Читать онлайн Юнга с броненосца «Потёмкин». Детство моряка бесплатно

Серия «Родительское собрание»

Художник Е.В. Максименкова

© Винников В.А., правообладатели, 2025

© ООО «Издательство Родина», 2025

Шторм на море

Я начну свой рассказ с одного из самых ранних впечатлений моего детства. Мне шел тогда восьмой год.

Было это осенью. У нас в Крыму осень бывает долгая и теплая. Ярко, словно летом, светит солнце, ласково манит к себе лазоревое море.

Севастопольские рыбаки знают, что в эту пору особенно хорошо ловится рыба, и стараются не пропустить ни одного дня.

В то запомнившееся мне утро все как будто предвещало благоприятную погоду для выхода в море.

Мы с матерью вышли на берег проводить отца. Шесть весельных баркасов были уже спущены на воду. Рыбаков, как обычно, провожали близкие. Они давали им добрые напутствия и желали хорошего улова.

В этот раз вместе со своим отцом, тоже рыбаком, уходил в море мой закадычный дружок Митя Соколов. С торжеством глядя на меня, он махал мне рукой с баркаса.

– Батя, а батя, возьмите и меня! – просил я, не отступая ни на шаг от отца.

– Ступай домой, говорят тебе! – строго прикрикнул на меня отец и, торопливо попрощавшись с матерью, прыгнул в отходивший баркас.

Смертельно обиженный, я вырвал свою руку из руки матери и, не оглядываясь, убежал за прибрежные камни, чтобы дать волю слезам.

Когда баркасы скрылись в море и берег опустел, я понял, что плакать бесполезно, и решил заняться делом.

Я достал из кармана удочку-закидушку, на всякий случай всегда находившуюся со мной, нанизал на крючки кусочки устриц и занялся рыбной ловлей.

К полудню подул резкий норд-ост. Вода в бухте покрылась густой рябью, и рыба перестала клевать. Пришлось свернуть удочку и идти домой. Жили мы совсем недалеко от берега. Из окон нашего маленького домика хорошо была видна Северная бухта.

К вечеру поднялся шторм. Я сидел у окна, смотрел на море и думал о своем друге Мите. Как он там сейчас борется с волнами? Завтра небось будет перед всеми задаваться, что в такой шторм в море был. А мне нечем будет похвастаться… И досада и обида на отца все больше меня одолевали.

Рыбаки не возвращались.

Я не выдержал и побежал на берег. Вслед за мной пришла туда и мать. Здесь собралось много народу. Все с беспокойством всматривались в морскую даль: не покажутся ли рыбацкие баркасы?

– Ох, нехороший ветер для рыбаков, – покачивая головами, говорили старики.

А море шумело все сильнее и сильнее. Огромные, с белыми пенистыми гребнями волны стремительно катились одна за другой и разбивались о прибрежные камни.

Вскоре вся даль моря и неба закрылась густыми и темными тучами. На кораблях, стоявших в бухте, зажглись огни.

Так, ничего не дождавшись, мы с матерью ушли домой. Дома мои братья и сестренки, забравшись на кровать, плакали от страха.

В тот вечер я уснул поздно. А мать и совсем не спала. Просыпаясь среди ночи, я слышал ее горячий шепот: это она молилась о том, чтобы наш отец благополучно вернулся домой.

Вот что рассказал нам потом отец об этих страшных часах, проведенных рыбаками в открытом море.

Зыбь пришла с востока. Она катилась сизой, стального цвета полосой, подхватила на свои гребни баркасы, а затем стремительно опустила их в глубокие водные ухабы.

Надвигался бора – зловещий ветер с северо-востока, враг рыбаков.

Паруса на баркасах давно уже были скатаны, мачты завалены и уложены под борта. Сильными взмахами весел гребцы направляли свои баркасы против волн, держа курс к Балаклавской бухте. От напряженной гребли, от напора воды весла в руках у рыбаков трещали, грозя ежеминутно сломаться.

Чем ближе к берегу плыли рыбаки, тем круче становились волны, свирепей бушевал ветер.

И вдруг сквозь шум бури и хлынувшего ливня послышались призывающие на помощь человеческие голоса:

– Спаса-а-ай! Гибнем! К на-ам!.. Спаса-а ай!..

При яркой вспышке молнии гребцы с ближнего баркаса увидели, как две громадные пенисто-белые волны накрыли перевернутый баркас Соколова и сомкнулись над ним. Напрягая все силы, рыбаки направили свои баркасы к этому месту. Но на бурной поверхности моря, изредка освещаемой молниями, ничего не было видно.

Рыбаки уже повернули назад, когда раздался слабый детский крик. Все вспомнили: «Сын Соколова!»

С силой табаня веслами, рыбаки бросились на помощь. И когда голова Мити показалась над волнами, мой отец, подцепив острым багром за одежду, втащил его в баркас.

Еле живого, наглотавшегося воды мальчика тотчас завернули в фуфайку.

А ветер все крепчал и крепчал. Он рвал в клочья белую пену волн, все с большей силой и яростью обрушивая их на рыбаков.

Вместо плавной, килевой качки начался стремительный, бестолковый то килевой, то бортовой крен, не позволяющий баркасам сохранять устойчивость. Они уже не скрипели, а трещали, словно готовясь рассыпаться. Еще минута-другая – и многим казалось: конец…

– Правь, правь… Лево на борт… Право… – раздавались в темноте хриплые голоса.

Захлебываясь горько-соленой водой, напрягая последние силы, гребли рыбаки на чуть видимые огоньки балаклавского берега. Минуты казались вечностью. Руки отказывались служить.

И вдруг во мгле тяжелой и страшной ночи вспыхнули один за другим несколько белых огней фейерверка и упали в воду недалеко от рыбаков. Вслед за этим по поверхности вздыбленных волн заскользили лучи прожекторов.

Надежда на спасение придала людям энергии.

– Эй, живо сигналить! – послышалась команда.

Но ответные сигналы уже не потребовались. С военных кораблей, вышедших из Балаклавской бухты на спасение тонущих, заметили плясавшие на волнах баркасы. Через некоторое время рыбаки услышали команду, раздавшуюся с мостика корабля:

– Приготовиться при-и-нять концы!

Корабли тоже испытывали жестокую качку. И все же ловкие и сильные военные моряки сумели взять баркасы на буксир.

С большой опасностью и риском для себя отважные матросы провели баркасы между коварными подводными рифами в бухту.

Когда я утром проснулся, кровать матери была пуста. Я вскочил и, перепрыгнув через спавших на полу сестренок, выбежал на улицу.

Шторма как не бывало. Ярко светило солнце, и море ослепительно синело, покрытое легкими белыми барашками.

Я решил пойти на берег и вдруг увидел отца и мать, направлявшихся домой. Подбежав к отцу, я поздоровался с ним, поцеловал его шершавую, пахнувшую морем руку.

Отец, какой-то необычно суровый, с усталым, измученным лицом, потрепал меня по голове и проговорил:

– Вот видишь, Василий, как хорошо, что я не взял тебя в море…

– Упаси боже и помилуй, – проговорила мать и, тяжело вздохнув, перекрестилась.

Я, еще ничего не понимая, поглядывал то на нее, то на отца.

– Ну, иди на берег, да ненадолго, – разрешил отец. – Там твой друг Митяй…

Не договорив, отец махнул рукой и отвернулся. Никогда я еще не видел его таким расстроенным. Почувствовав в словах отца недоброе, я бросился на берег.

В толпе громко плакали и причитали женщины. Ребятишки, держась за юбки матерей, оглушительно ревели. Митя стоял, кутаясь в большую фуфайку, доходившую ему до колен, тоже плакал и что-то рассказывал окружавшим его людям. Тут же я заметил, что две женщины повели домой Митину мать, которая почему-то не могла идти сама.

Я подошел к другу, прислушался к его рассказу и понял: с этого дня мой друг Митя стал сиротой. Я обнял его за плечи и почувствовал, как дрожит под фуфайкой его худенькое тело.

