Читать онлайн Осколки разбитого зеркала ТОМ 1 бесплатно

ПРОЛОГ

В мире, который они называли «Великой Стабилизацией», понятие счастья было окончательно и бесповоротно решено. Его свели к простому, измеримому алгоритму: стабильная работа, предсказуемый досуг, одобренный круг общения и регулярные сеансы цветотерапии для купирования «сезонной астении» – последнего пережитка той самой неустойчивости, что мучила человечество в прошлом.

Искусство стало инструментом гармонизации. Картины с искажёнными лицами и грязными, тревожными красками признали вредными и изъяли из истории. Их место заняли глянцевые пейзажи и портреты улыбающихся людей с ясным, чистым взглядом. Музыка, рвущая душу на части, уступила место «звуковым ландшафтам» – ровному, убаюкивающему гулу, настраивающему на позитивный лад. Литература превратилась в сборник инструкций по достижению успеха, где герои, не знающие сомнений, уверенно шли к цели по проложенному маршруту.

Любая сильная эмоция – грусть, ярость, тоска, страсть – рассматривалась как сбой, «когнитивное искажение», требующее немедленной коррекции. Система бдительно следила за этим с помощью Социального Рейтинга. Слишком громкий смех, неодобренная шутка, ночь, проведённая без сна в беспокойных размышлениях – всё это вело к понижению баллов, а значит, к проблемам с работой, учебой и доступом к благам.

Людей не заставляли быть счастливыми силой. Их мягко, неумолимо и с самой искренней заботой убеждали в том, что их боль – это личный дефект, который можно и нужно исправить. «Курсы коррекции», «сеансы оптимизации потенциала», «программы социальной адаптации» – всё это было проявлением отеческой любви Системы к своим детям.

Это был идеально отлаженный механизм, создающий идеально отлаженных людей. Мир, из которого начисто изгнали хаос, боль и неуверенность. Мир, похожий на стерильную белую комнату, где нельзя было испачкаться, упасть или заплакать.

И потому тот, кто вдруг ощущал в груди щемящую пустоту, кто слышал в тишине навязчивый звон собственной тоски, кто видел в сияющих улыбках прохожих не радость, а усталую покорность, – такой человек был самым страшным врагом Системы. Не потому, что он ломал правила, а потому, что он напоминал всем об одной простой вещи: душа, лишённая права на боль, рано или поздно теряет способность к настоящей радости. И тогда внутри просыпается тихий, настойчивый голос, шепчущий всего одно слово: «Проснись».

ГЛАВА 1: ПРОТОКОЛ СЧАСТЬЯ

Воздух в Заречье был разным. Днём – густой и спёртый, удушливый. Он пах старым асфальтом, пылью из автобусных кондиционеров и приторной сладостью синтетических ванильных булочек из буфета на углу. Этим воздухом дышали все.

Ночью же он менялся. Становился холодным, острым, почти жидким. В нём можно было утонуть. Он обволакивал, как старый потертый свитер, надетый после долгого дня в тесной, идеально отглаженной форме.

Коля Огарков шагал по пустынным улицам спального района. Его шаги, обычно размеренные и тихие, теперь оглушительно гулко отдавались от стен панельных пятиэтажек. Он не знал, куда идёт. Не было цели – был лишь сам факт движения, его присутствие здесь, под холодными звёздами, пока весь остальной мир спал, доверчиво подставив спину под одеяло снов, навязанных Социальными Протоколами.

Ноги сами привели его на детскую площадку. Качели, горка, песочница – всё это днём было территорией криков, смеха и чьей-то слишком громкой, чужой, одобренной жизни. Сейчас это место принадлежало ему.

Он сел на качели, оттолкнулся от земли – и ветер засвистел в ушах. Взлёт. Падение. Простое, почти примитивное удовольствие. На его лице, застывшем в маске спокойного согласия, дрогнули и поползли вверх уголки губ, проступая тенью улыбки.

Бессонница? Нет. Это было нечто иное. Врачи называли это «сезонной астенией», прописывали витамины и сеансы цветотерапии.

Его жизнь была безупречной с точки зрения Социального Рейтинга. Хорошие оценки, симпатичная девушка Арина, перспектива поступления в приличный вуз. Но внутри зияла пустота – слепящее, белое шумовое поле тоски.

