Читать онлайн Наследство статского советника бесплатно
Часть 1 Петр Глава 1
Санкт-Петербург, ноябрь 1895 года.
Арсений Петрович Волков, юрист едва за тридцать пять, чувствовал себя не наследником, а скорее гробовщиком, медленно сходящим с ума. Третью неделю он разбирал имущество своего двоюродного деда, действительного статского советника Извольского, почившего в своем особняке на Васильевском острове. Дед был человеком замкнутым, книжником и, как теперь выяснялось, феноменальным скопидомом. Дом был забит вещами, хламом и старьем. Пыль, казалось, въелась в легкие, а петербургская хандра, смешанная с запахом тлена, грозила поглотить его рассудок.
«Проклятый старик! Не дом, а гробница для барахла! – думал наследник, в очередной раз чихая от пыли. – Завещал мне эту развалину, чтобы я тут сгинул, перебирая его хлам!»
Тяжелые, как церковные врата, шкафы из мореного дуба подпирали потолок. Воздух пах кожей, сургучом и той едва уловимой сладковатой нотой тлена, что присуща старым бумагам. Именно здесь, пытаясь в припадке бессильной ярости сдвинуть неподъемный книжный шкаф, чтобы добраться до рассохшегося паркета, Арсений и совершил открытие.
В старом кабинете за шкафом он нашел дверь, теперь он хотел найти ключ.
Дверь, которой по плану дома не существовало. Без ручки, лишь тонкая, едва заметная щель выдавала ее контуры.
«Дверь? Какого черта здесь дверь?! – мысленно чертыхнулся он, чувствуя, как раздражение сменяется лихорадочным азартом. – Ломать? Нет. Я не варвар. Я найду ключ. Я вскрою твою тайну, старый затворник, чего бы мне это ни стоило!»
***
Первые дни поисков превратились в одержимость. Логика судебного поверенного уступила место маниакальному упорству.
«Деньги! Купчие! Мне нужен ключ, старый идиот!» – шипел он, топча разлетевшиеся ассигнации. Ключа не было.
Экономка Аграфена, помнившая самого Арсения еще гимназистом, лишь качала головой.
– Барин, вы себя не губите… Ваш дедушка с причудами был. Говаривал: «Самое надежное место для тайны – то, на которое все смотрят, но которого не видят».
Он обвел безумным взглядом разгромленный кабинет. И взгляд его остановился на массивных бронзовых часах, стоявших на каминной полке. Они не шли.
Часы были произведением искусства – с атлантами, держащими циферблат, и маятником в виде золотого солнца. Арсений, шатаясь, подошел и сорвал их с полки. Тяжелые, неповоротливые. Он открыл заднюю крышку.
Внутри, вместо шестеренок и пружин, была аккуратная выемка в дереве. А в ней – маленький, почерневший от времени латунный ключ.
«Вот он! Вот он!» – выдох облегчения.
Он подбежал к стене, но тут же разочарованно взвыл. На двери по-прежнему не было замочной скважины. Тупик.
Он рухнул в дедовское кресло, вертя ключ в пальцах. Слова Аграфены… «Место, на которое все смотрят…» Взгляд его снова обежал комнату. Стол, кресло, камин… И огромный глобус в углу, на резной подставке. Дед любил, сидя в кресле, медленно вращать его.
Российская Империя, Персия, Индия… И тут его палец, поцарапанный о дерево секретера, наткнулся на крошечное, едва заметное углубление. Точно на месте Санкт-Петербурга.
Замочная скважина, замаскированная под точку, обозначающую столицу. Дрожащими руками Арсений вставил ключ из часов в глобус. Поворот. Раздался громкий щелчок, но не в глобусе, а в стене.
Наследник обернулся. На потайной двери, ровно на уровне его груди, выдвинулась из стены маленькая бронзовая пластинка, открыв замочную скважину.
Арсений вынул ключ из глобуса и вставил его в дверь. На этот раз поворот дался туго, с сухим скрежетом. Что-то внутри сдвинулось, и дверь бесшумно подалась внутрь, открыв узкий проход.
За ней был архивный тайник. Маленькое помещение без окон, освещенное тусклым светом из кабинета. Воздух здесь был иным – холодным, неподвижным. Вдоль стен – стеллажи с тонкими папками, перевязанными тесьмой.
На маленьком столике лежал толстый кожаный дневник. Арсений схватил первую папку. На первой странице каллиграфическим почерком деда было выведено:
Дело о Ходынском поле. Май 1896 года. Личные заметки.
Дата была из будущего.
Дыхание его сперло. Он выронил ее и вцепился в другую папку.
Дело о Порт-Артуре. Январь 1904 года. Анализ неизбежного поражения.
Третья папка.
Дело о 9-м января. Кровавое воскресенье 1905 года. Список провокаторов.
Четвертая… Пятая…
Дело Г. Р. Декабрь 1916 года. Заговор и исполнители.
«Это… это невозможно… Он… кто он был?! Пророк? Дьявол?» – Арсений попятился, спотыкаясь о собственные ноги, пока не уперся спиной в стену. Комната поплыла перед глазами. Голова гудела от немыслимых, ужасающих открытий. Проклятие.
И в этот момент он почувствовал ледяной холод, что не имел ничего общего с ноябрьским сквозняком. В углу тайника, там, где свет из кабинета почти не доставал, тьма сгустилась и теперь смотрела на него пустыми глазницами.
«Значит, теперь ты вместо Извольского?» – пронеслось у Арсения в голове.
Мир взорвался белым светом. Последнее, что почувствовал Арсений, – это острая боль в затылке от удара о пол. Крик застрял в горле.
И тогда тяжелая потайная дверь с гулким, мертвым стуком захлопнулась, отрезая тайник от мира. Раздался сухой щелчок замка. Наследство было принято.
Глава 2
Сознание возвращалось медленно, рывками, словно кто-то нехотя прокручивал ручку испорченного синематографа. Сначала пришла боль – тупая, пульсирующая в затылке, отдающая тошнотой в горло. Затем – ощущение холода, пробирающего до костей от каменного пола. И, наконец, темнота. Плотная, абсолютная, давящая на глазные яблоки.
Арсений Петрович с трудом сел, морщась от головокружения. Юридическая практика приучила его к тому, что паника – самый ненадёжный советчик в критической ситуации. В суде эмоции проигрывают фактам. Здесь, в этой каменной ловушке, он был и подсудимым, и адвокатом и, возможно, уже приговорённым.
«Так, Волков, соберись, – приказал он себе, ощупывая шишку на затылке. Пальцы наткнулись на липкую влагу. Кровь. – Сотрясение, возможно, лёгкое. Галлюцинации? Голос, который я слышал… “Вместо Извольского”. Это бред воспалённого мозга, реакция на удар и стресс. Никакой мистики. Только физика и, вероятно, чей-то злой умысел».
Он пошарил в кармане жилета. Серебряный портсигар, спички. Слава богу, он не бросил курить, несмотря на увещевания докторов. Чиркнула серная головка, и крошечный язычок пламени на мгновение ослепил привыкшие к мраку глаза.