Отец и мать

Когда мне исполнилось восемь лет, отец объявил, что будет учить меня грамоте.

На дворе была весна, неудержимо тянуло на улицу побегать с друзьями или отправиться на ловлю юрких крабов, водившихся среди камней на берегу. Но отец не намерен был считаться с моими желаниями.

– Ну, – говорил он строго, показывая мне на угол стола, – бери псалтырь и садись сюда.

Я усаживался поудобнее на высокий табурет и раскрывал толстую церковную книгу в кожаном переплете. Указывая пальцем на ярко-красные заглавные буквы и требуя, чтобы я хорошо запоминал, отец произносил своим чуть надтреснутым, грубым голосом:

– А-аз, бу-ки, ве-ди, глаголь…

От непривычки и робости перед строгим отцом у меня темнело в глазах и буквы расплывались в какие-то розовые пятна. Однако через несколько дней я вполне освоился и стал прилежно учиться. Грамота давалась мне легко, и скоро я уже довольно бойко читал псалтырь. Если во время урока случайно забегал ко мне Митя, я нарочно начинал читать погромче, чтобы похвастаться перед другом своим уменьем. Митю некому было учить грамоте, но я пообещал, когда хорошо выучусь, непременно научить и его.

Иногда во время занятий я был рассеян и читал плохо. В этих случаях отец, очень нетерпеливый и вспыльчивый, больно наказывал меня ремнем, ставил в угол на колени или оставлял «без берега», то есть не выпускал на улицу.

Вскоре отец научил меня чисто и аккуратно писать и познакомил с четырьмя действиями арифметики, а большего он и сам не знал.

Двадцать пять лет прослужил мой отец на военной службе. Там, в солдатах, ему и удалось постичь грамоту, чем он очень гордился.

Выше среднего роста, с широкими плечами, с лицом, густо заросшим волосами, и большой полуседой бородой, отец выглядел значительно старше своих лет. Он был очень сильным человеком.

– А ну-ка, Алексеич, подмогни баркас спихнуть в воду, – бывало, обращались к нему рыбаки.

Отец, отстраняя мешавших, брался руками за корму, покрепче упирался босыми ногами в прибрежную гальку и, рывком сдвинув с места баркас, тащил его к воде.

За силу и смелый, независимый характер отец пользовался большим уважением среди рыбаков и севастопольских портовых грузчиков, с которыми ему приходилось грузить и разгружать пароходы.

– Ты что ж это, архангел, бедного человека забижаешь? – в гневе кричал он, наскакивая на полицейского, если видел, как тот вымогал на водку последний гривенник у рабочего. – Кто тебе дал право, варнак, у бедняка кровную копейку забирать, а детей по миру пускать? – наступал он на него.

За ссоры с полицейскими отца часто забирали в околоточный участок – отделение полиции.

Семья наша жила очень бедно. В зимние месяцы, когда нельзя было выходить в море на ловлю рыбы, отец перебивался случайными заработками в порту. Но зимой и здесь работы было мало, и, хотя мать была очень бережливая, мы никогда не могли выбиться из нищеты.

Моя мать была мужественной и сильной по характеру женщиной.

Ее тихие, спокойные слова, обращенные к нам, баловникам детям, всегда вызывали уважение к ней и беспрекословное повиновение. Никогда она не кричала и даже не повышала голоса. А ведь нас было в семье девять душ.

– Вот, дети, – говорил, бывало, за скудным обедом отец, обращаясь к нам, – любите свою мать. Она кормилица наша.

Чтобы как-нибудь выбиться из нужды, которая все неумолимее надвигалась на нашу семью, мать ходила на поденщину – работала летом в саду у богачей или брала в стирку белье матросов.

Однажды отец сильно простудился в море и надолго слег в постель.

Мы стали по-настоящему голодать.

Старших моих сестренок, которые начали было ходить в школу, пришлось взять оттуда и пристроить на работу в буфет, в посудную. За тарелку супа и кусок хлеба они надрывались на непосильной для их возраста работе.

– Мамуня, а сегодня хозяин ни за что ни про что ка-ак ударит меня, – жаловалась Даша маме. – Я даже под стул в кухне упала… – и она показывала большой синяк на плече.

– Потерпите, душеньки мои, ненаглядные доченьки, вот батя поднимется, и снова заживем, как люди, – уговаривала сестриц мать, незаметно смахивая слезы.

Но отец все болел. У матери таяли последние сбережения.

Тогда, гонимая тяжкой нуждой, она стала ходить по домам рыбацкой слободки и просить у кого рыбы, у кого хлеба или картошки.

Первый заработок

Не одни мы в это время голодали. Это был 1901 год – год страшного неурожая.

Второе лето подряд жестокая засуха сжигала посевы на полях и несла неисчислимые бедствия людям. Тысячи истощенных людей из городов и деревень устремились на юг в поисках хлеба и работы. Худые, оборванные, они толпами ходили по улицам, прося милостыню.

Но и нам, севастопольским беднякам, было не легче. Из-за множества приехавших с севера людей работу было найти трудно, а цены на продукты и хлеб с каждым днем поднимались.

Семья моего друга Мити Соколова после гибели в море отца-кормильца тоже терпела лютую нужду.

И вот мы с Митей решили помогать своим семьям.

Рано утром, взяв из дому корзинку, я заходил за Митей, и мы отправлялись на берег Килен-бухты к устричному заводу. Это была небольшая деревянная постройка, стоявшая на деревянных сваях над водой. В этом месте у берега среди крупных подводных камней водилось множество устриц.

Была уже осень, наступили прохладные дни с резкими ветрами. Мы с Митей поеживались в своей легкой одежонке.

– Хо-лодно, Вася, – жалобно говорил мой друг, неохотно шагая за мной по каменной кромке берега.

– Тсс, не шуми, Митяй! Дед Никандр услышит, – тихо уговаривал я его.

Мы раздевались до пояса и отправлялись искать среди камней жирных устриц. Пробродив в холодной воде с самого утра до вечера, возвращались домой продрогшие и простуженные.

Сторож дед Никандр часто гонял нас с территории завода.

– А ну, кыш, пострелята! – хрипло кричал он, стоя на дощатом помосте с берданкой в руках. – Кому сказано? – повторял сторож, видя, что мы не обращаем внимания. – Вот, ей-ей, стрельну по вас! Ишь, нашлись бруконьеры!

Спрятавшись за камни и подождав, пока дед уйдет, мы снова принимались за дело. Выловленных устриц продавали на базаре и деньги приносили домой. Они оказались в те дни ощутимым подспорьем для нашей семьи. У нас на столе снова появились свой хлеб, сладкий лук и другие приправы к постному борщу, который мать умела вкусно готовить.

Обычно, беря от меня деньги и грустно улыбаясь, мать говорила:

– Сынок мой, кормилец ты наш… Не ходил бы ты больше за этими устрицами… Уж и так хрипишь, чего доброго, заболеешь, что я тогда делать-то буду?..

– Не бойся, мама! Мы привыкли к холоду, – успокаивал я ее.

Но наступившая зима лишила нас с Митей этого заработка. К счастью, в это время отец уже поднялся после болезни и начал выходить на работу. Стало немного легче. Мать сразу взяла сестренок из посудной и снова определила их в школу.

В эту зиму стал ходить в школу и я. Видя мое прилежание, отец говорил, что, когда я закончу двухклассную школу, он постарается устроить меня учеником к конторщику, на «чистую» и спокойную работу.

Но я не хотел быть писарем. У нас с Митей Соколовым были свои мечты и планы.

Митя, глядя на меня, со слезами упросил мать, чтобы она и его определила в школу. Ему сшили такую же холщовую сумку, как и у меня, и мы стали бегать в класс вместе.

Школа была недалеко, здесь же, на Корабельной стороне. Но, возвращаясь домой, мы с Митей и другими ребятишками всегда делали большой крюк, чтобы постоять у ворот флотских казарм и поглазеть на марширующих во дворе матросов.