Сегодня на обязательном модуле «Социальная гармония» преподаватель показал им репродукцию. Старую, допротокольную. На холсте застыли люди с искажёнными лицами в странных одеждах, а цвета пылали грязными, тревожными пятнами.

– Обратите внимание, – голос педагога струился, сладкий и густой, как мёд, – насколько дисгармонично искусство прошлого. Оно отражало внутренний конфликт, свойственный незрелому человечеству. Сегодня мы ценим искусство, которое успокаивает и вдохновляет.

Один из одноклассников, Вадим, поднял руку.

– А разве конфликт – это не часть жизни?

Аудитория замерла. Преподаватель растянула губы в стеклянной улыбке.

– Конфликт – это пережиток, Вадим, вроде боли при лечении зубов. Мы научились лечить кариес до его появления, так и общество научилось купировать конфликт: стабильностью, предсказуемостью и заботой.

Вадим покраснел и опустил голову. На него смотрели не со злобой, а с лёгким недоумением и жалостью. Это был худший вид буллинга – травля добротой. Весь день с Вадимом никто не разговаривал не из-за неприязни, а потому что своим вопросом он нарушил протокол общения, создал неудобство.

«Пообщайся с кем-нибудь близким, – советовал ему позже одобренный чат-бот, борясь с его астенией, – с членом семьи или другом».

Коля фыркнул. Друзья? Ну, был же Михалыч. Они иногда рубились в одобренные видеоигры или обсуждали очередной одобренный сериал. Но «близкий друг»? Тот, кому можно рассказать про ночи без сна, пожаловаться на пустоту, что точит изнутри, признаться, что грязная, допротокольная картина с искаженными лицами тронула его куда сильнее, чем все глянцевые пейзажи в учебнике? Такого друга у него не было.

В кармане зажужжал телефон. Сердце Коли провалилось куда-то в пустоту – мелькнула мысль, что это Арина или кто-то из соседей заметил его в окно. Но нет. Всего лишь уведомление: «Не забудьте пройти опрос об удовлетворённости качеством городского озеленения! Ваше мнение важно для нас!» Он с облегчением выдохнул.

Снова уткнувшись в экран, он наткнулся на форум «Естественные методы релаксации». «Пью кефир перед сном, вырубает в стельку», – писал какой-то аноним. Коля поднял глаза на светящийся в темноте торговый автомат на углу. Кефир… Он никогда не пробовал. Рука сама потянулась к ID-браслету. Он сунул его в считыватель, нажал кнопку. Пакет с прохладной белой жидкостью с глухим стуком упал в лоток. Коля взял его, и по спине пробежал странный холодок – лёгкое, почти детское чувство совершённого преступления.

– А для такого молодого человека это не слишком смелый эксперимент? – раздался у него за спиной низкий, слегка хриплый голос.

Коля вздрогнул так, что пакет с кефиром чуть не выскользнул из пальцев. Резко обернувшись, он увидел женщину. Нет, девушку. Лет двадцати, но во взгляде её серых глаз таилась усталая, не по годам взрослая мудрость. Длинные волосы цвета ночи и острые скулы. Казалось, она смотрела не на него, а сквозь, видя что-то позади.

– Я… я не это покупал! – залепетал он, чувствуя, как жар заливает щёки. – Ошибся кнопкой!

Он попытался было рвануть с места, но её пальцы с неожиданной стальной силой сомкнулись на его запястье.

– Не-не, не убежишь, – сказала она, и в уголках её губ заплясали те самые весёлые чертики. – В полицию я тебя, конечно, не сдам. Слишком много мороки. Но… не спится, да? Или просто смертельно скучно?

Он не нашёлся, что ответить, и лишь смотрел на неё, как кролик, загипнотизированный удавом.

– Ладно-ладно, не бойся. Пойдём, я покажу тебе кое-что. Настоящее. Интереснее, чем этот твой кефир.

Она не отпускала его руку, но хватка её пальцев стала другой: уже не цепкой, а твёрдой и направляющей.

– Люди не спят не потому, что не хотят, – её голос легко разрезал ночную тишину. – А потому, что день их не удовлетворил, не дал того, что им нужно на самом деле. Смотри.