Тайник. Стеллажи. Стол.
Арсений поднялся, стараясь не делать резких движений, и подошёл к столу. Спичка обожгла пальцы, он зажёг вторую. На столе, рядом с жуткими папками, стояла массивная керосиновая лампа с зелёным абажуром. Дед, при всей своей эксцентричности, был человеком предусмотрительным. Волков снял стекло, поднёс огонь к фитилю. Тёплый зелёный свет залил тесное помещение, отгоняя иррациональный ужас обратно в углы.
Первым делом – осмотр места происшествия. Это основа любой следственной работы.
Арсений подошёл к двери. Гладкая поверхность, обитая изнутри войлоком и железом. Ни ручки, ни скважины. Он надавил плечом – бесполезно. Механизм, очевидно, был односторонним. Захлопнулась она под собственным весом или сработала пружина – уже неважно. Важно другое: кислород.
Комната была маленькой. Вентиляция? Он поднял лампу выше. Под самым потолком виднелась узкая решётка, обвешанная паутиной. Воздух будет поступать, но медленно. Удушья ему не грозило в ближайшие часы, а вот жажда и холод – вполне реальные перспективы.
Он вернулся к столу и рухнул на жёсткий стул. Взгляд снова упал на папки.
«Дело о 9-м января…», «Дело Г. Р…».
Волков был прагматиком. Он знал, как подделывают завещания, как фальсифицируют векселя. Но как можно фальсифицировать будущее?
Он открыл папку, датированную 1904 годом. «Анализ неизбежного поражения». Почерк деда был сухим, без нажима. Текст пестрил цифрами: тоннаж флота, пропускная способность Транссибирской магистрали, характеристики японских орудий, психологические портреты адмиралов.
Арсений начал читать. Сначала бегло, потом вчитываясь в каждую строчку. Это не было пророчеством безумной пифии. Это была аналитика. Чудовищная по своей точности, холодная, математически выверенная аналитика. Извольский не гадал на кофейной гуще. Он сопоставлял факты, которые были доступны многим, но выводов из которых никто не решался сделать.
– Он просто умел анализировать, – прошептал Арсений в тишину. – Он просчитал крах империи так же, как бухгалтер просчитывает банкротство лавки колониальных товаров.
Волков потер виски. Головная боль становилась фоном, уступая место профессиональному азарту. Если это аналитика, значит, здесь есть система. А если есть система, значит, есть и выход. Дед не стал бы запирать свои труды в склепе навечно. Информация имеет ценность только тогда, когда она может быть использована.
Он отодвинул папки и притянул к себе толстый кожаный дневник, который заметил ранее. На обложке не было ни даты, ни имени. Только вытеснённая золотом латинская фраза: «Scientia potentia est» – «Знание – сила».
Арсений открыл первую страницу.
«Если ты читаешь это, Арсений, значит, ты попал в комнату, нашёл ключ. Ты проявил наблюдательность, несвойственную твоему легкомысленному поколению. И познакомился с Духом».
Волкова передёрнуло, он уже успел убедить себя, что ему всё показалось.
Старик же разговаривал с ним с того света, продолжая поучать, как нашкодившего гимназиста.
«Дверь закрылась? Ты можешь кричать, можешь стреляться, если у тебя есть револьвер, можешь ждать, пока Аграфена хватится тебя. Выход отсюда есть, но хватит ли тебе ума найти его? Механизм замка связан с весом, с весом истины».
Арсений перечитал фразу дважды. «Вес истины». Что за аллегорическая чушь? Он огляделся. Стеллажи. Папки. Лампа. Стол.
В углу комнаты, в тени, он заметил странную конструкцию, которую сначала принял за элемент декора. Это были весы – старинные аптекарские весы с двумя чашами, стоящие на отдельной тумбе, вмонтированной в пол.
Он подошёл ближе. На одной чаше лежал тяжёлый свинцовый брусок с гравировкой «1895». На другой – ничего. Стрелка весов была отклонена до упора.
– Вес истины… – пробормотал Волков. – 1895 год. Настоящее. Оно перевешивает.
Он вернулся к папкам. Взял в руки «Дело о Ходынском поле. 1896». Тонкая папка. Бросил на пустую чашу весов. Стрелка еле дрогнула.
– Мало, – констатировал он.
Он взял «Порт-Артур». Потом «Кровавое воскресенье». Складывал их на чашу одну за другой. Стрелка ползла вверх, но медленно. Свинцовое «Настоящее» было слишком тяжёлым. Груз грядущих катастроф, описанных в папках, всё ещё был легче, чем стабильность текущего момента.
Арсений лихорадочно перебирал бумаги. Ему нужно было уравновесить весы. Но чем? Папки кончились. Он положил всё, что предсказал дед, вплоть до 1916 года. Весы не выровнялись. Не хватало веса одного золотника (примерно пяти грамм).
Он снова схватил дневник. Пролистал его до конца. Последние страницы были чистыми. Но между обложкой и блоком листов что-то было спрятано. Он поддел кожу ногтем. Там лежал сложенный вчетверо лист плотной бумаги.
Арсений развернул его. Заголовок ударил по глазам:
«Акт отречения. Март 1917 года. Черновик неизбежности».
Руки его дрогнули. Это был приговор всему укладу жизни, всему, что Волков знал и любил. Мир, в котором он жил, был обречён. И дед знал это. Он держал в руках приговор Империи.
Арсений медленно подошёл к весам. Если он положит этот листок, чаша с будущим перевесит. И что тогда? Дверь откроется? Или механизм сработает иначе, похоронив его здесь вместе с этим знанием, которое слишком опасно, чтобы выпускать его наружу?
В животе скрутило от страха. Принять наследство – значит принять и это знание. Жить с ним. Смотреть на людей на улицах, на нарядных дам, на офицеров и знать, что их ждёт.
– Ты был жестоким стариком, – выкрикнул Арсений. – Ты не наследство мне оставил, а бомбу.
Он положил листок на чашу весов.
Стрелка качнулась, замерла на середине, а затем уверенно пошла дальше, показывая, что будущее тяжелее настоящего.
Внутри стены что-то глухо рокотнуло. Сработали противовесы. Дверь с тяжёлым вздохом, словно выпуская затхлый воздух прошлого, медленно поползла в сторону.
В проёме стояла перепуганная Аграфена с канделябром в руках.
– Барин! Арсений Петрович! – заголосила она. – Да где ж вы были? Я уж полицию хотела звать! Третий час ночи!
Волков посмотрел на неё, потом на открытый тайник, на весы, где лежала стопка страшных пророчеств. Он чувствовал себя бесконечно уставшим и постаревшим лет на двадцать.
– Не надо полиции, Аграфена, – ответил он, аккуратно собирая папки с весов. – И нет тут никакой двери. Запомни это. Просто разбирал бумаги в кабинете.
Он вышел из тайника, сжимая в руках историю гибели своей страны, и плотно прикрыл за собой дверь. Он знал, что этот ключ и документы он никому и никогда не отдаст.
