Читать онлайн Партия с тенью бесплатно
Пролог
(Записки Максима Громова)
18 марта 2040 года.
Неделю назад мы похоронили Игоря Петровича Северцева.
Мой наставник, мой учитель, человек, который стоял рядом в самые тёмные минуты. Он унёс в могилу то, что мы когда-то поклялись никому не рассказывать. Многое об этом деле я не знал. Наверное, шеф меня щадил.
Пятнадцать лет я молчал. Думал – смогу носить этот груз. Ошибался. Груз не становится легче. Он только тяжелее.
Если не запишу – сойду с ума.
Сегодня утром мне позвонили.
Номер незнакомый, городской. Я взял трубку – молчание. Потом щелчок. Лёгкий, металлический. Такой, какой издаёт шахматная фигура, когда её ставят на доску.
Я бросил трубку и час сидел, глядя в стену.
Тогда я еще не знал, что этот звонок – лишь начало. Что Он уже нашёл меня.
Вечером, когда я вышел на балкон покурить, я увидел его впервые за последние пятнадцать лет. Внизу, под фонарём, стоял человек. Высокий, в тёмном костюме. Трость в правой руке – серебряный набалдашник в форме шахматного коня поблёскивал в неярком свете. Он стоял неподвижно и смотрел вверх. Прямо на меня. Я зажмурился, посчитал до трёх. Открыл глаза – никого. Только круг света под фонарём. Пустой. Почти. На асфальте, в самом центре круга, лежало что-то небольшое. Я догадывался что. Это шахматная фигура. Скорее всего чёрная фигура.
Я за ней не спустился.
Утром её уже не было.
А вчера в новостях сообщили: пропал глава крупного банка. Вышел из офиса вечером и не вернулся домой. Охрана ничего не видела. Камеры зафиксировали, как он садится в машину – и всё. Машину нашли на парковке, ключи в замке зажигания, телефон на сиденье.
Как будто его вырезали из реальности.
Я до сих пор не верю в совпадения.
***
Это не для прокурора. Не для архива. Даже не для потомков.
Для себя. Чтобы знать наверняка, что всё это было по-настоящему, а не померещилось мне в страшном сне.
И ещё – если со мной что-то случится, кто-то должен знать правду.
Вчера я достал из сейфа старую фотографию и конверт. В конверте – адрес дочери. Елены. Она родилась через полгода после того, как мы с моей подругой Леной расстались. Я узнал об этом случайно, много лет спустя. Лена не захотела, чтобы я участвовал в жизни ребёнка. Сказала: "Ты слишком далеко, Максим. Ты где-то в прошлом застрял". Она была права.
У Лены – дочь Елена. Как-то странно. Или моя бывшая хотела меня запутать? Чушь. Но странно. И все-таки я путаюсь. Наверное, захотела спрятать за собой, защитить даже от моих мыслей. Тогда очень умно. Я бы не додумался до такой комбинации.
Елене младшей сейчас двадцать с небольшим. Работает в городском архиве. Я проверял. Видел ее личное дело, фотографию. Умная девчонка, и похожа на мать.
Может быть, не писать свои мемуары? Вдруг они повредят дочке?
***
А ведь когда-то мир был совсем другой. Мне казалось, что все просто, все разложено по полочкам и переживать особо не за что. И даже то, что мне пришлось пройти детский дом, уже не так давило, поскольку впереди была вся жизнь. Я жил в лучшей стране, работа мне нравилась, дома меня ждала Леночка, пока подруга, но мы вскоре намечали соединиться на всю жизнь. Чего еще нужно?
А началось всё с обычного дела о пропавших людях.
Закончилось… Впрочем, судите сами.
Как бы начать писать? Я делаю глоток коньяка (прижилась-таки привычка с возрастом) – жжёт, но согревает. Листаю чистую тетрадь, взгляд возвращается к нашей с Северцевым фотографии. Я опускаю голову и начинаю писать. Ручка царапает бумагу. А писать, как оказалось, нелегко… Хотя, будучи опером, я исписал горы бумаг. Но то – другое.
За окном гудит ветер, качая фонарь у подъезда. Его свет дрожит на потолке – то ярче, то тусклее. Как пульсация того голубого света под шахматной доской.
Я встаю, закрываю штору.
Но ощущение не проходит: кто-то смотрит.
Возвращаюсь к столу, беру ручку.
Пишу.
***
Прежде чем рассказать эту историю, я должен рассказать о Лене. Потому что она – часть этой истории. Хоть и не знала об этом. Мы познакомились за три года до того злополучного лета. Я приезжал в психиатрическую больницу по делу – допрашивал свидетеля, пациента с шизофренией. Лена была дежурным врачом. Помогла мне подготовить пациента к разговору, объяснила особенности его состояния, посоветовала, как лучше формулировать вопросы.
Я пригласил её на кофе. Она согласилась. Я очень удивился. Она – интеллигентная, красивая, умная. И я – обычный опер, с особой русской внешностью рубахи-парня из глубинки… Помню, как сидели в кафе напротив больницы, и она рассказывала о работе. О том, как видит людей насквозь – после психиатрии все маски становятся прозрачными. Говорила, что хотя она и молода, но ставит диагнозы не хуже старых и опытных врачей, хотя и не всегда при них озвучивает. Смеялась, говорила, что я – открытая книга. Что эта книга читается легко.
– И что там написано? – спросил я.
– Что ты одинокий. Что прячешь это за работой. И что боишься сближаться с людьми.
Я тогда усмехнулся – слишком точно попала.
Мы встречались полгода, прежде чем я предложил съехаться. Она согласила не сразу. Сказала:
– Макс, я вижу, что ты держишь дистанцию. Даже со мной. Я не знаю, смогу ли жить с человеком, у которого всегда есть невидимая стена.
– У меня нет стены, – соврал я.
– Есть. Но я попробую. Если станет совсем невыносимо – уйду. Договорились?
– Договорились.
Мы прожили вместе три года. Хорошие три года. Я думал, что стена исчезла. Что я научился быть открытым. А потом случилось то лето. И стена выросла снова. Только теперь – железобетонная. Непроницаемая. Оказалось, что я прекрасно справляюсь со своими стенами. И Лена не смогла через неё пробиться. Но это будет потом. А тогда, в начале июня, мы были счастливы. Или я так думал.
Глава 1. Семь пропавших
Максим. Перемены
15 июня.
День, когда всё это началось.
А начиналось скучно, не считая…
Проснулся я в пять утра от кошмара.
Снилось: стою в тёмном лесу, а передо мной – шахматная доска на пне. Фигуры двигаются сами. Но не только они, но и доска прокручивается то по горизонтали, то по вертикали. Я пытаюсь остановить доску руками, но пальцы проходят сквозь дерево, как сквозь воду. Или это голограмма? А потом одна из фигур поворачивает ко мне голову – у неё лицо Северцева, лучшего следователя в нашем отделе.
Проснулся в холодном поту. Лена спала рядом, свернувшись калачиком. Я лежал, глядя в потолок, и думал: к чему бы это?