Она кивнула в сторону троих мужчин, мирно похрапывавших на парковой скамейке в обнимку.

– Видишь? Выспятся прямо тут. Довольные, как сычи.

– Они просто пьяны, – пробормотал Коля.

– Эй, вы! – крикнула она им, не повышая голоса, но так, что эхо прокатилось по спящему парку. – Много приняли на грудь?

Один из мужчин, не открывая глаз, поднял большой палец вверх и неразборчиво пробурчал что-то вроде «нормас».

Девушка весело рассмеялась, подошла и шлёпнула его по ладони. – Молодцы! А теперь домой, в кровать!

Коля смотрел на это представление, не скрывая изумления. – Вы… вы что, их знаете?

– Ни капли! – ответила она, как будто это было само собой разумеющимся. – Просто ночь. Она для того и существует, чтобы быть свободным. Ты никогда не будешь доволен, пока не сбросишь все эти свои замки.

Её слова отозвались в нём странным эхом. «Свободным». Именно этого ему и не хватало. Охваченный её бесшабашностью, он внезапно развернулся и побежал обратно к скамейке.

– Э-э-эй! – крикнул он, занося руку для «пятерки». – Вы… вы молодцы!

Тот самый мужчина сонно поднял руку навстречу. Но в последний момент его тело содрогнулось, он наклонился вперёд – и на асфальт хлынула струя желудочного сока, пахнущая портвейном.

Коля в ужасе отпрянул.

– Ну вот, – снова возникла рядом девушка, качая головой. – Говорила же, не позволяйте выпивке поглотить вас целиком. И уберите за собой, а то некрасиво.

Она потянула его за рукав, и они двинулись дальше, поглощенные ночью.

– Что, всё ещё не хочешь спать? – спросила она, когда они свернули в очередной безлюдный переулок.

– Немного, – признался Коля, чувствуя, как наваливается усталость.

– Тогда пошли ко мне. У меня найдётся кое-что покрепче кефира.

Лифт в её доме поднимался медленно, с ленивым, завывающим гудением. Настя стояла, прислонившись к стенке, и изучающе смотрела на него; в уголках её губ играла всё та же загадочная усмешка.

– Знаешь, я обожаю помогать людям, у которых проблемы со сном, – произнесла она, словно делая научное открытие. – Это моё маленькое хобби. Решать… ночные проблемы.

Квартира оказалась не такой, как он ожидал. Ничего серого и стандартного. Всё пространство, от пола до потолка, было заставлено стеллажами. Но это были не книжные полки в привычном смысле. Они ломились от старых потрёпанных коробок, папок с пожелтевшими бумагами, стопок дисков с нечитаемыми надписями. Воздух был густым и сладковатым – пахло пылью, старым клеем и чем-то ещё, неуловимо-горьким.

– Садись, – она кивнула на потертый диван.

Коля неуверенно подошёл и опустился на самый край. А она тем временем подошла к одному из стеллажей и с почтительным усилием вытащила оттуда плоскую чёрную коробку.

– Слушай, – сказала она, поворачиваясь к нему. Вся насмешливость с её лица испарилась, уступив место сосредоточенной серьёзности. – Ты сегодня на уроке видел картину. Ту самую, с искаженными лицами.

Коля вздрогнул, будто его ударили током. – Откуда ты?..

– Неважно. Скажи, что ты почувствовал, когда на неё смотрел?

Он замолчал, вороша в себе смутные обрывки. – Я… не знаю. Она была… неудобной. Но в этом было что-то… настоящее.

Улыбка Насти изменилась. Пропала вся её насмешливость, уступив место чему-то глубокому и бездонно-печальному.

– «Настоящее»… – протянула она, словно пробуя слово на вкус. – Хорошее слово.

Она открыла коробку. Внутри на бархатном ложементе лежал старый портативный проигрыватель, и к нему – наушники, своими очертаниями напоминавшие древние окаменевшие раковины.

– Хочешь услышать нечто настоящее?

Он молча кивнул, чувствуя, как под ложечкой сжимается холодный, твёрдый ком. Это был не страх, а предвкушение – то самое чувство, когда делаешь шаг вперёд, зная, что за тобой обрушится мост. Страшно, но отступать поздно.

