Читать онлайн Венецианская жемчужина бесплатно

Глава 1: Прибытие в Серениссиму

Рассвет над Адриатикой занимался медленно, словно нехотя, будто само солнце медлило, не решаясь явить миру то чудо, что ожидало путника за горизонтом. Лоренцо Фальконе стоял на носу торгового судна «Святая Катерина», вцепившись в просмолённые канаты, и не сводил глаз с того места, где серое предрассветное небо сливалось с тёмными водами лагуны.

Ему было двадцать два года, и вся его жизнь – всё, что он знал и любил – умещалась в потёртом кожаном саквояже, что покоился у его ног. Там лежали кисти, доставшиеся от деда по материнской линии, флорентийского художника, чьё имя давно позабылось в коридорах истории, но чей талант, как верила мать Лоренцо, перешёл к внуку вместе с этими инструментами. Там же хранились несколько тюбиков с красками, купленными на последние сбережения в Вероне, рулон холста, две смены белья, томик Петрарки с загнутыми уголками страниц – и медальон.

Медальон Лоренцо никогда не открывал при посторонних. Он висел у него на груди, под рубашкой, тёплый от тела, и внутри его золотой оправы скрывался портрет женщины, которую юноша не знал. Отец никогда не рассказывал, кто она – только молча передал медальон сыну за день до своей гибели, словно предчувствуя, что больше не увидит его.

Десять лет прошло с той ночи, когда Марко Фальконе, бывший кондотьер и обедневший дворянин, не вернулся домой. Его нашли утром на берегу реки Адидже – с перерезанным горлом и пустыми карманами. Разбойники, сказали тогда городские стражники. Обычное дело на дорогах Вероны. Но двенадцатилетний Лоренцо видел лицо отца, когда тот уходил – не страх там читался, а решимость человека, идущего на встречу, которой нельзя избежать.

– Эй, парень! – грубый голос боцмана вырвал Лоренцо из раздумий. – Хватит ворон считать, скоро будем в порту! Собирай свои пожитки!

Лоренцо обернулся и кивнул коренастому моряку с обветренным лицом и руками, покрытыми татуировками всех портов Средиземноморья. За три дня плавания из Местре он успел узнать, что боцмана зовут Бартоломео, что он ненавидит генуэзцев больше, чем турок, и что под грубой оболочкой скрывается человек, способный часами рассказывать о звёздах и морских течениях.

– Благодарю вас, синьор Бартоломео, – ответил Лоренцо, подхватывая саквояж. – Я готов.

Боцман хмыкнул, окинув юношу оценивающим взглядом.

– Художник, значит? В Венецию за славой едешь?

– За знаниями, – поправил Лоренцо. – У меня рекомендательное письмо к маэстро Тициану Вечеллио.

Брови Бартоломео поползли вверх, и он присвистнул с неподдельным уважением.

– К самому Тициану? Ну, парень, ты либо очень талантлив, либо очень самонадеян. Хотя в твоём возрасте это обычно одно и то же.

Он хлопнул Лоренцо по плечу с такой силой, что тот едва устоял на ногах, и зашагал прочь, выкрикивая команды матросам. А Лоренцо снова повернулся к горизонту – и замер.

Венеция выплывала из утреннего тумана, как видение из сна, как мираж, которому нельзя верить, но которого невозможно не желать. Сначала показались колокольни – тонкие силуэты, пронзающие розовеющее небо, словно пальцы, тянущиеся к облакам. Затем проступили купола церквей, позолоченные первыми лучами солнца, и наконец – дворцы. Бесчисленные дворцы, стоящие прямо на воде, будто выросшие из морской пены по прихоти какого-то древнего божества.

Лоренцо забыл, как дышать.

Он видел гравюры, читал описания, слышал рассказы путешественников – но ничто, совершенно ничто не могло подготовить его к этому зрелищу. Венеция была не городом – она была невозможностью, ставшей реальностью. Камень и вода, мрамор и соль, величие и хрупкость – всё здесь сплеталось в единое целое, бросая вызов законам природы и здравого смысла.

«Серениссима», – прошептал он про себя, пробуя это слово на вкус. «Светлейшая». Никакое другое название не подошло бы этому городу.

Судно медленно входило в лагуну, огибая острова, усеянные рыбацкими хижинами и монастырями. Лоренцо жадно впитывал каждую деталь: вот промелькнула барка, гружённая стеклом с острова Мурано, вот проплыла гондола с влюблённой парой под бархатным балдахином, вот показался первый мост – изящный, горбатый, перекинутый между двумя обветшалыми палаццо.

Запахи обрушились на него раньше, чем он ступил на твёрдую землю: соль, рыба, гниющие водоросли, благовония из открытых дверей церкви, жареный миндаль от уличного торговца, и под всем этим – неуловимый, ни с чем не сравнимый аромат древности, истории, тайны.

«Святая Катерина» пришвартовалась у причала Сан-Дзаккария, и Лоренцо одним из первых сошёл на берег. Его ноги, привыкшие за три дня к качке, странно ощущали неподвижную твердь под собой. Он остановился, оглядываясь по сторонам, пытаясь понять, куда идти.

Пристань кипела жизнью. Грузчики таскали тюки с товарами, выкрикивая друг другу предупреждения на венецианском диалекте, который Лоренцо понимал лишь наполовину. Торговцы предлагали свой товар – от свежей рыбы до восточных пряностей. Носильщики зазывали пассажиров, предлагая донести багаж за несколько сольдо. Монахи в коричневых рясах пробирались сквозь толпу, звеня чётками. Нищие тянули руки, демонстрируя язвы и увечья. Собаки лаяли. Дети визжали. Чайки кричали над головой.

Лоренцо прижал саквояж к груди и двинулся вперёд, не имея ни малейшего представления о том, куда направляется. Он знал лишь одно: мастерская Тициана находится где-то в районе Сан-Самуэле, на другом берегу Большого канала. Но как туда добраться?

Он не успел сделать и десяти шагов, когда почувствовал лёгкое прикосновение к поясу – туда, где висел кошелёк с последними дукатами. Лоренцо резко обернулся и увидел мальчишку лет десяти, грязного, босого, с хитрыми глазами, который уже готовился нырнуть в толпу с добычей.

Но кошелька в его руке не было.

– Ищешь что-то, приятель? – раздался насмешливый голос справа.

Лоренцо повернул голову и увидел молодого человека примерно своего возраста, может, на пару лет старше. Он был одет в тёмно-зелёный камзол хорошего сукна, на боку висела шпага в простых ножнах, а в руке он небрежно подбрасывал кожаный кошелёк – тот самый кошелёк, который только что висел на поясе Лоренцо.

– Мой кошелёк! – воскликнул Лоренцо, машинально хватаясь за пояс и обнаруживая, что шнурок срезан.

– Действительно твой, – согласился незнакомец, перебрасывая кошелёк Лоренцо. – Но ещё мгновение – и он был бы кошельком юного Пьетро, а затем – собственностью его хозяина, которого мы не будем называть в приличном обществе.

Мальчишка, поняв, что добыча ускользнула, злобно сплюнул и растворился в толпе.

– Благодарю вас, синьор, – произнёс Лоренцо, привязывая кошелёк покрепче и решив больше не спускать с него глаз. – Я у вас в долгу.

– Ерунда, – отмахнулся молодой человек. Теперь, когда Лоренцо мог рассмотреть его получше, он заметил острые, подвижные черты лица, тёмные волосы, небрежно собранные в хвост, и глаза – такие живые, такие искрящиеся весельем, будто весь мир был для него одной большой шуткой. – Я просто не люблю, когда обирают новичков в первые же минуты их пребывания в Серениссиме. Это дурно влияет на репутацию города.

Он протянул руку.

– Марко Бембо, к вашим услугам. И прежде чем вы спросите – нет, я не родственник знаменитого кардинала. По крайней мере, не настолько близкий, чтобы это имело значение.

– Лоренцо Фальконе, – представился юноша, пожимая протянутую руку. – Из Вероны.

– Фальконе? – Марко приподнял бровь. – Сокол? Прекрасное имя для художника. Вы ведь художник, не так ли? Судя по пятнам краски под ногтями и тому, как вы смотрели на город, когда сходили с корабля – так смотрят только художники или влюблённые. А поскольку влюблённые обычно не приезжают в Венецию в одиночестве…

Лоренцо невольно улыбнулся.

– Вы очень наблюдательны, синьор Бембо.

– Просто Марко. И наблюдательность – это профессиональная необходимость. Я… скажем так, занимаюсь разными делами. Большинство из них требует хорошего знания людей.

Он подхватил Лоренцо под руку с непринуждённостью старого друга и повёл его прочь от пристани.

– Куда вы направляетесь, Лоренцо? Я могу проводить вас – за скромное вознаграждение в виде интересной беседы. Деньги мне не нужны, – он улыбнулся, заметив настороженный взгляд юноши, – а вот новые лица и истории я коллекционирую с неменьшим азартом, чем иные собирают картины.

– Мне нужно в Сан-Самуэле, – ответил Лоренцо, решив довериться этому странному, но симпатичному незнакомцу. – К маэстро Тициану.

Марко остановился так резко, что шедший позади торговец налетел на него и разразился потоком венецианских ругательств.

– К Тициану? – переспросил он, не обращая внимания на брань. – Вы хотите учиться у самого Тициана?

– У меня есть рекомендательное письмо, – Лоренцо похлопал по саквояжу. – От падре Антонио из веронской церкви Сан-Джорджо. Он знал маэстро в молодости, когда тот ещё учился у Беллини.

– Падре Антонио? – Марко задумчиво потёр подбородок. – Это имя может что-то значить, а может и ничего. Тициан капризен, как все гении. Вчера он мог бы принять вас с распростёртыми объятиями, а сегодня – вышвырнуть за дверь, даже не взглянув на рекомендации. Всё зависит от того, как легла ему кисть с утра.

– И всё же я должен попытаться, – твёрдо сказал Лоренцо.

Марко посмотрел на него с новым интересом – оценивающим, изучающим, будто увидел что-то, чего не замечал раньше.

– Мне нравится ваша решимость, Лоренцо из Вероны. Хорошо, идёмте. Покажу вам дорогу и по пути расскажу кое-что о Венеции, что вам следует знать.

Они двинулись через лабиринт узких улочек – «калле», как называл их Марко, – петляя между стенами домов, которые порой смыкались так близко, что два человека едва могли разойтись. Под ногами хлюпала вода: здесь, в низинных кварталах, море постоянно напоминало о себе, просачиваясь сквозь камни мостовых.

– Первое правило Венеции, – говорил Марко, не оборачиваясь, – никогда никому не доверяй полностью. Ни купцу, ни священнику, ни даже другу. Здесь у каждого две личины: одна для дня, другая для ночи. И обе лгут.

– Включая вас? – спросил Лоренцо.

Марко рассмеялся – искренне, открыто.

– Особенно включая меня! Я вру так часто, что иногда сам забываю, где правда. Но вам я солгу только в мелочах – так, для практики.

Они вышли на маленькую площадь, и Лоренцо снова замер, поражённый.

Перед ним раскинулся канал – не тот величественный Гранд-канал, который он видел с корабля, а один из сотен малых каналов, пронизывающих город, как вены – живое тело. Вода была тёмно-зелёной, почти чёрной, и в ней отражались фасады домов – обветшалые, но всё ещё прекрасные, украшенные резными балконами и стрельчатыми окнами. Через канал был переброшен горбатый мостик, а под ним скользила гондола, направляемая рукой молчаливого гондольера в полосатой рубахе.

Лоренцо потянулся к саквояжу.

– Мне нужно это зарисовать, – прошептал он. – Прямо сейчас, пока свет такой…

– Позже, – Марко мягко, но настойчиво подтолкнул его к мостику. – Сначала – дело. Венеция никуда не денется, а вот терпение Тициана может истощиться к полудню.

Они перешли канал и углубились в ещё более запутанный лабиринт улиц. Здесь дома стояли теснее, солнечный свет почти не проникал вниз, и Лоренцо невольно поёжился – не от холода, а от странного ощущения, что за ним наблюдают из каждого окна, из каждой щели, из каждой тени.

– Второе правило, – продолжал Марко. – Никогда не ходи ночью по незнакомым кварталам. И даже днём смотри, куда ступаешь. Здесь легко заблудиться, легко утонуть, и ещё легче – исчезнуть бесследно. У Совета Десяти длинные руки и короткая память на тех, кто им неугоден.

– Совет Десяти? – переспросил Лоренцо.

Марко бросил на него быстрый взгляд – слишком быстрый, чтобы его можно было прочитать.

– Тайная полиция республики. Официально они следят за безопасностью государства. Неофициально… – он понизил голос, – они знают всё обо всех. У них есть шпионы в каждом доме, в каждой таверне, в каждой исповедальне. Если вы чихнёте не так, как положено добропорядочному венецианцу, они узнают об этом раньше, чем вы успеете высморкаться.

– Вы говорите об этом очень легко, – заметил Лоренцо.

– А как ещё? – Марко пожал плечами. – Страх – плохой советчик. Лучше знать правила игры и играть по ним. Или, – он подмигнул, – делать вид, что играешь, пока на самом деле ведёшь свою партию.

Они свернули за угол, и перед ними открылся вид на Большой канал. Лоренцо задержал дыхание: здесь, на главной водной артерии города, великолепие Венеции являло себя во всей полноте. Дворцы из белого и розового мрамора выстроились вдоль берегов, соперничая друг с другом в роскоши фасадов. Сотни лодок скользили по воде – от тяжелогружёных барок до изящных гондол, от рыбацких лодчонок до украшенных галер. На противоположном берегу виднелась громада Риальто, знаменитого моста, о котором Лоренцо читал столько, что мог бы описать его во сне.

– Вот здесь нам нужна переправа, – сказал Марко и махнул рукой.

Из-под навеса у берега выплыла гондола, и её хозяин – морщинистый старик с хитрыми глазами – подогнал её к ступеням.

– В Сан-Самуэле, Джузеппе, – распорядился Марко, помогая Лоренцо спуститься в покачивающуюся лодку. – И не кружи, как в прошлый раз. У моего друга мало времени.

– Как скажете, синьор Бембо, – проскрипел гондольер с таким выражением, которое ясно говорило, что он будет кружить столько, сколько сочтёт нужным.

Гондола отчалила от берега и заскользила по каналу. Лоренцо устроился на бархатном сиденье, не в силах оторвать взгляд от проплывающих мимо чудес. Каждый дворец казался достойным кисти великого мастера: вот палаццо с арками в мавританском стиле, вот – с готическими стрельчатыми окнами, вот – с ренессансным портиком, украшенным мраморными статуями. И всё это – прямо на воде, на зыбком основании из миллионов деревянных свай, вбитых в илистое дно лагуны.

– Как это возможно? – прошептал он. – Как они построили всё это на воде?

– Упрямство, – ответил Марко, полулёжа на подушках с видом человека, совершенно равнодушного к окружающему великолепию. – Упрямство, гордость и золото. Много золота. Венецианцы – упрямейший народ на земле. Когда им сказали, что на болоте нельзя строить город, они построили империю. Когда им сказали, что море нельзя приручить, они сделали его своим рабом. А когда им скажут, что Венеция тонет… – он усмехнулся, – они ответят, что море просто поднимается, чтобы преклонить перед ней колени.

Гондола обогнула изгиб канала, и Лоренцо увидел его – мост Риальто. Он был не таким, как на гравюрах, не каменным и величественным, а деревянным, потемневшим от времени, с разводной секцией посередине, чтобы пропускать высокие корабли. Но даже в этом виде он поражал воображение: на нём теснились лавки и мастерские, люди сновали туда-сюда, и всё это гудело, как гигантский улей.

– Скоро его перестроят, – заметил Марко, проследив взгляд Лоренцо. – Говорят, сам Микеланджело предлагал проект, но Сенат выбрал кого-то из местных. Венецианцы не любят, когда чужаки учат их строить мосты.

Они миновали Риальто и двинулись дальше. Дворцы здесь были скромнее, но всё ещё впечатляли. Наконец гондола свернула в боковой канал и причалила у небольшой пристани.

– Сан-Самуэле, – объявил гондольер.

Марко выпрыгнул на берег первым и протянул руку Лоренцо.

– Вот мы и на месте. Мастерская Тициана – в двух шагах отсюда. Идёмте, я покажу.

Они прошли через маленькую площадь с церковью, мимо колодца, у которого женщины стирали бельё и переговаривались звонкими голосами, и свернули в переулок, такой узкий, что Лоренцо мог коснуться обеих стен, вытянув руки.

– Здесь, – Марко остановился перед неприметной дверью в обшарпанной стене. – Это чёрный ход. Парадный – с другой стороны, но туда вас не пустят без приглашения. А вот сюда…

Он постучал три раза, потом два, потом ещё один.

Дверь открылась почти сразу. На пороге стоял мальчишка лет четырнадцати, с ног до головы перепачканный красками.

– Чего надо? – спросил он неприветливо.

– Доброе утро, Джироламо, – ответил Марко с обезоруживающей улыбкой. – Маэстро принимает? У меня тут молодой художник из Вероны, с рекомендацией от падре Антонио.

При имени падре мальчишка переменился в лице.

– Падре Антонио? – переспросил он. – Подождите здесь.

Дверь захлопнулась.

– Похоже, имя падре что-то значит, – заметил Лоренцо.

– Похоже, – согласился Марко. – Интересно, что именно. Венеция полна тайн, друг мой. И вы только что прикоснулись к одной из них.

Ждать пришлось недолго. Дверь снова открылась, и Джироламо кивнул:

– Маэстро примет вас. Но только вас, – он смерил Марко неприязненным взглядом.

– О, я и не претендую, – Марко отступил назад с шутливым поклоном. – Лоренцо, удачи вам. Если выйдете живым – найдёте меня вечером в таверне «Золотой лев» у моста Риальто. Там подают лучшее вино в городе и самые сочные сплетни.

Он помахал рукой и исчез в переулке так быстро, словно его и не было.

Лоренцо глубоко вдохнул и шагнул через порог.

Внутри пахло так, как, по его представлениям, должен пахнуть рай – если бы рай принадлежал художникам. Льняное масло, скипидар, растёртые пигменты, свежеструганное дерево подрамников, пыль веков и что-то ещё, неуловимое, волшебное – запах творчества, запах мастерства, запах вдохновения.

Мастерская располагалась на верхнем этаже, куда вела крутая деревянная лестница. Лоренцо поднялся, следуя за Джироламо, и оказался в огромном зале с высокими потолками и широкими окнами, выходящими на север – лучший свет для художника. Вдоль стен стояли полотна: законченные и незаконченные, большие и маленькие, религиозные сцены и портреты, мифологические сюжеты и пейзажи. Лоренцо узнал некоторые из них по гравюрам – и замер, поражённый тем, насколько репродукции не передавали истинного величия оригиналов.

– Так вот ты какой, – раздался голос из глубины мастерской.

Лоренцо повернулся. В тени у мольберта стоял человек лет тридцати с небольшим – высокий, крепко сложенный, с каштановыми волосами и густой бородой. Он был одет в простую рабочую рубаху, забрызганную красками, и смотрел на Лоренцо с тем пристальным вниманием, с каким художник смотрит на натуру.

Тициан Вечеллио.

Лоренцо поклонился – возможно, слишком глубоко, но он не мог сдержать благоговения.

– Маэстро, для меня величайшая честь…

– Оставь церемонии для дожа, – перебил Тициан. – У меня нет времени на пустые слова. Джироламо сказал, у тебя рекомендация от Антонио?

– Да, маэстро.

Лоренцо достал из саквояжа сложенный лист пергамента и протянул художнику. Тициан взял его, сломал печать и быстро пробежал глазами.

Пока он читал, Лоренцо украдкой рассматривал мастерскую. В углу несколько учеников растирали краски. У окна молодая женщина в полупрозрачном платье позировала для наброска. На столе громоздились свитки с эскизами. И всюду – картины, картины, картины…

– Ты сын Марко Фальконе, – сказал Тициан неожиданно.

Это был не вопрос, а утверждение. Лоренцо вздрогнул.

– Вы знали моего отца?

Тициан смотрел на него долгим, непроницаемым взглядом. Потом сложил письмо и убрал его в карман.

– Я знал человека по имени Марко Фальконе. Много лет назад. Он был… – пауза, – необычным человеком.

– Он погиб, – тихо сказал Лоренцо. – Десять лет назад.

– Знаю, – ответил Тициан. – Антонио написал мне тогда. Жаль, что мы никогда не встречались лично – твой отец и я. Думаю, мы бы поладили.

Он указал на стул.

– Садись. И покажи мне свои работы.

Лоренцо сел и начал вытаскивать из саквояжа рисунки. Руки у него дрожали – не от страха, а от волнения. Сейчас решалась его судьба.

Тициан брал листы один за другим, рассматривал, откладывал в сторону. Лицо его не выражало ничего – ни одобрения, ни неудовольствия. Лоренцо чувствовал, как сердце колотится всё быстрее с каждой секундой тишины.

Наконец Тициан отложил последний рисунок – портрет матери, который Лоренцо сделал за неделю до её смерти.

– Техника слабая, – сказал он без обиняков. – Анатомию ты знаешь плохо. Перспективу – ещё хуже. Ты никогда не работал с масляными красками по-настоящему – это видно по тому, как ты кладёшь тени.

Сердце Лоренцо упало. Он приготовился услышать отказ.

– Но…

Тициан поднял портрет матери.

– Это. Это что-то другое. Здесь есть душа. Ты не просто нарисовал лицо – ты нарисовал человека. Её усталость, её печаль, её любовь. Ты видишь то, чего не видят другие.

Он положил портрет на стол.

– Технике можно научить. Видению – нельзя. Либо оно есть, либо его нет. У тебя – есть.

Лоренцо забыл, как дышать.

– Вы… вы возьмёте меня в ученики?

– Я возьму тебя в подмастерья, – поправил Тициан. – Это разные вещи. Ты будешь растирать краски, готовить холсты, мыть кисти и делать всё, что прикажут. Платить тебе не будут, но кормить и давать крышу над головой – будут. Через год, если докажешь, что стоишь большего, станешь учеником. Ещё через два-три года – может быть – начнёшь писать сам. Согласен?

– Да! – выпалил Лоренцо, не раздумывая.

– Хорошо. – Тициан кивнул. – Джироламо покажет тебе, где ты будешь спать. А сейчас…

Он подошёл к окну и посмотрел на улицу.