В углу комнаты что-то блеснуло. Я повернул голову. У шкафа, в тени, стоял силуэт. Высокий. С тростью. Восходящее солнце отражалось от металла коня в шахматном стиле на набалдашнике. Сердце мое ухнуло вниз.
– Кто там? – хрипло прошептал я.
Силуэт не двигался. Только трость чуть качнулась – тик, тик – набалдашник стукнул о шкаф. Я дотянулся до выключателя. Щёлкнул. Свет залил комнату. Никого. Только тень от шкафа. Обычная, неподвижная. Но запах остался. Странный. Старое дерево и что-то металлическое. Как в антикварной лавке.
Лена все еще спала рядом, слегка приоткрыв рот, хотя очень не любила, когда ночью включают свет. Я лежал, глядя в потолок, и думал: к чему бы уже и это? Что может означать подобный сон? В шахматы я играл посредственно. В лесу был очень давно. И что это за фокусы с голограммой в моей спальне?
Потом решил – ерунда, переработался в жару. У меня в последние дни дел по горло. Много мелких, никчемных дел. Когда времени на раздумья нет, а сами дела раскрываются не твоим умом, а ошибками подозреваемых.
Но ощущение тревоги не уходило.
***
Мой кабинет располагался на третьем этаже нашего районного отдела полиции. Сразу два опера ушли в отпуск, поэтому он сейчас весь мой. Почти как у начальника. Два окна выходят на автостоянку, где греются на солнце служебные «Лады» и пара допотопных «Газелей». Стены крашены в тот самый унылый бежевый цвет, который встречается только в госучреждениях – не то грязный, не то просто старый. На столе – завал бумаг по делу о краже на складе: пропало двести килограммов гречки и ящик консервов. А бумаги – десятки накладных на поставку товаров. Здесь пришло, здесь ушло. И я, как бухгалтер. Пытаюсь восстановить события. Обычная текучка. И мысли зацепиться не за что.
Кондиционер сдох неделю назад, в кабинете – парилка. Июнь выдался жарким, воздух стоял, как кисель. Сейчас бы на речку, да на недельку… а тут… третий холодный кофе из автомата внизу уже не помогал – только желудок скручивало.
Говорят, что наша местность находится как раз посередине между двумя источниками силы: Аркаимом, это система древних городов, и входом в славянский Рай, это где-то недалеко от горы Эльбрус. Поэтому здесь тоже много чего аномального. Например, погода. Если печет, то адски, иначе не скажешь. Откуда я знаю об источниках? Интересуюсь такими аномалиями, благо, пишут об этом немало.
***
Я подошел к окну, раскрыл обе створки, чтобы немного «проветриться» и вновь увидел внизу, на парковке, человека. Высокого, в тёмном костюме, с тростью. Стоял у моей машины и смотрел вверх – прямо на моё окно. А в окне я.
Я моргнул – человек исчез.
Просто-напросто его не стало. Может быть, зашёл за машину. Или мираж, показалось на жаре. Вон, вроде как воздух немного плывет над асфальтом. Вот и я… поплыл.
Но тревога усилилась. Получается, что ночью это явление не приснилось.
***
Вот и конец рабочего дня. Я уже собирался свалить пораньше, пока начальство не вызвало на ковер: Ленка обещала что-то особенное на ужин.
В этот момент дверь кабинета скрипнула, и вошёл… Северцев. Легок на помине! Обычно он к себе вызывает. Оно и понятно, его время дороже, чем любого из оперов. А сегодня сам пожаловал.
Он вошёл так, будто нёс с собой свою тень. Высокий, худой, в тёмном костюме – в такую жару! Седина на висках, взгляд серых глаз уставший, но цепкий. Северцев всегда выглядел так, будто только что вернулся с похорон или собирался на них. Лицо строгое, морщины у рта – от того, что мало улыбался, наверное. Или постоянно сдерживал улыбку. Или боялся невовремя зевнуть. Говорил обычно негромко, но так, что все замолкали. И правильно, зачем зря кричать, лишнюю энергию тратить? Вот бы научиться так!
В руке у него была трость. Та самая трость. Я замер, глядя на неё. Чёрное дерево, серебряный набалдашник в форме шахматного коня. Конь смотрел на меня пустыми глазами.
– Игорь Петрович, вы заболели? – спросил я, кивая на трость.
Он посмотрел на неё, будто удивился, что она у него в руке.
– Нога побаливает. Старая травма, – ответил коротко и поставил трость у стены.
Я не мог отвести от трости взгляд. Трость стояла, чуть наклонившись, и мне казалось, что конь на набалдашнике… шевелится. Поворачивает голову.
Моргнул – конь снова неподвижен. Хорошо бы сходить к врачу. Который ждет меня дома.
Я вспомнил силуэт на парковке и почувствовал холодок.
А ведь я никогда раньше не видел шефа с тростью.
– Громов, брось свой склад, это дело я уже закрыл, – сказал он и положил на мой стол папку поверх всех бумаг.
Я с облегчением вздохнул. Бывает же счастье в жизни, надоели мелкие воришки. Потер руками, наконец-то свежее дело. Не может не быть интересным судя по поведению шефа.
Папка была старая, картонная, с потёртыми углами. На обложке – ровные, каллиграфически написанные буквы: «Дело №… Пропавшие. Район Зелёного острова».
– Что там? – спросил я, поднимая глаза на начальника.
– Дело поинтереснее, чем твоя бухгалтерия. Считай, что я тебя мобилизовал. Смотри внимательно!
Он раскрыл папку, разложил передо мной семь фотографий.
Чёрно-белые копии с паспортов и удостоверений. Мужчины и женщины разного возраста. Лица обычные – не бандиты, не красавцы, не уроды. Те, кого видишь каждый день в автобусе или в очереди за хлебом. Общего между ними на первый взгляд – ну, совсем ничего.
Я вгляделся в одну из фотографий. Женщина лет сорока, лицо усталое, добрые глаза. Под фото – имя: Екатерина Львова, преподаватель.
Что-то в её лице показалось знакомым. Будто я её где-то видел. Или учителя всегда имеют сходство? Профессиональное. Когда невольно съеживаешься под строгим взглядом.
– Кто они? – спросил я.
– Обычные люди. Общее есть – они пропали. – Будто прочитав мои мысли, проворчал Северцев. – Все в районе Волги, поблизости острова Зелёный. За последние полгода.
Остров Зелёный. Слышал о нём – туристическое место, небольшая турбаза, старая церковь, какие-то развалины. Люди туда ездят на выходные – шашлыки, рыбалка, лес. Ничего криминального.
– Может, утонули? Волга – река коварная. – Невольно сорвалось с языка банальное оправдание для большинства несчастных случаев на реке.
– Тел не нашли. Ни следов борьбы, ничего. Просто… исчезли. – Он потянулся в карман за куревом.
Я вгляделся в фотографии.
Обычные лица. Никаких бандитов, никаких VIP-персон. Продавщица из магазина, инженер, учитель, медсестра. Средний возраст – от тридцати до пятидесяти.