Для нас, севастопольских мальчиков, эти здания казались не менее привлекательными, чем стоявшие в бухте корабли. Здесь жили и проходили строевую учебу молодые матросы. А мы с Митей мечтали стать матросами.

Да разве только мы одни? Разве нашелся бы хоть один мальчишка в Севастополе, который не мечтал бы стать моряком и плавать на кораблях?

На нашей Корабелке, как мы называли Корабельную сторону, кроме рыбаков, жили семьи матросов, боцманов, унтер-офицеров.

У моего и у Митиного отца было много знакомых из экипажей и с кораблей: в дни увольнений они часто приходили к нам в гости.

А прямо напротив слободки, в глубокой и широкой Северной бухте, всегда стояли у своих бочек военные корабли и перезванивались склянками. С кораблей, особенно по утрам, отчетливо доносились звуки унтер-офицерских дудок и отрывистые слова команды.

Зная, что по будням матросам не разрешается выходить со двора экипажа, мы подолгу торчали у ворот.

– А ну, Сенька! – подзовет, бывало, какой-нибудь матрос. – Сбегай-ка в лавочку, купи папирос!

И мы бегали: нам было приятно чем-нибудь услужить матросу.

Да, с самых юных лет мы с Митей Соколовым решили твердо, что обязательно станем моряками!

В деревню

Наступила весна – самое голодное, трудное время для бедняков. А тут еще мать тяжело заболела и слегла в постель. Мы с сестренками перестали ходить в школу: нечем было заплатить за ученье.

Отец совсем растерялся и с горя стал выпивать. Он все меньше и меньше приносил домой денег.

Я не мог смотреть на мать. Худая, бледная, она лежала на кровати, повернувшись лицом к стене. Сестренки тоже целыми днями сидели дома, потому что не в чем было выйти на улицу, и хныкали.

Случались дни, когда в доме у нас не было ни крошки.

Я убегал на улицу, стараясь меньше бывать дома. Митя тоже перестал ходить в школу: в его семье, как и у нас, еле перебивались с хлеба на воду.

– Ну, что ж будем делать, Вася? – спросил как-то мой друг, пытливо глядя на меня голубыми глазами.

– Давай, Митя, думать.

Забравшись в наш сарай, где был свален всякий хлам и хранились рыбацкие принадлежности, мы уселись в углу на пустые ящики.

– Вот хорошо бы, – сказал Митя, – если бы у нас на Корабелке была карусель, как на Историческом! Мы бы ее крутили, а копейки относили домой. Вот бы покатались всласть!

Это была наша заветная мечта, но она оставалась несбыточной.

– Давай лучше о деле думать, – сердито прервал я Митины мечтания.

Долго сидели мы в сарае, думали, толковали и, наконец, пришли к решению: ехать в деревню на заработки.

Нам было известно, что нередко такие же малыши из семей городской бедноты уезжали весной на заработки и привозили осенью домой картошку, свеклу, а то и деньги. Почему же нам не поехать? Наймемся и будем работать. И сами целое лето будем сыты да еще и домой привезем!

– Вот-то наши матери обрадуются!

Мы так давно не ели досыта, что при одной мысли о деревне нашу фантазию уже нельзя было остановить. Мы представляли, как сидим за столом у неведомого нам хозяина и уплетаем блины со сметаной.

«Нет, невтерпеж больше такая жизнь впроголодь, надо ехать», – твердо решили мы. Родителям говорить не стали, а условились написать домой с дороги. Для этой цели я стащил из-под клеенки на столе конверт, в котором отец собирался послать письмо брату на Украину. Запасся огрызком карандаша и листком бумаги, спрятав все это за подкладку фуражки.

Сборы наши были недолгими. Провизии с собой никакой не было. В день отъезда дома не нашлось даже чем позавтракать. Так, подтянув потуже пояса и лелея мечту о будущей сытой жизни в деревне, мы с Митей ранним апрельским утром отправились на вокзал.

На путях стоял поезд Севастополь – Харьков. Обойдя состав, мы нашли незапертую дверь, пробрались в вагон и юркнули под нижнюю полку.

Вскоре началась посадка. Вагон был четвертого класса, «максимка», как их тогда называли, и ехал в нем простой люд – рабочие, деревенские женщины с мешками и кошелками, привозившие на базар в Севастополь продукты, бородатые мужики в сапогах, издававших крепкий запах дегтя. Нас с Митей тотчас загородили под лавкой мешками, что нам и было на руку. Мы тихо сидели в своем убежище.

Но вот поезд тронулся, пассажиры раскрыли свои сумки и принялись закусывать. По вагону поплыли аппетитные запахи свежего хлеба, колбасы и селедки.

Нам стало невмоготу, мы беспокойно заворочались под полкой и перепугали ехавших рядом женщин.

Не помню, как уж удалось убедить их, что мы не воришки, а просто едем зайцами в деревню, где живут наши родственники. Правда, мы тогда и не походили еще на уличных бродяжек в своих латаных, но чистеньких пиджачках, из-под которых выглядывали тельняшки – обязательная деталь в одежде каждого севастопольского мальчишки.

Словом, женщины успокоились, одна даже спросила:

– А может, вы кушать хотите?

Ответ был написан на наших лицах. Получив по куску хлеба с колбасой, мы снова забрались под лавку, и вовремя: к нашему купе приближался проводник.

Добрые женщины торопливо загородили нас кошелками, и он прошел, ничего не заметив.

В общем началась поездка неплохо. Поев, мы повеселели и стали обдумывать наш дальнейший план.

Выезжая из дому, мы так и не договорились с Митей, куда же, в какую именно деревню отправимся. Тогда думалось, что главное – это уехать из города, а там уж будет видно, где лучше обосноваться. И только сейчас, в вагоне, мы поняли, что все значительно сложнее, чем нам казалось. Поезд шел, делая короткие остановки. Одни пассажиры выходили, другие заходили, все знали, куда они едут, только мы не могли придумать, где лучше нам сойти. Как бы не прогадать!

– Митя, а что, если поехать до самого Харькова? – сказал я. – Все-таки город, а?

– Где же мы там работу найдем? – резонно заметил Митя.

– Ого! Харьков – это тебе не Севастополь. Батя рассказывал, там работы сколько хочешь! А не захотим – в деревню пойдем, там тоже деревни есть. И еще какие! – горячо убеждал я друга.

Пока обсуждали этот вопрос, поезд шел и шел, увозя нас все дальше от родного Севастополя.

Так и не придя ни к какому определенному решению, мы не торопились вылезать из вагона: здесь было тепло, к тому же мы надеялись, что добрые соседки еще раз нас накормят.

Как-то незаметно прошел день, потом ночь…

А к вечеру второго дня за окнами вагона замелькали яркие огни большого города. Вот громко лязгнули тарелки буферов, и поезд остановился.

– Харьков! Харьков! – будил проводник заспавшихся пассажиров.

Мы с Митей вылезли из-под полки и, смешавшись с толпой, тоже направились к выходу.

Приехали

– Вот и приехали, – проговорил я, когда мы остановились на широкой платформе, разглядывая большие, залитые ярким светом окна вокзала.

– Вот и приехали, – как эхо, повторил за мной мой друг.

– Пошли, что ли? – спросил я.

– Пошли, – бодро отозвался Митя.

Шел мелкий дождь. В воздухе стояла пронизывающая сырость. После теплого вагона нас сразу охватила неприятная дрожь.

Выйдя за ворота, остановились на привокзальной площади и стали осматриваться. Тускло светили газовые фонари, их неяркий свет дрожал в больших грязных лужах, создавая огромные причудливые тени. У подошедших к остановке вагончиков конки, запряженных тремя понурыми лошадьми, толкались и переругивались люди.

Грязная площадь чужого города, тьма, слякоть подействовали на нас угнетающе. Я хорошо запомнил эти первые минуты наших скитаний.

Маленькие, дрожащие от холода, стояли мы на темной площади, не зная, что делать, и впервые поняли, что поступили необдуманно, отправившись в путешествие. Было решено, что в город идти поздно и надо остаться на станции до утра.