– Сейчас у тебя есть полдня свободного времени. Пройдись по городу. Посмотри на него. Запомни. Потому что завтра у тебя не будет времени смотреть – ты будешь слишком занят работой.

– Благодарю вас, маэстро, – Лоренцо поднялся и снова поклонился. – Я не подведу вас.

– Не меня, – Тициан повернулся к нему, и в его глазах мелькнуло что-то странное – то ли грусть, то ли предупреждение. – Не подведи себя. И ещё…

Он помолчал, словно решая, стоит ли говорить.

– Падре Антонио просил присмотреть за тобой. Он не объяснил почему, но я знаю его достаточно долго, чтобы понимать: если он о чём-то просит, на то есть причина. Будь осторожен в Венеции, Лоренцо Фальконе. Здесь опасно быть слишком талантливым – и ещё опаснее быть сыном своего отца.

Лоренцо хотел спросить, что это значит, но Тициан уже отвернулся к мольберту, давая понять, что разговор окончен.

Юноша вышел из мастерской в смятении. Что знал маэстро о его отце? Почему падре Антонио просил за него «присмотреть»? И что означали эти странные слова – «опасно быть сыном своего отца»?

Но все эти мысли отступили, когда он снова оказался на улице, под ослепительным полуденным солнцем. Венеция раскинулась перед ним, и он был свободен – свободен бродить, смотреть, впитывать, рисовать.

Он достал из саквояжа блокнот и уголь и двинулся куда глаза глядят.

Следующие несколько часов превратились в лихорадочный вихрь впечатлений. Лоренцо бродил по бесконечным переулкам, выходил к каналам, снова нырял в лабиринт улиц, теряясь и находя дорогу, замирая на каждом шагу, чтобы сделать набросок.

Вот старая церковь с колокольней, покосившейся от времени. Вот мост через канал, и на нём – торговка рыбой, расхваливающая свой товар голосом, способным разбудить мёртвых. Вот палаццо с облупившейся штукатуркой, но всё ещё прекрасный, как увядающая красавица, помнящая дни своей славы. Вот дети, играющие на площади, вот монах, читающий молитву у образа Мадонны в стенной нише, вот куртизанка в окне – разряженная, накрашенная, дразнящая прохожих взглядом из-под веера.

Он рисовал всё: лица, здания, лодки, кошек, птиц, отражения в воде. Блокнот заполнялся страница за страницей. Пальцы почернели от угля, глаза слезились от напряжения, но он не мог остановиться. Венеция была неисчерпаема – каждый поворот открывал новую красоту, каждое мгновение приносило новое озарение.

Солнце склонялось к западу, когда он наконец опомнился. Он стоял на маленькой набережной где-то на окраине города – вокруг были только рыбацкие хижины и сушащиеся сети. Желудок громко напомнил о себе – Лоренцо не ел с самого утра.

И тут он понял, что понятия не имеет, где находится.

Он попытался вспомнить дорогу обратно, но все эти переулки и мосты слились в один бесконечный лабиринт. Мастерская Тициана была… где? В Сан-Самуэле. А где Сан-Самуэле? Где-то там, в глубине города, за сотней поворотов и десятком каналов.

– Простите, – обратился он к проходящему мимо рыбаку, – как пройти к Сан-Самуэле?

Рыбак посмотрел на него, как на сумасшедшего, и разразился потоком венецианского диалекта, из которого Лоренцо понял только «отсюда» и «долго».

– Благодарю, – пробормотал он и пошёл в указанном направлении.

Через полчаса блуждания он вышел к знакомым местам – вернее, к местам, которые показались ему знакомыми. Но это была не площадь Сан-Самуэле, а что-то совсем другое – широкая набережная с видом на открытую лагуну.

Он спросил дорогу ещё раз, потом ещё, и наконец, когда солнце уже почти скрылось за горизонтом, окрасив небо и воду в алые тона, он оказался у моста Риальто.

«Золотой лев», – вспомнил он слова Марко. – «У моста Риальто».

Найти таверну оказалось нетрудно – достаточно было спросить любого прохожего. «Золотой лев» был одним из самых известных заведений в округе: трёхэтажное здание с выцветшей вывеской, на которой красовался облезлый лев, больше похожий на бродячую кошку.

Лоренцо толкнул тяжёлую дверь и вошёл внутрь.

Шум ударил по ушам, как волна. Таверна была полна народу: купцы, моряки, ремесленники, несколько разодетых дворян в углу, компания шумных студентов у окна, пара женщин сомнительной репутации у стойки. Воздух был густым от дыма, запахов еды, пота и дешёвого вина.

– Лоренцо! – раздался знакомый голос. – Сюда!

Марко сидел за столом в нише у стены, полускрытый тенью. Рядом с ним стояла кружка вина и тарелка с остатками ужина. Он махал рукой, указывая на свободное место напротив.

Лоренцо протолкался через толпу и рухнул на скамью.

– Я думал, уже не найду это место, – признался он. – Заблудился раз десять.

– Все теряются в первый день, – утешил его Марко. – Через месяц будешь знать город лучше, чем собственную ладонь. Эй, Джанна!

Из-за стойки появилась женщина – статная, с пышными формами, тёмными волосами, уложенными в замысловатую причёску, и глазами, которые видели слишком много, чтобы чему-либо удивляться. Ей было около тридцати, но двигалась она с грацией гораздо более молодой особы.

– Чего тебе, Марко? – спросила она с напускной грубостью, за которой явно скрывалась симпатия.

– Ужин для моего друга. Он голоден, как волк, и беден, как церковная мышь. Но я плачу.

Джанна окинула Лоренцо оценивающим взглядом.

– Новенький? Художник, судя по рукам. Из Вероны, судя по выговору. И, судя по лицу, ещё не понял, во что ввязался, приехав в Венецию.

– Джанна знает всё обо всех, – объяснил Марко. – Это её дар. И её проклятие.

– Проклятие – это ты, Марко Бембо, – отрезала Джанна, но в её голосе не было злости. – Принесу рыбу и хлеб. И ещё вина – парень выглядит так, будто ему не помешает выпить.

Она ушла, и Лоренцо повернулся к Марко.

– Она… хозяйка?

– Хозяйка, повариха, исповедница и хранительница секретов. «Золотой лев» – нейтральная территория. Сюда приходят все: и сторонники дожа, и его противники, и купцы, и воры, и шпионы всех мастей. Джанна не делает различий – лишь бы платили. И молчит, как могила.

Джанна вернулась с подносом: жареная рыба, свежий хлеб, оливки и кувшин вина. Лоренцо набросился на еду с голодом человека, не евшего целый день.

– Ну, – сказал Марко, когда первый голод был утолён, – рассказывай. Как прошло с Тицианом?

Лоренцо рассказал всё: и о холодном приёме, и об уничтожающей критике, и о неожиданной похвале, и о странных словах про отца. Марко слушал внимательно, не перебивая, и только иногда делал глоток вина.

– Интересно, – сказал он, когда Лоренцо закончил. – Очень интересно. Твой отец был кондотьером, говоришь?

– Бывшим. Он… оставил это ремесло, когда женился на матери. Говорил, что устал от крови.

– Кондотьеры не просто так оставляют своё ремесло. Обычно их оставляет само ремесло – в виде клинка между рёбер. – Марко задумчиво покрутил кружку в руках. – Но это неважно. Главное – тебя взяли. Поздравляю, друг мой. Ты теперь ученик величайшего художника Венеции.

– Подмастерье, – поправил Лоренцо.

– Детали. Через год будешь учеником, через пять – мастером. Если, конечно, не свернёшь шею раньше.

– Почему я должен свернуть шею?

Марко усмехнулся.

– Потому что ты в Венеции, друг мой. Здесь все рано или поздно сворачивают шею – кто фигурально, кто буквально. Вопрос только в том, успеешь ли ты сделать что-то стоящее до этого момента.

Он подлил вина Лоренцо.

– Но хватит о мрачном. Сегодня – праздник. Ты прибыл в великий город, нашёл учителя, обрёл друга – меня, разумеется – и скоро узришь ещё одно чудо Венеции. Карнавал!

– Карнавал? – Лоренцо слышал это слово, но никогда не задумывался о нём всерьёз.

– О да. Карнавал. – Глаза Марко загорелись. – Величайшее безумие в мире. Несколько недель перед Великим постом, когда весь город сходит с ума. Маски, танцы, музыка, вино, женщины… Все равны под маской: дож и нищий, монахиня и шлюха, убийца и святой. Можно делать всё что угодно – и никто никогда не узнает, кто ты на самом деле.

– Звучит… опасно.

– Опасно? – Марко рассмеялся. – Это самое мягкое слово. Карнавал – это время, когда совершаются самые страшные преступления и самые великие подвиги. Когда заключаются союзы и разрываются клятвы. Когда влюбляются навсегда и предают без сожаления. И когда… – он понизил голос, – когда можно увидеть то, что обычно скрыто.

– Например?

– Например, дочь дожа.

Лоренцо поперхнулся вином.

– Дочь дожа?

– Софья Контарини. – Марко произнёс это имя с каким-то странным благоговением. – Единственная дочь его светлости Антонио Контарини, дожа Венецианской республики. Говорят, она красива, как ангел, и умна, как демон. Говорят, её мать была гречанкой из знатного рода – то ли из Ласкарисов, то ли из самих Палеологов. Говорят, у неё есть жемчужина – «Слеза Византии», – которая стоит больше, чем весь венецианский арсенал.

– А ты её видел?

– Её? Никто её не видел. Она не покидает дворец – или покидает так редко, что это всё равно что не покидает. Дож бережёт её как зеницу ока. Особенно теперь, когда её помолвили с миланским принцем.

– Помолвили?

– Политика, – Марко поморщился. – Грязное дело. Милан давно точит зубы на Венецию, а Венеция – на Милан. Брак должен скрепить союз, предотвратить войну, бла-бла-бла. Обычная история: девушку продают, как овцу на рынке, ради интересов государства.

Лоренцо почувствовал неожиданную волну возмущения.

– Это несправедливо.

– Добро пожаловать в реальный мир, друг мой. – Марко поднял кружку. – Здесь справедливость – товар, который покупают и продают, как всё остальное. Но есть одна вещь, которую нельзя купить.

– Какая?

– Свобода. Настоящая свобода. Та, что внутри. – Он постучал себя по груди. – Её можно только завоевать. Или потерять. Но никогда – купить.

Он осушил кружку и поднялся.

– Ладно, хватит философии на сегодня. Тебе пора возвращаться – Тициан не любит, когда его подмастерья опаздывают. Я провожу тебя до Сан-Самуэле.

Они вышли из таверны в тёплую венецианскую ночь. Луна висела над городом, отражаясь в тысячах каналов, и Венеция казалась ещё более волшебной, чем днём. Где-то вдалеке пели гондольеры, где-то смеялись женщины, где-то звенели бокалы.

– Марко, – сказал Лоренцо, когда они шли по тёмным улицам, – почему ты помогаешь мне? Мы знакомы меньше суток.

Марко помолчал, прежде чем ответить.

– Потому что ты напоминаешь мне меня самого. Каким я был, когда приехал сюда. Молодым, наивным, полным надежд. Мне тогда никто не помог – и я совершил много ошибок, которых можно было избежать. Может быть, если помогу тебе, это как-то… искупит мои собственные грехи.

– У тебя есть грехи?

– У всех есть грехи, Лоренцо. – Голос Марко стал серьёзным. – У всех. Вопрос только в том, живём мы с ними или они живут с нами.

Они дошли до мастерской Тициана. Марко указал на дверь.

– Вот ты и дома. Отдыхай. Завтра начнётся твоя новая жизнь.

– Спасибо, – сказал Лоренцо. – За всё.

– Не благодари. Лучше найди способ отплатить – когда-нибудь, когда я буду в этом нуждаться.

Он повернулся, чтобы уйти, но остановился.

– И ещё одно. Карнавал начинается через неделю. Если хочешь увидеть Софью Контарини – приходи на площадь Сан-Марко в первую ночь. Говорят, она иногда появляется там. В белом платье и жемчужной маске.

Он растворился в темноте, оставив Лоренцо одного.

Юноша постоял ещё мгновение, глядя на звёзды, что мерцали между крышами. Потом толкнул дверь и вошёл внутрь.

Его ждала узкая койка в каморке под крышей, рядом с ещё тремя такими же койками, на которых храпели другие подмастерья. Он лёг, не раздеваясь, и закрыл глаза.

Но сон не шёл.

В голове кружились образы: розовое небо над лагуной, лицо Тициана, голос Марко, смех Джанны, запах красок, вкус вина. И ещё – почему-то – образ девушки в белом платье и жемчужной маске. Девушки, которую он никогда не видел, но которая уже поселилась в его воображении.

«Софья Контарини», – подумал он. – «Дочь дожа. Невеста миланского принца. Хозяйка "Слезы Византии"».

Он не знал, что эта мысль изменит всю его жизнь. Не знал, что через неделю встретит её на площади Сан-Марко. Не знал, что её глаза станут для него важнее всех картин мира. Не знал, что её тайна переплетётся с тайной его отца, с тайной жемчужины, с тайной целых империй.

Сейчас он просто лежал в темноте, молодой художник из Вероны, в первую ночь своей новой жизни в Венеции.

И Венеция лежала вокруг него – тёмная, таинственная, прекрасная. Город масок. Город тайн. Город, где каждый носит лицо, которое не принадлежит ему. Город, который скоро откроет Лоренцо Фальконе свои объятия – и свои когти.

За окном каморки плескалась вода канала. Где-то вдали пробили полночь колокола Сан-Марко. И юноша наконец уснул, баюкаемый голосом моря.

Ему снились маски.

Утро пришло слишком рано и слишком громко.

– Вставай, новенький! – голос Джироламо ворвался в сон Лоренцо, как нож в масло. – Маэстро ждёт!

Лоренцо открыл глаза и тут же пожалел об этом: голова гудела после вчерашнего вина, а тело ломило от неудобной койки. Он сел, протирая глаза, и попытался сообразить, где находится.

Каморка под крышей. Три койки рядом – уже пустые. Узкое окно, за которым серело предрассветное небо. Венеция.

– Сколько времени? – спросил он хрипло.

– Почти рассвет. Маэстро встаёт с первым светом – и все, кто у него работает, тоже. Шевелись!

Джироламо бросил ему кусок хлеба и исчез за дверью. Лоренцо кое-как проглотил завтрак, умылся из кувшина холодной водой и спустился в мастерскую.

Тициан уже работал. Он стоял перед огромным полотном – «Вакх и Ариадна», как позже узнал Лоренцо – и наносил мазки с таким сосредоточением, будто вокруг него не существовало ничего. Свет падал на холст через северные окна, и краски на палитре казались живыми, пульсирующими.

Несколько минут Лоренцо просто смотрел, забыв обо всём на свете. Он видел, как рождается чудо: как из хаоса мазков возникает форма, как плоская поверхность обретает глубину, как неживое становится живым. Кисть в руке Тициана была не инструментом – она была продолжением его души, проводником между миром воображения и миром материи.

– Насмотрелся? – голос маэстро вырвал его из созерцания. – Тогда за работу. Сегодня будешь растирать киноварь. Ступка и пест в углу. Пигмент – в ящике. Масло – в кувшине. Растираешь до тех пор, пока не получится однородная масса. Джироламо покажет.

– Да, маэстро.

Так началась его новая жизнь.

Растирание красок оказалось работой адской. Киноварь – красный пигмент из ртутной руды – была твёрдой, как камень, и капризной, как примадонна. Её нужно было растолочь в порошок, потом добавить масла, потом растирать часами, пока не получится гладкая, блестящая паста. Руки ныли, спина болела, глаза слезились от пыли. А Джироламо стоял рядом и критиковал каждое движение.

– Не так! Равномернее! Ты что, никогда не работал руками?

– Работал, – огрызнулся Лоренцо.

– Видимо, плохо работал. Давай заново.

К полудню Лоренцо готов был бросить всё и бежать из Венеции. К вечеру он едва мог поднять руки. Но на следующее утро он снова встал с рассветом, снова взялся за ступку – и продолжил.

Дни потянулись один за другим, похожие друг на друга, как волны в море. Растирать краски. Готовить холсты. Мыть кисти. Убирать мастерскую. Снова растирать краски. Иногда – совсем иногда – Тициан позволял ему посмотреть, как он работает, и даже объяснял что-то: почему этот оттенок, почему этот мазок, почему этот свет.

– Цвет – это не то, что ты видишь, – говорил он однажды, глядя на закатное небо за окном. – Цвет – это то, что ты чувствуешь. Красный – это не просто красный. Это гнев, страсть, кровь, огонь. Синий – это не просто синий. Это печаль, глубина, тайна, бесконечность. Художник не копирует мир – он переводит его на язык чувств.

Лоренцо впитывал каждое слово.

А по вечерам, когда работа заканчивалась, он выходил в город с блокнотом и углём. Бродил по улицам, делал наброски, запоминал лица и здания, свет и тени. Иногда встречал Марко в «Золотом льве», и они разговаривали до полуночи – об искусстве, о политике, о женщинах, о жизни.

Марко рассказывал о Венеции такие вещи, которых не найдёшь ни в одной книге. О тайных каналах, по которым перевозят контрабанду. О яде кантарелла, который невозможно обнаружить и который погубил уже не одного врага республики. О шпионах Совета Десяти, которые могут выглядеть как угодно – как торговец, как нищий, как священник, как куртизанка. О тайных обществах, существующих в тени официальной власти.

– Ты много знаешь для простого… кем ты, кстати, работаешь? – спросил однажды Лоренцо.

Марко улыбнулся – той самой улыбкой, за которой невозможно было разглядеть правду.

– Я занимаюсь разными делами. Некоторые из них даже законны.

– А остальные?

– Остальные… скажем так, находятся в серой зоне. Там, где закон ещё не определился, что думать.

Лоренцо не стал допытываться. Он понимал, что Марко расскажет ему правду, когда сочтёт нужным – или не расскажет никогда.

Так прошла неделя.

И наступила первая ночь карнавала.

Лоренцо не собирался идти на площадь Сан-Марко. Правда не собирался. Он говорил себе, что это глупо, что ему нужно отдохнуть, что завтра снова вставать с рассветом. Он говорил себе, что дочь дожа – не его дело, что он простой подмастерье, что между ними – пропасть, которую невозможно преодолеть.

Но слова – это просто слова. А ноги – они несли его к площади сами, будто подчинялись какой-то силе, более могущественной, чем разум.

Он шёл по ночным улицам, и Венеция вокруг него преображалась. Повсюду горели факелы и свечи, из окон звучала музыка, люди в масках спешили куда-то, смеясь и перекликаясь. Это был другой город – город праздника, город безумия, город, сбросивший оковы повседневности.

Площадь Сан-Марко встретила его морем огней.

Тысячи свечей горели в канделябрах, установленных по периметру. Факелы пылали на стенах дворца дожей и на колоннах собора. Лунный свет заливал мраморные плиты, смешиваясь с золотым сиянием огней. И везде – везде! – были люди в масках.

Баута – белая маска, закрывающая всё лицо, с выступающим подбородком, позволяющим есть и пить, не снимая её. Моретта – чёрная маска, которую женщины держали зубами, что делало их немыми и оттого ещё более загадочными. Маски птиц, масок зверей, маски чудовищ. Маски ангелов и маски демонов. Маски, за которыми прятались все: дворяне и простолюдины, мужчины и женщины, старики и дети.

Лоренцо чувствовал себя голым – он был одним из немногих, кто пришёл без маски. Он хотел видеть, а не прятаться. Хотел запомнить лица – даже если эти лица были скрыты.

Он бродил по площади, сквозь толпы танцующих, мимо музыкантов и жонглёров, мимо продавцов вина и сладостей. Он рисовал в уме – без бумаги, без угля, только взглядом. Вот группа дам в роскошных платьях, вот акробат, стоящий на руках, вот парочка влюблённых, целующихся в тени колонны.

И вот – она.

Лоренцо увидел её издалека, и сердце его остановилось.

Она стояла одна, у подножия кампанилы, – девушка в белом платье, с маской из перламутра и жемчуга, закрывавшей верхнюю часть лица. Её тёмные волосы были убраны под серебряную сетку, усыпанную крошечными бриллиантами, которые сверкали в свете факелов. Она смотрела на танцующих – но не присоединялась к ним. Она была здесь – и одновременно бесконечно далеко.

Лоренцо двинулся к ней, не задумываясь.

Он шёл сквозь толпу, как человек во сне, не замечая никого и ничего вокруг. Какая-то женщина в маске кошки потянула его за рукав, приглашая танцевать, – он не заметил. Какой-то мужчина в маске ворона толкнул его плечом – он не остановился.

Он приближался к ней – и с каждым шагом его сердце билось всё сильнее.

Пять шагов. Четыре. Три. Два.

Она повернула голову и посмотрела на него.

За жемчужной маской скрывались глаза – тёмные, почти чёрные, с золотистыми искрами, похожими на отблески пламени в ночи. Глаза, которые видели его насквозь. Глаза, в которых была печаль – и надежда. Страх – и вызов. Одиночество – и огонь.

– Вы позволите пригласить вас на танец? – услышал он собственный голос, будто со стороны.

Она молчала. Секунду. Две. Вечность.

Потом медленно протянула руку в белой перчатке.

Он взял её – и мир вокруг исчез.

Остались только они двое: молодой художник из Вероны и девушка в жемчужной маске. Музыка обволакивала их, и они танцевали – не замечая никого, не замечая ничего.

– Вы не венецианец, – сказала она наконец. Голос у неё был низким, мелодичным, с еле заметным акцентом – греческим? восточным?

– Из Вероны, – ответил он. – Лоренцо Фальконе. Художник.

– Художник? – В её голосе мелькнуло что-то похожее на интерес. – И что рисуют художники из Вероны?

– То, что видят. То, что чувствуют. То, чего не могут забыть.

– И что вы видите сейчас?

Он посмотрел ей в глаза – в эти невозможные, бездонные глаза.

– Я вижу ту, которую уже никогда не смогу забыть.

Она не ответила. Но что-то изменилось в её взгляде – стена, которую она возвела вокруг себя, дала трещину.

– Вы опасный человек, Лоренцо Фальконе, – прошептала она.

– Почему?

– Потому что говорите правду. Здесь это не принято.

Они продолжали танцевать. Музыка менялась – быстрая, медленная, снова быстрая. Но они не останавливались. Он держал её руку – и чувствовал, как бьётся пульс на её запястье. Быстро. Взволнованно. Как у птицы, пойманной в силок.