– Что-то же их связывает? – профессиональное любопытство начинало работать.
– Вот это и предстоит выяснить. – Не глядя мне в глаза, пробурчал шеф.
Северцев закрыл папку и добавил:
– Завтра едем на остров. Представь: я, ты и длинные разговоры с местными. Готовься. Поедем очень рано.
Он взял трость и направился к двери. На пороге остановился, не оборачиваясь:
– Максим, ты веришь в судьбу?
Я опешил от неожиданности:
– В смысле?
– В предопределённость. Что всё уже решено заранее.
– Не знаю. Не думал об этом.
Он кивнул:
– Правильно. И не думай.
И вышел.
Я сидел и еще долго смотрел на закрытую дверь.
***
Тогда я не придал этим словам особого значения. Думал – найдём тела или выясним, что люди просто ушли из семьи, сбежали от кредитов. Бывает. Современный мир жестокий, но предсказуемый.
Но Северцев смотрел на фото иначе – так, словно видел там что-то, что ускользало от меня. Он всегда так смотрел на дела. Будто читал между строк.
Я снова взял фотографии, разложил их на столе. И вдруг заметил странную деталь. На всех фото – на заднем плане, едва различимо – одно и то же пятно. Размытое, тёмное. Может, брак печати. Может, грязь на сканере. Но выглядело оно как тень человека.
Я потёр глаза. Посмотрел снова – пятна не было. Решил – переработка, жара, усталость. Северцев еще со своей таинственностью. Сунул фото обратно в папку. Но тревога не уходила.
Уходя из отдела, я обернулся. В конце коридора, у окна, стоял человек. Спиной ко мне. Высокий. Тёмный костюм. Трость.
– Игорь Петрович? – позвал я.
Фигура не обернулась. Я пошёл по коридору. Быстрее. Почти бегом. Дошёл до окна.
Никого. Только моё отражение в тёмном стекле. И за моей спиной, в отражении – он. Стоит. Смотрит на меня. Я резко обернулся. Коридор пуст. Посмотрел в окно снова – отражение чистое. Но ощущение чужого взгляда не проходило. Мистика.
***
Мой дом – панельная девятиэтажка на окраине. Очень старая. Лифт вечно не работает, подъезд пахнет кошками и старой краской. Квартира на пятом этаже – двушка, тесная, но своя. Окна выходят во двор, где стоят гаражи и торчит ржавая детская горка.
Лена встретила меня у двери в своём привычном халатике и с улыбкой. Пахло жареной картошкой и чем-то ещё – кажется, она пекла пирог. На столе уже стоял чайник, «дымился» паром.
– Ну наконец-то! Я уж думала, ты забыл про "что-то особенное".
Я обнял её сзади, поцеловал в шею.
– Никогда не забуду. Что готовишь?
– Твоё любимое.
Она повернулась ко мне, всмотрелась в лицо.
– Устал?
– Нормально. Новое дело получил.
– Интересное?
– Пока не знаю. Завтра на выезд. На Волгу.
Лена нахмурилась.
– Надолго?
– День, может два. Осмотр места, опросы. Ничего опасного и, скорее всего, интересного. А жаль. Хочется чего-нибудь эдакого.
Она кивнула, но я видел – не совсем поверила. Лена работала в психиатрии пятый год, научилась читать людей. Видела то, что другие пропускали.
– Макс, – сказала она тихо, отворачиваясь к плите, – если что-то случится… ты скажешь мне? Да?
– Конечно скажу.
Она прищурилась:
– Остров Зелёный? Говорят, там красиво. Может, съездим после того, как закроете дело?
– Сначала надо живым оттуда вернуться, – пошутил я.
Она не рассмеялась. Посмотрела на меня странно:
– Макс, ты это серьёзно сказал?
Я моргнул:
– Что? Нет, шучу.
– А звучало не как шутка.
Повисла неловкая пауза.
– Прости, – сказал я. – Устал. Жара.
Она кивнула, но улыбка была натянутой.
Мы ужинали, говорили о ерунде – о её смене в больнице, о том, что у соседей снизу опять затопило, что надо бы поменять смеситель на кухне. Обычный вечер обычной жизни. Лена улыбалась, наливала чай, и я чувствовал тепло – то самое, от которого хочется остаться дома и больше никуда не ехать.
Только я взялся помочь и помыть посуду, как в окно что-то стукнуло. Я обернулся – за стеклом ничего. Пятый этаж, птица? Или шмель, он тяжелый.
– Что-то случилось? – спросила Лена из комнаты.
– Нет, показалось.
Я подошёл к окну. Посмотрел вниз.
Во дворе, под фонарём, стоял человек в тёмном костюме. С тростью. Смотрел вверх. Это уже не смешно. Я зажмурился, открыл глаза – человека не было.
– Точно переработка, – пробормотал я.
Но спать лёг с тревогой. Перед сном Лена прижалась ко мне.
– Макс, я тебя люблю. Знаешь, да?
– Знаю. Я тоже. В смысле – тебя, а не себя.
– Что бы ни случилось – помни это.
Я тогда не понял, почему она так сказала. Будто предчувствовала.
***
В ту ночь мне снова снилась шахматная доска.
Только теперь я стоял не в лесу, а в тёмной комнате. Доска передо мной светилась голубым. Только теперь это была не доска, а большой, висящий в воздухе «бублик». Фигуры двигались по нему сами – белые против чёрных. Я смотрел на них и вдруг понял: каждая фигура – это человек. Я вижу их лица в резном дереве. Или в камне? Живом!
Чёрный конь сделал ход. Стоящий перед ним слон упал с доски.
И где-то вдали раздался крик.
Я проснулся в холодном поту. Лена спала рядом, дышала ровно. Я встал, выпил воды, посмотрел в окно.
Двор пустой. Фонари горят.
Но ощущение не проходило: что-то началось.
***
Тогда я даже представить не мог, что через месяц буду стоять в подземелье под старой церковью и смотреть на шахматную машину, которая играет жизнями людей. Тот же тор, так называлась эта объемная фигура, я потом нашел. Только лиц на фигурах не было.
Не знал, что это дело изменит меня навсегда.
И что тот человек в тёмном костюме – не Северцев.
А кто-то другой. Или другое.
Лена Первые
15 июня.
Макс проснулся в пять утра. Опять очень рано. Обычно он спит намного дольше. Это уже третья ночь подряд. Я слышала, как он ворочается, встаёт, ходит по комнате. Потом выходит на балкон, курит. Он бросил курить год назад, а теперь снова начал.
Когда я спросила утром – что случилось, он ответил: «Кошмары. Переработка».
Но это была ложь.
Я работаю в психиатрии уже пять лет. Я знаю, как выглядит человек после кошмара – растерянность, учащённое дыхание, страх в глазах.
У Макса было другое.
Он выглядел так, будто вспоминал. Не сон, а что-то реальное. Что-то, что уже случилось. Или вот-вот случится. Правильно, его мучили предчувствия.
