсечение, что ключ подойдет, но интрига оставалась: да или нет?

Ну конечно же да! Старинный ключ вошел в замочную скважину без помех и провернулся два раза.

В этот миг сердце Всеволода Сергеича было готово выскочить из груди.

Он дернул за ручку, и тяжелая дверь полукруглой формы поддалась, отворилась. В разверзшейся дыре, в таинственном портале, зиял мрак. Казалось, что он был живым и шевелился. Запахло чем-то тяжелым и земляным.

Всеволод Сергеич включил на смартфоне фонарик и со страхом и любопытством посветил в открывшееся неизведанное.

Как ни скуден был луч смартфона, он показал, что там, в черноте, шёл вниз какой-то ход.

Какой? Насколько длинный? Опасный ли?

Всеволод Сергеич осторожно шагнул в проём двери и сделал, инстинктивно втянув голову в плечи, несколько шагов, готовый при первых признаках возможного обвала или каких-то неожиданностях отпрыгнуть назад. Но ничего плохого не произошло. Ход довольно круто спускался. Под ногами ощущалось каменистое покрытие, стены и потолок были сделаны тоже из чего-то основательного, возможно, из камня или бетона, и обмазаны сверху чем-то вроде штукатурки, светло-серой, не темной. Холодный воздух внутри хода, хоть и казался спрессованным и тяжелым, пропитанным влажным глинистым духом, но, в принципе, был вполне годным для дыхания. А ещё в подземном коридоре можно было стоять, не сгибаясь, и до потолка оставалось сантиметров двадцать.

Далеко Всеволод Сергеич не полез. Решил, что эмоций на первый раз хватит, а то как бы инфаркт не шарахнул по сценарию дяди Миши Ротару.

Он выбрался из хода, запер полукруглую дверь, но шкаф на место возвращать не стал… Вернулся в квартиру, даже не вспомнив про баклажаны…

Позвонила Кристиночка – приехал главред. Всеволод Сергеевич отнес текст, передал пожелания Марины Степановны, а когда вернулся в чуланчик своей редакции, там уже была мадам Пехтеева. Явилась не запылилась.

Она велела Калиткину срочно отправляться в Лемаёво, в районный центр – встречаться с дедушкой, собравшим коллекцию советских значков.

– И нафига ему эти значки? – фыркнула Валентина.

– Не у всех есть деньги на живопись, – парировал Калиткин, радуясь, что поручение Пехтеевой отвлечет его от мыслей про таинственную дверь.

– Щас пойду и порву, – настраивался Всеволод Сергеич. – Главное, концентрация. Чтобы не порвать по дороге тех, кого не надо. А то, когда придешь рвать, кого надо, уже и выдохся. Запал пропал.

– Запал пропал? Неплохо! – оценила Валентина. – А что насчет «крутышки»? Например, Лиза – ты настоящая крутышка!

– «Крутышка», «вкусняшка», «я тебя услышал» – ненавижу! Ещё ненавижу «человечек». «Она – чудесный человечек.» Аж в желудке чешется!

– Нечем заняться? Я подскажу, – флегматично вмешалась в филологический спор мадам Пехтеева. – В магазинах селёдка подорожала.

– Опять? – притворно ужаснулась Валентина. – А количество покусов людей клещами, случайно, не возросло?

Всеволод Сергеевич и Валентина обменялись глумливыми улыбочками.

Он уже знал, что тревожной статистикой про покусы клещами колдамысские журналисты затыкают дыры в новостной ленте. А к вечному, как вселенная, удорожанию селёдки Ольга Ивановна испытывала персональную слабость.

Подхватил рюкзак, Всеволод Сергеич рванул до дедушки со значками.

2.5

Месяц пролетел, а Калиткин так и не решился обследовать подземелье.

А вдруг его завалит? А вдруг из стен просачивается подвальный газ? А если он встретит крыс? Целую стаю голодных, заразных крыс?

Или вдруг обнаружит скелет чекиста?

Когда после этих фантазий Калиткина отпускало, и сердце восстанавливало ритм, он до кучи прикидывал, а почему, собственно, стены в подземном коридоре такие сохранные, похожие на оштукатуренные сравнительно недавно?

С некоторых пор в общественной жизни страны что-то неуловимо изменилось. Люди переставали говорить, что им взбредёт в дурную голову, многие знакомые Всеволода Сергеевича поудалялись из соцсетей, дабы не ляпнуть лишнего. И вроде бы всё правильно: только тем, кто злопыхал в сторону родного государства, вменялись штрафы, причем, такие штрафы, какие в бумажном эквиваленте не всякий нормальный человек и в руках-то держал. А иных злопыхателей сажали. Не за убийство, за мнение, но по срокам – как за убийство.

И правильно. За дело. Точнее, за слова. Но справедливо. По закону как бы. Но почему-то остальным, кто не злопыхал, и даже не инакомыслил, хотелось залезть под одеяло, зажмуриться и так лежать, не двигаясь, пока петухи не прокричат три раза.

И вот поскольку в сознании Всеволода Сергеича та сила, что называется общеродовым термином «правоохранительные органы», опять, как во времена его советской юности, стала восприниматься в связке со священной инквизицией, опричниной, факелами, кострами, еретиками и ликованием толпы, он ещё и поэтому не лез в черную дыру.