Работа предстояла долгая и, судя по всему, совершенно безнадёжная. Но он был юристом. А юристы борются до конца, даже когда приговор уже, казалось бы, подписан. За спиной он услышал отчётливый вздох, резко обернулся, но чёрная тень уже медленно растаяла в свете лампы.
Глава 3
Екатеринбург, 2008 год.
Петр Волков сидел в своем кабинете, и тишина современной квартиры в центре Екатеринбурга казалась ненастоящей. Перед ним на лакированной столешнице лежал «привет из прошлого» – грязная, пахнущая прелой древесиной и мышиным пометом папка.
Он открыл ящик стола и потянулся к пачке сигарет, хотя бросил полгода назад. Непонятно, как она тут сохранилась. Достал оттуда же зажигалку и закурил.
Руки дрожали от странного, липкого ощущения, будто он коснулся чего-то, что трогать было категорически запрещено. Логика – инструмент, которым Петр, как владелец небольшой аудиторской фирмы, владел в совершенстве, – сейчас буксовала.
– Барин, блин… – пробормотал он, глядя на пожелтевший снимок. – И хоть бы кто намекнул.
История, развернувшаяся перед ним на столе, напоминала плохо сшитое уголовное дело, где следователь поленился спрятать концы в воду.
***
Рабочие, разбирающие старый дом в центре города – тот самый, что остался от прабабки Натальи, – принесли находку утром. Прораб, мужик хитрый и тертый, мялся в дверях:
– Петр Арсеньевич, там это… Золотишка нет, мы проверили. Но вот бумаги. И штуковина эта. Может, надо? Мы ж не варвары, историю уважаем.
«Штуковина» – тяжелый медный медальон, покрытый густой патиной, – сейчас лежал поверх бумаг. На лицевой стороне едва угадывался профиль: не то античный бог, не то масонский символ. Но холодил он руку так, словно его только что достали из проруби.
Петр снова углубился в чтение выписок. Текст, написанный выцветшими фиолетовыми чернилами, был сух и беспощаден, как протокол осмотра места происшествия.
Арсений Петрович Волков, 1860 года рождения. Тот самый юрист из Санкт-Петербурга.
«Расстрелян по приговору революционного трибунала. Ноябрь 1917 года. Формулировка: контрреволюционная деятельность и саботаж».
Петр потер переносицу. Октябрь семнадцатого. Самое начало. Значит, прадед не просто попал под горячую руку пьяной матросни. Его убрали целенаправленно. Юрист, знавший законы империи, стал опасен для тех, кто эти законы отменял.
Михаил Арсеньевич Волков, 1897 года рождения. Сын.
«Расстрелян вместе с отцом в двадцатилетнем возрасте».
Две жизни, вычеркнутые одним росчерком пера в расстрельном списке. Но дальше начиналась настоящая драма выживания, достойная отдельного романа.
Наталья Николаевна Волкова (в девичестве Полянская). Жена Михаила.
Смогла сбежать в Сибирь.
«2 ноября 1917 года. Аграфена передала мне сверток и медальон. Сказала: “Старый барин велел беречь пуще глаза. Это плата за жизнь”. Мы уходим в ночь. Поезд на восток отходит в четыре утра. Маленький Алеша горит в лихорадке».
Петр представил себе эту картину: молодая женщина с грудным ребенком на руках, в теплушке, набитой беженцами, посреди страны, сходящей с ума. Сибирь, Свердловск – тогда ещё Екатеринбург, город, где через год расстреляют царскую семью. Она ехала прямо в пасть к зверю, чтобы спрятаться в его тени. И спряталась. Стала учительницей в городской школе, затаилась, как мышь под веником.
Следующий лист был уже из другой эпохи – советской, послевоенной.
Алексей Михайлович Волков. Дед Петра.
В 1946 году он вернулся в Свердловск. На груди – ордена, в теле – осколки, в душе – пустота.
– Кровью смыл позор, – хмыкнул Петр, вспоминая рассказы матери. – Классика жанра.
Сын «врага народа» стал героем войны. Но гены – вещь упрямая. Дед не спился, как многие фронтовики, а ударился в работу. Жёсткий, молчаливый, он никогда не говорил о прошлом. Прабабка Наталья, дожившая до 1999 года, молчала тоже. Сто лет тишины. Железная леди уральского разлива.
А потом родился Арсений. Отец Петра. 1948 год.
Ирония судьбы или злое проклятие? Имя прадеда вернулось в семью, а вместе с ним – и тяга к опасным тайнам.
В папке лежал милицейский протокол от 1992 года. Копия, снятая на плохой бумаге.
«Труп гр. Волкова А. А. обнаружен в районе реки Исеть с признаками насильственной смерти… Огнестрельное ранение… Предположительно конфликт на почве незаконной добычи драгоценных металлов».
Девяностые. Время, когда Свердловск снова стал столицей криминала, как и в Гражданскую. Отец мыл золото. Не ради наживы – жили они в достатке. Это была какая-то маниакальная страсть, поиск чего-то большего, чем просто жёлтый песок. Петр помнил отца смутно: большие руки, запах табака и странный, блуждающий взгляд, будто он искал что-то невидимое.
– Бандиты, – сказал Петр вслух. – Просто бандиты. Золото не прощает ошибок.
Но внутри шевельнулось сомнение. Отец был осторожен. Он знал тайные тропы, знал людей. Его убили не за мешочек с песком. Его убили так, словно хотели что-то забрать. Что-то, чего при нём не нашли.
***
Взгляд Петра упал на последнюю находку из папки – ключ и сложенный вчетверо лист плотной ещё царской бумаги. Он развернул его. Это было письмо. Почерк был знакомым. Рука Арсения Петровича Волкова.
«Милая Наташа. Если ты читаешь это, значит, нас с Мишей уже нет. Аграфена выведет вас. Не бери ничего, кроме того, что лежит в тайнике за иконой. Этот ключ – не золото, но он дороже всего золота мира. Храни его. Когда придёт время и Россия очнётся от морока, мой внук или правнук должен будет вернуть его на место. В доме на Васильевском острове».
Петр почувствовал, как по спине пробежал холодок. В комнате было тепло, но его знобило.
– Дом на Васильевском… – прошептал он. – В Питере.
Он вспомнил странный сон, который мучил его последнюю неделю, с тех пор как он подписал документы на снос дома прабабки. Ему снилась темная комната без окон, запах старой бумаги и весы. Старинные аптекарские весы, на одной чаше которых лежала пустота, перевешивающая всё остальное. И тень в углу. Тень, у которой не было лица, но были глаза.
Петр резко встал, отшвырнув стул. Он подошёл к окну. Екатеринбург жил своей жизнью – шумели машины, спешили люди. Обыденность. Реальность.
Но реальность только что дала трещину.
Он решил снести старый дом, чтобы продать землю. Прагматичное решение бизнесмена. Но, разрушив стены, он выпустил наружу то, что прабабка Наталья хранила почти век.