Побродив по переполненному людьми вокзалу, устроились в коридоре, возле печки, от которой приятно тянуло теплом. Здесь было много таких же ребятишек, как мы с Митей, только более оборванных и грязных.

Крестьянка, сидевшая неподалеку, увидела, что мы отчаянно глотаем слюну, глядя, как она ест хлеб с салом, и накормила нас.

Немного подкрепившись, мы уснули тревожным сном. Я то и дело просыпался. Тело нестерпимо чесалось. Спавшие по соседству с нами ребята тоже неистово скреблись во сне.

Однако поспать нам не дали.

– А ну, вставай, вставай! Ишь, разлеглись здесь, вшивая команда! – послышался голос станционного стражника.

Собрав всех в одну кучу, нас на заре повели в город.

– Куда это нас гонят? – обеспокоенно спрашивали мальчики друг у друга.

– К богу в рай? – насмешливо отвечали конвоиры.

– Вот так попали! – шептал мне струхнувший Митя, выстукивая зубами от холода.

– Та чого ты злякався, хлопчик? – громко проговорил шагавший рядом с нами подросток с огненно-рыжими волосами, насмешливо поглядывая на Митю. – Тут недалеко дом для беспризорной голытьбы. От туда нас и гонют, – солидно объяснил он хрипловатым, прокуренным голосом.

Долго шли мы нестройной толпой по пустынным еще улицам города и, наконец, остановились перед высокими железными воротами, за которыми виднелось двухэтажное здание. Вид у него был непривлекательный, заброшенный. Оттого, что штукатурка во многих местах обвалилась, казалось, будто стены здания заляпаны грязью. Окна кое-где были забиты фанерой. На воротах висел большой замок, и у калитки прохаживался сторож с берданкой за плечами.

Это и был сиротский дом, в котором нам предстояло теперь жить. Нас ввели в помещение, собрали всех в большой и грязной комнате и приказали раздеться. В другой комнате, такой же грязной и тоже с облупленной штукатуркой на стенах, в огромном котле кипела вода и на скамьях стояли деревянные шайки. Здесь нам велели мыться.

После купанья выдали латанное-перелатанное, не по росту белье. Наша же одежда и обувь куда-то исчезли.

– Тетя, а тетя! А где же наши тельняшки? – спрашивали мы с Митей у пожилой женщины, которая водила нас мыться.

Расстаться с тельняшками – памятью о любимом море и Севастополе, который сейчас отсюда, издалека, казался таким родным, – было для нас большим горем.

– Отдайте нам их, сами постираем, – стали мы упрашивать женщину.

– Ишь, какие матросы, – сказала она, посмотрев на нас добрыми глазами. – Вот вшу убьем в ваших одежонках, постираем, да и обратно получите их на смену.

Ласковые слова женщины немного успокоили нас.

Всех новеньких поместили в одну комнату.

– Эх-хе-хе! – протянул, влезая на кровать, тот шустрый подросток, который шагал от вокзала рядом с Митей. – Тут, видно, и заночуем сегодня. А там побачим!

И, обращаясь к нам с Митей, с покровительственным видом спросил:

– А вы ж виткиль, клопы?

Митя обиженно фыркнул и, насупясь, как то боком подошел к кровати незнакомого.

– Ну, ты-ы… Полегче! Мы клопами никогда не были.

Тут Митя передохнул и быстро посмотрел в мою сторону, как бы ища поддержки.

– Мы севастопольские… Сеньки! Понятно тебе? – краснея и сжимая кулаки, гневно крикнул он. – А если будешь цепляться, так еще и надаем по первое число!

Я приготовился к драке, про себя удивляясь Митиной отваге.

Но, к моему удивлению, рыжий мальчик не рассердился. Он смешно причмокнул толстыми губами, потом тихо свистнул и, спокойно улыбаясь, произнес:

– Угу… Хм-у… Сеньки? – И через минуту громко добавил: – А оба… як грыбы опэньки…

– Ха-ха-ха!.. – разразились смехом окружившие нас ребята. – Вот так рванул, Баклажан! А ну, наклади севастопольским! – горячо предложил один из мальчиков.

– Цыть, шпана! – строго крикнул рыжий, приподнимаясь на кровати. – А ну, по койкам!.

Его тут же послушались и разошлись.

Баклажан же, наведя порядок, достал из кармана кисет с табаком и стал не спеша сворачивать козью ножку, продолжая пытливо поглядывать на нас.

– Так, значить, из Севастополя! – снова спросил он. – Цэ добрэ! Мени нравятся севастопольци! Тилькы я не разумию, – добавил он, пожав плечами, – якый грець прынудыв вас ихать з теплых крайив та в холодни?

Спокойный и чуть снисходительный тон нового знакомого располагал к нему.

Разговорившись, мы узнали его историю.

В сиротском доме

Баклажан был сильным и крепким крестьянским мальчиком с широкими не по возрасту плечами и длинными цепкими руками. Его рыжие волосы всегда были взъерошены, а взгляд серых, настороженно смотрящих глаз казался не по возрасту серьезным. Звали его Гриша Корж. Оставшись шести лет круглым сиротой, с маленькой сестренкой Настей на руках, он нанялся пастухом к богатею деревни. За малейшую провинность хозяева колотили его и удерживали плату. Чтобы не умереть с голоду, им с сестренкой приходилось ходить по дворам и просить «кто что подаст». Голод заставил Гришу воровать. Сначала промышлял там же, в деревне, на огородах, таскал помидоры и менял их на хлеб и молоко. За это и прозвали его Баклажаном. А когда умерла от скарлатины сестренка, в деревне Грише оставаться уже было незачем. Он ушел в город и скоро стал главарем уличных мальчишек Харькова.

Иногда Баклажан попадался на воровских делах. Его крепко били, но, отлежавшись, Гриша снова продолжал, как он выражался, свое «рукомесло».

Обо всем этом Корж рассказывал спокойно, а нас с Митей мороз подирал по коже.

– Что, страшно слушать? – улыбнувшись, спросил Гриша, заметив наше смущение. – Эх, хлопчики-горобчики! – воскликнул он, хлопнув Митю по плечу. – Трудно первый раз идти на это дело… А потом привыкнешь… А что бьют – так это не так страшно! Ну, правда, жить ще сильно хочется! – совсем как взрослый, грустно закончил он.

Корж имел уже пять или шесть задержаний и бесчисленные приводы в полицию. Его помещали в разные сиротские дома и богадельни, но он неизменно оттуда убегал. В своей уличной компании Баклажан был признан атаманом, все его приказания выполнялись беспрекословно.

При сиротском доме, где мы очутились с Митей, существовала школа, если можно так назвать единственный класс с единственным уроком – законом божьим. Самых маленьких обучали еще азбуке.

Преподавал то и другое поп, который всегда был «под мухой» и отвратительно плевал в классе на пол. Голытьба прозвала его «верблюжий поп».

Эти уроки стали посещать и мы, новоприбывшие.

– Помидоров! – обычно гнусавил поп, зевая.

Баклажан быстро вскакивал из-за парты и поправлял учителя:

– Не Помидоров, отец Гавриил, а Баклажан. – И тут же серьезно добавляет: – Вин тут, батюшка!

– Од-дин черт, прости господи, что помидор, что баклажан, – сердито отзывается поп. – Расскажи нам, пар-ршивая заблудшая овца…

– Я тогда ни при чем, батюшка, если овца заблудилась… Я пас на деревне гусей, отец Гавриил! – обиженным тоном говорит Корж, перебивая священника.

Все громко смеются.

– Замолчать, бисовы дети! – ударяя по столу кулаком, гневно кричит «преподаватель». – Фу, сатана баклажанная! Где ты только взялся на мою голову, – устало отдувается он. – Ты расскажи нам, – обращается он к Коржу, – как Христос накормил людей, почти сотню, двумя хлебами… и как после этого ходил по воде…

Задав такой путаный вопрос, «преподаватель» обычно погружался в дрему, пока ученик не «вымучит» ответа.