Она вставила в проигрыватель маленькую флешку причудливой формы, затем надела ему на голову наушники. Её пальцы на мгновение коснулись его висков – и по коже пробежал ледяной озноб. Пальцы были холодными, точно у статуи.

– Готов? – её голос донёсся до него приглушённо, будто из другого измерения.

Он кивнул, будучи не в силах издать ни звука. Она нажала кнопку.

И тишину разорвало в клочья.

Это была не музыка. Это было землетрясение. Визг скрипок, рвущих материю тишины. Дробный стук барабанов, выбивающий аритмию больного сердца. А над этим – хриплый, сорванный в крике голос, который не пел, а выплёвывал слова, обжигающие, как кислота. Слова о боли, у которой нет имени. О пустоте, точащей изнутри. О ярости, бьющей в пустоту. Это был звучащий конфликт – та самая «болезнь», от которой его общество лечило цветотерапией и одобренными комедиями.

Коля сидел, вцепившись пальцами в колени до побелевшей кости; глаза неотрывно раскрыты. Он не плакал. Слёзы пришли позже, сами собой, тихие и обжигающие, будто сочилась кровь из старой, внезапно вскрывшейся раны. Он не понимал их смысла. Это были слёзы узнавания. В этой какофонии, в этом вопле, он услышал отзвук собственного, беззвучного крика. Того, что носил в себе все эти годы, даже не ведая о том. Зеркало, которое ему поднесли, было не просто отражением – оно было диагнозом. И диагноз этот был прекрасен. Ужасающе прекрасен.

Музыка оборвалась так же внезапно, как и началась. В наушниках воцарилась густая, давящая тишина – теперь уже своя, внутренняя. Он медленно, будто сквозь воду, снял их. Комната плыла перед глазами, а пыльный воздух стал густым и вязким, как сироп.

Настя смотрела на него, прислонившись к стеллажу. Ни тени ухмылки. Её лицо было усталым и отрешённо-серьёзным.

– Ну что? – её голос прозвучал тихо, почти шёпотом, но в нём не было жалости. – Проняло?

Коля попытался что-то сказать, но из горла вырвался лишь сдавленный, сиплый звук – обрывок крика. Он сглотнул подступивший ком и провёл ладонью по лицу, с изумлением обнаруживая на коже влажные следы.

– Это… Что это было? – наконец выдавил он.

– Правда, – она отвела взгляд, уставившись в пыльную тень за стеллажом, словно вглядываясь в прошлое. – Один из её осколков. Их много. Как осколки разбитого зеркала. В каждом – своё искажение, своя боль… своя красота.

Она бережно извлекла флешку из проигрывателя, держа её с осторожностью, которую обычно берегут для чего-то хрупкого и живого.

– Мне… мне нужно идти, – голос Коли прозвучал сипло и неуверенно. Он поднялся, но ноги были ватными и не слушались. Весь мир перевернулся с ног на голову. Одобренные пейзажи в учебнике, сияющая улыбка Арины, ровный, убаюкивающий голос преподавателя – всё это вдруг стало плоской картонной декорацией, за которой скрывалась вот эта шершавая, колючая, невыносимо живая реальность.

Настя не стала его удерживать. Она лишь молча кивнула, её взгляд был устремлён куда-то вдаль, сквозь стены.

– Иди. Ночь только начинается.

Дверь закрылась за его спиной с тихим, но окончательным щелчком. Лифт, увозя его вниз, гудел всё тем же апатичным гулом. Улица встретила его тем же колким холодом. Но всё было иным. Воздух теперь был насыщен вибрацией – эхом того хаоса, что навсегда поселился в нём.

Коля побрёл по знакомому маршруту, но чувствовал себя призраком в этом спящем царстве. Его взгляд скользил по тёмным квадратам окон «хрущёвок», и за каждым из них ему чудился человек, хранящий в груди такой же беззвучный, отчаянный крик. Они спали сном без сновидений, и всё потому, что никогда не слышали музыки, способной этот крик извлечь наружу.

Он не знал, кто такая Настя, не ведал, что скрывают её стеллажи. Но знал одно: впервые за долгие годы он перестал чувствовать пустоту. Её вытеснила боль – странная, сосущая, мучительная, но настоящая. В этой подмене и заключалась вся разница.