***
Вечером я приготовила его любимое – жареную картошку с грибами, салат, пирог с яблоками. Думала, расслабится, расскажет.
Не рассказал.
Сидел, смотрел в тарелку, ел машинально. Я видела – мысли где-то далеко.
– Макс, что с тобой?
– Ничего. Устал.
– Ты не устал. Ты напуган.
Он поднял глаза. Посмотрел так, будто я сказала что-то запретное.
– С чего ты взяла?
– Я вижу. У тебя руки дрожат. Ты не спишь. Ты куришь. Максим, я знаю тебя. Что случилось?
Он отвёл взгляд.
– Новое дело. Сложное.
– Какое?
– Не могу говорить. Служебная тайна.
Служебная тайна. Удобная отговорка.
Но я видела – это не просто дело. Это что-то, что меняет его. Изнутри.
***
Ночью мне приснился странный сон.
Я стою в тёмном лесу. Деревья высокие, старые, стволы покрыты мхом. Пахнет сыростью и гнилью. Впереди – поляна. На ней – белая некогда церковь. Старая, обветшалая. Окна чёрные, как провалы. Я иду к ней. Не хочу, но ноги несут сами.
Захожу внутрь. Спускаюсь через люк. В центре – каменный стол. Над ним – шахматная доска. Странная, объёмная, как бублик. Фигуры двигаются сами. Я смотрю на них – и вдруг вижу: одна фигура – это Макс. Белый король. Стоит внутри этого бублика. Окружён чёрными фигурами.
Я кричу ему: «Беги!»
Он не слышит. Чёрная ладья движется к нему.
Я просыпаюсь в холодном поту.
Рядом Макс. Спит. Дышит тяжело, будто бежал.
Я провожу рукой по его спине – он весь мокрый.
***
Утром спросила:
– Макс, ты все-таки едешь?
Он кивнул:
– Да. На Волгу-матушку. На остров, таинственный и пугающий.
У меня кольнуло в груди. Не знаю, почему.
– Зелёный остров. Точнее, остров Зеленый. Там церковь старая. Надо осмотреть место.
Церковь. Как во сне.
Я схватила его за руку:
– Не езди.
Он удивился:
– Почему?
– Не знаю. Просто… чувствую. Не надо туда ехать.
Он усмехнулся:
– Лен, ты что, ясновидящей стала? От психиатра до ясновидящей один шаг?
– Может быть.
Он поцеловал меня в лоб:
– Всё будет хорошо. Вернусь вечером.
Но я знала – не будет. Будет очень плохо. Что-то изменится. Навсегда.
Весь день я чувствовала странное. Тяжесть в груди. Головная боль. Тошнота. Я подумала – может, простыла. Но температуры нет.
К вечеру стало хуже. Голова раскалывалась. Я выпила таблетку – не помогло.
Легла в девять. Уснула тяжело.
И снова сон.
Я стою в подземелье. Своды каменные, сырые. Пахнет плесенью и чем-то ещё – озоном, что ли, как перед грозой.
В центре – тот же каменный стол. Та же доска. Но теперь я вижу – под доской что-то светится. Голубым светом. Пульсирует. Я подхожу ближе. Свет усиливается. Ярче. Ослепительно ярко. Я зажмуриваюсь.
Когда открываю глаза – вижу Макса. Он стоит у доски. Смотрит на неё.
Я кричу: «Не трогай!»
Он не слышит. Протягивает руку к фигуре. Касается. В ту же секунду – вспышка.
Я просыпаюсь с криком.
Глава 2. Остро Зеленый
16 июня
Утро снова выдалось жарким и душным. Такая рань, и все-таки за ночь воздух не остыл.
Северцев настоял выехать в пять утра – терпеть не мог опаздывать. К чему? К завтраку на лоне природы?
Я ещё непроизвольно зевал, пока вёл мою видавшую виды «Шкоду» по шоссе к Волге. Ехать на автобусе, как предлагал шеф, я отказался. Впрочем, он тоже не был особенно против.
Трасса шла через пригород – мимо гаражных кооперативов, заброшенных складов, рекламных щитов, на которых выцветшие красавицы предлагали купить квартиры в новостройках. Где эти новостройки? Асфальт весь в ямах, обочины заросли бурьяном. А на дворе – двадцать первый век. Изредка попадались деревеньки – покосившиеся домики, огороды, собаки на цепях. Обычная русская дорога, одним словом.
Северцев сидел рядом, молчал, курил в приоткрытое окно. В те дни он ещё курил.
– Шеф, а чего так рано? – спросил я, щурясь от низкого солнца. – Остров же никуда не уплывёт. Он же – остров!
Северцев затянулся, выпустил дым. Пепел сдуло ветром из окна. Он испуганно обернулся, как школьник. Интеллигенция! Приподнял стекло.
– Хочу застать турбазу в рабочем режиме. Утро – лучшее время наблюдать за людьми. – Он задумался. – Я вот и допросы провожу с раннего утра. Некоторые любят ночь…
– Думаете, на острове что-то нечисто? Там же земли с гулькин нос, что там можно спрятать?
– Не знаю, Максим. Но семь человек не исчезают просто так. Всегда есть причина. Всегда есть…
Он сделал паузу, посмотрел в окно на мелькающие поля.
– …паттерн.
– Паттерн, – повторил я, изображая умное выражение лица.
– Закономерность, – уточнил он спокойно. – Найдём повторение – найдём причину.
Я только хмыкнул. Для меня расследование всегда было проще: ищи следы, ищи людей, ищи мотив. Северцев любил копаться в схемах, выстраивать логические цепочки. Я полагался на интуицию и упрямство. И ведь помогало до этого!
Мы проехали развилку, свернули на просёлок. Дорога стала ухабистой.
– Игорь Петрович, можно личный вопрос? – спросил я.
Он кивнул, не глядя на меня.
– Вы после того, как с женой… как справились? После того, как она…
Он долго молчал. Потом сказал:
– Не справился. Просто живу дальше. Есть разница.
Ещё пауза.
– Знаешь, Максим, самое страшное – не только то, что она умерла. Самое страшное – что я не понимаю, почему. Случайность? Судьба? Чья-то ошибка? Моя?
Я не знал, что ответить.
– Вот поэтому я и занимаюсь этим делом, – продолжил он. – Хочу понять: есть ли закономерность в исчезновениях. Или мир просто хаотичен. И тогда всё бессмысленно.
Он затушил сигарету в пепельнице.
– Прости. Слишком мрачное настроение с утра.
– Нормально, – ответил я.
Но понял: для него это дело – не просто работа. Это попытка найти ответ на личный вопрос.
***
К причалу мы добрались к восьми утра.
Причал – деревянный, старый, доски скрипят под ногами. Пахнет рыбой, машинным маслом и речной водой. У берега качаются несколько лодок и один моторный катер с облупленной краской. На нём крупными буквами выведено: «Зелёный-1».
Перевозчик оказался мужиком лет пятидесяти, в выцветшей майке и кепке с надписью «fisherman», рыбак, значит. Взял с нас по сто рублей и махнул рукой – садитесь. Дороговато, хорошо, что оплатят командировочные.