Гриша поднимает голову к потолку, некоторое время молчит. Затем, подмигнув классу, тихо начинает, глядя на дремлющего попа:

– Хлеб, конечно, продукт вкусный… В особенности если бы к нему колбасу, дал Христос…

В классе кто-то прыскает, но Гриша невозмутимо продолжает:

– А без колбасы его надо много съесть, чтоб набить брюхо… А что до сотни людей, которых он накормил двумя буханками, то цэ брехня, батюшка! Ей-ей, брехня! – искренне говорит Гриша. – Да и вы, отец Гавриил, не верьте этому! – убедительно и громко восклицает Баклажан, снова подмигивая нам.

«Преподаватель» вздрагивает и, подняв патлатую голову, останавливает мутные глаза на Грише.

А Баклажан, сделав минутную паузу, продолжает:

– А что Христос как будто ходил по воде, то, возможно, это и так, но тилькы, я думаю, по мелководью, – вздохнув, заканчивает он, выжидательно глядя на отца Гавриила.

Тут «преподаватель», наконец, начинает понимать, что говорит Гриша, и снова разражается бранью.

Обычно за дерзкие и богохульные ответы отец Гавриил выводил Баклажану в журнале кол и оставлял без обеда.

Кроме посещения школы, мы были обязаны дежурить по спальне, мыть полы, таскать из колодца воду большими и очень тяжелыми деревянными ведрами, пилить и колоть дрова для кухни и для печей во всем доме, поить лошадей на конюшне.

Это была надоедливая и тяжелая работа.

Кормили нас плохо, сытыми почти никогда и не были. Со двора не выпускали. На воротах висел большой замок, а возле калитки прохаживался сторож с ружьем и, если мы подходили к нему, сердито кричал и прогонял нас.

Мы с Митей приуныли. Вот так попали? В Севастополе хоть и голодней, да все-таки на свободе.

Что-то думают теперь о нас матери? Где ищут? И ругают же, наверное! А может, решили, что мы в море утонули, и плачут.

Письмо домой, конечно, так и не было отправлено. Чем мы могли утешить родных? Что попали в сиротский дом и сидим под замком?

– Чего носы повесили? – с улыбкой спросил нас однажды Гриша Корж. – Не нравится богадельня? Ну ничего, потерпите. Вот на дворе немного обогреет да я чуток отдохну, тогда только нас и видали здесь! Пойдете в мою компанию? – спросил он.

– Пойдем, – ответили мы.

«Нам бы только отсюда убежать, – решили мы с Митей. – А там сядем на поезд и вернемся в Севастополь».

Как только установилась теплая погода, мы, несколько мальчишек во главе с Гришей Коржем, убежали из ненавистного сиротского дома.

Наши «университеты»

– Держитесь меня, – сказал нам Баклажан. – Со мной не пропадете.

Гриша хорошо знал окрестности Харькова.

Он привел нас за город, к речке Торец, где среди густых разросшихся верб возвышалась железнодорожная водокачка. Здесь, на самом берегу, в старом укромном шалаше мы нашли себе временное пристанище.

Накопим немного денег, чтобы не стыдно было с пустыми руками возвращаться домой, а тогда и поедем. Так надумали мы с Митей.

Ночуя у речки, днем мы делали вылазки в город на базар. Таскали у торговок хлеб, пирожки и картошку, которую у шалаша пекли на углях.

Это было легкое и вольготное житье, которое нам сначала даже понравилось. Стояли ясные летние дни. Славно было купаться по утрам в теплой воде тихой, текущей в зеленых берегах реки, а вечерами, сидя у костра, слушать интересные рассказы Баклажана о его похождениях.

О нашем лагере на берегу знал только машинист железнодорожной водокачки. «Дед Лука – деревянная нога» – так прозвали его ребятишки за деревянный костыль вместо ноги. Это был крепкий, плотный старик с большой курчавой бородой, молчаливый и с виду строгий.

Мы с Митей сначала побаивались деда и старались спрятаться при его приближении. Но Баклажан нас успокоил.

– Чего вы трусите? Дед Лука добрый. Он меня давно знает и никогда не прогоняет отсюда. Только все уговаривает: «Ой, Баклажан, бросил бы ты свои нехорошие дела. Плохо кончишь». А я ему: «Погодите, дядя Лука, вырасту, тогда брошу. Работать пойду». Вот увидите, он нам гостинец принесет, – со смехом закончил Баклажан.

И правда, однажды вечером, когда мы сидели всей компанией у костра и ждали, пока закипит чайник, со стороны водокачки послышалось постукивание дедовой деревяшки. Подойдя к нам, он поздоровался и присел у огня, хмуро поглядывая из-под мохнатых бровей. Потом вытащил из карманов связку сдобных бубликов и кулечек с леденцами и положил перед нами.

Сначала все молча пили чай с вкусным угощением. Потом Баклажан попросил:

– Дядя Лука, расскажите про войну.

– Про войну-то? – задумчиво переспросил дед, глядя на огонь. – Ну что ж, можно и про войну. А ну, слухайте.

Поудобнее уложив свою деревянную ногу, он стал рассказывать про турецкую войну, про высокие горы Карпаты, где померзло в снегах и погибло от турецких пуль много русских солдат. Там и дед Лука потерял свою ногу.

О турецкой войне я не раз слышал от отца, который в ней тоже участвовал. Рассказ деда Луки напомнил мне дом, и вдруг очень захотелось в Севастополь.

– Нет, – сказал я на следующий день Мите, – не хочу больше ходить с Баклажаном воровать у торговок. Не для этого мы сюда приехали. Лучше пойдем поищем какой-нибудь работы. Заработаем поскорее денег и поедем домой.

Митя согласился со мной.

От Коржа советовал нам уйти и дядя Лука, с которым мы скоро так подружились, что даже стали заходить к нему в гости в хибарку при водокачке.

…Шел июль. Приближалась жатвенная пора. В это летнее время особенно многолюдны были харьковские базары и ярмарки. Люди торопились купить все нужное до начала полевых работ и продать по сходной цене.

И мы с Митей решили отправиться на базар искать работу. Ярмарочная площадь битком набита возами с крестьянским добром, построенными наспех палатками-ларями, в которых выставлены напоказ всевозможные товары и разная снедь. Среди общего базарного гомона то там, то здесь раздаются звонкие голоса ларечников и лавочников, зазывающих покупателей, гремят органы каруселей, надрываются до хрипоты хозяева кочующих цирковых и иных зрелищных балаганов, приглашая посмотреть «чудо-юдо» с двумя головами, или женщину-рыбу, или шпагоглотателя. В толпе мелькают яркие костюмы цыган и цыганок.

Вот бородатый цыган, держа на толстой цепи огромного старого медведя, заставляет его показывать, как «мужик пьет водку», как он «пьяный валяется». А тем временем у зазевавшихся людей, окруживших тесным кольцом цыгана и медведя, вытаскивают из карманов кошельки, из корзинок всякую снедь. Пойманных воришек тут же нещадно бьют под бурное одобрение толпы.

Скрипят кольца высоко взлетающих в воздух качелей, в «живых рядах» хрюкают и визжат свиньи, неистово кукарекают петухи.

Полуголодные и оборванные, бродили мы с Митей по ярмарке в поисках работы. Но работы пока не находилось.

У одного рыбного лабаза мы увидели сидящего прямо на земле слепого старика. Старик крутил ручку какого-то незатейливого инструмента с двумя жильными струнами. Перебирая пальцами струны, которые издавали протяжный звук, напоминавший гудение рассерженного шмеля, старик негромко пел:

Мы остановились и стали слушать. У ног старика стояла небольшая железная тарелка. Проходя мимо слепого, крестьяне и крестьянки останавливались послушать, доставали мелкие монетки и, почему-то крестясь, бросали их в тарелку.

Вдруг Митя толкнул меня в бок и, кивая на старика, шепнул:

– Вась, а что, если и нам так попробовать?