– Кто вы? – спросил он.

– Никто, – ответила она. – Тень. Призрак. Девушка в маске на карнавале. Разве это не достаточный ответ?

– Нет.

– Почему?

– Потому что я хочу знать вас. Настоящую. Без маски.

Она остановилась. Музыка всё ещё играла, но они стояли неподвижно посреди танцующей толпы.

– Вы не знаете, чего просите, – сказала она тихо. – Есть вещи, которые лучше не знать. Есть люди, с которыми лучше не связываться. Уходите, Лоренцо Фальконе. Уходите – и забудьте, что видели меня.

– Я не могу.

– Почему?

– Потому что уже поздно.

Он поднял руку и коснулся её маски – осторожно, едва касаясь.

– Можно?

Она задержала дыхание. Потом медленно покачала головой.

– Нет. Не здесь. Не сейчас. – Она оглянулась – и он заметил тень страха в её глазах. – Они следят за мной.

– Кто?

– Все. – Она сделала шаг назад. – Мне нужно идти. Но…

Она достала из складок платья что-то маленькое, блестящее и вложила ему в руку. Он опустил глаза – на его ладони лежала жемчужина. Маленькая, розоватая, идеальной формы.

– Это не «Слеза Византии», – сказала она с тенью улыбки. – Просто жемчужина. Но она напомнит вам обо мне – если вы захотите помнить.

– Я хочу увидеть вас снова.

Она помолчала. Потом кивнула.

– Церковь Санта-Мария Глориоза деи Фрари. Послезавтра, на утренней мессе. Я буду там.

Она повернулась – и исчезла в толпе раньше, чем он успел сказать хоть слово.

Лоренцо стоял посреди площади, сжимая в руке маленькую жемчужину. Вокруг него кружился карнавал – смеялся, пел, танцевал. Но он не видел ничего.

Только тёмные глаза с золотыми искрами.

Только голос, который говорил: «Уходите – и забудьте, что видели меня».

Только жемчужину на его ладони – маленькую, тёплую, как обещание.

Он не знал ещё, что эта встреча станет началом всего. Не знал, что за этой девушкой охотятся враги, о которых он даже не подозревает. Не знал, что её тайна переплетётся с его собственной судьбой так тесно, что разорвать их будет невозможно.

Он знал только одно: он влюбился.

Влюбился с первого взгляда, с первого слова, с первого прикосновения.

И эта любовь – он чувствовал это всем своим существом – изменит его навсегда.

Луна сияла над площадью Сан-Марко. Карнавал продолжался. И молодой художник из Вероны стоял неподвижно, держа в руке жемчужину, – один среди тысячи масок.

Венеция смеялась вокруг него.

Но скоро ей будет не до смеха.

Возвращаясь в мастерскую, Лоренцо заметил, что за ним следят.

Тень мелькнула в переулке – слишком быстро, чтобы разглядеть лицо. Потом – шаги за спиной, которые замолкали, когда он останавливался. Потом – взгляд из окна, который он почувствовал затылком.

Он ускорил шаг. Тени не отставали.

Когда он свернул в узкую калле, ведущую к Сан-Самуэле, дорогу ему преградили двое. Оба – в тёмных плащах, с капюшонами, скрывающими лица. У одного в руке блеснул кинжал.

– Кошелёк, – сказал он хриплым голосом. – И ту побрякушку, что тебе дала девка в белом.

Лоренцо инстинктивно сжал жемчужину в кулаке.

– Кто вы?

– Не твоё дело. Отдай – и уйдёшь живым. Не отдашь – найдут утром в канале.

Лоренцо отступил на шаг. За спиной послышались шаги – ещё двое отрезали путь к отступлению.

Четверо. С оружием. Против одного безоружного.

«Вот и всё», – подумал он. – «Вот так и заканчивается история молодого художника из Вероны».

Но история не закончилась.

Потому что в этот момент из темноты вынырнула фигура – стремительная, как тень, смертоносная, как клинок. Блеснула сталь. Раздался крик. Один из нападавших упал, схватившись за руку.

– Беги! – голос был знакомым. Марко!

Лоренцо не заставил себя просить дважды. Он бросился вперёд, мимо двоих, перегородивших дорогу, – они были слишком заняты новым противником, чтобы его остановить. Он бежал, не разбирая дороги, по тёмным переулкам, через мосты, вдоль каналов.

Когда он наконец остановился, задыхаясь, то обнаружил, что стоит у дверей мастерской Тициана. Как он сюда добрался – он не знал. Ноги привели его сами.

За спиной послышались шаги. Лоренцо обернулся, готовый драться голыми руками, если понадобится.

Но это был Марко. Живой, невредимый, даже не запыхавшийся. На его шпаге темнела кровь.

– Ты в порядке? – спросил он.

– Да. А ты как…

– Я следил за тобой. – Марко пожал плечами. – Говорил же: я знаю, что ты влипнешь в неприятности. Новички всегда влипают.

– Кто это был?

– Понятия не имею. Но они знали о жемчужине. – Марко посмотрел на кулак Лоренцо, в котором всё ещё была зажата маленькая розовая горошина. – Что бы она ни значила – береги её. И будь осторожен.

– Марко…

– Завтра, – перебил тот. – Всё завтра. Сейчас – спать. Тебе понадобятся силы.

Он растворился в темноте так же бесшумно, как появился.

Лоренцо постоял ещё минуту, глядя ему вслед. Потом вошёл в мастерскую, поднялся в каморку и лёг на койку.

Жемчужина лежала на его груди, рядом с медальоном отца. Два талисмана. Две тайны. Две нити, связывающие его с прошлым и будущим.

Он закрыл глаза.

И снова ему снились маски.

Но теперь среди них была одна – жемчужная, сверкающая, – за которой прятались глаза цвета ночи с золотыми искрами.

Глаза девушки, которую он полюбил.

Глаза девушки, которую он поклялся найти – чего бы это ни стоило.

За окном каморки светало. Новый день поднимался над Венецией – город просыпался, отряхиваясь от карнавального безумия, готовясь к повседневным заботам.

Но для Лоренцо Фальконе повседневности больше не существовало.

Существовала только она.

И тайна, которую он должен был разгадать.

Глава 2: Ночь масок

Прошла неделя с той ночи, когда Лоренцо впервые увидел девушку в жемчужной маске. Семь дней, которые тянулись как семь лет, – и одновременно промелькнули, словно семь мгновений.

Он работал. Растирал краски до боли в руках, готовил холсты до рези в глазах, мыл кисти до онемения пальцев. Тициан был требователен, как сама судьба, – никаких послаблений, никакой жалости. Каждая ошибка замечалась, каждый промах карался дополнительной работой. Но Лоренцо не жаловался. Он понимал: через эту муку лежит путь к мастерству.

По ночам он не мог уснуть.

Жемчужина лежала под подушкой – маленькая, тёплая, как обещание. Он доставал её в темноте, катал между пальцами, вспоминая голос, глаза, прикосновение руки в белой перчатке. «Церковь Санта-Мария Глориоза деи Фрари. Послезавтра, на утренней мессе». Эти слова звучали в его голове, как молитва, как заклинание, как проклятие.

Но послезавтра наступило – а он не пошёл.

Тициан отправил его на Мурано за стеклянными сосудами для красок. Поездка заняла весь день, и когда Лоренцо вернулся, было уже далеко за полдень. Он стоял на пристани Сан-Самуэле, сжимая в руках хрупкий груз, и чувствовал, как что-то разрывается внутри. Она ждала его. Ждала – и не дождалась.

На следующий день он всё-таки пошёл в церковь деи Фрари – на раннюю мессу, на полуденную, на вечернюю. Но её не было. Он возвращался снова и снова – три дня подряд – и каждый раз уходил ни с чем.

«Она решила, что я её обманул», – думал он. – «Что я играл с ней, как играют все эти венецианские лжецы. Она никогда не простит меня».

Он не знал её имени. Не знал, где она живёт. Не знал ничего – кроме того, что потерял её, едва найдя.

И всё же надежда не умирала.

Карнавал продолжался. Каждую ночь Венеция погружалась в безумие масок и танцев, и Лоренцо выходил на улицы, надеясь увидеть белое платье среди пёстрой толпы, жемчужный блеск среди тысяч личин. Он бродил по площадям и набережным, заглядывал в таверны и на балы, прочёсывал город вдоль и поперёк.

Тщетно.

Она исчезла, словно и впрямь была призраком, тенью, видением карнавальной ночи.

– Ты сам не свой, – сказал ему Марко на пятый день. Они сидели в «Золотом льве», и Лоренцо механически ковырял вилкой рыбу, не притрагиваясь к еде. – Что случилось? Та девушка?

Лоренцо кивнул.

– Я должен был встретиться с ней. В церкви. Но не смог прийти. И теперь…

– Теперь ты ищешь её по всему городу, как безумец. – Марко вздохнул. – Друг мой, я должен тебе кое-что сказать.

– Что?

– Я навёл справки. О девушке в белом платье и жемчужной маске, которая появляется на карнавале. – Он понизил голос. – Это Софья Контарини. Дочь дожа.

Лоренцо почувствовал, как кровь отхлынула от лица.

– Ты уверен?

– Абсолютно. Мои… источники надёжны. Она выходит из дворца тайком, через служебный ход. Только на карнавале, когда маски позволяют сохранять инкогнито. Её отец не знает – или делает вид, что не знает. Но за ней всегда следят.

– Кто?

– Люди Совета Десяти. А возможно, и другие. Она – ценная добыча, Лоренцо. Её помолвка с миланским принцем стоит больше, чем все сокровища Серениссимы. Если с ней что-нибудь случится…

Он не договорил, но Лоренцо понял.

– Значит, те люди, которые напали на меня…

– Скорее всего, следили за ней. Увидели, как она дала тебе жемчужину, и решили, что это что-то важное. – Марко покачал головой. – Ты влез в очень опасную игру, друг мой. И даже не подозреваешь, насколько высоки ставки.

– Мне всё равно.

– Что – всё равно?

– Какие ставки. Какая опасность. – Лоренцо поднял голову и посмотрел Марко в глаза. – Я должен её найти. Должен объяснить, почему не пришёл. Должен…

Он замолчал, не в силах выразить словами то, что чувствовал.

Марко долго смотрел на него – изучающе, оценивающе. Потом вздохнул.

– Ты безнадёжен, – сказал он почти ласково. – Совершенно безнадёжен. Что ж, тогда у меня для тебя новости. Сегодня ночью – большой бал во дворце Контарини. Маскарад для избранных. Софья будет там – она не может не быть, это официальный приём в честь миланского посольства.

– Бал во дворце дожа? Как я туда попаду?

– Никак. Приглашения именные, охрана усилена втрое. Туда не проскочишь даже мышь без пропуска. – Марко помолчал. – Но после бала будет фейерверк на площади Сан-Марко. Публичный. И если Софья захочет выйти посмотреть – а она захочет, она любит фейерверки – то ты сможешь её увидеть.

– Откуда ты всё это знаешь?

Марко улыбнулся – той самой непроницаемой улыбкой.

– У меня свои источники, помнишь? Просто доверься мне. Приходи на площадь к полуночи. Встань у третьей колонны от входа в собор. И жди.

– А если она не придёт?

– Тогда ты хотя бы увидишь хороший фейерверк.

Он поднялся, бросил на стол несколько монет и направился к выходу. У двери остановился.

– И ещё, Лоренцо. Если увидишь её – не делай глупостей. Совет Десяти не прощает тех, кто лезет к дочери дожа. Даже влюблённых художников из Вероны.

Он вышел, оставив Лоренцо наедине с остывшей рыбой и горячими мыслями.

День тянулся бесконечно.

Лоренцо работал в мастерской, как обычно, но мысли его были далеко. Он растирал ультрамарин – драгоценный синий пигмент из лазурита, который стоил дороже золота – и думал о её глазах. Он готовил грунт для нового холста – и думал о её коже, бледной, как мрамор, в лунном свете. Он мыл кисти – и думал о её руках в белых перчатках.

– Ты влюбился, – сказал Тициан.

Лоренцо вздрогнул и едва не уронил кисть.

– Маэстро?

Тициан стоял у окна, глядя на закатное небо. Его лицо было непроницаемым, но в голосе слышалась нотка… чего? Понимания? Сочувствия? Предупреждения?

– Я был молод. Я знаю, как это выглядит. Рассеянность. Мечтательность. Невнимание к работе. – Он повернулся к Лоренцо. – Кто она?

– Я… я не знаю её имени, маэстро.

– Не лги мне. Ты знаешь достаточно, чтобы потерять голову. – Тициан подошёл ближе. – Покажи мне.

– Что показать?

– Рисунки. Ты ведь рисовал её, не так ли? Художник всегда рисует то, что любит.

Лоренцо колебался. Но потом достал из-за пазухи сложенный лист бумаги – он носил его с собой повсюду – и протянул маэстро.

Тициан развернул рисунок и долго смотрел на него. Это был набросок, сделанный углём по памяти: девушка в маске, танцующая среди толпы. Лицо скрыто, но поза, движение, грация – всё было схвачено с такой точностью, будто Лоренцо видел её перед собой.

– Хорошо, – сказал Тициан наконец. – Очень хорошо. Ты уловил суть. – Он поднял глаза. – Но ты знаешь, кто это.

Это был не вопрос.

– Говорят… – Лоренцо запнулся. – Говорят, это дочь дожа.

Тициан сложил рисунок и вернул ему.

– Софья Контарини. Я писал её портрет два года назад, когда ей было семнадцать. Её глаза… – он помолчал, – её глаза невозможно забыть. Чёрные, с золотыми искрами. Как ночное небо, в котором горят звёзды.

– Вы её знаете?

– Я знаю всех, кто имеет значение в Венеции. И я знаю, что она – не для тебя. – Тициан положил руку Лоренцо на плечо. – Послушай меня, мальчик. Я говорю это не для того, чтобы причинить тебе боль. Я говорю это, потому что… потому что когда-то обещал твоему отцу присмотреть за тобой, если ты появишься в Венеции.

– Вы знали моего отца?

– Я знал человека по имени Марко Фальконе. Храброго, честного, преданного. И очень, очень неосторожного. – Тициан сжал его плечо. – Он тоже влюбился в ту, в кого не должен был влюбляться. И это его погубило.

– Что вы хотите сказать?

– Только то, что история повторяется. И я не хочу, чтобы ты повторил его судьбу. – Маэстро отпустил его плечо. – Держись подальше от дочери дожа, Лоренцо. Это всё, о чём я прошу.

Он вернулся к мольберту, давая понять, что разговор окончен.

Но Лоренцо уже не слушал.

История повторяется. Отец влюбился в ту, в кого не должен был. Медальон с портретом неизвестной женщины.

Кто была эта женщина? И какое отношение она имела к гибели отца?

Вопросы множились, но ответов не было.

И всё же одно Лоренцо знал точно: он пойдёт на площадь Сан-Марко сегодня ночью. Что бы ни говорил Тициан. Что бы ни случилось.

Он должен был увидеть её снова.

Полночь.

Площадь Сан-Марко сияла тысячами огней. Факелы горели на стенах дворца дожей, канделябры освещали аркады Прокураций, свечи мерцали в окнах окрестных домов. Толпа заполнила всё пространство – от собора до колокольни, от Дворца дожей до берега лагуны. Маски, маски, маски повсюду: белые и чёрные, золотые и серебряные, смеющиеся и плачущие.

Лоренцо стоял у третьей колонны, как велел Марко. Он был без маски – снова – и чувствовал себя голым среди этого карнавального маскарада. Вокруг него кружились танцующие, проходили торговцы с подносами сладостей, сновали слуги в ливреях.

Он ждал.

Минуты тянулись, как часы. Он видел, как на балконе дворца появились фигуры в роскошных нарядах – гости с бала, вышедшие полюбоваться фейерверком. Он всматривался в каждое лицо, в каждую маску, надеясь увидеть её.

Потом небо взорвалось.

Первый фейерверк взлетел с баржи, стоящей в лагуне, и рассыпался золотым дождём над крышами. Толпа ахнула восторженно. Второй – красный, как кровь. Третий – синий, как море. Четвёртый, пятый, шестой…

Небо превратилось в холст, на котором огненные кисти рисовали невозможные картины. Лоренцо смотрел вверх, как все вокруг, но краем глаза следил за балконом дворца.

И тогда он увидел её.

Она стояла у перил, в белом платье, с жемчужной маской на лице. Рядом – пожилой мужчина в дожеской мантии (её отец?) и молодой человек в чёрном бархате (жених?). Но она смотрела не на фейерверк.

Она смотрела на него.

Их взгляды встретились через всю площадь – через толпу, через маски, через пропасть, разделявшую простого художника и дочь правителя. Лоренцо почувствовал, как сердце замерло, а потом забилось с удвоенной силой.

Она видела его. Узнала. И…

Она покачала головой – едва заметно, почти незаметно. Потом отвернулась и сказала что-то мужчине в чёрном. Тот кивнул, и она ушла с балкона.

Исчезла.

Лоренцо почувствовал, как надежда, вспыхнувшая на мгновение, угасает. Она не хочет его видеть. Не может. Или не смеет.

Он уже собирался уйти, когда почувствовал прикосновение к локтю.

– Синьор Фальконе?

Он обернулся. Перед ним стояла девушка – молоденькая, в простом платье служанки, с личиком милым, но заурядным. В руке она держала сложенную записку.

– Для вас, – прошептала она и тут же растворилась в толпе.

Лоренцо развернул записку. Почерк был изящным, буквы – ровными, как у человека, привыкшего писать много и часто.

«Кампо Санто-Стефано. Фонтан. Один час после полуночи. Приходите один».

Подписи не было. Но Лоренцо знал, от кого эта записка.

Он посмотрел на часы на колокольне. До назначенного времени оставалось меньше часа. Кампо Санто-Стефано – небольшая площадь в северной части города. Он бывал там однажды, когда искал её по всей Венеции.

Он двинулся сквозь толпу.

Кампо Санто-Стефано была почти пуста. Карнавальное веселье сосредоточилось в центре города, а здесь, в тихом квартале, царила почти деревенская тишина. Церковь Санто-Стефано возвышалась тёмной громадой, её колокольня чуть накренилась – как многие башни в Венеции, она проседала под собственной тяжестью. У фонтана в центре площади сидела старуха, торгующая цветами, – но при виде Лоренцо она поднялась и заковыляла прочь, будто получила невидимый сигнал.

Он остался один.

Минуты тянулись мучительно. Он смотрел на воду, стекавшую из пасти каменного льва, слушал плеск волн в ближайшем канале, чувствовал, как ночной воздух холодит разгорячённую кожу. Луна вышла из-за облаков, залив площадь призрачным светом.

– Вы пришли.

Он обернулся.

Она стояла в тени аркады – в тёмном плаще поверх белого платья, с капюшоном, скрывавшим лицо. Но он узнал бы её из тысячи, из миллиона. Что-то в её осанке, в том, как она держала голову, в линии плеч было таким… единственным.

– Я не мог не прийти, – ответил он.

Она вышла из тени и остановилась в нескольких шагах от него. Капюшон упал, и лунный свет озарил её лицо – на этот раз без маски. Лоренцо увидел высокие скулы, чувственные губы, тёмные брови – и глаза. Те самые глаза, чёрные с золотыми искрами, которые преследовали его во снах.

– Вы не пришли в церковь, – сказала она. – В тот день.

– Меня отправили на Мурано. Я не мог отказаться. – Он шагнул к ней. – Я искал вас. Каждый день. Каждую ночь. Я думал, вы решили, что я…

– Что вы – ещё один лжец в городе лжецов? – Она грустно улыбнулась. – Я думала так. Первые два дня. А потом…

– Что – потом?

– Потом я узнала, что на вас напали. В ту ночь, после карнавала. – Она опустила взгляд. – Это была моя вина. Они следили за мной. Увидели, как я дала вам жемчужину. Решили, что это что-то важное.

– Это и было важное, – сказал Лоренцо. – Для меня.

Она подняла глаза и посмотрела на него – долгим, испытующим взглядом.

– Зачем вы пришли, синьор Фальконе? Чего вы хотите от меня?

– Лоренцо, – поправил он. – Меня зовут Лоренцо. И я хочу… – он запнулся, не зная, как выразить то, что переполняло его. – Я хочу знать вас. Видеть вас. Слышать ваш голос. Я хочу понять, почему с той ночи не могу думать ни о чём, кроме вас.

– Это глупо, – сказала она, но в её голосе не было укора. – Это опасно и глупо. Вы знаете, кто я?

– Софья Контарини. Дочь дожа. Невеста миланского принца.

– Тогда вы должны понимать…

– Я понимаю, – перебил он. – Понимаю, что между нами пропасть. Что вы – там, в мире дворцов и интриг, а я – здесь, в мире красок и холстов. Но я также понимаю, что эта пропасть не имеет значения. Не для меня.

Она молчала. Лоренцо видел, как что-то борется в её душе – долг и желание, страх и надежда.

– Вы сумасшедший, – сказала она наконец.

– Возможно.

– И очень храбрый. Или очень глупый.

– Возможно, и то, и другое.

Она рассмеялась – негромко, как журчание ручья, – и в этом смехе было больше жизни, чем во всём карнавале вместе взятом.

– Мне говорили, что художники – странные люди. Но не думала, что настолько.

– Что говорили вам о художниках?

– Что они видят мир не так, как все. Что для них краски важнее золота, а красота – важнее власти. Что они способны влюбиться в изгиб бровей или поворот головы – и провести жизнь, пытаясь запечатлеть это на холсте.

– Это правда, – сказал Лоренцо. – По крайней мере, для меня.

Он сделал ещё один шаг к ней. Теперь их разделяло не больше фута. Он чувствовал аромат её духов – розы и что-то ещё, восточное, пряное.

– Позвольте мне написать вас, – прошептал он. – Ваш портрет. Настоящий, не для посторонних глаз. Только для меня.

– Зачем?

– Чтобы когда-нибудь, через много лет, когда всё это закончится – карнавал, молодость, безумие – у меня осталось что-то. Воспоминание. Доказательство того, что вы были реальны. Что это не сон.

Она смотрела на него, и в её глазах блестели слёзы.

– Вы не понимаете, – прошептала она. – Не понимаете, в какую историю ввязываетесь. Это не просто запретная любовь. Это… это гораздо больше. Гораздо опаснее.

– Тогда расскажите мне.

– Я не могу. – Она покачала головой. – Не здесь. Не сейчас. Но… – она помедлила, – но, может быть, когда-нибудь.