Он вошёл в подъезд, и запах щей из чьей-то квартиры ударил в нос приторной, дешёвой фальшью. Поднимаясь по лестнице, Коля осознал: он принёс из ночи не ответ, а вопрос – главный вопрос своей жизни. И единственный, кто мог на него ответить, остался там, за дверью, в окружении стеллажей, доверху наполненных осколками разбившейся правды.

ГЛАВА 2: ОБРАТНАЯ СТОРОНА ЗЕРКАЛА

Он вернулся домой затемно, крадучись как вор. Дверь скрипнула предательски громко, но в квартире стояла тишина – мать уже спала. Коля прошёл в свою комнату, не включая света, и рухнул на кровать. Запах старой бумаги и пыли, казалось, въелся в одежду и вился за ним невидимым шлейфом, навязчивым призраком.

Сон не шёл. Под веками танцевали звуки – тот самый сокрушительный хаос из наушников. Он лежал и слушал тишину собственной комнаты, и она оглушала. Раньше эта тишина была уютной, предсказуемой. Теперь она была пустой, вымершей.

Когда в окно ударили первые лучи солнца, окрашивая серые панели соседнего дома в розоватые тона, Коля понял, что не сомкнул глаз ни на минуту. Но чувствовал он себя не разбитым, а натянутым, как струна перед срывом. Внутри всё звенело, гудело набатом, отзываясь на беззвучную музыку.

Утренний ритуал прошёл как по нотам. Мать разогрела стандартный паёк «Утренний позитив» – безвкусную овсяную смесь с резиновыми синтетическими ягодами.

– Выглядишь уставшим, Коля, – заметила она, не отрывая взгляд от чашки, которую помешивала. – Может, записаться на дополнительный сеанс релаксации после уроков?

– Нет, всё нормально, – ответил он автоматом. Его собственный голос прозвучал чужим и плоским, будто озвучка из одобренного ролика.

В школе царила та же мёртвая гармония. Слишком знакомая, чтобы не быть пугающей. Одноклассники щерились стандартными улыбками, обсуждали вчерашний одобренный сериал, вскрикивали одобренным смехом. Коля смотрел на них и видел не людей, а манекены, зачитывающие строки из общего скрипта. Вадим, вчерашний «нарушитель», сидел поодаль, уткнувшись в планшет. На него больше не смотрели с жалостью – его просто не замечали, будто его стул был пуст. Стирание. Это оказалось куда страшнее любого наказания.

На уроке истории искусства снова показывали слайды: идиллические пейзажи, портреты улыбающихся людей с чистым, ясным взглядом.

– Обратите внимание на гармонию цветов и композиции, – вещал голос из колонки. – Такое искусство возвышает душу, настраивает на позитивный лад.

Коля смотрел на глянцевые, пластиковые лица на картинах, и в памяти всплывали искажённые гримасы с той допротокольной репродукции. Накатывала память о музыке, возвращалась боль. От этой слащавой, дешёвой гармонии его начинало тошнить.

На перемене к нему подошла Арина. Она сияла, как всегда, её белозубая улыбка была безупречной.

– Коля, ты в порядке? Ты какой-то отстранённый.

– Всё нормально, – он попытался улыбнуться в ответ, но мышцы лица задеревенели. – Просто не выспался.

– Надо соблюдать режим! – озабоченно сказала она. – Помни: дисциплина – основа стабильности. Вечером сходим в парк? Там запускают новые световые инсталляции. Говорят, очень вдохновляюще.

«Вдохновляюще». Это слово теперь резало слух. Что оно вообще значило? Сделать его удобным? Убаюкать?

– Я… я не знаю, – сказал он, глядя куда-то мимо неё. – Может, в другой раз.

Улыбка Арины дрогнула. В её глазах мелькнуло непонимание, а затем – лёгкая, едва заметная тревога. Она положила руку ему на локоть.

– Коля, с тобой точно всё в порядке? Может, тебе к школьному психологу? Он очень помогает справляться со стрессом.

Её прикосновение, которое раньше согревало, теперь вызывало желание дёрнуться, отшатнуться. Её забота была липкой паутиной, тянущей его обратно в болото предсказуемости.