– Чего попробовать? – спросил я с недоумением.

– Ну-у, петь… Только не Лазаря, а что-нибудь другое.

И тут я, наконец, понял его. Обрадованно обняв своего друга, я потащил его из базарной толпы на речку, к нашему убежищу. По дороге все обмозговали.

Мы быстро постирали в реке свои грязные и начавшие уже рваться тельняшки, заштопали на них дыры и принялись за фуражки. Козырьки полетели в реку, а из подкладки сделали ленточки. Получились настоящие бескозырки. Мы надели на себя эту самодельную матросскую форму и тут же начали репетировать песни.

Наши голоса звонко разносились по тихой реке. В шалаше никого из нашей уличной компании не было: Корж еще несколько дней назад увез всех из Харькова на промысел. Он и нас с Митей звал с собой, но мы отказались. Пение услышал только дед Лука с водокачки.

– Тю-ю! С ума вы сошли, хлопцы, – удивленно проговорил он, появляясь вдруг из-за кустов. – Какого беса разголосились?

Мы объяснили машинисту свой план, что таким образом думаем заработать на дорогу домой. Выслушав нас, старик одобрительно закивал головой.

– Так, так, детки мои золотые, голосистые петушки! Вот это дело! Хвалю за правильное решение. Давно вам пора подаваться домой. Там ваши мамки, наверное, по вас все глаза выплакали.

За это одобрение мы с чувством спели ему матросскую песню «Раскинулось море широко». Старик прослезился, а когда мы кончили, подошел к нам и крепко расцеловал.

Мы обрадовались, что деду Луке понравилось наше исполнение, поверили в завтрашний успех, залезли в свой шалаш и уснули безмятежным сном.

На следующий день с утра ярмарочная площадь огласилась двумя звонкими голосами.

В матросских полосатых тельняшках и бескозырках, в латаных брюках и босиком мы стояли на самом людном месте и пели. Пели о море и кочегаре, умершем на вахте у топки корабля.

Вокруг нас собралась толпа. Когда мы кончили, Митя стал обходить публику с фуражкой-бескозыркой в руках и просил «не отказать в подаянии сиротам погибших отцов-матросов».

В тот день мы собрали щедрую дань.

Правда, несколько раз нас гонял блюститель порядка – жирный, пузатый городовой. Но мы переходили с места на место и, надрываясь до хрипоты, продолжали петь свою любимую песню.

Мы чувствовали какое-то удовлетворение, видя, что наше пение нравится людям, а в карманах у нас звенели монеты, обещая сытный ужин.

В этот вечер осуществилась наша давнишняя заветная мечта – мы всласть покатались на карусели и поели мороженого.

После утомительного «рабочего» дня первый раз за долгое время мы, сытые и довольные собой, спали под настоящей крышей – на полатях постоялого двора.

Болезнь Мити

Новая «работа» в бойкие ярмарочные дни давала хороший доход. Мы были уверены, что живем честным трудом, и решили побыть здесь до конца ярмарки, чтобы побольше заработать, а потом отправиться домой. Жили мы в комнатенке у бабушки Меланьи, посудницы постоялого двора, которая добровольно взяла на себя заботу о нас.

Но неожиданная беда опять наказала нас за беспечность.

Однажды в жаркий летний день Митя, накричавшись на ярмарке, напился холодной воды из колодца и простудил горло.

К вечеру у него поднялась температура. Бабушка Меланья озабоченно принялась хлопотать возле Мити, ставила ему на лоб уксусный компресс. Но температура не понижалась. По совету бабушки я сбегал к знахарке, чтобы та пришла и пошептала над больным. Но и это «лечение» не помогло.

Пришлось пригласить доктора. Он осмотрел, выслушал Митю, выписал рецепты и, сунув их мне в руку, сказал бабушке:

– Внука надо отправить в земскую. Иначе я не ручаюсь!

Мне стало так жаль моего друга, что, отойдя в угол комнаты, я заплакал. Утирая засаленным передником глаза, бабушка успокаивала меня как могла.

– Не печалься, Вася. Бог не допустит, чтобы такое малое дите да умерло! Успокойся, сизый голубок, сиротинушка моя! – тихо причитала она, гладя меня по голове шершавой ладонью.

Провожая Митю в больницу на нанятой мною линейке, я дал слово другу, что буду его навещать часто. И обещание это строго выполнял.

Время шло. Митя выздоравливал очень медленно. А платить надо было за лекарство, за уход в больнице, за койку и питание. Нам с бабушкой стало очень тяжело. Как нарочно, пошли ранние холодные дожди, ярмарочные площади с каждым днем пустели. И я решил отправиться в трактир.

Гам, крики, густой дым махорки заполняли вместительную комнату старого трактира «Саврасых друзей».

– Дяденька! – закричал я во весь дух, обращаясь к человеку, стоявшему за прилавком. – Разрешите петь! Дяденька!

– Ну, чего тебе? – зло тараща глаза, нагибаясь через заставленную бутылками и графинами буфетную стойку, спросил меня буфетчик.

– Петь буду для людей, – смело повторил я ему, – разрешите!

Поняв, наконец, чего я хочу, буфетчик взорвался смехом.

– Го-го-го!.. Ха-ха-ха!.. Петь… Оно петь будет! Хо-хо-хо! Вот это здорово!

И вдруг заорал:

– А ну, брысь, воришка, отсюда! Харлампий! Харлампий! – закричал он свирепо и, видя, что официант его не слышит, вышел из-за стойки, засучивая рукава.

Неожиданно меня выручил бородатый человек в синей чуйке. Схватив обеими руками у пояса, он с силой поднял меня и, дыша в лицо водочным перегаром, возвестил публике:

– Внима-ние, гас-спада! Спектакль начинается! – и с этими словами поставил меня на стол среди бутылок и тарелок с закуской.

Сильно билось сердце в груди. Было страшно. Но мысль о больном друге подбадривала меня. «Ну, – решил я, – будь что будет! Спою».

– Тише! Тише, чертополохи! – громко кричал в толпу пьяных человек, поставивший меня на стол. – Ну, матрос, пой! – приказал он мне.

Целый день, стоя на столе, я пел, надрывая голос. Меня заставляли и танцевать, кидая деньги. Для буфетчика это была находка. Появился гармонист, я перешел на подмостки трактира и под звуки старой гармошки, под аплодисменты пьяной трактирной публики и одобрительные крики продолжал петь и выбивать чечетку.

Через несколько дней, стремясь найти прочный заработок, я нанялся было в бродячую труппу ярмарочных акробатов. Там меня стали учить делать двойное сальто, не сходя с границ очерченного на земле круга. От такого упражнения, которое приходилось делать с небольшими перерывами в течение целого дня, кружилась голова и болело все тело. Когда меня обули и одели, считая уже своим мальчиком-акробатом, я попытался убежать из балагана. Но побег не удался: хозяин меня поймал, жестоко избил и, отняв одежду, выбросил из фургона в грязь, осыпая руганью, но и это испытание я перенес стойко.

Так проходила моя жизнь в одиночку.

Еще одно впечатление сохранилось в памяти от харьковских скитаний.

Бродя по городу в поисках какого-нибудь заработка, я очутился однажды у ворот паровозостроительного завода. Громадные красные корпуса возвышались над железнодорожными путями. Был будний день. Обычно в это время улицы заводского поселка бывают пусты, а высокие железные ворота наглухо закрыты, только в дверях проходной будки маячит фигура сторожа.

Но в этот день почему-то ворота были открыты настежь и заводской двор полон рабочих. На улице возле завода тоже стояли группами люди. Мелькали озабоченные, хмурые лица женщин, под ногами у взрослых шныряли ребятишки.

Я остановился посмотреть, что здесь происходит, может, кого задавили или хоронить понесут?

Но толпа во дворе, видимо, не собиралась никуда идти, только глухо и негромко гудела, как пчелиный улей, да из самой глубины двора изредка доносились какие-то выкрики, словно кто-то говорил громко, стараясь перекричать гул толпы.