Подумаешь, найдет скелет чекиста! Как бы его самого чекисты не нашли, в нынешних терминах – фээсбэшники…

Время чувствовал не только Калиткин. Даже первое лицо Колдамысской области – губернатор Тимур Тимофеевич Чепель, он же ТэТэ, он же Пистолет – тихо охреневал.

Чепель – здоровенный, упитанный мужик предпенсионного возраста, с мясистым, в две складки, затылком, с обширной лысиной и седыми перышками волос над оттопыренными ушами. Глазки у него заплыли жиром. Прямо сказать, не Камбербетч. Причем, до такой степени не Камбербетч, что когда Всеволоду Сергеевичу первый раз на Пистолета показали, вот, мол, наш любимый губернатор, Всеволод Сергеевич мысленно повторил легендарную киношную фразу в исполнении великого Эраста Гарина: «Какая отвратительная рожа!»

Правда, рожа показалась отвратительной только поначалу – губер кого-то из чиновников распекал. По мере узнавания личности Пистолета, Всеволод Сергеевич проникался к нему уважением. А когда человека уважаешь или любишь, внешность не играет роли.

Чепель в губернаторы избрался сам, ещё в конце девяностых, на сломе эпох. Когда, с одной стороны, на него напирала, грозя раздавить, вся махина прежнего административного уклада, а с другой – в него поверили уставшие от нищеты и безнадёги народные массы. Это сформировало характер и политический почерк Чепеля: презирать и тасовать чиновников и быть чутким к настроениям людей. Он был волевой, костоломный, артистичный, грубый, убедительный.

Лучше всего натуру Тимура Тимофеевича описывало слово «хозяин».

На взгляд не знакомого с ним человека, хотя в Колдамысской области таковых было поискать, Пистолета знали все и, кажется, он тоже всех знал, причем, по имени-отчеству… тем не менее, на взгляд условного незнакомца Чепель казался медведем, увальнем, персонажем Салтыкова-Щедрина. Но он преображался до неузнаваемости, если хотел – становился чутким и даже интеллигентным собеседником, умным советчиком, опытным экспертом. Всё, что делал, он делал одухотворенно, со страстью, и поэтому ему многое прощалось, даже хамство.

Чепель искренне переживал за свой регион, даже с избытком – то он собирался разводить бизонов в отдаленных хозяйствах области, вернее, пытался это дело навязать директорам хозяйств, то мечтал выращивать рыжиковое масло для нужд немецких авиакомпаний, летающих на биологическом керосине. Он пыжился вытащить дотационный регион, которым стала Колдамысская область после развала Союза и банкротства отечественной военной промышленности (в Колдамысе при СССР было много военных заводов). Правда, он и свой процент закладывал во вновь открываемые производства, но кто из нас не без греха?

Тимур Тимофеевич, как хозяин, контролировал всё, что под ним, казнил и миловал. Однако на другом уровне властной иерархии, когда уже он сам выступал в роли вассала, то тех, кто от него зависел, защищал яростно, как собственных детей.

В девяностые Чепель поссорился с мэром Колдамыса.

Тогда мэров тоже выбирали, и мэр, ясен красен, аналогично был фигурой самостоятельной. А самостоятельности Чепель не терпел. Он заказал наёмным политтехнологам поменять строптивца на что-нибудь сильно попроще.

Так в региональном публичном пространстве возник Лев Кукареко.

Это был совершенно случайный выбор. И в то же время не случайный. Решили, что в качестве нейтрализатора мэра годится человек военный. Военные ассоциируются у электората с надёжностью, порядком, традиционными ценностями. А ещё это должен быть семьянин и не дурак (то есть лучше, чтобы кандидат носил очки).

– Так вон Лёвка Кукареко, корешок мой, военком из Ленинского комиссариата, как раз очкарик, – воскликнул один из советников губера на тайном совещании по смене муниципальной власти.

Вызвали «корешка», убедились, что, действительно, настолько никакой в плане самостоятельности, что можно будет вылепить всё, что хочешь.

Подключив подконтрольные СМИ для промывки мозгов электорату, Кукареко сначала сделали городским депутатом, а потом и председателем городской Думы, то есть главой законодательной власти Колдамыса. И хотя мэром он так и не стал, но снятию прежнего мэра с поста сильно поспособствовал.

Бывший военком оказался настолько удобным в эксплуатации и послушным, что в свой срок его поставили председателем Законодательного Собрания области.

– Это, конечно, примитивно – говорить, что Кукареко «поставили», он же не табуретка, – рассуждал Иван Иванович Пехтеев, набрасывая крупными мазками региональный политический расклад для несмышлёного Всеволода Сергеевича. – Но сам бы он не смог. Чтобы его протащить, нейтрализовали всех конкурентов, СМИ дудели в одну дуду. Слава богу, Лёва не накосячил, отсебятину не порол, улыбался, то есть в целом с ролью справился.