Когда мы отчалили, перевозчик поинтересовался:
– На остров едете? По делам? – как будто он вез нас не на остров.
– По работе, – коротко ответил Северцев.
– А-а, – протянул мужик. – Тогда будьте осторожны. Место там… неспокойное.
Я усмехнулся:
– В смысле?
– Да так. Люди говорят. Церковь старая, с историей. Помещик там был когда-то, Тёмный звали. Странный был мужик. Говорят, с чёртом дела водил.
– Легенды, – фыркнул я.
Перевозчик пожал плечами:
– Может, и легенды. Только вот турист один года три назад пропал. Пошёл к церкви фотки делать – и всё. Не вернулся. Искали неделю, следов не нашли.
– Может, утонул?
– Может. Только собаки его не нашли. А собаки у нас хорошие, находят всех.
Он помолчал, покрутил штурвал.
– И ещё одно. Местные туда не ходят. К церкви. Особенно ночью. Говорят, там шаги слышны. И свет иногда.
– Бомжи, наверное, – сказал я.
– Может, и бомжи, – согласился перевозчик. – Только что бомжам на острове-то делать? Да и бомжи долго здесь не живут. Раз приходят – и пропадают. Как будто место их не любит.
Перевозчик задумался. Потом вскинулся, будто вспомнил что-то важное.
– А вы знали одного такого пассажира? – вдруг спросил он. – Высокий, в чёрном костюме. С тростью. Красивая трость – конь серебряный на ручке.
Я замер:
– Когда вы его видели?
– Да часто вижу. Раз в месяц точно. Плывёт на остров. Один. Молчит всю дорогу. А обратно не плывёт.
– Как это – не плывёт?
– Так и есть. Отвожу на остров, он сходит. Жду вечером – не приходит. На следующий рейс смотрю – опять нет. Но через месяц снова появляется.
– Может, другим паромом возвращается?
Перевозчик хмыкнул:
– Других нет. Я один тут перевожу. Странный он. И глаза… Будто сквозь тебя смотрит.
Северцев переглянулся со мной.
– Давно это началось? – спросил он.
– Лет пятнадцать назад. Может, больше. После того, как церковь совсем забросили. Грех это.
***
Катер шёл минут двадцать.
Волга была широкой, мощной, но ленивой, цвета кофе с молоком – вода мутная, видно, недавно прошли дожди выше по течению. Ветер с реки разметал мои волосы, я уже почти проснулся от летней спячки. Пахло водорослями и свободой – той самой, от которой легко становится на душе, пока не вспомнишь, зачем едешь.
Северцев стоял на носу, прищурившись от солнечных бликов на воде. Вид у него был такой, будто он видел там что-то важное. Или просто думал. С ним никогда нельзя было понять наверняка. Не человек – сам себе памятник.
Остров показался как зелёная стена, выросшая из воды. Ивы склонялись прямо над прибрежной полосой, ветки почти касались реки. Вдалеке блеснули крыши турбазы – деревянные домики с красными крышами, говорят, такие строили ещё в советские времена. И серая колокольня старой церкви, торчащая из-за деревьев, словно палец, указывающий в небо. Когда-то она, наверное, была белой.
С первого взгляда место казалось раем для туристов.
Тогда я ещё не знал, что за этой зелёной красотой прячется.
Когда мы причалили, я заметил на берегу собаку. Дворняга, рыжая, худая. Сидела на песке и смотрела на нас.
Я шагнул с катера на причал – собака вскочила и отбежала. Но недалеко. Села метрах в десяти и снова уставилась.
– Странная какая-то, – сказал я.
Перевозчик усмехнулся:
– Это Рыжая. Местная. Она всех так встречает. Людей не любит. Вернее, не людей не любит. А остров. Никогда дальше причала не ходит. Может быть, предупреждает.
Я посмотрел на собаку. Она смотрела на меня – и в глазах был не страх. Скорее, действительно, предостережение.
– Ладно, счастливо оставаться, – сказал перевозчик. – Вечером заберу. Часов в шесть.
Катер отчалил.
Мы остались одни на пустом причале.
***
Причал на острове тоже деревянный, слегка шатающийся, но еще крепкий.
Доски потемнели от времени и воды, кое-где гвозди торчат. На берегу – песок вперемешку с галькой, пара перевёрнутых лодок, сети на просушке. Пахнет костром и дёгтем. Антураж, или же обслуживающий персонал здесь постоянно живет?
Нас встретил хозяин – Пётр Савельевич, бывший речник. Крепкий пожилой мужчина с загорелым, обветренным лицом, в выцветшей рубашке и резиновых сапогах. Это летом-то! Руки узловатые, пальцы мощные – видно, всю жизнь на реке. Пахло от него табаком и речной рыбой. Говорил негромко, с прищуром – так говорят люди, привыкшие к ветру и солнцу.
Мы прошли в домик-офис. Внутри – тесно, пахнет деревом, куревом и той же рыбой. Видимо, рацион хозяина достаточно однообразный. Стол, два стула, на стенах – выцветшие плакаты с правилами поведения на воде. В углу стоит железная печка, над ней висит закопчённый чайник на железном крюке. Это удобно при качке, вода не выливается. Только какая здесь качка? Привычки…
Я разложил на столе фотографии пропавших.
– Пропавшие, говорите? – почесал он седую щетину. – На Волге бывает. Течение хитрое, ямы глубокие. Каждый год кого-нибудь утянет. Сколько им не говори…
– Только тела не находили, – заметил Северцев.
– Волга большая. Могло унести далеко.
– А эти люди бывали у вас? – я подвинул к нему фото поближе.
Петрович надел очки – дешёвые, с пластиковой оправой. Прищурился, водил пальцем по фотографиям.
– Эта вот… да, была. С группой какой-то приезжала прошлым летом. То ли историки, то ли археологи. Всё копали что-то.
У меня неприятно кольнуло в груди.
– Копали? Где именно?
– В лесу, у старой церкви. Там раньше усадьба помещика была. Они там всё рылись, лопатами махали. Я особо не вникал – дело их.
Северцев наклонился вперёд:
– Пётр Савельевич, а что вы слышали про того помещика, Темного?
Петрович помялся:
– Да ерунда всё это. Старики рассказывают. Да, Тёмный, говорят, фамилия была. Владимир Тёмный. Жил в восемнадцатом веке. Механик был, изобретатель. Как Кулибин. Часы делал, автоматы всякие. Но странный был. Говорят, сам с собой в шахматы играл. И всегда выигрывал. Ну, это уж точно байки. Как можно у самого себя выиграть?
– А что ещё про него говорят? – спросил я.
– Говорят, умер молодым. Лет тридцать пять было. Нашли его в доме мёртвым. Сидел за столом, а перед ним – шахматная доска. Партия не доигранная. И с тех пор в том месте… ну, нечисто.
– В каком смысле?
– Да в прямом. Люди пропадают. Не часто, раз в несколько лет. Но пропадают. Прямо на острове. Местные стороной это место обходят.