– Нет! – его голос прозвучал резче, чем он хотел. Арина отняла руку. – Я имею в виду… не нужно. Я справлюсь сам.

Он видел, как она отдаляется – не сделав ни шага назад, но отступая внутрь себя. Её взгляд стал изучающим, сканирующим, будто она искала в нём сбойный код. Тот самый взгляд, что он видел у учителей и одноклассников, устремлённый на Вадима.

И тут его настигло осознание. Оно упало в грудь холодной тяжёлой глыбой.

Он стал другим, а этот мир не терпит инаковости.

Перед ним теперь был лишь брак: сломанное устройство, которое предстояло либо починить, либо утилизировать. И процесс «починки» уже запустился: в тревожном взгляде матери, в настойчивой доброте Арины, в готовности системы «вернуть его к норме».

Так что же такое «норма»? Теперь ответ был ему ясен: норма – это тихий, вежливый ужас, добровольная глухота, существование в картонной декорации, где нельзя кричать, запрещено плакать, непозволительно слушать хриплую музыку, рвущую душу на части.

Целый день он продержался, будто сидел на иголках. Любое одобренное слово, каждый разрешённый жест отзывались в нём оглушительной фальшью. Он чувствовал себя актёром, застрявшим в дурной пьесе, который напрочь забыл не только свою роль, но и собственные реплики.

Когда последний звонок наконец отпустил его, он почти выбежал из школы, жадно глотая прохладный воздух. Домой он не пошёл. Ноги сами понесли по знакомому маршруту: к старой детской площадке, к скамейке, где храпели пьяницы, к тёмному подъезду, за которым скрывалась дверь в иной мир.

Он замер внизу, уставившись на тусклый свет в окне пятого этажа. Сердце колотилось где-то в горле, сжимая его. Страх и надежда сплелись в тугой, болезненный узел под ложечкой.

Что он скажет? «Я больше не могу жить в том мире»? «Ваша музыка разорвала меня на части»? Звучало как бред сумасшедшего.

Но он знал: нужно подняться. Потому что там, за той дверью, хранились осколки разбитого зеркала. И в этих осколках, как ему теперь казалось, заключалось больше жизни, чем во всём его сияющем, стерильном, мёртвом мире.

Он не помнил, как одолел лестницу. Пять этажей растянулись в бесконечный лабиринт, где на каждой площадке его останавливали призраки собственных сомнений.

«Она вообще захочет тебя видеть?»

«Скажешь, что ошибся дверью…»

«Решит, что ты псих…»

Его ладонь, занесённая для стука, застыла в сантиметре от потрёпанной древесины. Сердце колотилось так громко, что, казалось, было слышно за дверью. Он стоял, парализованный, не в силах совершить последнее, решающее движение. А вдруг это всё – ошибка? Вдруг вчерашнее было лишь галлюцинацией от усталости, а та девушка – просто чудачкой, уже забывшей о его существовании?

Дверь отворилась сама собой, бесшумно, словно её и впрямь никто не держал.

На пороге, прислонившись к косяку, стояла Настя. На ней были те же потёртые джинсы и чёрная футболка. В руке она сжимала кружку, от которой тянуло паром и горьковатым духом травяного чая. Смотрела она на него без тени удивления – скорее с ленивым, почти скучающим видом, будто только и ждала его.

– Ну что, – произнесла она, сделав глоток. Голос был хриплым – то ли от сна, то ли от чая. – Стоишь, как привидение. Энергетике потока мешаешь.

Коля отшатнулся, словно его поймали на месте преступления.

– Я… я просто…

– Просто не мог не прийти? – закончила она за него, и в уголках глаз заплясали знакомые чёртики. – Симптом известный. Проходи, «пациент». Только обувь сними. Пол не мыла с прошлого года.

Он молча, на автомате, разулся и переступил порог. Квартира выглядела так же, как вчера: те же завалы стеллажей, те же груды непонятного хлама. Но сегодня, в дневном свете, пробивавшемся сквозь пыльное стекло, всё это смотрелось не таинственно, а убого. Беспорядок был лишён какого бы то ни было романтического флёра, он был самым что ни на есть бытовым, приземлённым. На столе рядом с продвинутым планшетом лежала пустая консервная банка.