Где-то вдали пробили часы – два удара. Софья вздрогнула.

– Мне нужно идти. Скоро они заметят моё отсутствие.

– Когда я увижу вас снова?

– Завтра, – сказала она быстро. – Завтра вечером. В церкви деи Фрари, на вечерней службе. Я буду у левого алтаря, у статуи Мадонны. – Она надела капюшон. – И не приходите без маски. Здесь слишком много глаз.

Она повернулась, чтобы уйти, но Лоренцо схватил её за руку.

– Подождите.

Она остановилась, не оборачиваясь.

– Я должен знать, – сказал он. – Там, на балконе… тот человек в чёрном бархате. Это ваш жених?

Долгая пауза. Потом – голос, тихий, как шелест листьев:

– Да. Граф Чезаре Сфорца. Советник миланского герцога. – Ещё пауза. – И человек, которого я ненавижу больше всех на свете.

Она вырвала руку и побежала – быстро, бесшумно, как тень. Лоренцо смотрел, как она исчезает в темноте переулка, и сердце его билось так сильно, что, казалось, вот-вот выскочит из груди.

Чезаре Сфорца. Это имя он запомнит.

Возвращаясь домой, Лоренцо не мог успокоиться. Мысли метались, как птицы в клетке: Софья, её слова, её страх, её ненависть к жениху. «Это не просто запретная любовь. Это гораздо больше. Гораздо опаснее». Что она имела в виду? Какая тайна скрывалась за её словами?

Он шёл по пустынным улицам, погружённый в раздумья, и потому не сразу заметил, что за ним следят.

Шаги за спиной – мягкие, крадущиеся. Тень, мелькнувшая в переулке. Ощущение чужого взгляда, холодного и пристального.

Лоренцо ускорил шаг. Шаги за спиной тоже ускорились.

Он свернул за угол – и оказался в тупике. Узкая калле упиралась в глухую стену, и единственный выход был позади, там, откуда доносились приближающиеся шаги.

Лоренцо прижался к стене и замер. Рука сама потянулась к поясу – но там не было ничего, кроме кошелька. Он не носил оружия; художникам это было ни к чему.

Теперь он жалел об этом.

Из темноты вышла фигура. Высокий мужчина в тёмном плаще, с капюшоном, скрывающим лицо. В руке – блеск стали.

– Синьор Фальконе, – голос был незнакомым, низким, с еле уловимым акцентом. – Нам нужно поговорить.

– Кто вы?

– Друг. Или враг. Зависит от того, как вы ответите на мои вопросы.

Мужчина снял капюшон. Лоренцо увидел смуглое лицо, проницательные тёмные глаза, аккуратную бородку – черты, которые могли принадлежать греку или турку, арабу или персу. Незнакомец был одет богато, но неброско: под плащом угадывался дорогой кафтан, на пальцах блестели кольца.

– Меня зовут Ибрагим, – сказал он, убирая кинжал в ножны. – Ибрагим-паша, если быть точным. Я служу его величеству султану Сулейману – да продлит Аллах его дни.

Турок. В сердце Венеции. Лоренцо почувствовал, как волосы встают дыбом.

– Что вам нужно от меня?

– Только информация. – Ибрагим-паша улыбнулся – доброжелательно, почти дружески. – Вы общались с Софьей Контарини. Дважды. Меня интересует, о чём вы говорили.

– С какой стати я буду отвечать на вопросы турецкого шпиона?

– Потому что альтернатива вам не понравится. – Улыбка не исчезла, но голос стал жёстче. – Я не враг вам, синьор Фальконе. И не враг синьорине Контарини. Скорее наоборот. Но есть люди, которые представляют угрозу для вас обоих, и мне нужно знать, насколько далеко зашли ваши… отношения.

– О чём вы?

Ибрагим-паша вздохнул.

– Я вижу, вы не понимаете, во что ввязались. Позвольте просветить вас. – Он сложил руки за спиной и заговорил тоном лектора, объясняющего очевидное нерадивому студенту. – Софья Контарини – не просто дочь дожа. Она – наследница по материнской линии последних императоров Византии, Палеологов. В её приданое входит жемчужина, известная как «Слеза Византии» – и тайна, которую эта жемчужина хранит.

– Какая тайна?

– Место, где спрятаны сокровища, вывезенные из Константинополя накануне его падения. Золото, драгоценности, реликвии – целое состояние, способное вооружить армию. – Ибрагим-паша сделал паузу. – За этими сокровищами охотятся многие. Венеция. Милан. Генуя. Тайные общества, о которых вы даже не подозреваете. И, разумеется, Османская империя.

– А вы?

– Я служу султану. Но я также… – он помедлил, подбирая слова, – я также человек, который ценит красоту. Искусство. Человеческую жизнь. Я не хочу, чтобы Софья Контарини стала пешкой в большой игре. И я не хочу, чтобы вы погибли из-за того, что влюбились не в ту женщину.

Лоренцо смотрел на него, пытаясь понять, можно ли ему верить. В тёмных глазах турка читалось что-то похожее на искренность – но Лоренцо уже знал, что в Венеции искренность ничего не значит.

– Допустим, я вам поверю, – сказал он наконец. – Что вы хотите от меня?

– Ничего особенного. Только информацию. Если Софья расскажет вам что-нибудь о жемчужине, о сокровищах, о своих планах – я хочу знать. В обмен я обеспечу вашу безопасность.

– А если я откажусь?

Ибрагим-паша пожал плечами.

– Тогда вы будете предоставлены сами себе. Но предупреждаю: другие, кто охотится за Софьей, не будут столь… деликатны.

Он достал из кармана небольшой предмет и протянул Лоренцо. Это был перстень – простой серебряный ободок с выгравированной арабской надписью.

– Если вам понадобится связаться со мной, покажите этот перстень любому торговцу специями на Риальто. Он знает, как меня найти.

Лоренцо не взял перстень.

– Я не буду шпионить для вас. Ни для вас, ни для кого-либо другого.

– Я не прошу вас шпионить. Я прошу вас быть внимательным – и, если понадобится, принять помощь. – Ибрагим-паша положил перстень на выступ стены. – Подумайте над моими словами, синьор Фальконе. И помните: в этом городе у вас мало друзей. Возможно, меньше, чем вы думаете.

Он накинул капюшон и растворился в темноте так бесшумно, что Лоренцо на мгновение показалось – всё это было сном.

Но перстень лежал на стене. Холодный, серебряный, реальный.

Лоренцо постоял ещё минуту, глядя на него. Потом протянул руку и взял.

Не потому, что собирался принять предложение Ибрагима. Но потому, что… потому, что в мире, где все носят маски, любое знание – оружие.

Он спрятал перстень в карман и зашагал прочь.

Остаток ночи Лоренцо провёл без сна.

Он лежал на койке, глядя в потолок, и думал. О Софье. О жемчужине. О сокровищах Палеологов. О турецком шпионе, который предлагал ему защиту в обмен на информацию. О Чезаре Сфорца – человеке, которого Софья ненавидела. Обо всём этом клубке интриг, в который он, простой художник из Вероны, оказался втянут.

«Это не просто запретная любовь. Это гораздо больше».

Теперь он понимал, что имела в виду Софья.

Но понимание не уменьшало его чувств. Напротив – делало их острее. Она была не просто красивой девушкой, которую он встретил на карнавале. Она была птицей в золотой клетке, окружённой охотниками. И он – он хотел её спасти.

Глупо? Да. Опасно? Безусловно. Безнадёжно?

Возможно.

Но он всё равно пойдёт в церковь деи Фрари завтра вечером. И будет ходить столько, сколько понадобится. Потому что… потому что иначе он не мог.

На рассвете он наконец уснул. И ему снились глаза – чёрные, с золотыми искрами, – которые смотрели на него из темноты и шептали: «Найди меня. Спаси меня».

День прошёл в лихорадочном ожидании.

Лоренцо работал – или делал вид, что работает – но мысли его были далеко. Он считал часы, потом минуты. Когда солнце начало клониться к закату, он не выдержал.

– Маэстро, – обратился он к Тициану, – могу я уйти раньше? Мне нужно…

– В церковь? – Тициан даже не поднял головы от картины. – Иди. Но помни, о чём я тебя предупреждал.

Лоренцо не стал спорить. Он бросился вниз по лестнице, схватил плащ и маску – простую чёрную бауту, которую купил накануне – и выскочил на улицу.

Церковь Санта-Мария Глориоза деи Фрари находилась в квартале Сан-Поло, на другом берегу Большого канала. Лоренцо добрался туда за полчаса, петляя по переулкам и перебегая мосты. Он прибыл как раз к началу вечерней службы.

Церковь была огромной – готический собор из красного кирпича, с высокой колокольней и роскошным интерьером. Внутри пахло ладаном и воском, свечи мерцали в нефах, хор пел псалмы. Лоренцо остановился у входа, привыкая к полумраку, и начал осматриваться.

Левый алтарь. Статуя Мадонны.

Он увидел её сразу.

Софья стояла на коленях перед статуей, склонив голову в молитве. На ней было скромное тёмное платье – совсем не похожее на карнавальный наряд – и кружевная мантилья, скрывавшая волосы. Рядом – пожилая женщина, по-видимому, дуэнья.

Лоренцо надел маску и двинулся к ней. Он встал у соседней колонны, делая вид, что молится, но не сводя с неё глаз.

Софья повернула голову – едва заметно – и увидела его. Их взгляды встретились на мгновение. Потом она снова опустила глаза.

Служба продолжалась.

Лоренцо ждал, не зная, что делать. Он не мог подойти к ней – дуэнья была рядом, да и вокруг были люди. Он мог только смотреть, как она молится, и чувствовать, как его сердце рвётся к ней через пропасть, которую нельзя было преодолеть.

И тогда произошло чудо.

Софья уронила молитвенник.

Он упал к ногам Лоренцо – случайно или нарочно, он не знал. Юноша наклонился и поднял его.

Между страницами лежала записка.

Он незаметно вытащил её и спрятал в карман. Потом шагнул к Софье и протянул молитвенник.

– Простите, синьорина, вы уронили.

Она приняла книгу, не поднимая глаз.

– Благодарю вас, синьор.

Дуэнья бросила на Лоренцо подозрительный взгляд, но ничего не сказала.

Лоренцо отошёл к колонне и стоял там до конца службы. Когда Софья вместе с дуэньей направилась к выходу, он не последовал за ней. Слишком рискованно.

Он подождал ещё несколько минут, потом вышел на улицу.

Записка жгла ему карман.

Он свернул в безлюдный переулок и развернул бумагу. Почерк был тот же – изящный, уверенный.

«Мост Вздохов. Полночь. Одна».

Три слова. Три слова, которые изменили всё.

Мост Вздохов.

Лоренцо знал это место. Все в Венеции знали его – крытый мост, соединявший Дворец дожей с тюрьмой, через который вели осуждённых на казнь. Говорили, что заключённые вздыхали, глядя в последний раз на лагуну через узкие окошки моста – отсюда и название.

Мрачное место для свидания. Но, возможно, именно поэтому – безопасное.

Без четверти полночь Лоренцо был уже там. Он спрятался в тени галереи, примыкавшей к мосту, и ждал. Площадь перед дворцом была почти пуста – карнавал продолжался в других частях города, а здесь, у резиденции дожа, царила тишина.

Полночь пробила на колокольне Сан-Марко.

И она появилась.

Софья вышла из маленькой двери в стене дворца – той, которую Лоренцо никогда бы не заметил, если бы не знал, куда смотреть. На ней был тёмный плащ с капюшоном, скрывавшим лицо. Она двигалась быстро, как человек, привыкший прятаться.

Лоренцо выступил из тени.

– Софья.

Она вздрогнула, потом узнала его и облегчённо выдохнула.

– Вы пришли.

– Я всегда приду. – Он взял её за руку. – Идёмте отсюда. Здесь слишком открыто.

Они прошли под мостом Вздохов – тем самым, где вздыхали осуждённые – и свернули в лабиринт переулков за дворцом. Лоренцо вёл её уверенно, хотя сам не знал, куда идёт. Ноги несли его прочь от опасности, и Софья следовала за ним, не задавая вопросов.

Наконец они остановились у маленького канала, в глухом тупике между двумя заброшенными домами. Здесь их никто не мог увидеть.

– Теперь мы можем поговорить, – сказал Лоренцо.

Софья откинула капюшон. В лунном свете её лицо казалось бледным, почти призрачным – но глаза горели.

– Я должна вам кое-что рассказать, – сказала она. – Кое-что, чего не знает никто. Или почти никто.

– Я слушаю.

Она помолчала, собираясь с мыслями.

– Моя мать была гречанкой. Из рода Ласкарисов, который через браки породнился с Палеологами – последними императорами Византии. Когда Константинополь пал, мой предок сумел бежать. Он привёз с собой… кое-что.

– Жемчужину?

– Вы знаете о жемчужине? – Софья удивлённо подняла брови.

– Мне рассказали. – Лоренцо не стал уточнять, кто именно. – «Слеза Византии», так её называют?

– Да. – Софья кивнула. – Но это не просто жемчужина. Это… ключ.

– Ключ к чему?

– К сокровищам. – Она понизила голос. – Когда Константинополь осаждали турки, последний император понимал, что город падёт. Он приказал вывезти часть сокровищ – золото, реликвии, драгоценности – и спрятать их в безопасном месте. Место это было записано… особым образом.

– Как?

– Жемчужина – необычная. При определённом освещении в ней видна карта. Микроскопическая, невидимая невооружённым глазом. Но если знать, как смотреть…

– Карта того места, где спрятаны сокровища?

– Часть карты. – Софья покачала головой. – Остальное – в манускрипте, который был разделён на три части. Одну часть хранила моя семья. Другую – какой-то тайный орден, о котором я почти ничего не знаю. Третью…

– Третью?

– Третью я пытаюсь найти. – Она посмотрела на него. – Вот уже два года. С тех пор, как умерла моя бабушка и рассказала мне всё это на смертном одре.

Лоренцо чувствовал, как мир вокруг него меняется. То, что казалось ему романтической историей о запретной любви, оказывалось чем-то гораздо большим – историей о сокровищах, тайных обществах, политических интригах.

– Зачем вам эти сокровища? – спросил он.

– Мне не нужно золото. – Софья усмехнулась горько. – Я дочь дожа, у меня есть всё, что можно купить за деньги. Мне нужна свобода.

– Свобода?

– Бабушка сказала мне: тот, кто найдёт сокровища, обретёт власть. Не власть над людьми – власть над своей судьбой. Я хочу… – голос её дрогнул, – я хочу быть свободной. Не выходить замуж за человека, которого ненавижу. Не быть пешкой в политической игре. Жить так, как хочу я, а не так, как решили за меня.

– Чезаре Сфорца, – сказал Лоренцо. – Вы ненавидите его. Почему?

Софья отвела взгляд.

– Потому что он убил моего брата.

– Вашего брата?

– У меня был старший брат. Маттео. Ему было двадцать, когда он погиб. Официально – несчастный случай на охоте. Но я знаю правду. Чезаре Сфорца организовал его смерть, чтобы я стала единственной наследницей. Чтобы через брак со мной он получил доступ к… – она запнулась.

– К жемчужине?

– Он знает о ней. Не всё, но достаточно. Он хочет сокровища – чтобы финансировать свои амбиции. Он мечтает объединить Италию под властью Милана. И он готов убивать ради этого.

Лоренцо чувствовал, как в нём закипает гнев. Чезаре Сфорца – убийца. Человек, который хладнокровно устранил брата Софьи, чтобы добраться до неё. И теперь она должна была стать его женой.

– Почему ваш отец не знает об этом?

– Может быть, знает. – Голос Софьи был горьким. – Но политика важнее справедливости. Союз с Миланом нужен Венеции. А я… я всего лишь дочь. Моя жизнь – разменная монета.

Она отвернулась, и Лоренцо увидел, как дрожат её плечи.

Он шагнул к ней и обнял – осторожно, нежно, как обнимают что-то хрупкое и бесценное.

– Я помогу вам, – прошептал он. – Я не знаю как, но я помогу. Клянусь.

Она повернулась в его объятиях и посмотрела на него. В её глазах стояли слёзы – но сквозь них пробивался свет надежды.

– Вы не знаете, на что идёте.

– Знаю. – Он поднял руку и осторожно вытер слезу с её щеки. – Я иду за вами. Куда бы это ни привело.

Они стояли так, обнявшись, в тёмном переулке у канала, и весь мир вокруг них исчез. Остались только они двое – молодой художник и дочь дожа, связанные чувством, которое было сильнее страха, сильнее долга, сильнее всех интриг и заговоров.

Потом Софья поднялась на цыпочки и поцеловала его.

Это был первый поцелуй – нежный, трепетный, полный невысказанных слов. Лоренцо почувствовал, как мир кружится вокруг него, как время останавливается, как всё, что было до этого момента, теряет значение.

Когда они наконец оторвались друг от друга, оба тяжело дышали.

– Мне нужно идти, – прошептала Софья. – Скоро рассвет.

– Когда я увижу вас снова?

– Скоро. – Она улыбнулась – впервые за всю ночь, по-настоящему улыбнулась. – Теперь у меня есть надежда. Благодаря вам.

Она надела капюшон и скользнула прочь, растворяясь в темноте.

Лоренцо стоял неподвижно, глядя ей вслед, и чувствовал, как сердце его поёт.

Он нашёл её. Он поцеловал её. Он поклялся помочь ей.

И он сдержит свою клятву – чего бы это ни стоило.

Возвращаясь в мастерскую, Лоренцо не шёл – парил. Ноги несли его сами, а мысли были далеко, в том тёмном переулке, где всё изменилось.

Он не заметил, как свернул не туда. Не заметил, как оказался в незнакомом квартале. Не заметил, как шаги за спиной стали громче.

А потом – было слишком поздно.

Они вышли из теней одновременно: трое мужчин в тёмных плащах, с масками на лицах. Один – прямо перед ним, двое – позади. В руках у всех – кинжалы.

– Лоренцо Фальконе, – сказал тот, что стоял впереди. Голос был холодным, без акцента. – Вы становитесь проблемой.

– Кто вы?

– Не важно. Важно то, что вы знаете. И то, что вам рассказала дочь дожа.

Лоренцо попятился, но уткнулся спиной в одного из преследователей.

– Я ничего не знаю.

– Ложь. – Человек в маске сделал шаг вперёд. – Она говорила вам о жемчужине. О сокровищах. О карте. Мы слышали.

«Они следили за нами», – понял Лоренцо. – «Всё время».

– Теперь у вас есть выбор, – продолжал незнакомец. – Расскажите нам всё – и мы отпустим вас. Откажетесь – и утром вас найдут в канале.

– Даже если я что-то знал, – медленно произнёс Лоренцо, – я бы не сказал вам.

– Героизм? – В голосе прозвучала насмешка. – Как романтично. И как глупо.

Он кивнул своим сообщникам.

Лоренцо приготовился к удару – но тот не последовал.

Потому что в этот момент из темноты вылетела тень – стремительная, смертоносная. Блеснула сталь. Раздался крик. Один из нападавших упал, схватившись за плечо.

– Беги! – крикнул знакомый голос. Марко!

Лоренцо не стал ждать. Он рванулся вперёд, мимо растерявшегося главаря, и побежал – не разбирая дороги, не оглядываясь.

Позади слышались звуки схватки: звон клинков, крики, проклятия. Потом – тишина.

Лоренцо бежал, пока не выбился из сил. Он остановился, прижавшись к стене какого-то дома, и тяжело дышал.

– Ты в порядке?

Марко вынырнул из темноты – целый, невредимый, даже не запыхавшийся. Его шпага была чиста – он успел вытереть её о плащ одного из нападавших.

– Да, – выдохнул Лоренцо. – Спасибо. Снова.

– Входит в привычку. – Марко усмехнулся, но в его глазах не было веселья. – Ты знаешь, кто это был?

– Нет.

– Люди «Братства Святой Софии». Тайный орден, выросший из остатков тамплиеров. Они охотятся за сокровищами Палеологов уже несколько веков.

– Откуда ты знаешь?

Марко помолчал. Потом вздохнул.

– Потому что я работаю на Совет Десяти, Лоренцо. Я – шпион. И моя задача – следить за всеми, кто угрожает безопасности Венеции.

Лоренцо уставился на него.

– Ты… ты следил за мной?

– Нет. – Марко покачал головой. – Я следил за теми, кто следил за тобой. Разница существенная.

– Почему ты мне не сказал?

– Потому что не мог. – Марко положил руку ему на плечо. – Но теперь… теперь ты слишком глубоко увяз. И мне придётся рассказать тебе правду.

Он огляделся по сторонам.

– Не здесь. Пойдём в «Золотой лев». Там безопасно.

Таверна в этот час была почти пуста. Джанна, увидев их, только подняла бровь и молча указала на дальний угол – там, в нише, их никто не мог подслушать.

Они сели. Марко заказал вино и некоторое время молчал, собираясь с мыслями.

– Я расскажу тебе историю, – начал он наконец. – Историю, которую знают очень немногие. О жемчужине. О сокровищах. И о людях, которые за ними охотятся.

Лоренцо слушал.

– Когда Константинополь пал в 1453 году, последний император – Константин XI – знал, что не выживет. Но он хотел, чтобы наследие Византии сохранилось. Он приказал вывезти часть сокровищ – не всё, но самое ценное – и спрятать их в месте, о котором знали только избранные.

– И карта этого места – в жемчужине?

– Частично. – Марко кивнул. – Жемчужина – это только часть головоломки. Есть ещё манускрипт, разделённый на три части. Одну хранила семья Палеологов – теперь она у Контарини, через материнскую линию Софьи. Другую – «Братство Святой Софии», те самые тамплиеры. Третья… третья была утрачена.

– Утрачена?

– Человек, который её хранил, погиб. Много лет назад. – Марко посмотрел на Лоренцо. – Его звали Марко Фальконе.

Мир вокруг Лоренцо остановился.

– Мой отец?

– Твой отец был членом Братства. Когда-то. Но он предал их – украл третью часть манускрипта и попытался скрыться. Они нашли его и убили. Но манускрипт так и не нашли.

Лоренцо чувствовал, как земля уходит у него из-под ног. Его отец – не просто кондотьер. Не просто обедневший дворянин. Он был частью всего этого – заговоров, тайн, убийств.

– Почему он предал их?