Если сравнивать энергетику Чепеля и Кукареко, то Чепель был эдакий школьный двоечник-хулиган, которого боялись и уважали и сверстники, и педагоги. Самый сильный среди всех, самый волевой. А Чепель – троечник-тихушник, которого по прошествии пары лет после вручения аттестатов и классный руководитель-то вспомнит с трудом.

Сколько-то лет хитросочинённая политическая конструкция продержалась. Но с недавних пор Тимур Тимофеевич задёргался.

Пистолет на всех собраниях с жаром говорил, что русским пора стряхнуть с себя лень, надо учиться у Запада – энергичности и креативу, работать надо, а не ныть и прибедняться. Речи были обидные, но мотивирующие. Реально хотелось пойти и разметать избу по брёвнышку.

Кукареко же старался не произносить речей. Если не произносить не получалось – это были невыносимые минут сорок-пятьдесят абсолютной пустоты и кривой логики. Устные предания сохранили его нечаянный афоризм про какую-то местную продукцию: «раньше делали хуже не бывает, но мы это превзойдем».

Чепель почувствовал, что с некоторых пор тема с Америкой больше не канает. Но он не мог, как Лев Иваныч, оседлать тему родины в кольце врагов. Он в это не верил. Какие, нахрен, враги!

Представьте оторванное от цивилизации сельцо, где с горем пополам наскребли в бюджете на три квадратных метра невиданной в этих краях тротуарной плитки. И впервые за тридцать лет что-то отремонтировали капитально, то есть клуб. И вот на торжественное собрание по данному поводу пришкандыбали все ходячие – в основном, понятно, старушки. И кажущийся юным на их фоне пятидесятилетний председатель Заксобра начинает учить, что все беды – от Америки.

Губернатор в своём приветственном слове сказал бы, подмигнув, что они, сельчанки, ещё ого-го! – так и женился бы на всех сразу! Только что же бурьян у нового клуба не покосят, да старые хибары с проваленными крышами не разберут, ведь стыдно смотреть! А ещё пустить автобус до райцентра пообещал бы.

Прежде симпатии пришкандыбавших были бы на стороне губернатора, а теперь бабушки на серьёзных щах внимали Кукареко. Да хрен бы с ними, с бабушками. Главный орган чиновника – чуйка (а теперь Чепель был именно чиновником, ведь на последних выборах его не выбирали, а назначили сверху), так вот чуйка Чепелю подсказывала, что и те, кто наверху, считают его устаревшим.

А глупый, никчёмный Кукареко, тот, кого Тимур Тимофеевич собственными руками слепил из говна и палок, в кого душу вдохнул, теперь на коне.

При таких раскладах злоебуч..сть губера подскочила кратно, ему всюду мерещились предатели. Но он не собирался сдаваться без боя. И был готов перегрызать глотки.

Все эти политические тонкости и нюансы требовалось учитывать в журналистской работе.

Поэтому, например, в газете теперь нельзя было упоминать председателя Заксобра больше трёх раз в номере, а в отношении губернатора действовал принцип «кашу маслом не испортишь».

Или вот ещё о тонкостях журналистской работы и специальных знаниях.

– Почему Ким Кнаус не идёт со мной на контакт? – вопрошал Калиткин Марину Степановну, чей журналистский стаж превышал сороковник.

– Потому что ты балбес. Поздравляю тебя, Шарик.

– И всё?

– Увы!

Иван Иванович Пехтеев, к кому Калиткин обратился с тем же вопросом, был более информативен.

В свое время, объяснил Иван Иваныч, Чепель заказал на богача Кнауса пасквиль в «Колдамысской правде» – чтобы показать, кто в области царь, а кто холоп. Оскорбленный Кнаус собирался судиться с газетой, но передумал.

С тех пор он и не имеет никаких дел с издательством.

То, что ему столько лет поют дифирамбы – это пусть. Но сам он контакты с журналистами пресекает.

– Не даст он интервью, не трать силы, – резюмировал Пехтеев.

2.6

Ох уж эта Марина Степановна! Редактор сайта Машка Щукова пришла в новом платье, а Марина Степановна: «Неплохо смотрится, даже на твоей фигуре!»

А журналистку отдела социальной политики Ксюху Постных она взялась учить красить глаза. Ксюха-кудряха вернулась в кабинет – щёки её пылали.

Каждые полгода к редактору ходила делегация из журналистов или верстальщиков – жаловаться на невыносимую владычицу морскую.

Редактор её вызывал, беседовал. Марина Степановна притормаживала, но потом бралась за старое. Вины за собой не чувствовала, считала, что просто конторе хронически не везёт с сотрудниками – она с ними по делу, а те истерят.

Ещё Марина Степановна верила во всякую чушь. Холотропное дыхание, гомеопатия и всё такое. Как-то она рассуждала про память воды. Щучка ляпнула: «Чтобы помнить, мозги нужны, а где у воды мозги?» Марина Степановна взъярилась. Она на высоких нотах верещала, что не знать о достижениях современной научной мысли непозволительно для действующего сотрудника издательства.

Характер сложный, короче говоря. Практически каждый день кто-нибудь из подчиненных места себе не находил от её ядовитых слов, и своими жалобами надоедал остальным журналистам.