***
Петр взял в руки медный медальон. Он был тяжёлым – грамм триста. Странное украшение.
Он повертел его в пальцах. На ребре медальона виднелись едва заметные насечки – семь штук. И одна свежая глубокая борозда, словно кто-то пытался его распилить, но бросил. Провёл большим пальцем по борозде и тут же отдернул палец. Из него выступила капля крови – похоже, задел металлическую заусенцу.
Голова вдруг закружилась, он упал в обморок на смягчающий удар турецкий ковер. Очнулся через пять секунд, сел, оглаживая ушибленный затылок.
«Наследство принято», – всплыла в голове фраза, которую он никогда раньше не слышал, но которая показалась ему до боли знакомой.
Звонок отвлек его от мрачных раздумий.
Телефон на столе ожил, вибрируя и ползая по лаку, как жук. Звонил прораб.
– Петр Арсеньевич, тут такое дело… – голос мужика был сиплый, испуганный. – Мы фундамент начали долбить экскаватором.
– Ну и? – рявкнул Волков, чувствуя, как сердце пропускает удар.
– Ковш уперся. Плита там гранитная, под полом была. А на плите… Вы бы приехали. Тут надпись какая-то. И… кажется, там пустота внизу.
Петр посмотрел на медальон. Медь блеснула в свете настольной лампы.
Он схватил ключи от машины.
– Еду, – бросил он в трубку. – Ничего не трогать. И ради бога, отойдите от ямы.
Он выбежал из кабинета, сунув медальон в карман джинсов. Медь нагрелась, словно впитав тепло его тела, или – пробудившись от векового сна. Где-то далеко, в пространстве и времени, в особняке на Васильевском острове невидимый механизм, возможно, сделал ещё один оборот.
Глава 4
Екатеринбург, 2008 год.
Петр Волков стоял на краю странной могилы, и ледяной ветер пронизывал его до костей, несмотря на лето. Рабочие в оранжевых жилетах столпились вокруг, перешёптываясь и бросая на него испуганные взгляды.
– Вот, Петр Арсеньевич, – прораб указал на яму. – Плита гранитная, как я и говорил. А под ней…
Петр подошёл ближе. В свете прожекторов зияла пустота. Не склеп, не подвал – именно пустота. Чёрная, бездонная, словно дыра в самой реальности. Воздух над ней колыхался, как над раскалённым асфальтом в знойный день, только здесь было холодно. Очень холодно.
На отодвинутой плите он разглядел высеченную надпись, покрытую грязью:
«Scientia potentia est».
«Знание – сила», – погуглил он перевод.
– Что там внизу? – спросил Петр, чувствуя, как на всем теле шевелятся волоски.
– Ничего, – ответил один из рабочих, крестясь. – Спускали фонарь на верёвке. Пустота.
Петр посмотрел в черноту. Но где-то в глубине ему почудилось движение. Не физическое, а скорее… интуитивное. Как будто сама пустота наблюдает за ним.
– Закройте, – приказал он прорабу. – Обратно плитой. И оставьте всё как есть.
– Но, Петр Арсеньевич, участок-то… продажа…
– Продажи не будет, – отрезал Волков. – Участок замораживается. Вывезите хлам, всё, что уже успели разобрать. Всё консервируется.
Он развернулся и пошёл к машине, не оглядываясь. За спиной слышался скрежет плиты, возвращаемой на место.
***
Дома Петр механически поел, почти не ощущая вкуса пищи. Руки всё ещё дрожали. Он заперся в кабинете, отключил телефон. Тишина современной квартиры казалась теперь зловещей.
На столе лежал медный медальон. Он больше не был холодным. Медь излучала едва уловимое тепло, словно живое существо.
Петр взял его в руки. Металл пульсировал в ладони, отдаваясь странным ритмом в висках.
И тогда тень появилась.
Она не вышла из-за угла, а материализовалась из воздуха. Бесформенное пятно тьмы, лишённое объёма, но обладавшее присутствием. Оно висело в воздухе перед ним, и Петр понял, что оно смотрит на него. Без лица – смотрит пустыми глазницами.
«Наследство принято», – прозвучало у него в голове снова. Голос был беззвучным, но ясным, как собственная мысль.
Странное спокойствие опустилось на него, будто он ждал этого всю жизнь.
«Ты можешь говорить с ними, – продолжила тень, – с Арсением Петровичем. Как твой отец говорил с Извольским».
Волков почувствовал, как по телу пробежала волна холода. Отец… убитый в девяностые. Теперь всё вставало на свои места.
«Медальон – ключ, – мысленно сказала тень. – Он открывает дверь во времени. Между наследниками. Извольский передал знания своему внучатому племяннику Арсению. Твой отец хотел передать его тебе. Но не успел: тебе было одиннадцать, когда он умер».
Петр сжал медальон в кулаке. Семь насечек на ребре… Шесть уже были заполнены темным веществом, похожим на запекшуюся кровь. Седьмая – была пуста.
«Каждая насечка – поколение Волковых», – пояснила тень.
В памяти Петра всплыли строки из найденных бумаг. Арсений Волков расстрелян.
«Они все проигрывают в одиночку, – словно прочитав его мысли, сказала тень. – Знание – сила, но лишь когда им делятся. Через поколения. Через кровь».
Петр посмотрел на руку. На том месте, где утром выступила кровь от медальона, теперь виднелся тонкий шрам.
«Ты можешь спросить его. О чём угодно. Он знает многое. Видел крах империи. Знает, что будет дальше».
«Дальше?» – мысленно переспросил Петр.
«Всегда есть дальше, – ответила тень. – Империи рушатся, но истина остаётся. И она тяжелее настоящего».
Петр вспомнил весы из своего сна. Чашу, где лежала пустота, перевешивающую всё. Теперь он понимал – это была чаша истины.
Он медленно покачал головой.
«Нет, – мысленно сказал он тени. – Я не хочу говорить с мёртвыми. И не хочу знать будущее».
Тень заколебалась, словно пламя свечи на сквозняке.
«Они все так говорят сначала. Но потом приходит время. И бывает поздно».
«Мой отец был убит, – резко парировал Петр. – И Арсений расстрелян. Знание не спасло их».
«Знание не должно спасать, – прозвучало в ответ. – Оно должно передаваться. Как наследство. Это проклятие вашего рода, и его не избежать».
Петр встал. Рука с медальоном дрожала.
«Убирайся, – мысленно приказал он. – Я не мой отец. И не мой прадед».
Тень начала таять. Не исчезать, а именно таять, как чернильное пятно в воде.
«Пожалеешь, – прозвучали последние слова. – Все жалеют, когда понимают: в одиночку ничего не сделаешь».
И тень исчезла. В комнате снова было тихо. Только медный медальон в руке Петра всё ещё излучал тепло.
Он подошёл к сейфу, открыл его и положил медальон внутрь. Захлопнул дверцу. Повернул ключ.
Но даже через сталь он чувствовал пульсацию металла. И понимал – это только начало. Наследство было принято, и от него уже нельзя отказаться.