– Но турбаза работает, – заметил Северцев.
– Работает. Туристы не знают. А я им и не рассказываю – зачем пугать? Да и кто поверит? – Он отложил три фотографии в сторону. – А эти тоже приезжали…
– Часто приезжали? – спросил Северцев.
– Раз в месяц где-то, человек десять-пятнадцать. Странные были: не пили, не шумели. Сразу шли в лес, до вечера там. Возвращались грязные, уставшие. Платили наличкой. Я не возражал – деньги есть деньги.
Северцев обменялся со мной взглядом.
Я почувствовал, как в жару по спине пробежал холодок.
– Подождите, – сказал Петрович. – Вспомнил ещё. Один раз видел, как они что-то несли. Ящик деревянный, тяжёлый. Вчетвером тащили. Я спросил – что там? Они говорят: артефакты, мол, для музея. Но странно как-то отвечали. Не в глаза смотрели.
– Когда это было?
– В прошлом году. Июнь, кажется. После того – ещё пару раз приезжали, но уже без ящика.
– А потом?
– А потом перестали. Последний раз видел их в прошлом августе. И всё. Больше не появлялись.
Северцев кивнул:
– Спасибо, Пётр Савельевич. Вы очень помогли.
Путь к старой церкви
Мы оставили вещи на турбазе и пошли пешком.
Тропа петляла меж вековых дубов и зарослей лещины. Под ногами хрустели сухие ветки, пахло прелыми листьями и грибами. Лес густой, тенистый – солнце пробивается отдельными пятнами. Деревья старые, стволы толстые, покрытые мхом. Где-то стучал дятел, шуршали в кустах птицы.
Комары атаковали нас с первых шагов.
Я ругался, Северцев шёл молча, сосредоточенный. Он шёл впереди, не оборачиваясь, как будто точно знал дорогу. Хотя карты у нас не было.
Чем дальше вглубь острова, тем тише становилось.
Даже птицы будто стихли. Только наши шаги, треск веток да звон комаров. Воздух стоял неподвижный, тяжёлый. И ощущение такое, будто кто-то смотрит из-за деревьев.
Я остановился.
– Шеф, слышите?
Северцев обернулся:
– Что?
– Тихо. Совсем.
Мы замерли, прислушиваясь. Ни птиц, ни ветра, ни шороха. Даже комары перестали жужжать. Как будто лес задержал дыхание.
– Идём дальше, – сказал Северцев.
Но я заметил: рука его легла на кобуру под пиджаком.
Солнце пробивалось сквозь листву золотыми лоскутами, а впереди между деревьями уже виднелась тёмная башня колокольни. Я представил себе, как звонит колокол, звук льется по воде, как живой. Очень красиво и немного пугающе, как будто сама река становится участником события. Но нам этих звуков не услышать уже.
Церковь стояла на небольшой поляне. Белёные стены облупились, местами виднелся красный кирпич. Штукатурка осыпалась кусками, окна без рам – чёрные провалы. Колокольня без колокола, с трещинами в кладке – видно, что не звонила много лет. Купол покосился, крест погнулся. Алтарная часть заросла кустами бузины и крапивой в пояс.
Место выглядело заброшенным. Но не мёртвым. Скорее – затаившимся.
Я обошёл церковь и заметил возле алтаря вскрытую землю: ямы, свежие холмики, следы лопат. Но не только.
– Шеф, смотрите, – позвал я.
Северцев подошёл.
На земле валялись окурки – свежие, не больше недели. Пластиковая бутылка из-под воды. Обрывок газеты.
– Кто-то был здесь недавно, – сказал я.
Северцев присел на корточки, поднял газету. Посмотрел на дату:
– Десятое июня. Пять дней назад. Варвары. У себя дома так не пакостят.
Мы переглянулись.
– Может, туристы?
– Может. Но Петрович говорил, что та группа историков перестала приезжать. Тогда кто?
Северцев подошёл ближе к раскопу, присел, поднял с земли осколок керамики с синим узором. Покрутил в пальцах, поднёс к свету.
– Восемнадцатый век, – пробормотал он. – Они действительно не зря копали.
Я наклонился и увидел в земле что-то блестящее. Подковырнул палкой – из грязи показался маленький предмет.
Шахматная фигура. Пешка. Чёрная, резная, из какого-то тёмного дерева или камня. Теплая.
Я поднял её, протер рукой.
– Игорь Петрович, смотрите.
Он взял фигуру, повертел. Лицо стало задумчивым.
– Старая. Очень старая. И вырезана вручную, мастерски.
– Может, они играли тут в шахматы?
– Может, – сказал он, но голос был неуверенным.
Он протянул фигурку мне.
– Оставим как улику.
– Может, кладоискатели? – предположил я.
– Может. Но семь человек исчезли. И все – так или иначе связаны с этим местом.
Я хотел отшутиться, но вдруг осознал, что вокруг стоит тишина.
Неправильная тишина.
Словно лес затаил дыхание. Ни птиц, ни ветра. Куда же делись комары?
– Мне тут не нравится, – сказал я вслух.
Северцев посмотрел на меня долгим взглядом.
– Мне тоже.
Когда мы уходили, я обернулся. И мне показалось – в одном из окон церкви возникла тень. Быстрая, едва заметная. Остановилась. Не просто тень. Силуэт человека.
Высокий. С тростью. Он стоял в проёме окна и смотрел на нас.
Я моргнул – окно пустое.
– Шеф, там кто-то был.
Северцев остановился, посмотрел на церковь.
– Где?
– В окне. Слева.
Мы стояли, вглядываясь. Ничего.
Но на подоконнике, в пыли, я увидел след.
Круглый отпечаток. Как от трости. Свежий.
– Может, показалось, – сказал я.
– Может, – согласился Северцев. – Но идём быстрее.
И мы пошли обратно, ускорив шаг.
На турбазу мы вернулись уже к вечеру. Время пролетело как-то слишком быстро. Вроде бы туда часик и назад, а день прошел.
Солнце клонилось к закату, река светилась медным отблеском. Воздух потяжелел, пахло вечерней прохладой и дымом от костров – где-то на берегу туристы жарили рыбу.
Я молчал всю дорогу, Северцев тоже не был разговорчив.
Уезжая с острова на катере, я всё время оглядывался на темнеющую в сумерках церковь.
Словно кто-то наблюдал за нами из-за зарослей бузины. Некогда белая колокольня серела на фоне неба, как старый зуб.
Перевозчик исподлобья глянул на меня:
– Ну что, нашли, что искали?
– Пока нет, – ответил я.
– А к церкви ходили?
– Ходили.
Он покачал головой:
– Зря. Нечего там делать. Место плохое.
– Да ладно, – попытался я отшутиться. – Обычная развалина.
Он посмотрел на меня серьёзно:
– Если б обычная, я б и сам туда ходил. А так – ни за какие деньги. Ни днём, ни тем более, ночью.
Мы больше не разговаривали.