«Ты Марину Степановну не знаешь? Тут нет логики, один абьюз!», – пытались утихомирить коллегу с раненным самолюбием. – «Сегодня – тебя, завтра – другого, не ищи смысла». Но человек заводил шарманку по десятому кругу: «Ну как же так, ну за что?»

Когда владычица морская уходила в отпуск, вся контора отдыхала, прямо по анекдоту.

В это благословенное время, обычно в августе-сентябре, за Марину Степановну оставалась мадам Пехтеева.

Она не придиралась по мелочам, не давала противоречивых указаний, работала молча и много. Но, в свою очередь, была скучна, как февральский понедельник. И «Колдамысская правда», довольно своеобразное издание, поскольку содержание её было в целом казенным, при руководстве мадам Пехтеевой скатывалось в откровенное заунывье.

А ещё Ольга Ивановна не обладала талантом поддерживать контакты.

Мариночка Степановна день деньской трещала по телефону с подружками, с департаментом СМИ, с внештатниками. И люди шли к ней косяком. Да, она людей обижала, но, если не к ней, то и пойти-то больше в издательстве было не к кому. И у нее всегда было ровное, приподнятое настроение.

А у Ольги Ивановны на лице словно крупными буквами написали «Все умерли».

Всеволоду Сергеевичу, как новичку, хотелось творчества.

Он встречался с людьми, потом не по разу слушал самые интересные куски из диктофонных записей, стыковал, интерпретировал, в общем, пропускал через сердце.

И рассказывал людям о людях. Подводил, так сказать, читателя к зеркалу и показывал – вот, каков ты есть, смотри.

Это была интересная, но непростая работа, занимавшая с учетом времени на согласование встреч, неделю, не меньше.

И вот когда он сдавал Марине Степановне материал, ее, владычицу морскую, как раздирало. Она лезла в каждое предложение. Переписывала всякую мысль, переставляла местами абзацы, не могла успокоиться.

По смыслу выходило всё то же самое, но это был другой текст, чужой.

Всеволода Сергеевича, как автора, редакторский произвол задевал. Но он заметил, что, если Марина Степановна чувствовала сопротивление, она придиралась ещё сильней. Уже переработанное пускала под нож новой правки.

Всеволод Сергеевич давал себе зарок не заниматься сложными текстами.

Коллеги нагло тырили новости с официальных сайтов, меняли пару слов и с умным видом сдавали. Иногда одну и ту же писульку, практически идентичную, не сговариваясь, приносили редактору человека три-четыре.

Или корреспонденты брали инфу из пресс-релиза регионального правительства, встречались с героем, добавляли комментарии специалистов. Выходило много, полоса. Но, по сути, это была всё та же одноклеточная инфа из пресс-релиза, только разведённая словами-водой.

Люди максимально облегчали себе жизнь. Не заморачивались.

Всеволод Сергеевич не мог понять, почему в их случае Марина Степановна или Ольга Ивановна не лезли в глубины, правили только самые откровенные ляпы. И в газету порою попадала такая пустота, такая банальщина, что просто ужас! И ничего – всех устраивало.

В его же случае – либо тотальная переработка, либо Марина Степановна с кислым видом отправляла показывать текст редактору (тот утверждал без правок).

Смысл издевательств Калиткин постичь не мог.

Однажды Всеволод Сергеевич, после очередных нападок, разозлённый, вдруг разом успокоился, обмяк и объявил, дескать, да и хрен с ней, с проделанной работой, снимаем всё на фиг, раз это такая ерунда, как вы говорите.

«Нет!» – заорала Марина Степановна.

Этим они принципиально отличались – Марина Степановна и Ольга Ивановна.

Марина Степановна всё-таки орала: «Нет!». Ольга же Ивановна, которая калечила и убивала живое творчество не в меньшей степени, чем Делегентова, только обрадовалась, когда Всеволод Сергеевич однажды точно также снял свою писанину. На освободившееся место она пристроила собственный текст.

– Но мне же нужны деньги! – заявила она, прочитав немой вопрос в глазах Калиткина.

В пятницу все мирились, прощали друг другу несовершенство, на традиционных вечеринках, вдохновительницей которых была, понятное дело, Марина Степановна.

Владычица морская любила прибухнуть и не стыдилась.

«Только и поживешь, когда выпьешь!» – цитировала она кого-то из своих высокопоставленных любовников советской поры.

Присутствие Калиткина на творческих попойках было обязательным – мужчин в редакции не хватало. По причине гендерного дисбаланса всегда приглашали и ветерана боёв за разумное-доброе-вечное Ивана Ивановича Пехтеева.

Ближе к финалу, когда веселье глохло, в кабинет Делегентихи влетал, как всегда – в каких-то своих думах, озабоченный главред. Приносил бутылку дорогого коньяка, подаренного кем-нибудь из сильных мира сего.

Боком, словно в нём что-то сломалось, плюхался в кресло хозяйки кабинета, поскольку это было самое удобное кресло, а Марина Степановна, пересев на стул, собственноручно открывала коньяк и наливала шефу рюмку, как микстуру. Шеф оприходывал лекарство, не пошевелив ни единой жилкой на лице.