***
Санкт-Петербург, 2008 год
В старинном особняке на Васильевском острове невидимые весы качнулись. Чаша будущего стала чуть тяжелее.
Дом стоял мрачным исполином, впитавшим в себя столетия петербургской истории. Его фасад, когда-то величественный, теперь казался уставшим и угрюмым. Переживший революцию, уплотнение в коммуналки и «дикий капитализм» девяностых, сейчас он был превращен в элитное жилье.
На третьем этаже, в квартире № 6, медленно угасала жизнь.
Александр Игоревич Орлов, адвокат с именем, часто мелькавшим в криминальной хронике, стоял на коленях у кровати семнадцатилетнего сына.
– Денис, держись, сынок, – шептал Орлов, сжимая холодную ладонь мальчика. – Скорая уже едет.
– Едет?! – крик жены резанул по ушам. Ирина металась по комнате, не находя себе места. – Ты вызвал их два часа назад! Где они? Это всё твои проклятые деньги, Саша! Зачем они нам теперь? Гроб купить подороже?
– Ира, успокойся, прошу тебя…
– Не смей говорить мне «успокойся»! – она подскочила к нему, лицо было искажено гримасой боли и ненависти. – Это кара! Ты понимаешь? Небесная кара! Ты думал, можно безнаказанно отмазывать этих… нелюдей? Убийц, насильников, барыг? Ты продал душу, а платим мы! Лиза… а теперь Денис!
Орлов опустил голову. Слова жены били точнее, чем аргументы прокурора. Лиза… Дочь погибла в ДТП год назад. Дело закрыли, виновного не нашли.
– Деньги прокляты, Саша! – рыдала Ирина, обессиленно оседая на пол. – Каждый рубль, который ты принес в этот дом, в крови и слезах. И ничего хорошего они нам не дали. Только смерть. Мы остались одни… совсем одни…
Орлов смотрел на бледное, осунувшееся лицо сына, и вдруг с пугающей ясностью вспомнил день покупки этой квартиры пять лет назад. Тогда он только начинал свой взлет, гонорары росли, но до настоящих богатств было еще далеко.
«Невероятная удача, Александр Игоревич, – щебетал риелтор, суетливый мужчина с бегающими глазами. – Васильевский остров, такой метраж, и цена – подарок! Хозяева срочно уезжают за границу, готовы уступить».
Орлов тогда удивился: цена была подозрительно низкой, намного ниже рынка. Но азарт, жадность и желание закрепить свой статус пересилили профессиональную осторожность.
«А почему так дешево?» – все же спросил он тогда. Риелтор замялся: «Ну… старый фонд. Знаете, суеверные люди болтают всякое… Ерунда, городские легенды».
Теперь эти легенды всплывали в памяти, глядя на умирающего Дениса. Слухи о «нехорошей» квартире, где жильцы неизменно теряют близких.
– Пап… – слабый шепот сына заставил его вздрогнуть. Денис на мгновение пришел в себя. – Там… тень… у окна… Она смотрит…
Орлов резко обернулся. У огромного панорамного окна, выходящего на темную Неву, никого не было. Только огни вечернего города расплывались на стекле.
– Там никого нет, сынок, – сказал он, стараясь, чтобы голос звучал уверенно, но по спине пополз липкий страх.
– Она говорит… – продолжил Денис, с трудом втягивая воздух, – «наследство»… «принято»…
«Бред, галлюцинации на фоне жара», – попытался рационализировать Орлов.
Ирина завыла, закрыв лицо руками: – Видишь? Даже в бреду он говорит о твоих делах! О наследстве!
Но Александр уже не слушал ее. Он подошел к окну. За стеклом лежал ночной Петербург – величественный, холодный и абсолютно равнодушный к человеческому горю. И в этот момент адвокат Орлов понял: это не метафорическая «небесная кара». Это нечто иное. Древнее, безжалостное, обитающее в этих стенах и не терпящее чужаков. Словно сам дом предъявлял счет.
– Мы уедем, – крикнул он в пустоту комнаты. – Я обещаю.
В прихожей резко задребезжал звонок в дверь – приехали медики. Началась суета: уколы, носилки, погрузка в машину. Ирина поехала с сыном.
Оставшись один в пустой квартире, Орлов достал телефон. Руки дрожали, но он нашел нужный номер в записной книжке. – Алло? – он набрал риелтору, несмотря на поздний час. – Это Орлов. Квартиру на продажу. Срочно. Цену ставьте любую, мне всё равно.
Он должен хотя бы попытаться.
Глава 5
Екатеринбург, 2008 год.
Петр Волков выходил из офиса поздно вечером. Снег хрустел под ногами, морозный воздух обжигал лёгкие. Он шёл к своей машине, припаркованной в тёмном переулке за офисом. В голове крутились мысли о замороженном участке, о медальоне в сейфе, о той чёрной пустоте под гранитной плитой.
Он не заметил, как из-за угла вышли трое. Быстро, беззвучно, как тени. Первый удар пришёлся в затылок – короткий, профессиональный, лишающий сознания. Петр не успел даже вскрикнуть.
– Бери документы, – прозвучал чей-то сиплый голос. – И телефон. Всё должно выглядеть как ограбление.
Он очнулся, его обыскивали. Петр попытался сопротивляться, но руки были скручены за спину. Чей-то сапог вдавил его лицо в ледяную грязь.
– Где медальон? – прошипел кто-то прямо у уха. Голос был безэмоциональным, холодным. – Старый, медный. С насечками.
Петр попытался что-то сказать, но в рот набрался снег. Он понял: это не случайное ограбление. Ищут именно медальон.
– Не знаю… о чём вы… – с трудом выдохнул он.
Удар ногой в рёбра. Боль пронзила всё тело. Петр застонал.
– Не ври. Мы знаем про дом. Про находку. Где медальон?
Второй удар – в живот. Петр почувствовал, как что-то ломается внутри. Тёплая жидкость хлынула изо рта. Кровь.
– В… сейфе… – прохрипел он, понимая, что иначе убьют.
– Где сейф? Ключи?
Его подняли, прижали к стене. Петр почувствовал холодное дуло пистолета у виска.
– Дома… – выдохнул он. – В кабинете…
В этот момент невдалеке послышался шум приближающейся машины. Нападавшие замерли.
– Быстро, уходим, – скомандовал тот, кто держал пистолет.
Последнее, что почувствовал Петр, – оглушительный удар по голове. И темнота.
***
Очнулся он в больнице. Белый потолок, капельница, датчики на груди. Голова раскалывалась, каждое движение отзывалось болью во всём теле.
– Вы очнулись, – сказала молодая врач. – Вам повезло. Рёбра сломаны, сотрясение мозга, многочисленные гематомы, но жизненно важные органы не пострадали. Нашли вас милиционеры, проезжавшие мимо. Бандиты забрали документы и телефон.
Петр попытался что-то сказать, но из горла вырвался лишь хрип.
– Не говорите, – мягко остановила его врач. – Отдыхайте.