В машине, уже на трассе, Северцев произнёс:
– Завтра начнём искать этих археологов. Или кто они там.
Я кивнул.
Тогда я ещё не знал, насколько этот поиск изменит всё.
Дома я достал из кармана найденную чёрную пешку. Поставил на стол, долго смотрел на неё.
Резьба была тонкая, искусная. Дерево – или камень – тёмное, почти чёрное, но с едва заметными прожилками.
Я взял фигуру в руки. И мне снова показалось, что она тёплая. Как будто её только что кто-то держал. Я быстро положил её обратно и отошёл от стола.
И снова приснилась шахматная «доска».
Лена. Тень за окном
16 июня, ночь.
Макс вернулся поздно.
Весь в грязи, мокрый – шёл дождь, видимо.
Я встретила его у двери:
– Ну как? Нашли что-то?
Он молчал. Снял куртку, повесил. Стянул ботинки.
– Макс?
– Всё нормально. Просто устал.
Голос чужой. Глухой.
Он прошёл в ванную, закрылся. Слышала – вода льётся долго.
Когда вышел – лицо красное, будто тёр мочалкой.
За ужином молчал. Ел без аппетита.
Я не выдержала:
– Максим, что там случилось? На острове?
Он поднял глаза:
– Ничего. Обычный осмотр.
– Тогда почему ты как с похорон?
Он отложил вилку:
– Лен, пожалуйста. Не сейчас.
– Когда будет «сейчас»? Ты и сейчас не здесь!
– Я здесь!
– Нет. Ты где-то там. В своих мыслях. И не пускаешь меня.
Он встал, подошёл, обнял:
– Прости. Правда, просто устал. Дело сложное. Скоро закончу – и всё будет как раньше.
Я прижалась к нему. Хотела поверить.
Но не поверила.
Ночью меня разбудила боль.
Голова раскалывалась. Виски пульсировали.
Я встала, пошла на кухню за водой.
Выпила таблетку. Не помогло.
Вернулась в спальню – Макс не спит. Сидит на кровати, смотрит в окно.
– Макс, ты чего?
Он вздрогнул:
– А? Ничего. Не могу уснуть.
– Голова болит?
Он кивнул:
– Да. Сильно.
– У меня тоже.
Мы посмотрели друг на друга.
В его глазах – страх. Настоящий.
– Лен… – начал он.
– Что?
Он хотел что-то сказать. Потом передумал:
– Ничего. Просто… береги себя. Хорошо?
Странная фраза. Будто он прощается.
Я легла, но не спала. Голова болела так, что хотелось кричать.
И вдруг – за окном что-то мелькнуло.
Я повернула голову.
За стеклом, в темноте – тень.
Человек.
Стоит и смотрит на наше окно.
Пятый этаж. Никого там быть не может. На пятнадцати метрах…
Я зажмурилась, потом приоткрыла глаза.
Тень исчезла.
Я встала, подошла к окну. Посмотрела вниз.
Двор пустой. Только фонари горят.
Но ощущение не проходило: кто-то смотрел.
Уснула под утро.
Снова сон.
Я стою в подземелье. У той же доски.
Фигуры двигаются. Быстро, хаотично.
Белые против чёрных.
И вдруг – белая фигура падает.
Конь.
В ту же секунду я чувствую: кто-то кричит. Далеко. Под землёй.
Голос незнакомый. Мужской.
Я не знаю, чей. Но я знаю – он умирает.
Проснулась в шесть утра.
Макс спал рядом. Дышал тяжело.
Я посмотрела на свои руки.
На ладони – бледное пятно. Квадратное.
Я потёрла – не стирается.
Испугалась.
Встала, пошла в ванную, вымыла руки с мылом.
Потёрла мочалкой.
Пятно не исчезло.
Я посмотрела внимательнее – оно не на коже. Оно под кожей. Но чёткое, правильное. Квадрат. половина сантиметра на половину.
Я вернулась в спальню, разбудила Макса:
– Макс, посмотри!
Показала ладонь.
Он посмотрел. Побледнел.
– Откуда это?
– Не знаю! Проснулась – оно есть! Что это?!
Он взял мою руку, провёл пальцем по метке:
– Не знаю. Может, аллергия.
– Какая аллергия?! Это не аллергия! Посмотри, какой оно правильной формы!
Он отпустил мою руку:
– Покажись врачу.
– Макс, у тебя тоже есть?
Он не ответил. Встал, оделся, ушёл на работу.
Не попрощался.
Я весь день смотрела на эту метку.
К вечеру она стала бледнее. Почти незаметной.
Но не исчезла.
И я поняла: что-то со мной происходит.
Что-то связанное с Максом. С тем, что он нашёл на острове.
И это что-то опасно.
Глава 3. Паутина связей
(17–20 июня)
Следующие три дня прошли в рутине, которую я обычно «люблю»: базы данных, архивы, звонки, просмотр камер наблюдения.
Только на этот раз привычная работа ощущалась иначе – словно я копаюсь в паутине, которую сам не вижу. Я представил банку с паутиной, и я опускаю туда руку, не зная, есть ли там ядовитый паук. Обязательно ядовитый.
Северцев говорит: «Детектив – это не озарения, а терпение и внимание к мелочам».
Я терпел. И собирал нити.
***
17 июня, утро.
Я пришёл на работу совсем рано. Сел за стол, глянул на часы на стене – показывали 8:05.
Работал часа полтора – поднял голову, посмотрел снова.
8:20.
Я моргнул. Посмотрел на свои наручные – 9:35.
Странно. Может, часы на стене отстают? Но вчера они шли нормально.
Спустился к дежурному:
– Василич, часы у меня в кабинете правильно выставлены?
Он глянул:
– Ага. Сверял утром с телефоном.
Я вернулся в кабинет, посмотрел на настенные часы – теперь показывали 9:30. Почти как мои.
Решил – глюк. Переработка.
Служебная рутина
Все тот же кабинет на третьем этаже. Окна открыты настежь, но толку мало – ветра нет, воздух стоит, как в бане. Вентилятор на столе гоняет горячий воздух из угла в угол. На подоконнике – вчерашний пластиковый стаканчик с остатками кофе, покрытыми мухами.
С утра до вечера я просматривал старые дела о пропавших людях, поднимал списки постояльцев турбазы за два последних года, сверял банковские операции и биллинг телефонов. Распечатки, таблицы, ксерокопии – всё это громоздилось на столе, как курган.
Коллеги косились:
– Громов, опять в работу упёрся?
Я только махал рукой.
Во время обеденного перерыва я вышел в столовую.
Взял поднос, какую-то еду, сел у окна. Ел котлету и вдруг заметил: узор на клеёнке – чёрно-белые квадраты. Как шахматная доска.
Я отвёл взгляд. Посмотрел на пол – плитка тоже чёрно-белая, в шахматном порядке.
Окна – старые рамы делят стекло на квадраты. Шесть на шесть.
Я закрыл глаза, потёр переносицу.
– Громов, ты чего? – спросил кто-то.
– Голова болит, – ответил я.