– Этого я не знаю. – Марко покачал головой. – Может быть, он хотел использовать сокровища сам. Может быть, хотел их уничтожить. А может быть… может быть, он просто хотел защитить кого-то.

– Кого?

Марко помолчал.

– Есть ещё кое-что. В твоём медальоне – портрет женщины. Я видел его однажды, когда ты спал. Извини, что подглядывал, но… – он вздохнул. – Эта женщина – мать Софьи Контарини.

Лоренцо почувствовал, как кровь стынет в жилах.

– Что?

– Твой отец знал её. Может быть, любил. Я не знаю подробностей. Но связь между вашими семьями – не случайна. Ты оказался в Венеции не по воле случая. Ты здесь, потому что твой отец был частью этой истории. И теперь – теперь ты стал её частью тоже.

Лоренцо сидел неподвижно, пытаясь осмыслить услышанное. Его отец. Мать Софьи. Жемчужина. Сокровища. Всё это было связано – нитями, которые он только начинал видеть.

– Что мне делать? – спросил он наконец.

– Это зависит от тебя. – Марко допил вино. – Ты можешь уехать из Венеции. Забыть обо всём. Начать новую жизнь где-нибудь далеко, где тебя никто не найдёт.

– А если я останусь?

– Тогда тебе придётся сражаться. С Братством. С Чезаре Сфорца. Может быть, с самим Советом Десяти. – Марко посмотрел ему в глаза. – Ты готов к этому?

Лоренцо думал о Софье. О её глазах. О её поцелуе. О её словах: «Теперь у меня есть надежда. Благодаря вам».

– Да, – сказал он. – Я готов.

Марко кивнул.

– Тогда добро пожаловать в игру, друг мой. – Он поднялся. – А теперь – иди спать. Завтра начнётся новый день. И он будет… интересным.

Он бросил на стол несколько монет и ушёл, оставив Лоренцо наедине с его мыслями.

В ту ночь Лоренцо не мог уснуть.

Он лежал на койке, глядя в темноту, и думал. О своём отце. О матери Софьи. О связи между ними, которую он только начинал понимать.

Медальон лежал у него на груди, тёплый и тяжёлый. Он достал его и открыл – в тысячный раз глядя на портрет женщины с тёмными волосами и печальными глазами.

Мать Софьи.

Значит, его отец любил её. Или, по крайней мере, знал достаточно хорошо, чтобы носить её портрет на сердце.

Что между ними было? И какое отношение это имело к его гибели?

Вопросы множились, но ответов по-прежнему не было.

Лоренцо закрыл медальон и спрятал его обратно под рубашку. Рядом с ним лежала жемчужина – та, что дала ему Софья на карнавале.

Две реликвии. Два талисмана. Две нити, связывающие его с прошлым и будущим.

Он закрыл глаза и попытался заснуть.

Но сон не шёл. Вместо этого – образы, картины, видения.

Софья в белом платье, танцующая среди масок. Её глаза, чёрные с золотыми искрами. Её голос, шепчущий: «Найди меня. Спаси меня».

И ещё – женщина с портрета. Молодая, красивая, печальная. Она смотрела на него сквозь годы и расстояния и словно говорила: «Это только начало».

Лоренцо знал, что она права.

Всё только начиналось.

На рассвете он встал и сел к окну.

Венеция просыпалась внизу – город каналов и масок, город тайн и интриг. Солнечные лучи золотили крыши дворцов, гондольеры выводили свои лодки на воду, торговцы открывали лавки.

Обычное утро. Обычный день.

Но для Лоренцо ничего больше не было обычным.

Он достал блокнот и уголь – и начал рисовать.

Сначала – Софью. Её лицо, её глаза, её улыбку. Он рисовал по памяти, но каждая линия была точной, каждая тень – правдивой. Он видел её перед собой так ясно, будто она стояла рядом.

Потом – женщину с медальона. Мать Софьи. Он никогда не видел её живой, но портрет в медальоне был так хорош, что он мог воссоздать каждую черту.

Странно: две женщины были похожи. Не как мать и дочь – по-другому. Что-то в выражении глаз, в изгибе губ, в наклоне головы. Как будто они разделяли какую-то общую тайну.

Лоренцо смотрел на рисунки и думал.

Его отец любил мать Софьи. Теперь он, Лоренцо, любил Софью.

История повторяется.

Но на этот раз – он не позволит ей закончиться трагедией.

Он спрячет рисунки, пойдёт на работу, будет делать всё, что требует Тициан. Он будет ждать – терпеливо, осторожно – пока не найдёт способ помочь Софье.

И он найдёт этот способ. Чего бы это ни стоило.

За окном Венеция жила своей обычной жизнью. Но под поверхностью – Лоренцо теперь знал это – бурлили тайные течения, скрывались заговоры, плелись интриги.

И он был частью всего этого.

Молодой художник из Вероны, сын человека, погибшего за тайну, влюблённый в девушку, которая была ключом к этой тайне.

Судьба? Случайность? Замысел?

Он не знал.

Но он знал одно: он не отступит.

Он встал, убрал рисунки и спустился в мастерскую.

Тициан уже работал у мольберта. Он не обернулся, когда Лоренцо вошёл.

– Ты не спал, – сказал он. Это был не вопрос.

– Нет, маэстро.

– Ты рисовал её.

– Да.

Тициан помолчал. Потом произнёс – тихо, почти для себя:

– Твой отец тоже рисовал её мать. Я видел эти рисунки. Много лет назад.

Лоренцо замер.

– Вы знали?

– Я знаю больше, чем говорю. – Тициан наконец обернулся. Его глаза были усталыми, но в них горел огонь. – И когда-нибудь я расскажу тебе всё. Но не сейчас. Сейчас – работай. Учись. Стань мастером. Потому что тебе понадобятся все твои умения, чтобы выжить в том, что тебя ждёт.

Он снова повернулся к картине.

Лоренцо взял ступку и пестик, сел за стол и начал растирать краски.

Но мысли его были далеко.

«Твой отец тоже рисовал её мать».

Ещё одна нить. Ещё одна связь между прошлым и настоящим.

Он найдёт правду. Найдёт ответы на все вопросы.

И он спасёт Софью.

Это была не просто надежда. Это была клятва.

День прошёл в работе.

Лоренцо растирал краски, готовил холсты, мыл кисти – делал всё, что от него требовалось. Но внутри него горел огонь, который невозможно было погасить.

Вечером, когда работа закончилась, он вышел на улицу.

Венеция погружалась в сумерки. Карнавал продолжался – где-то играла музыка, смеялись люди, сверкали маски. Но Лоренцо не пошёл на площади.

Он пошёл к «Золотому льву».

Марко был там – как всегда, в своём углу, с кружкой вина и задумчивым видом. Он поднял глаза, когда Лоренцо подошёл.

– Я знал, что ты придёшь.

– Мне нужно знать больше, – сказал Лоренцо, садясь напротив. – Обо всём. О моём отце. О матери Софьи. О жемчужине. Обо всём.

Марко кивнул.

– Я расскажу тебе то, что знаю. Но предупреждаю: это не будет приятно слушать.

– Я готов.

– Хорошо. – Марко сделал глоток вина. – Тогда слушай. История началась много лет назад – когда твой отец был ещё молодым человеком. Он был членом «Братства Святой Софии» – тайного ордена, который охотился за сокровищами Палеологов. Он был одним из лучших – храбрым, умным, преданным делу.

– Что изменилось?

– Любовь. – Марко усмехнулся горько. – Всегда любовь. Он встретил женщину – Елену Ласкарис, наследницу Палеологов. Она была замужем – за Антонио Контарини, будущим дожем. Но они полюбили друг друга.

Лоренцо слушал, чувствуя, как сердце сжимается.

– Что было дальше?

– Твой отец понял, что Братство хочет использовать Елену – выкрасть жемчужину, получить доступ к сокровищам. Он решил предотвратить это. Украл третью часть манускрипта – ту, которую хранило Братство – и скрылся.

– Он хотел защитить её?

– Да. И это ему стоило жизни. – Марко помолчал. – Братство нашло его десять лет спустя. К тому времени Елена уже умерла – при родах Софьи. А твой отец… он думал, что опасность миновала. Он ошибся.

Лоренцо опустил голову.

– Значит, его убили из-за манускрипта?

– Да. Но манускрипт они так и не нашли. – Марко посмотрел на него. – И теперь они думают, что он у тебя. Или что ты знаешь, где он.

– Но я не знаю!

– Может быть, ты просто ещё не понял, что знаешь. – Марко допил вино. – Подумай, Лоренцо. Твой отец передал тебе что-нибудь перед смертью? Что-нибудь, что могло бы указать на местоположение манускрипта?

Лоренцо задумался. Медальон. Шпага. Несколько личных вещей.

И вдруг он вспомнил.

– Шрам, – прошептал он.

– Что?

– У меня на плече – шрам. С детства. Мать говорила, что это несчастный случай. Но отец… – он помолчал, вспоминая, – отец однажды сказал странную вещь. Что это – «метка, которая укажет путь».

Марко подался вперёд.

– Покажи.

Лоренцо снял рубашку и обнажил правое плечо. Там, на коже, был шрам – странной формы, похожий на… на что-то знакомое.

– Это не просто шрам, – сказал Марко медленно. – Это символ. Символ Братства Святой Софии. – Он вгляделся внимательнее. – Но здесь есть что-то ещё. Цифры. Буквы. Зашифрованные.

Лоренцо посмотрел на свой шрам – впервые по-настоящему. Он всегда считал его уродством, напоминанием о давней травме. Но теперь…

– Твой отец зашифровал информацию в твоём теле, – сказал Марко. – Так, чтобы никто не мог её найти – кроме того, кто знает, что искать.

– Что это за информация?

– Не знаю. – Марко покачал головой. – Но могу узнать. Дай мне время.

Лоренцо кивнул, надевая рубашку.

– Сколько?

– Несколько дней. Я знаю людей, которые разбираются в шифрах. – Марко встал. – А ты – будь осторожен. Братство теперь знает о тебе. Они не остановятся.

– Я знаю.

– И ещё кое-что. – Марко помедлил. – Чезаре Сфорца. Он тоже ищет сокровища. И он гораздо опаснее Братства.

– Почему?

– Потому что у него нет принципов. Братство верит в свою миссию – вернуть реликвии Церкви, восстановить славу крестоносцев. Это безумие, но хотя бы благородное безумие. А Чезаре… он просто хочет власти. И готов уничтожить всех, кто встанет у него на пути.

Он направился к выходу, но у двери остановился.

– Береги Софью, Лоренцо. Она – ключ ко всему. И она в большей опасности, чем думает.

Он вышел.

Лоренцо сидел неподвижно, глядя на дверь.

Шрам на его плече горел – словно напоминая о себе.

«Метка, которая укажет путь».

Его отец был мудрее, чем казалось. Он спрятал тайну в самом надёжном месте – в теле своего сына.

И теперь Лоренцо предстояло разгадать эту тайну.

Ради Софьи. Ради памяти отца. Ради себя самого.

Он поднялся и вышел из таверны.

Ночная Венеция раскинулась перед ним – тёмная, загадочная, полная опасностей.

Но он больше не боялся.

Он был готов.

Карнавал близился к концу. Ещё несколько дней безумия – и наступит Великий пост, время покаяния и тишины. Маски снимут, костюмы спрячут, и Венеция снова станет той, какой была всегда – городом торговцев и дожей, церквей и дворцов.

Но для Лоренцо время остановилось.

Он жил от встречи к встрече, от взгляда к взгляду, от слова к слову. Софья находила способы связаться с ним – записки, передаваемые через служанок, мимолётные встречи в церквях, короткие свидания в потаённых уголках города.

Каждая встреча была риском. Каждый поцелуй – подвигом.

Но они не могли остановиться.

– Мне страшно, – призналась Софья однажды. Они сидели в заброшенном саду за церковью Сан-Джованни, скрытые от посторонних глаз разросшимися кустами. – Чезаре приезжает через неделю. Свадьба назначена на конец месяца.

Лоренцо сжал её руку.

– Мы что-нибудь придумаем.

– Что? – Она посмотрела на него с отчаянием. – Бежать? Куда? У него везде шпионы. Он найдёт нас.

– Значит, нужно сделать так, чтобы он не захотел искать.

– Как?

– Пока не знаю. Но я найду способ. – Он поднял её руку и поцеловал. – Доверься мне.

Она улыбнулась – грустно, нежно.

– Я доверяю тебе больше, чем кому-либо. Это и пугает.

– Почему?

– Потому что те, кому я доверяла раньше, все меня предали. Или погибли.

Лоренцо обнял её.

– Я не предам. И не погибну. Клянусь.

Она прижалась к нему, и они сидели так, обнявшись, в тишине заброшенного сада. Вокруг них кружились лепестки увядших роз, где-то вдали пел карнавальный хор, и луна смотрела на них сквозь просветы в облаках.

Двое влюблённых в городе масок.

Двое беглецов от судьбы.

Двое – против всего мира.

Но пока они были вместе – пока их руки переплетались, пока их сердца бились в унисон – всё казалось возможным.

Даже невозможное.

Лоренцо вернулся в мастерскую поздно ночью. Он был уставшим, но счастливым – насколько можно быть счастливым в такой ситуации.

Но когда он поднялся в свою каморку, его ждал сюрприз.

На его койке лежала белая перчатка.

Женская. Шёлковая. Пропитанная ароматом роз.

Перчатка Софьи.

Рядом – записка: «Она уронила это. Подумал, вам захочется её сохранить. – М.»

Лоренцо взял перчатку и поднёс к лицу. Запах роз – её запах – окутал его, как объятие.

Он не знал, когда и где она уронила перчатку. Может быть, сегодня, в саду. Может быть, раньше, во время одной из их тайных встреч.

Но это не имело значения.

Важно было другое: Марко всё ещё следил за ними. Защищал их. Собирал свидетельства их любви – маленькие, хрупкие, драгоценные.

Лоренцо спрятал перчатку под подушку – рядом с жемчужиной – и лёг.

В ту ночь ему снилась Софья.

Она танцевала на площади Сан-Марко – в белом платье, в жемчужной маске, одна среди тысячи лиц. И он бежал к ней сквозь толпу, расталкивая маски, пробиваясь через море лжи.

Но когда он наконец добрался до неё – она исчезла.

Осталась только белая перчатка, пахнущая розами, падающая на мраморные плиты.

Он проснулся в холодном поту.

За окном занимался рассвет. Новый день в Венеции.

И он не знал, что этот день принесёт – радость или горе, надежду или отчаяние.

Но он знал одно: он не отступит.

Никогда.

Перчатка лежала под подушкой, тёплая и мягкая, как память о прикосновении любимых рук.

Лоренцо встал и начал готовиться к новому дню.

Карнавал продолжался.

И история – его история, история Софьи, история их любви – была ещё далека от завершения.

Она только начиналась.

Глава 3: Портрет незнакомки

Три дня прошло с той ночи, когда Марко рассказал Лоренцо правду о его отце. Три дня, которые юноша провёл в странном оцепенении – работая в мастерской, выполняя указания Тициана, но мыслями пребывая далеко, в лабиринтах прошлого, которые только начинали открываться перед ним.

Шрам на плече горел. Не физически – он давно зажил и не причинял боли – но Лоренцо постоянно чувствовал его присутствие, словно метка ожила и напоминала о себе. По ночам он разглядывал шрам в тусклом свете свечи, пытаясь разобрать символы, которые упомянул Марко. Но для непосвящённого глаза это была просто рубцовая ткань – причудливой формы, да, но не более того.

«Метка, которая укажет путь».

Слова отца преследовали его.

В то утро – четвёртый день после откровений – Лоренцо сидел в углу мастерской и растирал киноварь, как делал каждый день с момента своего прибытия в Венецию. Механическая работа освобождала разум, и он думал – о Софье, об отце, о переплетении судеб, которое связывало их семьи через годы и расстояния.

И рисовал.

Блокнот лежал рядом, и в перерывах между работой Лоренцо делал наброски. Он не мог остановиться – образ Софьи требовал воплощения, рвался из души на бумагу. Её глаза, тёмные и глубокие. Изгиб её бровей. Линия скул. Поворот головы, когда она смотрела на него в свете факелов.

Он рисовал её снова и снова – в маске и без, в белом платье и в тёмном плаще, танцующую и неподвижную. Каждый набросок был попыткой ухватить то неуловимое, что делало её единственной в мире.

– Покажи.

Голос Тициана раздался прямо над ухом. Лоренцо вздрогнул – он не слышал, как маэстро подошёл.

– Маэстро, я…

– Покажи, – повторил Тициан, и в его голосе не было ни гнева, ни осуждения – только спокойная настойчивость художника, который узнаёт в другом собрата по ремеслу.

Лоренцо протянул ему блокнот.

Тициан листал страницы молча. Его лицо оставалось непроницаемым, но Лоренцо видел, как слегка сузились глаза маэстро, как дрогнул уголок губ.

– Ты одержим, – сказал Тициан наконец.

– Да, маэстро.

– Это опасно.

– Знаю.

Тициан закрыл блокнот и вернул его Лоренцо.

– Одержимость – двуликий демон, – произнёс он, глядя куда-то в пространство. – Она может сделать тебя великим художником – или уничтожить. Всё зависит от того, сумеешь ли ты подчинить её себе, или она подчинит тебя.

– Как это сделать?

– Рисуй. – Тициан указал на блокнот. – Рисуй, пока не выплеснешь всё, что в тебе горит. Превращай страсть в линии, тоску – в тени, надежду – в свет. Художник не убегает от чувств – он преображает их.

Он помолчал, потом добавил:

– Но будь осторожен. Та, кого ты рисуешь… она не для тебя. И дело не только в её положении. Есть вещи, которых ты не знаешь.

– Какие вещи?

Тициан долго смотрел на него – тем проницательным взглядом, который видел душу сквозь плоть.

– Её семья… её наследие… это не просто титулы и богатство. Это бремя, которое тянется через века. Твой отец узнал об этом – и погиб. Я не хочу, чтобы ты повторил его путь.

– Вы много знаете о моём отце, маэстро. Больше, чем говорите.

– Возможно. – Тициан отвернулся к окну. – Но есть знания, которые лучше получать постепенно. Как яд – в малых дозах он может быть лекарством, в больших – убивает.

– Я не боюсь правды.

– Молодые никогда не боятся. В этом их сила – и их слабость. – Маэстро снова повернулся к нему. – Хорошо. Ты хочешь правды? Вот тебе правда. Твой отец любил мать Софьи Контарини. Любил так, как ты сейчас любишь её дочь. Это была запретная любовь – она была замужем за Антонио Контарини, человеком, который впоследствии стал дожем. Твой отец знал, что это безумие, но не мог остановиться.

Лоренцо слушал, затаив дыхание.

– Они встречались тайно, – продолжал Тициан. – Несколько лет. Я знаю это, потому что… потому что однажды твой отец пришёл ко мне. Попросил написать её портрет – маленький, такой, который можно спрятать в медальоне. Я согласился. Это был один из лучших моих портретов – и один из тех, которые я никогда не подписывал.

– Медальон… – прошептал Лоренцо. – Значит, вы…

– Да. Я написал портрет, который ты носишь на груди. – Тициан криво усмехнулся. – Ирония судьбы, не правда ли? Сын приходит к тому же художнику, к которому приходил отец. Влюбляется в дочь той, в кого был влюблён отец. История повторяется – но финал ещё не написан.

– Что случилось с ними? С моим отцом и… и с ней?

– Елена умерла при родах Софьи. Твой отец был раздавлен горем. Он уехал из Венеции, вернулся в Верону, женился на твоей матери. Думаю, он пытался забыть. Начать новую жизнь. – Тициан покачал головой. – Но прошлое не отпускало его. Оно настигло его десять лет спустя – в виде людей в чёрных плащах, которые искали то, что он украл.

– Манускрипт.

– Ты уже знаешь об этом. – Тициан не удивился. – Хорошо. Значит, тебе не нужно объяснять, насколько опасна игра, в которую ты ввязался.

– Я не играю, маэстро. Я люблю её.

– Любовь – самая опасная игра из всех. – Тициан положил руку ему на плечо. – Я не буду тебя отговаривать. Это бесполезно – я вижу огонь в твоих глазах. Тот же огонь, который был в глазах твоего отца. Но я могу дать тебе совет.

– Какой?

– Будь умнее его. Он действовал сердцем – и это его погубило. Ты должен действовать и сердцем, и разумом. Любовь – это пламя, но даже пламя нуждается в очаге, чтобы не сжечь дом.

Он отпустил плечо Лоренцо и вернулся к своему мольберту.

– А теперь – за работу. Киноварь сама себя не разотрёт.

Вечером Лоренцо отправился в «Золотой лев».

Таверна была полна народу – карнавал приближался к своему завершению, и венецианцы праздновали с удвоенным рвением, словно пытаясь выжать из оставшихся дней каждую каплю веселья. Музыка гремела, вино лилось рекой, в воздухе висел густой запах жареного мяса и пряностей.

Марко сидел на своём обычном месте, но рядом с ним была Джанна – хозяйка таверны. Они о чём-то негромко разговаривали, и когда Лоренцо подошёл, оба замолчали.

– Садись, – сказал Марко, указывая на свободный стул. – Мы как раз говорили о тебе.

– Обо мне?

– О твоей… ситуации. – Джанна окинула его внимательным взглядом. – Марко рассказал мне кое-что. Не всё, но достаточно. И я подумала, что тебе следует знать одну историю.

– Какую историю?

Джанна оглянулась по сторонам, убеждаясь, что никто не подслушивает, потом наклонилась ближе.

– Историю о жемчужине, – прошептала она. – О «Слезе Византии». Ту, которую не рассказывают в приличном обществе.

Лоренцо подался вперёд.

– Я слушаю.

– Много лет назад – ещё до моего рождения – в Венецию приехала женщина. Гречанка из знатного рода, беженка из павшего Константинополя. Она привезла с собой жемчужину – огромную, розовую, необычайной красоты. Говорили, что это слеза Богородицы, застывшая в раковине. Говорили, что она дарует своему владельцу невероятную удачу.

– И что случилось?

– Женщина вышла замуж за венецианского дворянина. Родила ему дочь. А потом… – Джанна помолчала, – потом начались несчастья. Муж её погиб при странных обстоятельствах. Сама она умерла от болезни, которую никто не мог объяснить. Дочь выдали замуж за другого дворянина – и он тоже погиб. И так – из поколения в поколение. Каждый, кто владел жемчужиной, терял близких. Мужей, братьев, сыновей.

– Вы говорите о проклятии?