– Дядя, а дядя, – обратился я к бородатому сторожу, вышедшему из проходной будки. – А чего они не работают? Сегодня ж не праздник…

– Чего, чего, – хмуро передразнил меня сторож. – Все бы тут чевокали… Бастуют, не видишь? Хозяева мало денег платят, вот они и забастовали.

– А-а… – понимающе кивнул я головой и отошел от сторожа.

Что мало платят хозяева денег, это было понятно. Моему отцу тоже мало платили, когда он работал в порту грузчиком, потому-то мне и пришлось ехать на заработки. А вот слово «бастуют» я слышал первый раз и, что оно означает, не знал. «Наверно, это как раз то, что я видел во дворе завода, – сообразил я, – рабочие все собрались, а работать не идут».

«Да, везде, видно, бедным людям живется одинаково, – рассуждал я, шагая по грязным улицам городского предместья. – И отчего это так? Богатым хорошо, а бедным плохо?»

Так впервые, бродя девятилетншм бездомным парнишкой по улицам Харькова, я задумался о несправедливости, о неравенстве между людьми.

Судьба баклажана

Дожди на время перестали. Снова выглянуло солнце, на улицах подсохли лужи.

В один из таких ясных осенних дней я отправился за город с поручением от бабушки Меланьи собрать в ближнем леске рыжиков.

Перекинув через плечо сумку для грибов, которой снабдила меня бабушка, и засунув руки в карманы, я быстро шел по укатанной дороге к темневшему вдали лесу.

По небу торопливо плыли к югу рваные серые облака. Неистово каркая, носились вороны. Изредка попадавшиеся прохожие сторонились и подозрительно оглядывались на меня. Да, теперь я уже ничем не отличался от других уличных мальчишек, живущих воровством и подачками. Рваная бабушкина кофта доходила до колен; у пояса я ее перевязывал бечевкой, а рукава закатывал повыше, чтобы не мешали. Выглядывавшая из-под ворота тельняшка тоже была вся в дырках, ее даже нельзя было стирать.

Я шел и размышлял о нашей с Митей неудавшейся жизни. Нет, дальше так продолжаться не может. Скорее бы Митя выходил из больницы! Больше ни одной минуты здесь не задержимся, скорее домой, в Севастополь.

И мне вдруг так захотелось увидеть родной солнечный Севастополь, даже дыхание сдавило в груди. Увидеть маму, отца, милых сестренок! Пусть будет плохо, голодно, только бы дома!

Но вот на опушке леса показались в траве рыжики. Я кинулся их собирать, забыв на время горькие размышления.

Скоро сумка была полной. Набив грибами и оба кармана, я взобрался на холмик, расстелил на солнечном месте кофту и присел отдохнуть и перекусить. На свежем воздухе хлеб показался особенно вкусным. Возвращался я другой дорогой и вдруг обнаружил, что нахожусь недалеко от того места, где был когда-то лагерь Гриши Коржа.

«Дай-ка загляну в шалаш, – подумал я. – Может, Гриша здесь. Заодно и к деду Луке наведаюсь».

Но шалаш был пуст, и даже никаких следов пребывания здесь Баклажана с компанией не было заметно.

Я направился к водокачке.

Дед Лука очень обрадовался, увидя меня.

– Вот кто пришел! Ну, как поживаешь, моряк? А что же ты один, без дружка? – спрашивал он меня, ласково поглаживая по голове. – Ну заходи, заходи, будь гостем.

Усевшись на лавку в хибарке деда Луки, я принялся рассказывать машинисту о наших мытарствах и о болезни Мити.

Он меня внимательно слушал.

– Чем же вам помочь, бедные мои бродяжки? – задумался он, когда я закончил невеселый рассказ. – Ладно, так уж и быть…

Он достал из-за висевшей в углу иконы небольшой завернутый в тряпицу сверток. В нем были деньги.

– Вот, – сказал машинист, подавая мне две новенькие кредитки, –  держи, матрос, только с одним уговором: как только поправится твой друг, чтоб в тот же день и духу вашего здесь не было. Немедля отправляйтесь домой, слыхал?

Я не знал, как благодарить деда Луку, и, пряча за пазуху деньги, дал ему слово уехать в Севастополь, как только Митя выйдет из больницы.

– А то долго ли до беды, – добавил он, – гляди, кончите так, как Гришка Баклажан, царство ему небесное…

– А что с Гришей, дядя Лука? – вскрикнул я, не веря своим ушам.

– Да ты и не знаешь? Так вот, слушай… Дед набил табаком трубочку, закурил.

– Так вот… Вскоре после вашего с Митькой ухода в город Баклажан переключился на железную дорогу. С взрослыми ворами связался, понятно? – пояснил дед Лука. – Когда я об этом узнал, стал уговаривать Гришку бросить нехорошее дело. Но, – вздохнул старик, – уговоры мои и просьбы ни к чему не привели. Тогда пришлось их прогнать отсюда, с водокачки… От греха подальше… И заметь, – продолжал дед Лука, – они при этом не сказали мне ни одного грубого слова, еще даже поблагодарили за приют и с этим перекочевали в другое место. Хорошие были бы ребята, да жизнь их покалечила, – задумчиво сказал машинист. – Ну так вот, слушай дальше. Совсем на днях увидел я одного паренька из Гришкиной компании. Вот он и рассказал мне, чем ихние темные дела закончились.

Слушай же, Васька! И запомни на всю жизнь, к чему такое баловство приводит! – взволнованно проговорил старик, строго глядя на меня. – В одну из темных дождливых ночей они залезли в вагон с сахаром, конечно, на ходу. Охранник заметил и поднял стрельбу. А в тот момент состав уже перевалил через подъем и стал набирать скорость. Ну, Баклажан и решил тут же дать стрекача, прямо на насыпь… Ну и…

Дед часто заморгал глазами, достал из кармана носовой платок и громко высморкался.

– То ли контрольный столбик тут подвернулся, то ли что другое, но покатился он с насыпи не вниз, а под колеса… и был таков… Вот как свою жизнь закончил бедный сиротинка Гриша Корж! Царство ему небесное! – проговорил, перекрестившись, старик.

Мы долго сидели молча. За окном темнело, приближался вечер.

– Ну, засиделся я с тобой, – спохватился дед Лука и встал. – Пойду покачаю трохи водички. А ты оставайся у меня ночевать. Ложись вон на те нары. А то глянь, как темно на дворе, да и дождь опять надвигается.

Грустный, подавленный страшным рассказом деда Луки, я залез на нары. За окном шумел осенний ветер, и крупные капли дождя, барабаня по стеклам, вторили моим невеселым думам. Перед глазами неотступно стояло растерзанное колесами тело Гриши Коржа.

Скоро я забылся тревожным и неспокойным сном.

На другой день я пошел в больницу к Мите и не удержался – рассказал ему все, что узнал о Баклажане.

Выслушав мой рассказ, Митя разволновался, побледнел и сел на своей койке, испуганно глядя на меня широко открытыми голубыми глазами.

– Вот видишь, Вася, – проговорил он слабым голосом, – как хорошо, что мы тогда не поехали с Баклажаном. Вдруг бы и с нами что-нибудь такое случилось?

– Конечно, хорошо, – ответил я. – А кто первый сказал: «Давай уйдем от Баклажана»? Кто?

– Ты, – покорно согласился Митя.

– Ложись, ложись, хлопчик, а то сейчас придет доктор, скажу, что опять вскакиваешь, – сказал, прервав наш разговор, Митин сосед по койке. – А ты, приятель, – сердито обратился он ко мне, – не приходи больше сюда с такими новостями. Соображение надо иметь. Твоему другу еще поправляться и поправляться, а ты его расстраиваешь – нехорошо.

Мне стало стыдно за свою несообразительность, и я, положив Мите на кровать узелок с гостинцами, поторопился уйти.

Вспоминая по дороге домой бледное, прозрачное лицо Мити с темными кругами под глазами, я думал с тоской: «Когда-то он поправится? Когда-то мы сможем уехать в Севастополь?»