– Ну чё? – с сочувствием спрашивала владычица морская.

– Пид…асы, – жаловался шеф.

– Всё рассосется, – утешала Марина Степановна, – вот увидишь!

В эту пятницу, приняв успокоительное, шеф сообщил Калиткину, что отправил текст про дома престарелых на федеральный конкурс.

Мариночка Степановна неожиданно поддакнула, поскольку (прямая цитата) «слать нечего вообще, сойдет любая хрень».

– Есть ещё интересная тема, – Всеволод Сергеевич застеснялся, услышав про конкурс, вот его и понесло.

– Так! – поощрил редактор. – Давай, заявись!

– Хватит заявляться! – разозлилась Марина Степановна. – Мы пьём или работаем?

– Погоди, Марина. Ну?

– Вот наша восходящая звезда Эвелина Люкакина, воспитанница колдамысской музыкальной школы, участница телепрограммы «Голос.Дети»...

– Ну?

– Странная фамилия, да? А это не фамилия! Это имя и фамилия вместе. Дедушку Эвелины звали Лю Ка Кин. В три отдельных слова. По типу Ким Чен Ир. Или там …Ким Ир Сен. Паспортистка, простая душа, свалила всё в кучу. «Вас как зовут?» – «Лю Ка Кин, я китаец» – «Вижу, что китаец. А по-русски-то к вам как обращаются?» – «Иван Иваныч».

Вот и стал дедушка – Иван Иваныч Люкакин. Ударение со временем перешло на второй слог.

А сын Иван Иваныча женился когда, супруге в фамилию добавили «а» – Люкакина. В соответствие с правилами русского языка… Правда, здорово?

– Здорово, – согласился редактор.

– А про что кино-то будет? Про поездку Эвелины на «Голос.Дети»? – спросила владычица морская.

– Нет, про потомков колдамысских китайцев.

– Про когоо?

– Помните, вы мне задание давали – написать про китайцев?

– Ну? Про китайских студентов, которые учатся в наших вузах.

– Про студентов – банально. Про это уже все написали.

– Ещё бы, департамент задание спустил!

– Воот! А про китайцев, которые бежали в Российскую империю на рубеже XIX и XX веков, они там от какого-то восстания спасались, вот про них точно не писали. А только в Колдымысе осело порядка сотни человек. И они женились, завели детей, умерли и были похоронены в русской земле. Там такие судьбы! У этого Лю Ка Кина на исторической родине осталась официальная жена, она, бедняжка, пятьдесят лет его ждала, ухаживала за свекрами, и к ней он перед смертью поехал просить прощения, а потом вернулся в СССР, к могиле русской жены, и в этой могиле был погребён…

– То есть задание департамента мы провалили? – вмешалась мадам Пехтеева.

Главред, который до этого слушал Всеволода Сергеевича, как завороженный, очнулся.

– Но ведь про любовь гораздо интересней, – попытался отстоять свой материал Всеволод Сергеич.

– Интересней, да, – помрачнел главред, – но как бы нас самих показательно не полюбили…

– Спокойно, – рассудила Марина Степановна, и затем, обращаясь к Всеволоду Сергеичу, – пизд..й в понедельник в университет, а лучше прямо завтра, бери фактуру про студентов. Положим плашкой на основной текст про твоих китайцев или подверстаем в подвале. А в следующий номер запротырим всю эту лабуду и перед департаментом отчитаемся.

– Давайте лучше в текущий номер, с выносом на первую, – воспрял главред. – А чё у нас по фоткам?

– Фоток море: потомки, архивные кадры… Но вот насчёт первой…

– Щас глянем, – окончательно переключилась в рабочий режим Марина Степановна. – Шеф, место уступи. Всеволод Сергеич, где текст лежит? Почитаем, а то, может, и говно какое…Но в университет завтра по-любому. Кстати, на первую можно попросить фотки у пресс-службы. Что-нибудь из разряда «китайская молодежь счастлива на гостеприимной колдамысской земле», и хорошо бы в кадре махали флажками.

2.7

А в университете Всеволод Сергеич столкнулся с Русланчиком.

Они не дружили в школе, вращались в разных компаниях. Но теперь обнялись самым приятельским образом.

– А я вот в Колдамысе, устроился в газету.

– А я – профессор, заведую кафедрой социологии.

– Да ладно!

Глаза Русланчика, круглые и большие, казались ещё больше за толстыми стеклами очков. Брови всегда приподняты, будто их хозяин удивляется. И вечная улыбка. Даже когда Русланчик нервничал, улыбка с лица не сходила, правда, в этом случае, как помнил Всеволод Сергеич, из уголков её свисали ниточки слюны.

– А пошли на кафедру, у меня и выпить есть.

На кафедре обнаружились маленький холодильник и микроволновка. Десять минут, и товарищи опрокинули по рюмке и закусили разогретыми сосисками. Дразнящий запах, казалось, разнёсся на весь этаж…

– Расскажи о себе, Русланчик!

– Да нечего рассказывать-то, если честно.

Профессор Хамидов, как и Калиткин, жил жизнью своей страны. То есть в большей степени выживал.