– Я говорю о том, что говорят люди. – Джанна пожала плечами. – Может, это просто совпадения. Может, враги семьи. Может, яд и кинжалы, а не проклятие. Но факт остаётся фактом: жемчужина приносит несчастье.

– Елена Ласкарис, – сказал Марко. – Мать Софьи. Она тоже умерла молодой. И её мать до неё. И мать её матери.

– Все женщины этого рода умирают при родах или вскоре после них, – добавила Джанна. – Все, кто носил жемчужину. Кроме одной.

– Софьи, – догадался Лоренцо.

– Да. Она единственная выжила. И теперь она – последняя. Последняя в роду Ласкарисов. Последняя хранительница жемчужины. И последняя надежда…

– На что?

Джанна и Марко переглянулись.

– На то, чтобы разорвать круг, – сказала Джанна. – Говорят, что проклятие можно снять. Если найти сокровища, которые были спрятаны вместе с картой. Среди них есть… что-то. Что-то, что освободит род Ласкарисов от бремени, которое они несут.

– Что именно?

– Этого никто не знает. Может, реликвия. Может, документ. Может, само знание. – Джанна допила вино и поднялась. – Но я знаю одно: если ты хочешь быть с Софьей Контарини, тебе придётся найти эти сокровища. И снять проклятие. Иначе…

Она не договорила, но смысл был ясен.

Иначе Софья умрёт. Как её мать. Как все женщины её рода до неё.

Джанна ушла, оставив Лоренцо и Марко наедине.

– Ты веришь в проклятия? – спросил Лоренцо.

– Я верю в яды, кинжалы и людей, которые готовы убивать ради сокровищ, – ответил Марко. – Но если Софья верит в проклятие – а она, скорее всего, верит, потому что выросла с этой историей – то это имеет значение. Страх может убить не хуже клинка.

Лоренцо кивнул. Он вспомнил слова Софьи: «Это не просто запретная любовь. Это гораздо больше. Гораздо опаснее». Теперь он понимал, что она имела в виду.

– Что ты узнал о шраме? – спросил он.

– Кое-что. – Марко достал из кармана сложенный лист бумаги. – Я показал рисунок шрама одному человеку. Специалисту по шифрам. Он сказал, что это старый код – тот, которым пользовались тамплиеры, а потом их наследники.

– И что он означает?

– Координаты. – Марко развернул бумагу. – Широта и долгота. Место где-то в Падуе.

– В Падуе?

– Да. Скорее всего, там спрятана третья часть манускрипта. Та, которую украл твой отец.

Лоренцо смотрел на цифры, выведенные на бумаге. Такие простые – и такие важные.

– Нужно ехать в Падую.

– Не так быстро. – Марко забрал бумагу обратно. – Во-первых, мы не знаем точно, что там. Во-вторых, Братство наверняка следит за тобой. Если ты сорвёшься в Падую, они пойдут следом. В-третьих…

– Что – в-третьих?

– В-третьих, завтра в Венецию прибывает Чезаре Сфорца.

Лоренцо почувствовал, как по спине пробежал холодок.

– Жених Софьи.

– Он самый. – Марко кивнул. – Советник миланского герцога, внебрачный сын покойного правителя, человек с амбициями, которые простираются далеко за пределы Милана. И, по слухам, человек, который не остановится ни перед чем ради своих целей.

– Софья говорила, что он убил её брата.

– Возможно. Доказательств нет, но слухи ходят давно. – Марко понизил голос. – Чезаре опасен, Лоренцо. Опаснее Братства, опаснее турок, опаснее кого бы то ни было. Он умён, безжалостен и хорошо информирован. Если он узнает о тебе и Софье…

– Он уже знает, – сказал Лоренцо мрачно. – Или скоро узнает. В этом городе нет секретов.

– Верно. Поэтому тебе нужно быть очень, очень осторожным. – Марко допил вино. – А теперь иди домой и выспись. Завтра начнётся новая глава этой истории. И она будет… интересной.

Ночью Лоренцо не мог уснуть.

Он лежал на койке, глядя в темноту, и думал. О проклятии. О сокровищах. О Чезаре Сфорца, который прибывал завтра. О Софье, которая была заперта во дворце, окружённая врагами.

Он достал медальон и открыл его. Лицо Елены Ласкарис смотрело на него – прекрасное, печальное, мёртвое уже двадцать лет.

«Она умерла молодой», – подумал он. – «Как все женщины её рода. И Софья…»

Нет. Он не позволит этому случиться.

Он закрыл медальон и сжал его в кулаке.

– Клянусь, – прошептал он в темноту. – Клянусь твоей памятью, Елена. Я спасу твою дочь. Чего бы это ни стоило.

Темнота не ответила. Но Лоренцо показалось, что где-то далеко, на грани слышимости, прозвучал вздох – лёгкий, как дуновение ветра, нежный, как материнская ласка.

Он закрыл глаза и наконец уснул.

Утро следующего дня выдалось серым и промозглым. Туман поднимался с каналов, окутывая город призрачной пеленой. Венеция казалась нереальной – словно декорация к пьесе, которую вот-вот унесёт ветер.

Лоренцо работал в мастерской, когда услышал шум на улице. Крики, топот копыт, звуки труб. Он подошёл к окну и увидел процессию, движущуюся по набережной.

Впереди ехали всадники в чёрно-красных цветах Милана. За ними – карета, богато украшенная золотом и гербами. За каретой – ещё всадники, слуги, повозки с багажом.

Чезаре Сфорца прибыл в Венецию.

– Смотришь на своего соперника? – раздался голос Тициана за спиной.

Лоренцо обернулся. Маэстро стоял рядом, тоже глядя на процессию.

– Это он?

– Он самый. Граф ди Маласпина, советник герцога, будущий муж Софьи Контарини. – Тициан скривил губы. – Красивый мужчина, если верить портретам. Холодный, как лёд, и острый, как клинок.

– Вы его знаете?

– Встречались однажды. Он хотел, чтобы я написал его портрет. Я отказался.

– Почему?

– Потому что не пишу портреты людей, чьи души пусты. – Тициан отвернулся от окна. – Чезаре Сфорца – человек без совести. Он улыбается, когда убивает. Он говорит о чести, планируя предательство. Он… – маэстро помолчал, подбирая слова, – он опасен, Лоренцо. Опаснее, чем ты можешь себе представить.

– Я знаю.

– Нет, ты не знаешь. – Тициан посмотрел на него. – Ты думаешь, что знаешь, но это не так. Чезаре – не просто жестокий человек. Он – стратег. Он просчитывает каждый шаг на десять ходов вперёд. Если ты встанешь у него на пути, он уничтожит тебя – не сгоряча, не в гневе, а хладнокровно, методично, как давят муху.

– Что же мне делать?

– Быть умнее. – Тициан положил руку ему на плечо. – Не бросать ему вызов открыто. Не показывать своих чувств. Играть по его правилам – до тех пор, пока не найдёшь способ их изменить.

– А если я не смогу?

– Тогда погибнешь. Как твой отец. Как многие до него. – Маэстро вздохнул. – Но я верю в тебя, Лоренцо. В твоих глазах – не только огонь, но и разум. Ты можешь победить. Если захочешь.

Он отпустил его плечо и вернулся к работе.

Лоренцо ещё раз посмотрел в окно. Процессия уже скрылась за поворотом, но эхо её присутствия словно висело в воздухе.

Чезаре Сфорца был здесь.

Игра началась.

Три дня спустя Лоренцо получил послание.

Это было официальное приглашение, доставленное курьером в ливрее дожа: его вызывали во дворец для работы. Дож Антонио Контарини желал, чтобы молодой художник из мастерской Тициана написал портрет его дочери – в подарок будущему мужу.

Лоренцо читал эти строки, и руки его дрожали.

Портрет Софьи. Официальный заказ. Возможность быть рядом с ней – законно, открыто.

Но также – ловушка?

Он показал приглашение Тициану. Маэстро прочитал его и нахмурился.

– Странно, – сказал он. – Обычно такие заказы поручают мне. Или кому-то из признанных мастеров. Почему они выбрали тебя?

– Может быть, потому что я – ваш ученик?

– Может быть. – Тициан не выглядел убеждённым. – Или потому, что кто-то хочет посмотреть на тебя поближе. Узнать, кто ты такой и чего стоишь.

– Вы думаете, это связано с…

– С Софьей? Возможно. С твоим отцом? Тоже возможно. С Чезаре Сфорца? – Тициан пожал плечами. – В этом городе всё связано со всем. Ни один шаг не делается случайно.

– Мне отказаться?

– Нет. – Маэстро покачал головой. – Отказ вызовет подозрения. Ты пойдёшь и напишешь портрет. Но будь осторожен. Смотри, слушай, запоминай – и не показывай своих истинных чувств.

– Я постараюсь.

– Постарайся очень сильно. – Тициан взял его за плечи и посмотрел в глаза. – Это твой первый настоящий экзамен, Лоренцо. Не как художника – как человека. От того, как ты его сдашь, зависит твоя жизнь. И, возможно, жизнь Софьи.

На следующее утро Лоренцо явился во Дворец дожей.

Величественное здание подавляло своими размерами. Готические арки, мраморные колонны, стены, покрытые фресками великих мастеров – всё здесь говорило о власти, богатстве, многовековой славе Венецианской республики.

Лоренцо провели через анфиладу залов, каждый из которых был прекраснее предыдущего. Он видел «Рай» Тинторетто, занимавший целую стену. Видел потолки, расписанные Веронезе. Видел золото, мрамор, бархат – бесконечную роскошь, от которой кружилась голова.

Наконец его ввели в небольшую комнату с окнами, выходящими на лагуну. Здесь было тихо, светло и почти уютно – насколько вообще может быть уютно во дворце правителя.

– Подождите здесь, – сказал слуга и вышел.

Лоренцо остался один. Он поставил мольберт у окна, разложил краски, приготовил палитру. Руки всё ещё дрожали, но он заставил себя успокоиться.

«Ты – художник», – сказал он себе. – «Ты пришёл сюда работать. Веди себя соответственно».

Дверь открылась.

Вошла Софья.

Она была в светло-голубом платье, расшитом серебряными нитями, с волосами, убранными в сложную причёску, украшенную жемчугом. На шее – знаменитая жемчужина, «Слеза Византии», висевшая на тонкой золотой цепочке.

Рядом с ней – пожилая женщина в тёмном платье. Дуэнья.

– Синьор Фальконе, – произнесла Софья ровным, бесстрастным голосом. – Благодарю вас за то, что приняли этот заказ.

– Для меня это честь, синьорина, – ответил Лоренцо, склоняя голову.

Их глаза встретились на мгновение – и в этом мгновении было всё: любовь, страх, надежда, отчаяние. Но потом Софья отвела взгляд, и маска вернулась на её лицо.

– Донна Маргарита будет присутствовать во время сеансов, – сказала она, указывая на дуэнью. – Это требование моего отца.

– Разумеется, синьорина.

Софья села в кресло у окна, приняв позу, очевидно отрепетированную заранее. Свет падал на её лицо, подчёркивая скулы и создавая мягкие тени под глазами.

– Можете приступать, – сказала она.

Лоренцо взял уголь и начал набрасывать контуры.

Первые минуты прошли в молчании. Дуэнья сидела в углу, перебирая чётки. Софья смотрела в окно, неподвижная, как статуя.

– Вы позволите спросить, синьорина, – произнёс Лоренцо, не отрываясь от работы, – в какой позе вы хотели бы быть изображены?

– Это решает художник, – ответила Софья. – Я полагаюсь на ваш вкус.

– Тогда, с вашего позволения, я бы предложил немного изменить положение. – Он подошёл к ней и осторожно, едва касаясь, поправил наклон её головы. – Вот так. Свет падает лучше.

Его пальцы коснулись её подбородка – и он почувствовал, как она вздрогнула. Едва заметно, но достаточно, чтобы он понял: она чувствует то же, что и он.

– Благодарю, – прошептала она.

– Не за что, синьорина.

Он вернулся к мольберту и продолжил работу.

Так прошёл первый сеанс.

Сеансы продолжались каждый день. Утром Лоренцо приходил во дворец, работал до полудня, потом возвращался в мастерскую. Вечером – рисовал по памяти, пытаясь ухватить то, что не мог запечатлеть при свидетеле.

Дуэнья присутствовала всегда. Она сидела в своём углу, молчаливая и неподвижная, но Лоренцо чувствовал на себе её взгляд – бдительный, настороженный.

И всё же они находили способы общаться.

Записки, передаваемые при мимолётных прикосновениях. Взгляды, которые говорили больше, чем слова. Шёпот, когда дуэнья на мгновение задрёмывала.

– Чезаре следит за мной, – сказала Софья однажды, когда донна Маргарита закрыла глаза, убаюканная теплом от камина. – Его люди повсюду. Я не могу и шагу ступить без того, чтобы кто-то не доложил ему.

– Он знает обо мне?

– Пока нет. Или знает, но не считает угрозой. – Она горько усмехнулась. – Для него ты – просто художник. Слуга. Человек, недостойный внимания.

– Это хорошо или плохо?

– Пока – хорошо. Но если он узнает правду… – Она не договорила, но Лоренцо понял.

– Когда свадьба? – спросил он.

– Через три недели. После окончания карнавала. – Её голос дрогнул. – Мой отец… он не даст мне отказаться. Это политический союз. Венеция нуждается в Милане.

– А чего хотите вы?

– Того, чего хочу я, не существует. – Она посмотрела на него – и в её глазах была такая боль, что Лоренцо захотелось бросить всё, схватить её и бежать – куда угодно, лишь бы подальше от этого золотого плена. – Я хочу свободы. Хочу любви. Хочу жить так, как выберу сама. Но я – дочь дожа. Моя жизнь мне не принадлежит.

– А если бы вы нашли сокровища? – спросил он осторожно. – Те, о которых говорит легенда?

Софья вздрогнула.

– Откуда вы знаете о сокровищах?

– Мне рассказали. – Он не стал уточнять кто. – Говорят, что тот, кто их найдёт, обретёт власть над своей судьбой.

– Красивая сказка. – Она отвернулась к окну. – Моя бабушка верила в неё. И моя мать. Они искали – и не нашли. Может быть, сокровищ вообще не существует.

– А жемчужина? Карта внутри неё?

– Вы много знаете, синьор Фальконе. – Софья посмотрела на него с новым интересом. – Слишком много для простого художника.

– Я не простой художник. – Он выдержал её взгляд. – Мой отец был связан с этой историей. И, кажется, погиб из-за неё.

– Ваш отец?

– Марко Фальконе. Он любил вашу мать.

Софья побледнела.

– Это правда? – прошептала она. – Вы… вы сын того человека?

– Да. – Лоренцо достал медальон из-под рубашки и показал ей. – Он носил её портрет на сердце. Всю жизнь.

Софья смотрела на медальон, и по её щекам текли слёзы.

– Моя мать, – прошептала она. – Я почти не помню её лицо. Только голос. Она пела мне колыбельные на греческом…

– Тициан написал этот портрет. Много лет назад.

– Тициан… – Софья закрыла глаза. – Значит, всё это время… Вы были рядом. Сын человека, которого она любила. А я и не знала.

– Теперь знаете.

Дуэнья зашевелилась, и они мгновенно замолчали. Лоренцо вернулся к мольберту, Софья – к своей позе. Но что-то изменилось между ними. Что-то важное.

Они были не просто влюблёнными, вынужденными скрываться.

Они были наследниками общей истории. Детьми людей, которых разлучила судьба.

И теперь – теперь у них был шанс всё исправить.

Той ночью Лоренцо снова встретился с Марко.

Они сидели в «Золотом льве», в дальнем углу, где их никто не мог услышать.

– Чезаре начал расспрашивать о тебе, – сказал Марко без предисловий. – Его люди были в мастерской Тициана. Задавали вопросы о молодом художнике из Вероны.

– Что они узнали?

– Немного. Тициан не дурак – он рассказал только то, что и так известно всем. Но сам факт, что Чезаре интересуется тобой… – Марко покачал головой. – Это плохой знак.

– Может, он просто хочет убедиться, что художник, пишущий портрет его невесты, достаточно хорош?

– Может. А может, кто-то донёс ему о твоих… встречах с Софьей.

– Мы были осторожны.

– В этом городе невозможно быть достаточно осторожным. – Марко допил вино. – Слушай, Лоренцо. Я навёл ещё справки о координатах из твоего шрама. Место, на которое они указывают – это старое аббатство под Падуей. Заброшенное уже лет сто.

– Значит, там спрятан манускрипт?

– Возможно. Но есть проблема. – Марко понизил голос. – За аббатством следят. Люди Братства. Они не знают точного места, но подозревают, что оно там.

– Как нам добраться туда, не привлекая внимания?

– Это сложно. Но не невозможно. – Марко достал из кармана сложенную бумагу. – У меня есть план. Но для его выполнения нам понадобится помощь.

– Чья?

– Софьи.

Лоренцо покачал головой.

– Нет. Она и так в опасности. Я не хочу втягивать её ещё глубже.

– Она уже втянута, друг мой. Глубже некуда. – Марко развернул бумагу. – Смотри. Через неделю – большой приём в честь помолвки. Весь двор будет во дворце. Охрана максимальная внутри – и минимальная снаружи. Это наш шанс.

– Шанс на что?

– Уехать в Падую. Ты, я и – если она согласится – Софья. Найти манускрипт. Вернуться до того, как нас хватятся.

– Это безумие.

– Да. Но разве не этим мы занимаемся всё это время? – Марко усмехнулся. – Безумие – наше ремесло, Лоренцо. И пока что оно нам служит неплохо.

Лоренцо смотрел на план. Маршруты, время, детали – всё было продумано до мелочей. Марко был профессионалом; это было видно.

– Хорошо, – сказал он наконец. – Поговорю с Софьей. Но решение – за ней.

– Справедливо. – Марко свернул бумагу. – А теперь – новости похуже.

– Что ещё?

– Магистр Бальтазар. Глава Братства Святой Софии. Он тоже прибыл в Венецию. Инкогнито, разумеется, но мои источники надёжны.

– Зачем?

– За тем же, за чем все. За жемчужиной. За сокровищами. За Софьей. – Марко встал. – Игра становится всё опаснее, Лоренцо. Скоро все фигуры соберутся на одной доске. И тогда…

– Что тогда?

– Тогда начнётся настоящая партия. И горе тому, кто окажется пешкой.

На следующий день, во время очередного сеанса, Лоренцо рассказал Софье о плане.

Дуэнья снова задремала – жара в комнате и монотонный скрип угля по холсту действовали на неё усыпляюще.

– Это опасно, – сказала Софья, выслушав его. – Очень опасно.

– Знаю. Поэтому решение за вами.

– А если мы не найдём манускрипт? Или если нас поймают?

– Тогда… – Лоренцо помолчал. – Тогда мы хотя бы попытаемся. Это лучше, чем сдаться без боя.

Софья смотрела на него долгим, испытующим взглядом.

– Вы странный человек, Лоренцо Фальконе, – сказала она наконец. – Любой другой на вашем месте давно бы сбежал. Забыл меня. Начал новую жизнь где-нибудь далеко от всего этого безумия.

– Любой другой – возможно. Но я – не любой другой.

– Почему?

– Потому что я люблю вас. – Он сказал это просто, без пафоса. – И потому что история наших семей – это и моя история тоже. Я не могу от неё убежать. Могу только попытаться её изменить.

Софья молчала. Потом – медленно, будто решаясь на что-то важное – протянула руку и коснулась его ладони.

– Хорошо, – прошептала она. – Я согласна.

– Вы уверены?

– Нет. – Она улыбнулась – грустно, нежно. – Но разве это имеет значение? Жизнь, которая меня ждёт, если я останусь – это не жизнь. Это медленная смерть. Лучше рискнуть и проиграть, чем сдаться без борьбы.

Дуэнья зашевелилась, и они отпустили друг друга. Но договор был заключён.

Через неделю – во время приёма в честь помолвки – они попытаются изменить свою судьбу.

Оставшиеся дни прошли в лихорадочной подготовке.

Марко добывал лошадей, документы, оружие. Лоренцо заканчивал портрет – и одновременно планировал маршрут. Софья изучала расположение комнат во дворце, искала пути, по которым можно было бы незаметно выбраться.

Портрет продвигался хорошо – даже слишком хорошо. Лоренцо вкладывал в него всё: свою любовь, своё отчаяние, свою надежду. Софья на холсте была живой – более живой, чем на парадных портретах, которые украшали стены дворца.

– Вы талантливы, – сказал ему дож Антонио Контарини, когда пришёл посмотреть на работу.

Это был высокий, сухощавый человек лет шестидесяти, с лицом, высеченным из камня, и глазами, в которых не было ни тепла, ни холода – только бесконечная усталость.

– Благодарю, ваша светлость, – ответил Лоренцо, склоняя голову.

– Вы уловили что-то… – дож помедлил, подбирая слова, – что-то особенное в моей дочери. То, чего другие не видят.

– Я стараюсь, ваша светлость.

– Стараетесь. – Дож кивнул. – Это хорошо. Старание – добродетель. – Он повернулся к Софье. – Граф Сфорца будет доволен. Это достойный подарок.

Софья молчала, опустив глаза.

Дож ещё раз посмотрел на портрет, потом на Лоренцо – и в его взгляде мелькнуло что-то странное. Подозрение? Понимание? Сожаление?

– Заканчивайте работу, художник, – сказал он. – Приём – через три дня. Портрет должен быть готов.

– Будет готов, ваша светлость.

Дож вышел, и в комнате стало легче дышать.

– Он знает, – прошептала Софья, когда дверь закрылась.

– Знает что?

– Всё. Или почти всё. – Она покачала головой. – Мой отец не дурак. Он видит, как ты на меня смотришь. Как я на тебя смотрю. Он знает.

– Тогда почему не остановит нас?

– Потому что… – Софья помолчала. – Потому что, может быть, часть его хочет, чтобы мы сбежали. Чтобы я была свободна. Чтобы ему не пришлось отдавать меня человеку, которого он сам презирает.

– Он презирает Чезаре?

– Он боится его. А для моего отца это одно и то же. – Софья посмотрела в окно. – Дож Венеции – один из самых могущественных людей в мире. Но даже он не свободен. Даже он – пешка в чужой игре.

Лоренцо подошёл к ней и осторожно взял за руку.

– Через три дня всё изменится, – сказал он. – Я обещаю.

– Не обещай того, чего не можешь выполнить.