Но отдыхать не получалось. Стоило ему закрыть глаза, как перед ним возникали образы: чёрная пустота под плитой, медный медальон и тень.
На третьи сутки начался бред. Температура подскочила до сорока, сознание помутнело. Петр метался на койке, что-то бормоча. Медсестры меняли капельницы, врачи хмурились.
Именно в этом состоянии он снова увидел её. Она стояла в углу палаты, не обращая внимания на оборудование и белые стены.
«Они вернутся», – прозвучало в его голове. Голос был беззвучным, но теперь в нём слышалась тревога. «Они знают про медальон. И знают, что ты жив».
Петр попытался мысленно ответить, но не смог. Сознание плыло.
«Ты должен ехать в Петербург, – продолжила тень. – Дом ждёт тебя. Особняк на Васильевском».
В памяти Петра всплыли строки из письма прадеда: «Когда придёт время… мой внук или правнук должен будет вернуть его на место. В доме на Васильевском острове».
«Они убьют тебя здесь, – настаивала тень. – Как убили твоего отца. Ты – последний. Последний наследник. У тебя нет жены, нет сына».
Петр почувствовал, как по телу разлился ледяной ужас. Отец… убит. Прадед… расстрелян. Теперь его очередь.
«Что… что мне делать?» – мысленно спросил он, наконец собравшись с силами.
«Принять наследство, – ответила тень. – Полностью. Без сопротивления. Дом защитит тебя. Но только там. В своих стенах».
«Защитит?» – с горькой иронией подумал Петр. – «От людей с пистолетами?»
Петр вспомнил чёрную дыру под гранитной плитой. Ту самую, что была высечена словами «Scientia potentia est». «Знание – сила». Какая сила может быть в пустоте?
«Ты хочешь жить?» – спросила тень. Впервые в её беззвучном голосе прозвучала настоящая, почти человеческая эмоция – что-то вроде жалости.
Петр прикоснулся к перебинтованным рёбрам. Посмотрел на шрам от медальона на пальце. Вспомнил лицо отца – уставшее, с блуждающим взглядом – который знал будущее, но не смог спасти себя.
«Да, – мысленно ответил он. – Я хочу жить».
«Тогда слушай, – сказала тень. – И делай всё, что я скажу. Дом ждёт. Механизм запущен. И если ты не займёшь своё место… его займет кто-то другой. Кто-то, для кого знание – не сила, а оружие».
Тень начала таять, но не растворяясь в воздухе, а словно втягиваясь в стену, оставляя после себя лёгкую рябь на поверхности.
«Квартира шесть… – прозвучали последние слова. – Езжай…»
Когда Петр окончательно пришёл в себя, врач с облегчением констатировала, что кризис миновал. Температура спала, сознание прояснилось.
Он посмотрел на окно. За стеклом был Екатеринбург – город, где погиб его отец, где он сам едва не погиб. Город, где прошло его детство.
***
Санкт-Петербург.
В квартире № 6, расположенной в старинном особняке, царила гнетущая атмосфера поспешных сборов. Александр Орлов укладывал вещи, стараясь действовать методично, но его выдавали мелкие, суетливые движения. Коробки громоздились в коридоре, словно баррикады, которыми он пытался отгородиться от пережитого ужаса.
Он убеждал себя, что это решение – единственно верное. Логика подсказывала: стоит им покинуть эти проклятые стены, сменить обстановку, как цепь трагических случайностей, преследовавшая их семью, будет разорвана.
Наследство, неотвратимое, как вступивший в силу судебный приговор, терпеливо ждало своего законного владельца.
Глава 6
Пётр Волков лежал в больничной палате, пытаясь собрать мысли воедино. Каждое движение отзывалось болью в сломанных рёбрах, голова гудела от сотрясения. Но хуже физической боли было ощущение надвигающейся угрозы. Они вернутся.
В палату вошёл мужчина лет сорока в джинсах и пиджаке. «Родная милиция пожаловала», – промелькнула мысль.
– Пётр Арсеньевич Волков? – спросил он, показывая удостоверение. – Майор юстиции Денисов, Следственный комитет. Могу я задать вам несколько вопросов?
Пётр кивнул, стараясь не выдать напряжения. Следователь… Что говорить, а что нет. Про тень, что ли, ему поведать? – мысленно усмехнулся он.
«В дом скорби захотел», – отозвалась тень, которая и не намеревалась растворяться. Он бросил взгляд в угол.
– Расскажите, что произошло вечером второго июня, – сказал Денисов, доставая блокнот. – По возможности подробно.
Пётр коротко описал нападение: трое мужчин, профессиональные действия, вопросы про медальон. Упустил только детали про «наследство» и тень – это и правда звучало бы как бред сумасшедшего.
Денисов внимательно слушал, изредка делая пометки.
– Медальон… – повторил он. – Можете описать его?
– Медный, старый, с насечками по ребру, Нашёл его при разборе старого дома. Думал, антиквариат.
Следователь кивнул, но в его глазах мелькнуло недоверие.
– Пётр Арсеньевич, это нападение – не случайность. Ваш отец, Арсений Алексеевич Волков, погиб при странных обстоятельствах в 1992 году. Вы знали об этом?
“Глубоко копают”, – подумал Петр.
– Милиция тогда решила, что это бандитские разборки из-за золота.
– И ещё один момент, – сказал следователь и достал из папки фотографию. – Знакомы?
На снимке был молодой мужчина, суровое лицо, пронзительный взгляд, борода. Пётр никогда его не видел.
– Нет. Кто он?
– Демир Акая, турок, – ответил Денисов. – Это фото из материалов расследования смерти вашего отца, сейчас ему лет около пятидесяти. Может быть, вы слышали восточный акцент, когда они на вас напали?
– Они сразу ударили по голове, а когда не нашли медальон, стали допрашивать. Но тот, кто меня спрашивал, разговаривал без акцента. Вы думаете, это связано?
– Думаю, да, – сказал Денисов, посмотрев на Петра прямо. – И я думаю, вы знаете больше, чем говорите. Про медальон. Про бабкин дом.
Пётр закрыл глаза. “Похоже отец что-то знал”.
– Пётр Арсеньевич, – голос следователя стал тише, почти доверительным. – Эти люди, которые напали на вас… они не обычные бандиты. Это профессионалы. И они явно ищут что-то конкретное. Если вы знаете, что это, – скажите. Это может спасти вам жизнь.
В этот момент Пётр посмотрел на тень. Она стояла за спиной следователя, невидимая для него, но совершенно чёткая для Петра. И он понял – вот у кого он узнает правду.
– Я ничего не знаю, – сказал он следователю. – Только то, что уже сказал.
Денисов посмотрел на него с сожалением.
– Как хотите. Но учтите – мы организуем защиту только в больнице, до выписки. Дальше… дальше решайте сами.
***
Когда следователь ушёл, Пётр остался один со своими мыслями. И с тенью.
«Рассказывай. Рассказывай всё с самого начала», – потребовал Пётр.