Поэтому вскоре после серебряного юбилея их пары от него ушла жена. Человек-улыбка, ошарашенный ситуацией, запил. Университетское начальство, не предполагавшее в своем ведущем учёном подобных пороков, проявило деликатность и терпеливо дожидалось, когда Руслан Александрович возьмёт себя в руки…

Стали вспоминать, с кем учились.

А помнишь, лыбился Русланчик, такую-то девчонку? Все та же звезда, только растолстела. А парня с такой-то фамилией, тихоню и троечника? Заделался бизнесменом, поднялся на продаже ковров.

Русланчик оказался на редкость информированным.

– Да потому что у всех дети и племянники! Куда подать в университете документы, на какую кафедру лучше? Вот и названивают мне, спрашивают совета... Заодно рассказывают о себе...

В памяти Всеволода Сергеича лица его одноклассников стёрлись, сквозь эти лица струилось белое сияние, словно у ангелов.

Калиткин и представить не мог, какая иным выпала судьба.

Была у них девочка в классе, самая маленькая по росту, замыкающая в шеренге на физкультуре, почти лилипутка. Оказывается, когда эта взрослая девочка разводилась и делила с мужем совместно нажитое добро, сестра мужа в порыве ненависти свою бывшую невестку-малютку задушила.

А ещё была девчонка со смешной фамилией Синица.

Во взрослой жизни её лишили родительских прав на пятерых детей. И детей поднимала старшая бездетная сестра, а непутевая младшая совсем спилась и однажды зимней морозной ночью, под шёпот звезд, замерзла насмерть.

Лицо Синицы тоже стало солнцем. Всеволод Сергеич не помнил её черт, помнил только волосы редкого пепельного оттенка. Ещё он помнил, что Синица, хронически не способная пересказать самый простой текст, умела доставать дефицитные джинсы. Севочка обзавидовался – он, как дурак, и тексты пересказывал, и корни квадратные в уме извлекал, а джинсы доставать не умел.

– Как же я рад тебе, Русланчик! – воскликнул Всеволод Сергеич. – Знаешь, а я в последнее время ни с кем из своих московских знакомых не виделся, только перезванивался. В Москве слишком большие расстояния – полдня уходит на дорогу. Утром строишь планы на выходные – мол, поеду туда-то, а когда надо вставать с дивана и ехать, думаешь, господи, как же неохота! А потом вечером грызешь себя – опять дома проторчал, палец о палец не ударил… А, знаешь, на самом деле – некуда мне ехать. Никто меня не ждёт. Двадцать миллионов в Москве, а ты живешь, словно в пустыне, в оренбургской степи! В Колдамысе, честное слово, намного лучше!

– Ну да, – с ироническими интонациями согласился Русланчик, разливая в рюмки по новой. – Получил зарплату, в магазин разок сгонял, и живи, как знаешь, общайся, сколько влезет.

– И в Москве у многих зарплата небольшая… Знаешь, мне вообще кажется, что Москва – это миф, иллюзия. В смысле – как цель для стремления россиян к лучшей жизни. Вот пели в своё время с экранов: «Я другой такой страны не знаю, где так вольно дышит человек», а шел тридцать шестой год. И на горизонте маячил тридцать седьмой. Но люди не сомневались, что дышат вольно… Точно также теперь не сомневаются, что в Москве мёдом намазано.

В эту минуту у Всеволода Сергеича проступили глубокие складки от уголков губ, и он, который в свои пятьдесят с небольшим частенько слышал: «Молодой человек!», вдруг словно на глазах постарел.

– Ээ..!Сэвкя, нэ грусты! – подражая кавказскому акценту, Русланчик попытался развеселись приятеля. – Когда от меня жена ушла, я пил по-черному, даже в кустах валялся в парке. Я звонил, умолял – вернись! Даже плакал, правда!... И, знаешь, о чём я сожалею сейчас?

Русланчик выдержал паузу.

– Что вообще переживал!.. Жизнь одна, другой не будет. Во все времена, при всех правителях, при любом уровне дохода можно найти оправдание тому, чтобы наложить на себя руки. Но накладывать руки, унывать – смертельный грех. Если тебе некуда пойти, придумай сам, куда пойти, догадайся, где тебя ждут. Например, в собачьем приюте. Иди туда! Возьми на прогулку пса. В приюте всегда нужны хорошие люди.

Русланчик разволновался. Говорил он серьезно, но улыбался, и Всеволод Сергеич увидел на губах школьного товарища ниточки слюны. Выглядело не эстетично, но близкому человеку можно простить.

Всеволод Сергеевич подумал вдруг, что слюнявость присуща некоторым собачьим породам, и через цепочку ассоциаций взглянул на своего Русланчика как на ту самую упомянутую псину из приюта, которая спасёт и выведет из внутреннего тупика. И только он об этом подумал, как его охватило какое-то счастливое вдохновение.

В самом деле, они же два разбитых сердца, два тертых калача, мужики, сами себе господа. И можно, как в золотую пору жизни – в детстве и юности, ходить друг к другу в гости просто поболтать, выпить чайку, и это так здорово!

– Русланчик! – воскликнул Всеволод Сергеич. – А давай дружить!