– Что, разочарован? – словно прочтя его мысли, спросила Настя, плюхнувшись на диван. – Ждал алтарь из книг с горящими свечами? Ан нет – обычный бардак одинокой чудачки.

– Нет! – горячо воскликнул Коля. – Я не это…

– Расслабься, – она махнула рукой. – Шучу. Вроде как. Присаживайся.

Он осторожно устроился на краешке дивана, соблюдая дистанцию. В комнате повисла тишина – густая, неловкая. Вчера её разрывала музыка, сегодня остался лишь звон в ушах.

– Ну и? – Настя отставила кружку и уставилась на него, подперев ладонью подбородок. Её взгляд стал тяжёлым, пристальным. – Пришёл за второй дозой? Или просто поглазеть на здешнюю полоумную?

– Та музыка… – начал Коля и снова запнулся, не в силах подобрать нужные слова.

– И что с ней? – её тон был нарочито равнодушным.

– Она… я не мог перестать её слышать. Весь день. Она повсюду: в интонациях учителя, в смехе одноклассников… Она будто… будто пелена на глазах. Я всё теперь вижу сквозь неё.

Он говорил сбивчиво, путанно, пытаясь вытащить наружу клубок чувств, что душил его с самого утра. Говорил о школе, об Арине, о плоских картинах и о том, как его собственная жизнь внезапно предстала бутафорской декорацией.

Настя слушала, не перебивая. Выражение её лица оставалось непроницаемым. Когда он закончил, сгорбившись и тяжело выдохнув, она лишь медленно кивнула.

– Поздравляю, – произнесла она без малейшего оттенка поздравления в голосе. – У тебя диагностирован редкий случай – «синдром пробудившегося». Побочный эффект – пожизненная тошнота от искусственных подсластителей.

– Это… это лечится? – спросил он, не в силах понять, шутит она или говорит всерьёз.

– Нет, – она покачала головой, и её взгляд на мгновение стал отстранённым, почти печальным. – Это неизлечимо. С этим можно только научиться жить. Или не научиться. Полагаю, ты выбрал первый вариант, раз пришёл сюда.

Она поднялась с дивана и подошла к одному из стеллажей. На этот раз она извлекла оттуда толстую, потрёпанную папку со шнурами.

– Музыка – это слишком просто, – сказала она, возвращаясь и водружая папку ему на колени. Та была тяжёлой и пахла временем. – Это прямой удар по нервам. С ним не поспоришь. А вот это… – она хлопнула ладонью по обложке, – это тихая зараза. Она проникает медленнее, но навеки застревает в сознании. Открывай.

Пальцы Коли дрожали, пока он развязывал шнурки. Внутри лежали подлинные, пожелтевшие от времени листы, испещрённые строчками. Стихи. Но не те, что включали в школьную хрестоматию, – отлакированные, рифмованные, с недвусмысленным посылом. Это были обрубленные фразы, полные намёков, недомолвок и щемящей, неуловимой боли. Они не описывали чувства – они были самой болью, вывернутой наизнанку.

Он начал читать. Первое стихотворение. Второе. Он не понимал их до конца: смысл ускользал, как рыба в мутной воде. Но каждая строчка задевала что-то внутри, царапала, вонзалась, как заноза. Это был не крик, как в той музыке. Это был шёпот. Шёпот с обочины мира, повествующий о вещах, о которых в его сияющем центре предпочитали молчать.

– Кто это написал? – прошептал он, не отрывая глаз от текста.

– Люди, – просто ответила Настя. Она снова устроилась на диване, свернувшись калачиком, и смотрела в окно. – Те, кого не услышали. Или услышали слишком поздно. Они пытались говорить, но их слова оказывались неудобными: слишком тихими, слишком громкими, слишком правдивыми.

Она повернула голову к нему, и её серые глаза в потоках дневного света казались почти прозрачными.

– Система не терпит диссонанса, Коля. Она либо ассимилирует его, превращая в безобидную безделушку, либо стирает в порошок. Эти тексты – и есть тот самый порошок. Я его коллекционирую.