«Ты решил ехать», – прозвучало в его голове, но на этот раз голос был другим – более глубоким, древним.
– Да, – ответил Пётр. – Но прежде чем я сделаю этот шаг… расскажи мне. Кто ты? Откуда взялась эта сила? И почему именно моя семья?
Тень замерла, словно обдумывая ответ.
«Начнём с начала, – наконец прозвучало. – С того дня, когда твой предок, Иван Алексеевич Волков, поднял медальон с окровавленной земли».
1774 год, русско-турецкая война. Козлуджи.
Поручик егерского полка, стоял над телом турецкого паши Ахмеда Акая. Битва отгремела, поле было усеяно телами. Пришло время собирать трофеи.
Паша лежал на спине; его роскошный кафтан был пропитан кровью, но в мёртвой руке он сжимал странный медный медальон.
«Ахмед Акай принадлежал к древнему братству Хранителей. Они верили, что знание приносит богатство». Паша не успел передать наследство сыну.
Иван Алексеевич поднял медальон. Металл был холодным, несмотря на жару. На ребре он разглядел семь насечек.
«Он не знал, что принимал эстафету. Медальон принял его, как нового Хранителя и мне пришлось открыть истину».
Пётр слушал, затаив дыхание. Боль от ран отступила, уступив место жгучему интересу.
– А ты? – спросил он. – Откуда ты взялась?
Тень колебалась, и в воздухе поплыли странные образы – древние храмы, капища, свечи в полумраке.
“Я – Сумеречная Тень, – прозвучало. – То, что у славян издревле называли Тьмой. Я существовала всегда – в пространстве между мирами, между живыми и мёртвыми. Я – тот мост, что соединяет род”.
Пётр вспомнил старые предания, которые бабушка рассказывала ему в детстве.
– Ты… переносишь просьбы усопших к живым? – спросил он.
«Да. Но не только. Я помогаю тем, кто готов слушать. Тем, в чьих жилах течёт кровь Хранителей. Твой прадед Арсений… он попытался использовать знания, чтобы изменить ход истории и утянул с собой Михаила».
– А ритуал? – подумал Пётр, вспомнив бабушкины сказки: свечи, венки…
«Это лишь форма к которой прибегали древние, ваше поколение другое, вам не нужны ритуалы, – ответила тень. – Суть – в готовности услышать. В готовности принять, что мир не ограничен тем, что видят глаза. Твой отец… он нарушил закон. Он слишком много болтал языком. Он не понимал, что про меня никому нельзя рассказывать. Хранители никогда не бедствуют, я могу показать возможность жить в достатке, использовать знания для обогащения, но говорить обо мне ты можешь только со своими предками».
– А если… – Пётр сглотнул. – Если владелец медальона захочет использовать знание во зло?
Тень замерла, и в воздухе повисла ледяная тишина.
«Тогда он умрёт, – прозвучало наконец. – Знание… оно как огонь. Можно согреться у костра. А можно сжечь себя».
Образы поплыли снова – на этот раз трагические. Мужчины в разных эпохах, пытающиеся изменить судьбу. И все они погибали – кто от руки убийцы, кто от несчастного случая, кто просто исчезал.
«Извольский понимал это, – продолжила тень. – Он не пытался остановить революцию. Не пытался спасти царя. Он лишь записывал. Анализировал. Потому что знал – некоторые вещи должны случиться».
Пётр посмотрел на свои руки, на шрам от медальона.
– Что будет, если я приму наследство? Полностью?
«Ты станешь Хранителем, – просто ответила тень. – Ты будешь видеть нити, связывающие прошлое и будущее. Слышать голоса предков. И… нести ответственность. Потому что некоторые знания нельзя забывать. Некоторые истины должны пережить время».
– А если я откажусь?
«Тогда механизм сломается. Весы перевернутся. И пустота… та самая пустота, что под гранитной плитой в Екатеринбурге… она поглотит всё. Потому что когда знание умирает, на его месте остаётся не просто невежество – остаётся агрессивная, ядовитая ложь, которая заполняет вакуум».
Тень заколебалась, и в воздухе поплыли новые образы, звуки, обрывки фраз:
«Разве ты не видишь, как она уже проникает в умы? Газетные заголовки, где факты перевирают ещё до того, как событие закончилось. Телевизионные ток-шоу, где кричат те, у кого нет знаний, но много амбиций».
Образы сменялись быстрее:
«Политики, произносящие речи, составленные из пустых лозунгов. Слова-призраки, за которыми нет содержания, только желание власти. Исторические книги, где прошлое переписывают под нужды сегодняшнего дня – настоящие герои исчезают, другие появляются из небытия, как по волшебству».
«Учёные, молчащие из страха потерять гранты. Учителя, вынужденные преподавать по учебникам, где каждая страница – компромисс между правдой и "государственным заказом". Журналисты, превратившиеся в пересказчиков официальных пресс-релизов».
Тень сгустилась, став почти осязаемой:
«Ложь проникает в умы людей как друг. Она убаюкивает, упрощает, снимает ответственность. Зачем думать самому, если можно повторить то, что сказали по телевизору? Зачем искать истину, если можно выбрать удобную версию? Зачем знать страшное будущее, если можно верить в светлое настоящее?»
«Но знание – это не удобство, Петр. Знание – это груз. Правда – это ответственность. А когда люди отказываются от этой ответственности… появляется пустота. И её заполняют те, кому выгодна эта ложь. Те, кто строит карьеры на полуправде. Кто разжигает войны на искажённых фактах. Кто управляет массами через управление их невежеством».
В комнате стало холодно. Петр почувствовал озноб.
«Твой прадед Арсений видел, как рождается эта машина лжи в 1917-м. Большевики называли её "агитацией и пропагандой". Твой отец видел, как она работает в 90-е – тогда её звали "чёрным пиаром" и "информационными войнами". А сейчас… сейчас она стала тоньше. Умнее. Она не отрицает факты – она создаёт альтернативные. Не запрещает говорить – она заглушает говорящих потоком шума».
«И если ты позволишь знанию умереть… если ты прервёшь цепь Хранителей… то эта ложь станет единственной реальностью. Будущее, которое ты видел во сне – войны, пандемии, кризисы – оно придёт, но люди не будут к нему готовы. Они будут верить, что это "происки врагов", "стечение обстоятельств", "воля божья". Всё что угодно, только не закономерный результат их собственного невежества».
Тень медленно приблизилась к Петру:
«Пустота под гранитной плитой – это не просто могила. Это метафора. Метафора того, что происходит с обществом, когда оно теряет связь с истиной. Когда оно предпочитает удобную ложь неудобной правде. И эта пустота… она уже здесь. Она растёт с каждым днём. С каждой ложью, сказанной с высоких трибун. С каждой полуправдой, напечатанной в учебнике. С каждым молчанием учёного, который знает правду, но боится её сказать».
«Ты – последний щит между знанием и этой пустотой, Петр. Последний Хранитель. И твой выбор… он определит не только судьбу твоего сына. Он определит, будет ли у истины вообще будущее в этом мире, который всё охотнее выбирает ложь».