У хозяина

Митя выздоравливал очень медленно. И доктор, к которому я все время приставал с вопросом, скоро ли он выпишет моего друга, сердито отмахивался от меня.

Денег, которые дал добрый дед Лука, хватило ненадолго. Опять я в своей старой кофте и в опорках бродил по рынку. Ярмарка давно уже закрылась, и на базарные заработки надеяться было нечего.

Дни становились все холоднее и холоднее. Наступала зима. Я совсем приуныл.

Однажды, когда я шлепал по лужам мимо одной из базарных лавок, меня окликнули.

– Ну, певчая птичка, что же ты думаешь дальше делать? – спросил лавочник, осматривая меня с головы до ног.

– Думаю, где бы найти хоть какую-нибудь работу, дядя, – невесело проговорил я.

– Иди ко мне! Хлопчик ты не вороватый, я знаю, – предложил лавочник. – Положу тебе рубль с полтиной в месяц, харч, сапоги, одежду и теплое жилье… А? Переживешь зиму, а там куда хочешь, если не понравится.

Узнав, что надо у него делать, я согласился. «Ладно, – решил я, – пробуду у купца, пока Митя окрепнет после болезни. А там сбегу».

К вечеру того же дня я уже шел на Холодную гору, в дом Семена Семеновича Ферапонтова.

Купец второй гильдии Ферапонтов был небольшого роста, щупленький пожилой человек с реденькой бородкой и такими же реденькими с проседью усами. Злые и хитрые, всегда беспокойно бегающие глаза выдавали его характер. Мне сразу показалось, что он похож на паука, осторожно подбирающегося к своей жертве.

Жена Ферапонтова, хилая, болезненная женщина, постоянно хворала, и потому в доме всем хозяйством правила стряпуха Авдотья – старуха лет шестидесяти.

В дворовом хозяйстве у купца были две выездные лошади, корова, овцы, много индеек и кур, амбар со всевозможными продуктами и соленьями в одной половине и мукой, овсом и прочим – в другой.

В мои обязанности по дому и двору входило наполнять водой стоявшие в прихожей бочки, колоть и приносить дрова и уголь в дом, к печам. Кроме того, я должен был ежедневно мыть полы, помогать старухе готовить обед, месить тесто для хлебов и калачей. Каждое утро я чистил сапоги, ухаживал за всей живностью двора, был на побегушках.

Труд оказался тяжелым и изнурительным для моих детских сил. Он скоро довел меня до отупения и опротивел так, что я не знал, куда деваться.

Спал я на большом сундуке в кухне за печью, на каком-то тряпье. День у меня кончался обычно поздно вечером, и я падал и засыпал как убитый.

Через месяц хозяин выдал мне старые, залатанные сапоги неимоверных размеров, в которых я, бегая целый день, натирал ноги до крови.

У Мити жизнь сложилась удачнее моей.

В больнице он подружился со своим соседом по койке Митрофановым, который меня пристыдил за несвоевременный рассказ о Баклажане. Митрофанов был мастером пряничного дела и работал в мастерской фабриканта Павловского.

Своими вкусными изделиями Митрофанов завоевал в Харькове известность. Так и говорили тогда в городе: «Митрофановские пряники».

Кроме того, Митрофанов оказался человеком доброй души.

В последнее время я стал реже бывать в больнице и потому очень обрадовался, когда однажды дверь кухни, где я в это время мыл посуду, открылась и на пороге появился Митя.

Он был уже совсем здоров, хорошо одет и сиял, как новый пятак.

Сунув мне в руки полный узелок митрофановских пряников, он, торопясь и захлебываясь, стал рассказывать, что с ним произошло.

Оказывается, Митрофанов, присмотревшись к Мите и узнав, кто он и откуда, решил взять его к себе. Жили они с женой без нужды, детей не было, а Митя им понравился.

Митя рассказал, что уже работает учеником у Митрофанова, мастер и его жена добрые люди и заботятся о нем.

– Если уж очень соскучишься по матери, – сказали они Миге, – не будем держать, поедешь домой, а пока живи. Выучишься, будешь мастером, получишь специальность.

Я был рад за своего друга.

Мы вволю наговорились и напились чаю с пряниками, угостив и бабушку Авдотью.

Проводив Митю, я задумался. «Ведь он счастлив, – размышлял я, – нашел себе пристанище, живет в достатке. Разве он теперь захочет возвращаться в Севастополь к беспросветной нужде?»

…Дни мои в доме Ферапонтова тянулись однообразно. По вечерам к купцу часто приходили гости. Бабушка спала, а я долго сидел в кухне на своем сундуке-постели, ожидая, когда хозяева велят накрывать на стол. Подавал в столовую шумевший самовар, который еле мог поднять. Приносил всевозможную снедь; гости долго и много ели, а я дремал в кухне, ожидая их разъезда.

Иногда в свободные вечера при тусклом свете маленькой коптилки я читал «Жития святых» – единственную книгу, которая оказалась в доме у купца, или, забравшись на печку, слушал бабушкины сказки. Иной раз и я рассказывал о моей бродячей жизни, стараясь выдумать что-нибудь смешное. Бабушка Авдотья любила посмеяться «с озорника Васютки», как она меня называла.

Деньги мне хозяин платил исправно, но с одеждой и обувью, обещанной при найме, тянул, жадничал.

Бегая иногда по поручению хозяев в магазины, я заходил на Каретную улицу к Мите, и, если он бывал дома, мы забирались куда-нибудь в укромный уголок и сидели, вспоминая свой родной Севастополь.

Я чувствовал, что Митя тоже сильно скучает по Севастополю. Но неожиданно выпавшее ему счастье утешало его, и он принимался уговаривать меня скорее покончить с Ферапонтовым и переселяться к нему в комнатку. Об этом говорила и жена Митрофанова, женщина добрая и сердечная.

Но я стеснялся принять это предложение.

Домой

В один из вечеров, когда у хозяев были гости, я сильно устал за день и незаметно задремал, сидя за шумевшим самоваром у себя на сундуке. Разбуженный громким криком хозяина, который звал меня накрывать на стол, я вскочил, схватил блюдо с пирогами и помчался в столовую. Глаза слипались от сна, и я, не доглядев, споткнулся о порог: тяжелое блюдо выскользнуло из рук и разбилось вдребезги. Пироги рассыпались по всему полу.

Поднялся переполох. Я начал было подбирать осколки, но свирепый окрик хозяина заставил меня вернуться в кухню.

Как рассказывала потом бабушка Авдотья, блюдо, которое я разбил, было какое-то особенно ценное, кроме того, хозяин был уже порядочно пьян: он повалил меня на пол и до полусмерти избил ногами, обутыми в тяжелые кованые сапоги.

Очнулся я на своем сундуке. В кухне было темно. Меня тошнило, дрожь пробегала по всему телу. Все ныло и болело, мучительно хотелось пить. Попытался приподняться, но голова закружилась, и я снова потерял сознание… Мне все время слышался какой-то приятный тихий гул, напоминавший вечерний шум моря, грезилась Северная бухта, а по тихой воде бухты, улыбаясь и протягивая ко мне руки, шла моя любимая мама.

Я бегу навстречу ей, бросаюсь в воду – и снова проваливаюсь в темноту.

Придя в себя, я почувствовал, что кто-то, поддерживая мою голову, поит меня студеной водой. Потом голову опустили, и я ощутил под ней что-то мягкое. Подушка… Мягкая подушка, которой давно уже у меня не было.

Однажды, очнувшись, я уже ясно увидел перед собой лицо бабушки Авдотьи.

– Что, больно, касатик? – негромко спросила она, наклоняясь надо мной. – Ничего, ничего, родненький, бог терпел и нам велел. Вот искупаю тебя, оно и легче будет, – ласково проговорила старушка и стала возиться с посудой. Затем я услышал, как кто-то на носках вошел в кухню, справился у старухи: «Жив?» – и стал что-то шептать ей.