Видимо, нечто подобное коньяк, закушенный сосисками, навеял и на Хамидова.

– Ещё как давай! – задергал головой Русланчик. – Будем дружить! Как сказал Экзюпери – роскошь человеческого общения!

Они снова обнялись.

– Я скажу тебе одному, Русланчик, скажу такое…! Мне как раз нужен друг, напарник, исследователь… Ты ведь исследователь в душе, приятель?

– Ещё какой исследователь! Я – ученый, социолог. Между прочим, лучший в нашем городе, без ложной скромности! – Русланчик приосанился, задрал подбородок. Вид у него был нелепый.

– Отлично! Товарищ социолог, я открою тебе тайну! Ты не поверишь, но я не вру!

– И я тебе потом скажу, – сделал ладонью Русланчик, словно пропуск показал. – Я тоже никому не говорил, ты будешь первым!

– Не перебивай, дружище. Я нашел, ох, даже дыхание перехватывает…Я нашел…, – Всеволод Сергеевич придвинулся голова к голове и перешел на шёпот. – Я, кажется, отыскал подземный ход!

Несмотря на опьянение, Русланчик оценил сказанное верно и уставился на Всеволода Сергеича с открытым ртом.

Калиткин пересказал ему в подробностях, как лазил в подпол за Мотиными баклажанами.

– А почему же ты не трубишь об этом везде и всюду? Это же сенсация!

– Конечно, сенсация! Но, понимаешь, сначала надо всё проверить, а уж потом трубить. Одно из золотых правил Иван Ивановича Пехтеева.

– А это кто?

– О, это глыба, матерый человечище, неважно!... Короче, давай полезем вместе, а то я один боюсь.... Ну а ты о чем собирался мне сообщить?

Русланчик помедлил, как будто спрашивая себя, сдержать ли слово и рассказать или оставить своего визави в счастливом неведении.

– Понимаешь…Наша кафедра выполняет всякую работу, в том числе по демографии, больше всё равно в Колдамысе обратиться не к кому. Среди заказчиков – различные организации и службы, включая правительство области. И вот ко мне обратилась строительная компания Кима Кнауса – составить демографический сценарий глубиною в тридцать лет по некоторым центральным зонам города.

Русланчик вскочил с места и от возбуждения сделал пару кругов по своему небольшому кабинету.

– Слушай, не надо карусели, меня мутит, – попросил Всеволод Сергеич.

Русланчик послушно сел, продолжая думать о своем. Видимо, он перебирал в голове какие-то эпизоды, потому что сначала сделал жест рукой, как бы говоря, да, это так. А потом скорчил гримасу, убрав верхнюю губу в нижнюю, что можно было трактовать, как контраргумент, дескать, нет, всё по-другому.

– Ну? – поторопил его Калиткин.

– Мы сделали этот проект…Я сделал…И обнаружилась аномалия… колдамысский феномен.

– Что ещё за феномен?

– Если мы возьмем территории со сходными экономическими и климатическими условиями, с похожей культурой поведения у населения, ну, скажем, Сармонь, Сарлей и Колдамыс… Согласись, мы вправе ожидать, что скорость убыли населения по разным возрастным группам примерно совпадает.

– А можно попроще?

– Да чего уж проще…Везде, по всем соседним областям, на тысячу граждан тридцатилетнего возраста приходится примерно одинаковое число смертей в этой группе. На тысячу сорокалетних число смертей уже побольше, у пятидесятилетних – ещё больше. Это, надеюсь, ферштейн?...Так вот, во всех возрастных группах Колдамысская область показывает стандартные результаты, а в категории «семьдесят и старше» смертность вдруг делает скачок. Не так чтобы огромный, но заметный.

– Ещё бы! Вон у нас на Казанке – одни пескотрясы!

– Речь идёт не об абсолютных, а об относительных цифрах. Кстати, у соседей стариков тоже выше крыши… Короче, наши семидесятилетние умирают в ускоренном темпе. И непонятно почему.

– Из-за ковида?

– Возможно. Тем более, что по времени они примерно совпадают, колдамысский феномен и ковид…

– То есть до ковида никакого отклонения не было?

– Не было.

Всеволод Сергеич молчал, осмысливая услышанное.

– А почему ты не сделаешь своё открытие публичным достоянием? – спросил он в свою очередь.

– И мне надо проверить… Кроме того, согласно субординации, хорошо бы получить на громкие заявления «одобрямс» от непосредственного начальства.

Всеволод Сергеич скептически пожал плечами. Доверенная другом тайна не показалась ему столь же безупречно ослепительной, как и подземные ходы. Какая-то лажечка, если начистоту…

Возраст брал своё, и от выпитого алкоголя приятели начали уставать. Калиткин даже решил на этот раз не экономить, топая на Мыльную пешком, а вызвать такси.

Перед прощанием в виде очередных объятий, теперь уже точно друзья, Калиткин и Русланчик условились, что полезут в подземный коридор вдвоем. И не когда-нибудь вообще. А прямо завтра. В полдень.

Всеволод Сергеич взял с Русланчика честное слово, что тот никому не расколется про доверенную тайну, ни до залаза в подземный ход, ни после.