В палате посветлело. Первые лучи солнца пробивались сквозь шторы; он не заметил, как проговорил с темнотой всю ночь.
«Решай, Пётр Волков, – прозвучали последние слова. – Ты – последний в роду. Последний, кто может принять наследство по праву крови».
Тень начала растворяться в утреннем свете.
«Когда приедешь в Петербург… найди дом. Войди в него. И тогда… тогда ты поймешь всё».
Когда тень исчезла полностью, Пётр остался один. Но теперь он знал. Знание – сила. Сила, которая передаётся через кровь. Через смерть. Через века.
Он посмотрел на окно, на восходящее солнце и понял, что выбора у него нет. Он должен ехать. Должен принять то, что ему предназначено.
Наследство статского советника ждало своего последнего Хранителя.
Глава 7
Выписка из больницы прошла быстро. Врачи качали головами – при таких травмах обычно выдерживают хотя бы две недели, но Пётр настаивал. Он чувствовал, что время идёт против него.
Дома его ждал холодный пустой кабинет. Сейф стоял нетронутым – бандиты так и не добрались до него. Волков открыл тяжёлую дверцу. Медальон лежал там, где он его оставил, но теперь излучал едва заметное свечение: медь будто налилась изнутри тусклым золотым светом.
***
– Серега, слушай, срочно нужно встретиться. По поводу продажи моей доли.
На том конце провода повисло недоуменное молчание.
– Ты в своём уме? Или это последствия того нападения?
– Нет, я в полном здравии, – соврал Пётр, чувствуя, как болят ещё не зажившие рёбра. – Просто… семейные обстоятельства. Очень срочные.
Партнёр пытался отговорить, предлагал взять длительный отпуск, но Пётр был непреклонен. Он согласился на заниженную цену – лишь бы всё оформили быстро.
Тьма права, деньги у него были – Волковы никогда не бедствовали.
Продажа квартиры тоже не затянулась.
Риэлторка, молодая энергичная женщина, удивлённо поднимала брови:
– Пётр Арсеньевич, вы понимаете, что продаёте по цене двухлетней давности? Сейчас рынок вырос минимум на тридцать процентов.
– Понимаю. Мне нужна быстрая сделка.
Участок он оставил себе.
«Что будет, если кто-то откроет могилу?»
«Без разрешения Хранителя её открывать нельзя», – заверила Тьма.
***
Демир – прямой потомок Ахмеда Акая-паши – сжимал кулаки так, что кости хрустели. Его предки три века ждали этого момента. Триста лет поисков. И вот – он так близок.
– Где он? – он скрежетнул зубами. – Где этот русский ублюдок?
Наемники переглянулись.
***
Три часа пополудню. Морозный туман окутал спальный район. Крот и Меченый вмерзли в сиденья своей иномарки, не сводя глаз с подъезда.
– Выходит, – прошептал Меченый.
Петр Волков действительно появился в дверях – с дорожной сумкой, решительной походкой. Он огляделся и направился к своей машине.
– Пора, – Крот повернул ключ зажигания.
В этот момент из тумана, словно призрак, выплыла полицейская машина. Она медленно проехала между ними и Волковым. Всего несколько секунд – но когда она исчезла, Петра уже не было. Ни у машины, ни на улице. Словно испарился.
– Что за черт?! – Меченый ударил ладонью по торпеде. – Он же был здесь!
Крот молча смотрел на пустынную улицу.
– Я слушал его вчера, завтра он пойдет в банк, – сказал Меченый. Крот кивнул.
***
Петр вошел в банк. Крот занял позицию у выхода, притворившись бизнесменом с телефоном у уха.
Через двадцать минут Волков вышел – с толстой папкой.
Крот сделал шаг – и тут же полетел на асфальт. Подросток на самокате врезался в него с такой силой, что наемник отлетел.
– Извините, дядя! – крикнул он и умчался.
Когда Крот поднялся, потирая ушибленное колено, Петр уже садился в такси. Машина тронулась, оставляя за собой лишь облако выхлопных газов.
– Черт! Черт! Черт! – Крот в ярости швырнул свою зажигалку. Она отскочила от стены и разлетелась на куски.
***
Они узнали о билетах в Питер. Решили взять Волкова на вокзале. Демир лично приехал контролировать операцию.
– Он здесь, – Крот стоял у входа, наблюдая, как Петр проходит в здание. – Идет к перрону.
Демир занял позицию у турникетов. Вот он – Волков. Ближе, ближе… Еще несколько шагов…
– Гражданин, ваши документы, – сильная рука легла на плечо Демира.
Он обернулся. Перед ним стояли двое полицейских – бдительных, серьезных.
– В чем дело? – попытался возмутиться Демир.
– Проверка документов. Предъявите паспорт.
Пока он рылся в карманах, краем глаза видел, как Петр спокойно проходит через турникет. Когда полицейские, наконец, отпустили его, поезд уже набирал скорость, увозя их добычу в ночь.
***
– Шайтан! – Демир бухнулся в кресло. Его лицо исказила гримаса бессильной ярости. – Он использует силу медальона! Силу, которая должна принадлежать мне!
Меченый мрачно смотрел в окно на уходящий поезд. – Может, просто невезуха?
– Невезуха? – Демир схватил со стола тяжелый хрустальный пепельницу и со всей силы швырнул ее в стену. Осколки брызнули по всей комнате. – Ты видел этого ребенка? У него глаза были затянуты тьмой! И полицейские – они появились из ниоткуда!
Крот, перебирая четки, спросил: – Может, оставим его? Эта… штука… она его защищает.
Демир медленно повернулся к нему.
– Оставить? – он прошипел так, что у Крота похолодела кровь. – Ты знаешь, что значит этот медальон?! Мы триста лет искали! Только когда его папаша по пьяни проболтался старателям мы вышли на него!
Он тяжело дышал, его грудь ходила ходуном.
– Этот медальон… – голос Демира сорвался на шепот. – Это ключ к богатству, о котором ты не смеешь мечтать! К власти над судьбами! Волковы… они украли его!
Меченый осторожно приблизился. – Демир, успокойся. Мы возьмем его в Питере. Там ему не спрятаться.
– В Питере… – в глазах Демира вспыхнула новая надежда. – Да. В Питере. Особняк на Васильевском…
Наемники молча переглянулись.
– Мы едем за ним. И на этот раз… – Демир сжал кулак так, что побелели костяшки. – На этот раз никакие тени его не спасут. Я поклялся. Кровью поклялся.
Где-то в ночном экспрессе Петр Волков смотрел в темное окно, чувствуя, что охота начинается. А в его кармане медный медальон тихо пульсировал, словно живое сердце, предчувствуя встречу с тем, для кого был создан.
Глава 8
Санкт-Петербург, 2008 год.
Петр Волков стоял на набережной Васильевского острова, разглядывая старинные дома. Странно, что они сохранились после бомбёжек в Великую Отечественную. Но какой именно?