– Тогда обещаю, что попытаюсь. Изо всех сил.

Она посмотрела на него – и в её глазах, впервые за много дней, блеснул огонёк надежды.

– Этого достаточно, – прошептала она. – Этого достаточно.

Накануне приёма Лоренцо встретился с Марко в последний раз.

Они стояли на крыше заброшенного дома у края Венеции, глядя на закат над лагуной. Вода горела золотом и алым, и город казался ненастоящим – сказочным видением, готовым раствориться в наступающей темноте.

– Всё готово, – сказал Марко. – Лошади ждут в Местре. Лодка – у пристани Сан-Джорджо. Документы – на имя торговцев из Падуи.

– А оружие?

– Две шпаги, три кинжала, арбалет. – Марко усмехнулся. – Надеюсь, не понадобятся.

– Я тоже.

Они помолчали, глядя на закат.

– Знаешь, – сказал Марко наконец, – когда ты только появился в Венеции, я думал – ещё один наивный провинциал, которого сожрёт этот город. Такие приезжают сотнями и исчезают без следа.

– А теперь?

– Теперь… – Марко покачал головой. – Теперь я думаю, что, может быть, ты – тот, кто изменит правила игры. Или погибнет, пытаясь.

– Ободряющая перспектива.

– Правда редко бывает ободряющей. – Марко повернулся к нему. – Слушай, Лоренцо. Что бы ни случилось завтра – помни: ты не один. Я буду рядом. И я сделаю всё, чтобы вы с Софьей ушли.

– Почему?

– Почему – что?

– Почему ты помогаешь мне? – Лоренцо посмотрел на него. – Ты – шпион Совета Десяти. Твоя работа – защищать Венецию. А то, что мы делаем – это измена. Или, по крайней мере, близко к измене.

Марко долго молчал.

– Потому что я устал, – сказал он наконец. – Устал от лжи. От масок. От того, что каждый день приходится предавать кого-то, чтобы служить чему-то. – Он вздохнул. – Я шпион, да. Но я также человек. И иногда… иногда хочется сделать что-то правильное. Не для Совета. Не для Венеции. Просто – правильное.

– Спасибо.

– Не благодари. – Марко отвернулся. – Благодарить будешь, когда всё закончится. Если закончится хорошо.

Солнце село, и темнота начала сгущаться вокруг них.

– Пора, – сказал Марко. – Завтра рано вставать.

– Да. Пора.

Они спустились с крыши и разошлись в разные стороны. Лоренцо – в мастерскую, чтобы провести последнюю ночь перед тем, как всё изменится. Марко – туда, куда уходят шпионы, когда наступает темнота.

Венеция спала вокруг них – или делала вид, что спит. На самом деле этот город никогда не спал по-настоящему. Под покровом ночи плелись интриги, заключались сделки, совершались преступления. Маски сменяли маски, и никто не знал, какое лицо скрывается под следующей.

Но завтра – завтра всё могло измениться.

Или закончиться.

Лоренцо шёл по тёмным улицам и думал о Софье. О её глазах, её улыбке, её прикосновении. О том, как она говорила: «Лучше рискнуть и проиграть, чем сдаться без борьбы».

Она была права.

Жизнь без борьбы – это не жизнь.

Он дошёл до мастерской, поднялся в свою каморку и лёг на койку.

Сон не шёл. Он лежал, глядя в темноту, и мысленно проходил план снова и снова. Лодка, лошади, документы, маршрут. Всё должно было сработать. Всё было продумано.

Но он знал: в таких делах ничего нельзя предсказать. Один неверный шаг – и всё рухнет.

«Не думай об этом», – сказал он себе. – «Думай о Софье. О том, ради чего ты это делаешь».

Он достал медальон и открыл его. Лицо Елены смотрело на него из темноты – прекрасное, печальное, мёртвое.

«Я не подведу», – пообещал он ей мысленно. – «Я спасу твою дочь. Или погибну, пытаясь».

Он закрыл медальон и прижал его к груди.

И наконец уснул.

День приёма выдался солнечным и ясным – словно сама природа решила посмеяться над теми, кто готовился к побегу под покровом тьмы.

Лоренцо провёл утро в мастерской, нанося последние штрихи на портрет. Софья смотрела на него с холста – живая, дышащая, прекрасная. Это была лучшая его работа. И, возможно, последняя.

– Хорошо, – сказал Тициан, осмотрев портрет. – Очень хорошо. Ты превзошёл себя.

– Благодарю, маэстро.

– Не благодари. – Тициан посмотрел на него. – Ты ведь не вернёшься, правда?

Лоренцо вздрогнул.

– Маэстро?

– Не притворяйся. – Тициан усмехнулся. – Я не слепой и не глухой. Я знаю, что ты задумал. И я не буду тебя останавливать.

– Почему?

– Потому что на твоём месте я поступил бы так же. – Маэстро положил руку ему на плечо. – Иди, Лоренцо. Делай то, что должен. И если всё получится… – он помедлил, – если всё получится, возвращайся. Я буду ждать.

– А если не получится?

– Тогда я буду помнить тебя. Как помню всех, кто осмелился бросить вызов судьбе. – Тициан сжал его плечо. – Удачи, мальчик. Она тебе понадобится.

Он отпустил его и вернулся к работе.

Лоренцо постоял ещё мгновение, глядя на человека, который за эти недели стал для него больше, чем учителем. Потом поклонился – молча, низко – и вышел.

Вечер наступил слишком быстро.

Дворец дожей сиял тысячами свечей. Гости прибывали в нарядных гондолах, поднимались по мраморным ступеням, исчезали в сверкающем чреве дворца. Музыка, смех, звон бокалов – всё смешивалось в одну оглушительную симфонию праздника.

Лоренцо стоял в тени колонны, наблюдая. На нём была тёмная одежда слуги – Марко достал её накануне. В таком наряде он мог передвигаться по дворцу, не привлекая внимания.

«Двадцать минут», – сказал Марко. – «Ровно в девять. Софья выйдет через боковую дверь в восточном крыле. Ты будешь её ждать».

Девять без четверти. Ещё пятнадцать минут.

Лоренцо двинулся сквозь толпу, стараясь держаться у стен. Он видел гостей – дворян в шёлках и бархате, дам в драгоценностях, послов, кардиналов, генералов. Вся элита Италии собралась здесь, чтобы отпраздновать помолвку дочери дожа.

И среди них – он увидел его.

Чезаре Сфорца.

Граф стоял в центре зала, окружённый свитой. Высокий, светловолосый, с лицом, высеченным из мрамора, и глазами, холодными, как зимнее море. На щеке – тонкий шрам, делавший его ещё более зловещим.

Он смеялся над чем-то, что сказал один из собеседников, но смех этот был механическим, пустым – как у человека, который давно разучился веселиться по-настоящему.

Лоренцо почувствовал, как по спине пробежал холодок.

«Это мой враг», – подумал он. – «Человек, который хочет забрать Софью. Который, возможно, убил её брата. Который…»

В этот момент Чезаре повернул голову – и их взгляды встретились.

Лоренцо замер.

Глаза графа – льдистые, пронзительные – смотрели прямо на него. Секунду, две, три. Потом Чезаре отвернулся и продолжил разговор, словно ничего не произошло.

Но Лоренцо знал: он был замечен.

«Быстрее», – подумал он. – «Нужно действовать быстрее».

Он ускорил шаг и направился к восточному крылу.

Боковая дверь была там, где говорил Марко – неприметная, скрытая за гобеленом. Лоренцо встал рядом, прислонившись к стене, и ждал.

Без пяти девять. Без трёх. Без одной.

Девять.

Дверь открылась, и в коридор выскользнула Софья.

На ней было простое тёмное платье – совсем не то, в котором она появилась на приёме. Волосы убраны под капюшон, лицо бледно, глаза блестят.

– Идём, – шепнул Лоренцо, хватая её за руку.

Они двинулись по коридору, сворачивая в боковые проходы, спускаясь по лестницам. Марко подробно описал маршрут, и Лоренцо знал его наизусть.

– Охрана? – спросил он шёпотом.

– Отвлечена. – Софья тяжело дышала. – Марко устроил какой-то переполох в западном крыле.

– Хорошо. Продолжаем.

Они вышли через служебный вход – тот, которым пользовались поставщики и слуги. Во дворе было темно и тихо. Лодка ждала у причала – маленькая, неприметная.

– Садись, – сказал Лоренцо, помогая Софье спуститься.

Он оттолкнулся от причала, и лодка заскользила по тёмной воде канала.

«Получилось», – подумал он. – «Мы сделали это. Мы…»

– Стой!

Голос раздался из темноты – резкий, властный.

Лоренцо обернулся.

На причале стоял человек. Высокий, в тёмном плаще. Факел в его руке освещал лицо – и Лоренцо узнал его.

Чезаре Сфорца.

– Я знал, что вы попытаетесь, – сказал граф, и в его голосе звучало что-то похожее на уважение. – Должен признать – неплохой план. Почти сработал.

– Отпустите нас, – сказал Лоренцо. – Вам не нужна Софья. Вам нужна жемчужина.

– Верно. – Чезаре кивнул. – Но жемчужина – у неё. А значит, мне нужна она.

– Я отдам вам жемчужину, – вмешалась Софья. – Только отпустите его.

– Нет! – Лоренцо обернулся к ней. – Не смей…

– Трогательно, – перебил Чезаре. – Но боюсь, что переговоры окончены. – Он щёлкнул пальцами.

Из темноты вышли люди – пять, шесть, семь. Все вооружены. Все в чёрном.

Лоренцо понял: они в ловушке.

– Возвращайтесь на причал, – приказал Чезаре. – Медленно. Без резких движений.

Лоренцо колебался. Он мог попытаться уплыть – но они бы не успели. Арбалетные болты летят быстрее вёсел.

– Делай, как он говорит, – прошептала Софья. – Пожалуйста.

Он посмотрел на неё – и увидел в её глазах не страх, а решимость. Она что-то задумала.

Он подчинился.

Лодка вернулась к причалу. Чезаре смотрел на них сверху – как хозяин смотрит на беглых рабов.

– Художник, – сказал он, обращаясь к Лоренцо. – Вы доставили мне немало хлопот. Но я должен признать – вы храбрец. Глупый храбрец, но всё же.

– Что вы собираетесь с нами делать?

– С вами? – Чезаре улыбнулся. – Вас я убью. Простите, но вы слишком опасны, чтобы оставлять в живых. А синьорина Контарини… – он повернулся к Софье, – синьорина станет моей женой. Как и было запланировано.

– Никогда, – процедила Софья.

– О, поверьте, станете. – Чезаре шагнул ближе. – У меня есть методы убеждения, которые… – он не договорил.

Потому что в этот момент раздался свист – и один из его людей упал с арбалетным болтом в груди.

– Что?! – Чезаре обернулся.

Из темноты вылетела ещё одна тень – и ещё один человек упал.

– Беги! – крикнул знакомый голос. Марко!

Лоренцо не стал ждать. Он схватил Софью и прыгнул в воду.

Холод обжёг тело, но он не остановился. Он плыл, увлекая Софью за собой, прочь от причала, прочь от Чезаре, прочь от смерти.

Позади слышались крики, выстрелы, звон стали. Марко отвлекал их, давая им время.

Они плыли долго – или так казалось. Наконец Лоренцо нащупал ногами дно и вытащил Софью на берег.

Они были у какой-то заброшенной пристани, далеко от дворца.

– Ты цела? – спросил он.

– Да. – Софья дрожала от холода. – А ты?

– Тоже. – Он обнял её, пытаясь согреть. – Нам нужно уходить. Сейчас.

– А Марко?

Лоренцо посмотрел в сторону дворца. Там ещё мелькали огни факелов, слышались крики.

– Он справится, – сказал он, хотя не был в этом уверен. – Он профессионал.

Они поднялись и двинулись в темноту.

План провалился. Чезаре знал. Кто-то предал их.

Но они были живы. И они были вместе.

А значит – надежда ещё оставалась.

Они брели по тёмным улицам, мокрые, замёрзшие, но живые.

– Куда теперь? – спросила Софья.

– К Джанне. В «Золотой лев». Там безопасно.

Они шли, избегая освещённых улиц, прячась в тенях. Город вокруг них жил своей обычной ночной жизнью, не подозревая о драме, которая только что разыгралась у стен дворца дожей.

Наконец они добрались до таверны.

Джанна открыла им без вопросов – одного взгляда на их состояние было достаточно.

– Быстро, наверх, – сказала она. – Там сухая одежда и огонь.

Они поднялись в маленькую комнату под крышей. Джанна принесла им плащи, одеяла, горячее вино.

– Что случилось? – спросила она.

Лоренцо коротко рассказал.

– Кто-то вас предал, – заключила Джанна мрачно. – Кто-то знал о плане.

– Но кто? – Софья закуталась в одеяло. – Марко? Он бы не…

– Не Марко, – сказал Лоренцо уверенно. – Он спас нам жизнь. Это кто-то другой.

– Дуэнья, – вдруг сказала Джанна. – Донна Маргарита. Она всегда казалась мне подозрительной.

– Она? – Софья нахмурилась. – Но она… она служит моей семье много лет.

– Именно поэтому, – сказала Джанна. – Чезаре Сфорца не дурак. Он купил бы кого-то близкого к тебе. Кого-то, кому ты доверяешь.

Софья побледнела.

– Если это правда… если донна Маргарита работает на него… – она не договорила, но смысл был ясен.

Чезаре знал всё. С самого начала.

– Что теперь? – спросила Софья. – Мы не можем вернуться во дворец. И не можем остаться здесь – нас найдут.

Лоренцо думал. План провалился, но цель осталась прежней. Падуя. Манускрипт. Сокровища.

– Мы всё ещё можем ехать в Падую, – сказал он. – Лошади ждут в Местре. Если доберёмся туда до рассвета…

– Чезаре будет искать нас, – возразила Софья. – Он перекроет все дороги.

– Он будет искать нас в Венеции. – Лоренцо посмотрел на неё. – Он не знает о Падуе. О манускрипте. Это наше преимущество.

Софья колебалась. Потом кивнула.

– Хорошо. Едем.

Джанна дала им сухую одежду, еду на дорогу, немного денег.

– Будьте осторожны, – сказала она на прощание. – И если Марко жив – скажите ему, что я… – она не договорила, но в её глазах блеснула влага.

– Скажем, – пообещал Лоренцо.

Они вышли из таверны и растворились в ночи.

Впереди их ждала Падуя. Манускрипт. Ответы на вопросы, которые мучили их обоих.

И, может быть – только может быть – свобода.

Но сначала – нужно было выжить до рассвета.

Они добрались до Местре, когда небо на востоке только начинало светлеть.

Лошади ждали там, где обещал Марко – в конюшне на окраине городка, под присмотром молчаливого старика, который не задавал вопросов.

Лоренцо помог Софье сесть в седло.

– Ты умеешь ездить верхом?

– Немного. – Она криво улыбнулась. – Дочерей дожей не учат скакать по полям. Но я справлюсь.

– Хорошо. Держись рядом и не отставай.

Они выехали из Местре, когда первые лучи солнца коснулись горизонта.

Дорога на Падую лежала перед ними – пыльная, пустынная, полная неизвестности.

Но впервые за долгое время Лоренцо чувствовал не страх, а странное спокойствие.

Они были вместе. Они были свободны – пусть временно, пусть ненадёжно.

И они двигались вперёд.

«Держись, Софья», – подумал он. – «Мы почти у цели».

Лошади мчались по дороге, унося их всё дальше от Венеции – города масок, города тайн, города, который едва не стал их могилой.

Но история ещё не закончилась.

Она только начиналась по-настоящему.

Глава 4: Тайное свидание

Дорога на Падую петляла среди полей и виноградников, ещё не тронутых весенним пробуждением. Февральское солнце светило ярко, но не грело – холодный ветер с гор пробирал до костей, и Лоренцо то и дело оглядывался на Софью, проверяя, как она держится.

Она держалась на удивление хорошо. Несмотря на то что провела всю жизнь во дворце, окружённая слугами и роскошью, дочь дожа оказалась выносливее, чем он ожидал. Она сидела в седле прямо, не жалуясь на усталость, хотя они скакали уже несколько часов без остановки.

– Нужно сделать привал, – сказал Лоренцо, когда они выехали к небольшой роще на берегу ручья. – Лошадям нужен отдых. И нам тоже.

Софья кивнула и спешилась. Её движения были немного скованными – сказывались часы в седле – но она не издала ни звука жалобы.

Они устроились под старым дубом, чьи голые ветви сплетались над головой, словно защитный полог. Лоренцо достал из седельной сумки хлеб, сыр и флягу с вином – всё, что успела собрать для них Джанна.

– Ешь, – сказал он, протягивая Софье кусок хлеба. – Нам ещё далеко.

– Сколько?

– До Падуи – около тридцати миль. Если не будет задержек, доберёмся к вечеру.

Софья откусила хлеба и задумчиво жевала, глядя на воду ручья.

– Ты думаешь, Марко жив? – спросила она наконец.

Лоренцо помолчал. Он думал об этом всю дорогу – о друге, который остался прикрывать их отход, о звуках схватки, которые они слышали, уплывая в темноту.

– Марко – профессионал, – сказал он. – Он знает, как выживать. Если кто и способен выбраться из такой передряги – это он.

– Но ты не уверен.

– Нет. Не уверен.

Они помолчали. Ручей журчал рядом, птицы щебетали в ветвях, где-то вдали мычала корова. Мирный пейзаж, не имевший ничего общего с той бурей, которая бушевала в их жизнях.

– Расскажи мне о своём отце, – попросила Софья. – Я хочу знать, каким он был.

Лоренцо удивлённо посмотрел на неё.

– Почему?

– Потому что он любил мою мать. – Она повернулась к нему, и в её глазах было что-то, чего он раньше не замечал – какая-то глубокая, старая печаль. – Я почти ничего о ней не знаю. Отец… дож… он никогда о ней не говорит. Как будто её не существовало. Как будто я появилась из ниоткуда.

– Он любил её?

– Не знаю. Может быть, когда-то. Их брак был политическим союзом – Венеция хотела укрепить связи с греческими купеческими семьями. Но моя бабушка рассказывала, что в первые годы они были счастливы. А потом… потом появился твой отец.

Лоренцо вздохнул.

– Я мало что помню о нём. Мне было двенадцать, когда он погиб. Но я помню, что он был… добрым. Сильным, но добрым. Он учил меня фехтованию – говорил, что каждый мужчина должен уметь защитить себя и тех, кого любит. Он рассказывал мне истории о дальних странах, о битвах, о героях древности.

– Он был кондотьером?

– Да, в молодости. Потом оставил это ремесло. Мать говорила, что он устал от крови. Но теперь… – Лоренцо покачал головой, – теперь я думаю, что дело было не в усталости. Он пытался скрыться. От своего прошлого. От людей, которые охотились за ним.

– От Братства.

– Да.

Софья помолчала, потом сказала:

– Моя бабушка рассказывала мне о нём. О Марко Фальконе. Она говорила, что он был единственным мужчиной, которого моя мать по-настоящему любила.

У Лоренцо перехватило дыхание.

– Она знала?

– Бабушка знала всё. Она была… необычной женщиной. Говорили, что в ней текла кровь пророков – не знаю, правда это или нет, но она видела вещи, которые другие не замечали. Она знала о романе моей матери с твоим отцом. И она… – Софья запнулась, – она благословила их.

– Благословила?

– Да. Она сказала матери: «Следуй за своим сердцем, дитя. Жизнь слишком коротка, чтобы тратить её на людей, которых не любишь». – Софья горько усмехнулась. – Жаль, что мне она этого не говорила. Или говорила, но я не слушала.

Лоренцо протянул руку и взял её ладонь в свою.

– Теперь ты слушаешь.

– Да. – Она посмотрела на него, и в её глазах блеснули слёзы. – Теперь слушаю. Может быть, слишком поздно.

– Не слишком. – Он сжал её руку. – Мы найдём манускрипт. Найдём сокровища. И тогда… тогда ты будешь свободна.

– А если не найдём?

– Тогда… – он помедлил, – тогда мы всё равно будем вместе. Убежим куда-нибудь далеко, где нас никто не найдёт. Начнём новую жизнь.

– Ты так говоришь, будто это просто.

– Это не просто. Но это возможно. – Он поднял её руку и поцеловал. – Я обещаю тебе, Софья: я не отступлю. Что бы ни случилось.

Она смотрела на него долгим, пронзительным взглядом. Потом наклонилась вперёд и поцеловала его – нежно, трепетно, как целуют что-то хрупкое и бесценное.

– Я верю тебе, – прошептала она, когда их губы разомкнулись. – Это безумие, но я верю.

Они продолжили путь через час.

Дорога становилась всё более пустынной – селения попадались всё реже, а те, что встречались, выглядели бедными и заброшенными. Война, прокатившаяся по этим землям несколько лет назад, оставила свои шрамы: разрушенные дома, обгоревшие амбары, поля, заросшие бурьяном.

– Здесь проходили французы, – сказала Софья, глядя на очередную разорённую деревню. – Или испанцы. Или и те, и другие. Италия – поле битвы для всей Европы.

– Тем важнее то, что мы делаем, – ответил Лоренцо. – Если сокровища Палеологов попадут в руки Чезаре Сфорца, он использует их для войны. Ещё больше разрушений, ещё больше смертей.

– А если они попадут в руки Братства?

– Тоже ничего хорошего. Магистр Бальтазар – фанатик. Он мечтает о новом крестовом походе, о возрождении власти ордена. Это будет кровопролитие не меньшее.

– А турки?

Лоренцо вспомнил Ибрагим-пашу – его мягкую улыбку, проницательные глаза, предложение союза.

– Ибрагим-паша… он другой. Он не фанатик и не завоеватель. Но он служит султану, а султан… – он покачал головой. – Султан – это Османская империя. Сокровища в их руках – это угроза для всей Европы.

– Тогда что делать? Если никому нельзя доверять?

– Найти сокровища самим. И решить, что с ними делать. – Лоренцо посмотрел на неё. – Твоя бабушка говорила что-нибудь об этом? О том, для чего на самом деле предназначены сокровища?

Софья задумалась.

– Она говорила… – она нахмурилась, вспоминая, – она говорила, что сокровища – это не просто золото и драгоценности. Что среди них есть что-то особенное. Что-то, что может изменить мир.

– Что именно?

– Не знаю. Она умерла, прежде чем успела рассказать. – Софья вздохнула. – Но она сказала одно: «Когда найдёшь сокровища, ты поймёшь. И тогда сделаешь правильный выбор».