2.8

Фонарик… Моток белых льняных нитей для штопки, типа нить Ариадны, а вдруг – лабиринт?

Пластиковая бутылка газированной воды…

Брать ли бутерброды? Теоретически, обвалом грунта может отрезать от входа в подземный коридор, и тогда запас еды окажется кстати. Но Всеволод Сергеич решил не искушать судьбу, даже не думать в сторону обвала, и бутерброды оставил в холодильнике до их с Русланчиком возвращения домой.

Кажется, всё готово. Дверь в каморку он запрет изнутри, когда начнут залаз. Свет в подполе оставят в качестве маяка. Чахоточную лампочку он заменил на светодиодную, чтобы «маячило» ярче.

Всеволод Сергеич привязал белую нитку к ручке полукруглой двери, положил моток на пол, всё остальное, что понадобится, сложил в рюкзак. И вылез из подпола.

Осталось дождаться Русланчика…

Он пил кофе у себя на кухне и нервничал, когда Русланчик позвонил и покаялся, что всё отменяется. Важная встреча с заказчиком в универе, и это такой заказчик, которого не отправишь восвояси даже в воскресенье.

– Перенесём на следующие выходные, дружище? – просительный тон, а затем с энтузиазмом – а я, клянусь, переговорю с ректором, и если он даст добро, ты сможешь рассказать о «колдамысском феномене» в своей газете.

– Слушай, а может, я тебя просто дождусь? – уныло уточнил расстроенный Калиткин. – Давай сегодня, а?

– Я перезвоню, – и Русланчик отключился.

Закралось сомнение, не пьян ли приятель. Вдруг, из-за вчерашних посиделок слабохарактерный профессор опять ударится в загул… Вот будет ужас, если беднягу погонят с любимой работы из-за него, Всеволода Сергеича…

Корифей колдамысской печати Иван Иванович Пехтеев учил, что если что-то, чего вы страстно желаете получить на ниве журналистики, не даётся с первого раза, задумайтесь, а не судьба ли предупреждает вас, что лучше вообще не лезть в это дело?

Реально – а, может, ну их к шуту, эти ходы?

– В самом деле! – разозлился Всеволод Сергеич и потащился в подвал отвязывать нитки.

И вот именно теперь, когда он решил не лезть, полукруглая низкая дверь на белом экране стены как будто его позвала…

Всеволод Сергеич засунул голову в таинственный портал… Он не рискнёт один… Рюкзак за плечами? А потому что не бросать же рюкзак в подполе, вот он и за плечами!… Всего один шаг, надо только фонарик включить… Тяжелый спрессованный воздух пахнул землей, влажной глиной, грибами…

Ещё шажок. Светлые своды подземелья, добротно обмазанные грубой штукатуркой, смотрелись довольно надежно.

Главное – отогнать назойливую мысль, что вот-вот на тебя рухнет несколько тонн земляного грунта, расплющив тело в лепешку. Или обвал случится за спиной, замуровав тебя заживо… И пока Русланчик догадается, куда ты вдруг пропал и организует поиски (если вообще догадается), ты уже…того самого…от обезвоживания или задохнулся.

Медленно продвигаясь вперед, каждую секунду опасаясь худшего, он весь сжался в комок до боли в мышцах. Луч фонарика, пугливый солнечный конус, шарахался от стенки к стенке, с потолка на пол, с пола на потолок, и хотя его направлял сам Всеволод Сергеич, эти хаотичные, нервные скачки усугубляли тревогу.

Калиткин обернулся.

Ход довольно существенно углубился вниз, отрезав свет импровизированного маяка. Сзади стоячая холодная тьма, и впереди тоже тьма. Кромешный сумрак, который луч фонарика только подчеркивал. Сердце стучало и рвалось из груди, но если не думать, что впереди и сзади, если концентрироваться только на том, а в состоянии ли ты сделать ещё один шаг, и ещё, и ещё…только на текущем моменте сосредоточиться… И вот ты уже в процессе…

Вскоре Всеволод Сергеич положил моток на пол. Подземный ход оказался одноканальным, а разматывать клубок трясущимися руками, да ещё держать фонарик, было неудобно. Спасибо, Ариадна, совет не пригодился.

Самый драматичный момент, и Всеволод Сергеич едва не потерял сознание, – когда луч фонаря наткнулся на сгусток черноты в левой стене. Это был отнорок, ответвление подземного коридора.

Всеволод Сергеич отдёрнул взгляд, сложно обжегся, и постарался смотреть только вперед, запретив своему боковому зрению касаться адского чёрного сгустка.

Через несколько минут, на этот раз справа, обнаружился второй отнорок.

Ещё одна слепая кишка, полная черной жижи, как бы столб воды, но только лежащий на боку, и где-то есть выход, то есть дно… А между этим дном и твоим беззащитным животом – бездна, в которой прячется не знающий пощады черный, скользкий водолаз, который схватит тебя и утащит… Приступ паники окатил Калиткина. Просто удивительно, как его не парализовало от ужаса, как его ноги продолжали идти, а мозг фиксировал, что, поначалу спустившись вниз, как бы углубившись в землю, коридор постепенно начал подниматься.