Вышел на улицу. Закурил.
Посмотрел на тротуар – плитка уложена квадратами. Чёрная, серая, белая.
Чёрт. Я начинаю сходить с ума.
***
Вечером мы с Северцевым пересекались в его кабинете, обменивались сухими сводками.
Его кабинет – на четвёртом этаже, угловой. Окна на два фронта, стены завешаны картами района и доской с фотографиями. На столе – старая лампа с зелёным абажуром, пепельница, всегда полная. Пахнет табаком и бумагой.
Он был сосредоточен, курил больше обычного. Пепельница переполнялась к обеду, к вечеру в ней уже лежала целая гора окурков.
Мы оба чувствовали: за этими пропажами скрывается что-то странное. Не просто несчастный случай. Не просто бегство от семьи. Что-то другое.
– Максим, ты тоже видишь сны? – спросил он внезапно.
Я поднял голову от документов:
– Какие сны?
– Про шахматы.
Я замер.
– Да. Каждую ночь. Откуда вы знаете?
Он затушил сигарету:
– Потому что мне тоже снятся. С того дня, как мы побывали на острове.
Мы смотрели друг на друга.
– А мне раньше приснилась. А что вам снится? – спросил я.
– Доска. Странной формы. Фигуры двигаются сами. Я пытаюсь понять, чей ход, но не могу. И каждый раз, когда падает фигура, я слышу крик. Далёкий, словно из-под земли.
У меня мурашки побежали по коже.
– Эта доска тором называется. Мне тоже снится. Только я ещё видел лица. Это когда первый сон был. В фигурах. Будто они живые. – Я умолчал, что видел именно лицо шефа. Зачем пугать человека почем зря?
Северцев кивнул:
– Я думал, мне одному. Но если тебе тоже… Значит, это не случайность.
– Что это может быть?
Он пожал плечами:
– Не знаю. Внушение? Коллективная галлюцинация? Или… что-то другое.
– Что-то другое – это что?
Он не ответил. Только закурил снова.
Ночная находка
20 июня, около полуночи.
Глаза слипались, голова гудела. В кабинете – только я, и еще ночной дежурный внизу, который, скорее всего, дрых у телевизора. За окном – пустая парковка, фонари, редкие машины на дороге.
Я глянул на наручные часы – 23:40.
Посмотрел на настенные – 23:15.
Опять отстают. Блин.
Я встал, подошёл к настенным, подкрутил стрелки. Поставил 23:41.
Вернулся к столу.
Через минуту глянул снова – настенные показывают 23:20.
Я почувствовал холодок.
Это уже не глюк.
Я уже собирался уходить, когда на столе зазвонил телефон.
Внутренний. Из соседнего кабинета.
Я снял трубку:
– Алло?
Молчание.
Потом – звук. Тик-так. Тик-так.
Как часы. Или как трость, стучащая по полу.
– Кто это? – спросил я громче.
В трубке – дыхание. Ровное, спокойное. И голос. Низкий, будто из-под земли:
– Ты видел доску.
Я онемел.
– Ты видел фигуры. Теперь ты – одна из них.
Щелчок. Гудки.
Я бросился в соседний кабинет.
Пусто. Телефон на рычаге. Никто не звонил.
На столе – шахматная фигура. Белая пешка. Тёплая, будто её только что держали в руке.
Я вернулся к себе, и тут взгляд зацепился за две распечатки – списки посетителей турбазы и биллинг телефонных звонков пропавших. Лежали рядом, случайно. Или нет?
Я потянулся за ручкой и стал соединять имена и даты.
Сначала не увидел ничего особенного. Просто люди, просто даты.
А потом картинка сложилась.
Трое из семи пропавших ездили на остров регулярно – раз в месяц. Всегда в один и тот же период: с пятницы на воскресенье. Все снимали перед поездками наличные – довольно крупные суммы, по пять-семь-десять тысяч. На записях с дорожных камер их видно в одном и том же микроавтобусе – белый «Фольксваген», старый, с тонировкой.
Я поднял глаза от бумаг и тихо выругался. Еще полчаса работы и картина прояснилась.
Взял телефон и набрал номер Северцева.
Телефонный разговор
– Шеф, я нашёл связь, – сказал я, едва он взял трубку.
Голос у него был бодрый, будто и не спал. Может, и правда не спал – у него бывало.
– Говори.
– Трое пропавших ездили на остров вместе. Всегда одной и той же группой. Добирались микроавтобусом. Номер пробил – оформлен на некоего Леонида Крестовского, пятьдесят пять лет, антиквар, владелец магазина «Старина» на Гончарной улице.
На другом конце линии – короткое молчание, потом характерный щелчок зажигалки. Он закурил.
– Хорошая работа, Максим, – сказал Северцев. – Завтра утром едем к этому Крестовскому.
– Шеф, подождите. Я ещё кое-что нашёл.
– Слушаю.
– Пробил Крестовского по базе. Судимостей нет, штрафов нет. Но есть упоминания в прессе. Он известный коллекционер, специалист по антиквариату восемнадцатого века. Писал статьи в исторических журналах. И ещё – он председатель общества «Хронос». Это такой клуб любителей истории.
– Сколько членов?
– Официально – двадцать три. Но активных, судя по протоколам, человек десять или меньше. И вот что интересно: среди членов клуба – трое из пропавших.
Северцев промолчал.
– Это уже не совпадение, Игорь Петрович! – воскликнул я.
– Точно не совпадение. – Как-то без воодушевления ответил шеф.
– Может, сначала ордер на обыск возьмём?
– Для начала поговорим. Неофициально. Посмотрим, что за человек. Потом решим. Отбой!
Я повесил трубку и посмотрел на доску, завешанную фотографиями пропавших.
Впервые за эти дни у меня появилось ощущение, что мы наткнулись на нить. Тонкую, но крепкую.
Перед уходом я решил «погуглить» Крестовского.
Нашёл его сайт – профессиональный, с каталогом товаров. Антикварная мебель, картины, украшения.
Полистал. Наткнулся на раздел «Редкости».
И увидел фотографию.
Шахматы. Старинные. Чёрные и белые фигуры, резные, искусные.
Под фото подпись: «Комплект XVIII века. Предположительно работа мастера В. Тёмного. Реконструкция. Продано».
Я увеличил фото.
Пешка – точно такая же, как та, что я нашёл у церкви.
Один в один.
Я распечатал фото, сунул в папку. Потом достал распечатку и посмотрел внимательнее. Что-то было не так. Точно, клеток на доске двенадцать на двенадцать, да, всего сто сорок четыре. И фигур больше. Обычные фигуры стоят в окружении пешек. И пешек всего двадцать четыре. Это необычные шахматы, не классические.
Магазин «Старина»
21 июня, утро.
Старый квартал города, узкие улочки, булыжная мостовая – одна из тех, что ещё не заасфальтировали. Да и вряд ли будут что-то менять. Такая любой асфальт перестоит. Деревья вдоль улицы, скамейки, фонари старинные, чугунные. Туристы любят тут фотографироваться.