– Загадочно.

– Бабушка всегда была загадочной. Думаю, это семейная черта.

Лоренцо улыбнулся.

– У тебя она тоже есть. Загадочность.

– Правда?

– Правда. Когда я впервые увидел тебя на карнавале, в той маске… ты была самым загадочным существом, которое я когда-либо встречал. Я не мог оторвать от тебя глаз.

– А теперь?

– А теперь… – он посмотрел на неё, – теперь я знаю тебя лучше. Но загадочность никуда не делась. Она просто… углубилась.

Софья рассмеялась – искренне, открыто.

– Ты странный человек, Лоренцо Фальконе. Художник, который говорит как поэт.

– Художники и поэты – почти одно и то же. Мы все пытаемся ухватить то, что невозможно ухватить. Красоту. Истину. Любовь.

– И получается?

– Иногда. – Он улыбнулся. – Когда повезёт.

К полудню они добрались до развилки, где главная дорога разделялась на две: одна вела прямо на Падую, другая – в сторону, к холмам на востоке.

– Нам туда, – сказал Лоренцо, указывая на восточную дорогу. – Аббатство, на которое указывают координаты, находится в стороне от города.

– Ты уверен?

– Марко был уверен. А я доверяю Марко.

Они свернули на боковую дорогу – узкую, заросшую, явно не пользовавшуюся большой популярностью. Деревья смыкались над головой, создавая зелёный туннель, сквозь который едва пробивался солнечный свет.

– Здесь неуютно, – сказала Софья, оглядываясь. – Слишком тихо.

Лоренцо тоже это заметил. Птицы, которые щебетали на главной дороге, здесь молчали. Ветер стих. Даже лошади нервничали, прядая ушами и фыркая.

– Держись рядом, – сказал он тихо, положив руку на рукоять шпаги.

Они проехали ещё с полмили, когда Лоренцо увидел их.

Люди на дороге. Пятеро. В тёмных плащах, с оружием в руках. Один – впереди, на коне. Остальные – пешие, полукругом, перегораживая путь.

– Стой! – крикнул всадник.

Лоренцо натянул поводья. Софья остановилась рядом.

– Кто вы? – спросил Лоренцо, стараясь, чтобы голос не выдал волнения.

Всадник приблизился. Это был крупный мужчина с грубым, обветренным лицом и шрамом через всю левую щёку. Глаза у него были маленькие, злые, как у крысы.

– Лука Гримальди, к вашим услугам, – представился он с насмешливым поклоном. – Капитан… скажем так, вольного отряда. А вы, если не ошибаюсь, Лоренцо Фальконе и синьорина Софья Контарини.

Лоренцо похолодел.

– Откуда вы знаете наши имена?

– О, у нас есть общие друзья. – Гримальди ухмыльнулся. – Очень щедрые друзья. Которые заплатили хорошие деньги за вашу… доставку.

– Чезаре Сфорца?

– Не совсем. Хотя граф тоже интересуется вами. Но мой нынешний работодатель… – Гримальди сделал паузу, – скажем так, он человек более… духовный.

Братство. Магистр Бальтазар.

– Чего вы хотите? – спросила Софья. Её голос был твёрдым, хотя Лоренцо видел, как побелели её пальцы на поводьях.

– Жемчужину, для начала. – Гримальди протянул руку. – «Слезу Византии». Отдайте её – и, возможно, мы позволим вам уйти живыми.

– У меня её нет, – сказала Софья.

– Ложь. – Гримальди покачал головой. – Мне сказали, что вы никогда с ней не расстаётесь. Что она висит у вас на шее, под одеждой. – Он сделал знак своим людям. – Проверьте.

Двое мужчин двинулись вперёд.

Лоренцо выхватил шпагу.

– Не подходите.

Гримальди рассмеялся.

– Один против пятерых? Вы храбрец, синьор Фальконе. Или безумец. Впрочем, это часто одно и то же. – Он обнажил собственный клинок. – Что ж, если хотите умереть героем – я не стану вам мешать.

Он кивнул своим людям – и они бросились в атаку.

Лоренцо отбил первый удар, второй, третий. Он дрался так, как учил его отец – экономно, точно, без лишних движений. Но противников было слишком много. Они наседали со всех сторон, не давая передышки.

«Софья», – мелькнуло в голове. – «Нужно защитить Софью».

Он отступил, прикрывая её собой.

И тогда произошло неожиданное.

Софья спрыгнула с лошади, и в её руке блеснул стилет – тонкий, смертоносный клинок, который она, очевидно, прятала в складках одежды. Она метнулась к ближайшему нападавшему и ударила – быстро, точно, без колебаний.

Человек вскрикнул и упал, хватаясь за бок.

– Софья! – крикнул Лоренцо.

– Сражайся! – ответила она, отбивая удар другого противника. – Меня учили!

Учили? Кто? Когда?

Но времени на вопросы не было. Лоренцо ринулся в бой с удвоенной силой, и теперь, когда их было двое, расклад изменился.

Они дрались бок о бок – художник и дочь дожа, любовники и беглецы. Лоренцо не знал, сколько это продолжалось – минуту, пять, вечность. Он только помнил звон стали, крики, запах крови, и рядом – Софью, которая двигалась, как танцовщица, её стилет мелькал в воздухе серебряной молнией.

Наконец – последний противник упал.

Остался только Гримальди.

Капитан смотрел на них с лошади – и в его глазах было что-то похожее на уважение.

– Впечатляет, – сказал он. – Не ожидал. – Он убрал шпагу в ножны. – Что ж, сегодня вы победили. Но мы ещё встретимся, синьор Фальконе. Можете в этом не сомневаться.

Он развернул лошадь и ускакал – прежде чем Лоренцо успел его остановить.

Они остались одни на дороге, среди поверженных врагов.

Лоренцо повернулся к Софье. Она стояла, тяжело дыша, со стилетом в руке. На её лице была кровь – чужая, не её.

– Ты цела? – спросил он.

– Да. – Она посмотрела на стилет, словно впервые его видела. – Да, я цела.

– Откуда ты умеешь…

– Бабушка. – Софья убрала стилет. – Она настояла, чтобы меня учили. Говорила, что женщина из нашего рода должна уметь защитить себя.

– Мудрая женщина.

– Да. – Софья вдруг засмеялась – нервно, на грани истерики. – Да, она была мудрой. О боже, Лоренцо, что мы только что сделали?

Он подошёл к ней и обнял. Она дрожала всем телом.

– Мы выжили, – сказал он. – Это главное.

– Я… я никогда раньше не… – она всхлипнула. – Я ранила человека. Может быть, убила.

– Они хотели убить нас. Ты защищалась.

– Знаю. Но всё равно… – она уткнулась лицом ему в грудь. – Это ужасно.

Он гладил её по волосам, ожидая, пока она успокоится.

– Нам нужно уходить, – сказал он наконец. – Гримальди может вернуться с подкреплением.

– Да. – Софья отстранилась, вытирая слёзы. – Да, ты прав. Поехали.

Они сели на лошадей и продолжили путь – оставляя позади тела поверженных врагов и первую кровь, которую пролила Софья Контарини.

Аббатство Святого Бенедикта показалось к вечеру – когда солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в оранжевые и багровые тона.

Это было мрачное место. Древние стены, поросшие плющом и мхом. Обрушившаяся колокольня, торчащая, как сломанный палец. Заросший двор, где когда-то ходили монахи, а теперь бродили только вороны.

– Здесь? – спросила Софья. – Ты уверен?

– Координаты указывают сюда. – Лоренцо спешился и привязал лошадь к полусгнившему столбу. – Где-то здесь мой отец спрятал манускрипт.

Они вошли через главные ворота – створки давно сгнили и валялись на земле, покрытые листьями и грязью. Внутренний двор был завален обломками камней и битой черепицей. Крыша главного здания местами провалилась, и сквозь дыры было видно потемневшее небо.

– Осторожно, – сказал Лоренцо, беря Софью за руку. – Здесь всё может рухнуть.

Они осторожно двинулись внутрь.

Бывшая церковь аббатства производила жуткое впечатление. Когда-то здесь было красиво – фрески на стенах, витражи в окнах, резной алтарь. Но время и запустение сделали своё дело: фрески облупились, витражи разбились, алтарь рассыпался в труху. Только распятие на стене оставалось нетронутым – потемневший от времени крест с фигурой Христа, смотревшего на пришельцев с непонятным выражением.

– Где искать? – спросила Софья.

– Не знаю. – Лоренцо оглядывался. – Координаты указывают на это место, но не на конкретную точку. Нужно искать.

– Что искать?

– Знак. Символ. Что-то, что укажет на тайник.

Они разделились и начали осматривать церковь. Лоренцо изучал стены, Софья – пол. Время шло, солнце садилось, в церкви становилось всё темнее.

– Лоренцо! – позвала Софья. – Иди сюда!

Он подбежал к ней. Она стояла у основания одной из колонн и указывала вниз.

– Смотри.

На каменном полу, почти скрытый грязью и пылью, был выбит символ. Крест с расходящимися лучами – тот же символ, что был на шраме Лоренцо.

– Братство Святой Софии, – прошептал он. – Это здесь.

Он опустился на колени и начал ощупывать камни вокруг символа. Один из них поддался – сдвинулся в сторону, открывая тёмное отверстие.

– Тайник!

Лоренцо засунул руку в отверстие и нащупал что-то – холодное, металлическое. Он вытащил это наружу.

Шкатулка. Небольшая, железная, с тем же символом на крышке.

– Открой, – прошептала Софья.

Лоренцо открыл шкатулку.

Внутри лежал свиток – пожелтевший от времени, но целый. Рядом – письмо, запечатанное сургучом с отпечатком перстня.

– Манускрипт, – сказал Лоренцо. – Мы нашли его.

Он развернул письмо. Почерк был незнакомым – но имя, которым оно было подписано, заставило его сердце замереть.

«Мой дорогой сын, если ты читаешь это – значит, меня уже нет в живых. Но ты нашёл то, что я спрятал для тебя. Теперь слушай внимательно…»

– Это письмо от твоего отца, – прошептала Софья, заглядывая через его плечо.

– Да. – Голос Лоренцо дрогнул. – От моего отца.

Они вышли из церкви и устроились на старой каменной скамье во дворе. Солнце село, но луна давала достаточно света, чтобы читать.

Лоренцо развернул письмо полностью и начал читать вслух:

«Мой дорогой сын,

Если ты читаешь это – значит, меня уже нет в живых. И значит, ты нашёл дорогу сюда, расшифровав метку на своём плече. Прости, что причинил тебе боль, когда ставил её – но это был единственный способ сохранить тайну в безопасности.

Я должен рассказать тебе правду. Всю правду, которую скрывал столько лет.

Я был членом Братства Святой Софии – тайного ордена, выросшего из пепла тамплиеров. Мы верили, что охраняем величайшую тайну христианского мира – местоположение сокровищ, вывезенных из Константинополя накануне его падения. Я верил в нашу миссию. Верил, что мы делаем святое дело.

Но потом я встретил её. Елену.

Она была замужем за Антонио Контарини, человеком, которого она не любила, но которому была отдана по воле семьи. Она была хранительницей жемчужины – «Слезы Византии» – и первой части манускрипта. Братство послало меня к ней, чтобы я выкрал тайну.

Но вместо этого я полюбил её.

Мы были вместе три года – три самых счастливых года моей жизни. Она рассказала мне всё: о жемчужине, о карте, о сокровищах. И она рассказала мне то, чего не знал никто – правду о том, что на самом деле скрыто в тех сокровищах.

Это не просто золото и драгоценности, сын мой. Среди них есть нечто большее. Нечто, что может изменить судьбу мира.

Когда-то, много веков назад, в Константинополь была привезена реликвия – Священный Грааль. Не чаша, как говорят легенды, но нечто иное. Документ. Древний текст, написанный рукой самого апостола Иоанна. Текст, в котором содержится истина о Христе – истина, которую Церковь скрывала века.

Я не знаю, что написано в этом тексте. Елена тоже не знала. Но она знала, что он существует – и что Братство хочет найти его, чтобы использовать как оружие. Они хотят шантажировать Церковь, заставить Папу подчиниться их воле, возродить орден тамплиеров во всей его силе.

Я не мог этого допустить.

Я украл третью часть манускрипта – ту, что хранило Братство. Без неё они не могут найти сокровища. Без неё тайна остаётся сокрытой.

Но Елена умерла. Она умерла, родив мне… родив дочь.

Да, сын мой. Софья – не дочь Антонио Контарини. Она – моя дочь. Твоя сестра.

Контарини знает это. Он всегда знал. Но он принял её как свою – потому что любил Елену, несмотря ни на что. И потому что Софья – наследница жемчужины, а значит – ключ к сокровищам.

Я ушёл из Венеции после смерти Елены. Я не мог больше там оставаться. Я женился на твоей матери – хорошей, доброй женщине, которая заслуживала лучшего, чем человек с разбитым сердцем. Я пытался начать новую жизнь.

Но Братство нашло меня. Они потребовали вернуть манускрипт. Я отказался.

Если ты читаешь это письмо – значит, они убили меня. И значит, теперь твоя очередь хранить тайну.

Манускрипт – в этой шкатулке. Береги его. Не отдавай никому – ни Братству, ни Церкви, ни королям и императорам. Если когда-нибудь ты найдёшь сокровища – а я верю, что найдёшь – ты должен будешь решить, что делать с тем, что там скрыто.

Я верю в тебя, сын мой. Верю, что ты сделаешь правильный выбор.

И ещё одно. Софья – твоя сестра, но она об этом не знает. Решай сам, говорить ей или нет. Но помни: что бы ни случилось, защити её. Она – всё, что осталось от женщины, которую я любил больше жизни.

Прощай, Лоренцо. Я горжусь тобой – даже если никогда не говорил этого вслух.

Твой отец, Марко Фальконе»

Тишина.

Лоренцо сидел неподвижно, сжимая письмо в руках. Слова расплывались перед глазами. Мир вокруг него рушился и собирался заново – в новую, невозможную конфигурацию.

Софья – его сестра.

Женщина, которую он любил. Которую целовал. О которой мечтал. Она – его сестра.

– Лоренцо? – голос Софьи доносился откуда-то издалека. – Лоренцо, что там написано? Почему ты молчишь?

Он не мог ответить. Не мог говорить. Не мог даже дышать.

– Лоренцо!

Софья выхватила письмо из его рук и начала читать. Он видел, как меняется её лицо – от любопытства к недоумению, от недоумения к шоку, от шока – к чему-то, чему он не мог дать названия.

– Нет, – прошептала она. – Нет, это неправда. Это не может быть правдой.

– Софья…

– Нет! – Она отшвырнула письмо, словно оно жгло ей руки. – Это ложь! Какая-то жестокая, бессмысленная ложь!

– Почему это должна быть ложь?

– Потому что… потому что… – она задыхалась, слова не шли. – Потому что мы… мы с тобой…

Она не договорила. Не смогла.

Лоренцо встал и подошёл к ней. Хотел обнять – но она отшатнулась.

– Не прикасайся ко мне!

– Софья, послушай…

– Нет, ты послушай! – Она смотрела на него с яростью и болью. – Если это правда – если то, что написано в этом проклятом письме, правда – тогда всё, что между нами было… это… это…

– Грех, – сказал он тихо. – Если это правда, то мы совершили грех.

– Грех? – Она истерически рассмеялась. – Грех? Я любила тебя, Лоренцо! Любила! И ты… ты мой брат!

– Я не знал.

– И я не знала! Но это ничего не меняет! – Она упала на колени, обхватив голову руками. – О боже. О боже. Что нам теперь делать?

Лоренцо опустился рядом с ней. Он хотел прикоснуться к ней, утешить – но не смел.

– Я не знаю, – сказал он честно. – Я ничего не знаю.

Они сидели так, рядом, но бесконечно далеко друг от друга. Луна светила над развалинами аббатства, вороны кричали в темноте, и мир, который они знали, больше не существовал.

Прошёл час. Или два. Или вечность.

Наконец Софья заговорила – голосом, охрипшим от слёз:

– Может быть, он ошибся.

– Что?

– Твой отец. Может быть, он ошибся. Может быть, моя мать… может быть, я всё-таки дочь Контарини.

Лоренцо покачал головой.

– Он не стал бы писать это, если не был уверен. Он любил её, Софья. Он знал.

– Но откуда он мог знать точно? Моя мать была замужем. Она жила с мужем. Она…

– Софья. – Лоренцо взял её за руки – и на этот раз она не отшатнулась. – Посмотри на меня.

Она подняла глаза – красные, опухшие от слёз.

– Я видел портрет Антонио Контарини, – сказал он. – Во дворце. Высокий, светловолосый, с голубыми глазами.

– И что?

– Ты – тёмноволосая. С тёмными глазами. С чертами лица, которые… – он запнулся, – которые похожи на мои.

Софья смотрела на него. И он видел, как понимание – страшное, неотвратимое – проступает в её глазах.

– Нет…

– Мы похожи, Софья. Я замечал это с самого начала, но не понимал почему. Теперь понимаю.

Она снова расплакалась. Лоренцо обнял её – не как любовник, не как жених, а как брат. Как человек, который разделяет с ней это страшное знание.

– Что нам делать? – всхлипывала она. – Лоренцо, что нам делать?

– Жить дальше, – сказал он. – У нас нет выбора. То, что было между нами… это нужно забыть. Похоронить. Начать заново.

– Я не могу забыть.

– Сможешь. Со временем.

– Ты так уверен?

– Нет. – Он помолчал. – Но я надеюсь.

Она отстранилась и посмотрела на него – долго, пристально.

– Ты ведь тоже любил меня, – сказала она. – По-настоящему.

– Да.

– И теперь?

– Теперь… – он сглотнул комок в горле, – теперь я люблю тебя иначе. Как сестру. Как семью. Как единственного близкого человека, который у меня остался.

Она кивнула – медленно, будто соглашаясь с приговором.

– Хорошо. – Её голос был глухим, безжизненным. – Хорошо. Пусть будет так.

Она встала, отряхивая платье. Движения её были механическими, как у куклы.

– Нужно ехать дальше, – сказала она. – Мы нашли манускрипт. Это главное.

– Софья…

– Не надо. – Она подняла руку, останавливая его. – Не надо ничего говорить. Я… мне нужно время. Чтобы осмыслить. Чтобы принять.

Он кивнул.

– Хорошо. Но одно я должен сказать.

– Что?

– Что бы ни случилось – я буду рядом. Я не брошу тебя. Никогда.

Она посмотрела на него – и в её глазах мелькнуло что-то похожее на благодарность.

– Я знаю, – прошептала она. – Я знаю.

Они провели ночь в развалинах аббатства – в одном из немногих помещений, где сохранилась крыша. Спали по очереди, охраняя друг друга. Но ни один из них не мог по-настоящему уснуть.

Утром, когда первые лучи солнца пробились сквозь щели в стенах, Лоренцо развернул манускрипт.

Это был древний документ – пергамент, исписанный странными символами, которые он не мог прочитать. Частично греческий, частично латынь, частично что-то ещё – какой-то старый код или шифр.

– Ты понимаешь что-нибудь? – спросила Софья, заглядывая через его плечо.

– Частично. – Он указал на один из абзацев. – Вот здесь упоминается Константинополь. И ещё – «подземный храм». И… – он нахмурился, – «звезда Давида».

– Звезда Давида? Это еврейский символ.

– Да. – Лоренцо задумался. – Может быть, сокровища спрятаны в еврейском квартале Константинополя?

– Или в синагоге. – Софья взяла манускрипт и начала изучать его. – Смотри, вот здесь – координаты. Широта и долгота, как в твоём шраме.

– Можешь их прочитать?

– Кажется, да. – Она прищурилась. – Сорок один градус северной широты, двадцать девять градусов восточной долготы. Это…

– Константинополь, – сказал Лоренцо. – Сокровища в Константинополе.

– Но это территория Османской империи. Как мы туда попадём?

Лоренцо вспомнил Ибрагим-пашу. Его предложение союза. Серебряный перстень, который всё ещё лежал у него в кармане.

– У меня есть идея, – сказал он. – Но тебе она не понравится.

– Какая?

– Турки. Ибрагим-паша предлагал мне помощь. Может быть, пришло время принять его предложение.

Софья нахмурилась.

– Ты ему доверяешь?

– Нет. Но у нас нет выбора. – Лоренцо сложил манускрипт и убрал его в шкатулку. – Мы не можем добраться до Константинополя без помощи. И Ибрагим – единственный, кто может нам её дать.

– А что он потребует взамен?

– Не знаю. Но думаю, что скоро узнаем.

Они выехали из аббатства, когда солнце уже поднялось над горизонтом. Лоренцо вёл лошадь обратно к главной дороге, Софья следовала за ним.

Между ними было странное, напряжённое молчание. Слова, которые они говорили раньше – нежные, любовные – теперь казались запретными. Прикосновения, которые раньше были естественными – теперь вызывали неловкость.

«Она моя сестра», – думал Лоренцо снова и снова. – «Моя сестра. Женщина, которую я любил. Которую целовал. Которой клялся в верности».

Он чувствовал себя преступником. Грешником. Человеком, который совершил нечто непростительное – пусть и по незнанию.

– Лоренцо, – сказала Софья, нарушая молчание.

– Да?

– Ты сказал, что будешь рядом. Всегда.

– Да.

– Это всё ещё так?

Он обернулся и посмотрел на неё. Её лицо было бледным, глаза – красными, но в них горел огонь – тот же огонь, который он видел в первую ночь карнавала.

– Да, – сказал он. – Это всё ещё так.

– Тогда пообещай мне кое-что.

– Что?

– Что мы найдём эти проклятые сокровища. – Её голос окреп. – Что мы узнаем правду – о жемчужине, о манускрипте, обо всём. И что мы… – она запнулась, – что мы освободимся. От всего этого. От проклятия, от охотников, от всей этой истории, которая тянется через века.

– Я обещаю.

– Поклянись.

– Клянусь. – Он поднял руку. – Клянусь памятью отца. Клянусь… – он помедлил, – клянусь любовью, которую я испытывал к тебе. Пусть она теперь запретна – но она была настоящей. И в её память я сделаю всё, чтобы ты была свободна.

Софья смотрела на него – и впервые за эту страшную ночь улыбнулась.

– Спасибо, – прошептала она. – Брат.

Это слово – «брат» – прозвучало странно. Непривычно. Больно.

Но также – правильно.