Он сидел с папкой на коленях, и груз этих «неуслышанных» слов давил на него с невероятной силой. Он прикоснулся к подлиннику. Не к оцифрованной копии, не к цензурированной версии, а к первоисточнику чужой тоски, отчаяния и надежды, запечатлённой на хрупкой бумаге.

Вчера он слушал. Сегодня читал. И понимал: это лишь начало. За этим стеллажом таился другой. И ещё. Целая вселенная запретного знания, как называла это Настя. И он стоял на её пороге.

– Почему? – снова задал он вопрос, на который, казалось, не было ответа. – Почему ты всё это хранишь?

Настя долго смотрела на него, и вдруг её губы тронуло нечто, лишь отдалённо напоминающее улыбку, – без единой искорки веселья.

– Потому что кто-то должен помнить, какими мы были до того, как нас научили быть счастливыми по указке. А теперь иди домой. У тебя завтра школа. Нечего саботировать построение светлого будущего.

Её слова прозвучали как приговор и одновременно – как приглашение. Он поднялся, бережно положив папку на стол.

– Я… можно, я ещё приду? – выдохнул он, уже зная ответ, но отчаянно нуждаясь в нём.

Настя снова повернулась к окну, скрестив руки на груди.

– Дверь, как видишь, не заперта. А вот найдёшь ли ты дорогу обратно – это твои трудности.

Он вышел, и на лестничной площадке его вновь встретила тишина. Но теперь она не была пустотой. Она была наполнена эхом неуслышанных стихов. Коля понимал: его прежний мир, мир «Протокола Счастья», для него окончательно и бесповоротно рухнул.

ГЛАВА 3: ТРЕЩИНА

Дни потекли иначе. Теперь у Коли была тайна. Не безобидная, вроде спрятанного дневника или пиратской игры, а тяжёлая, грозящая обвалом всего мира. Он носил её в себе, как занозу, невидимую для других, но отравляющую каждое мгновение.

Школа превратилась в поле битвы, где он сражался с самим собой. Каждое «одобренное» слово учителя он мысленно пропускал через призму стихов, что читал у Насти. И слова рассыпались в прах, обнажая свою пустоту.

– Основная цель искусства – гармонизировать внутреннее состояние человека, – вещал учитель литературы.

«Ложь», – звучало в голове у Коли – «Настоящее искусство не гармонизирует. Оно ранит. Сомневается. Спрашивает безответно».

Арина стала для него живым воплощением системы. Её сияющая улыбка, её сладкая забота, её планы на «светлое будущее» – всё это теперь казалось частью гигантского, отлаженного механизма по производству довольных и управляемых граждан.

– Коля, ты стал таким… отстранённым, – сказала она как-то после школы, пытаясь поймать его взгляд. – Мы так редко видимся. Ты всегда куда-то пропадаешь.

– Учёба, – буркнул он, глядя куда-то в сторону на ржавый забор стройки. – Готовлюсь к поступлению.

– Но нужно же и отдыхать! – она мягко потянула его за рукав. – Пойдём в новый виртуальный парк? Там симуляция альпийских лугов, говорят, очень расслабляет.

«Расслабляет», – ядовито отозвалось внутри. «Убаюкивает. Делает удобным».

– Я не хочу расслабляться, – резко сказал он и тут же пожалел.

Рука Арины отпустила его рукав. На её лице застыла маска искреннего недоумения и боли.

– Что… что с тобой происходит? Ты как будто стал другим человеком.

Он не нашёл, что ответить, потому что она была права. Он становился другим, и процесс этот был необратим.

Даже Михалыч, обычно неистощимый на шутки, стал присматриваться к нему с лёгкой настороженностью.

– Слушай, Огарков, а тебя не клинит? – спросил он как-то на перемене, отводя его в сторону. – Ты на того чувака с картины похож стал. Знаешь, с перекошенным лицом.

Коля фыркнул, пытаясь сохранить маску безразличия:

– Может, это и есть моё настоящее лицо?

Михалыч посмотрел на него пристально, и на мгновение в его глазах исчезло привычное балагурство, сменившись редкой серьёзностью.

– Смотри, братан… быть настоящим – это, конечно, круто. Только не забывай, в какой коробке мы все сидим. Слишком выступающие детали тут… стачивают.

Это было первое прямое предупреждение – не от системы, а от друга. И оно било больнее любого официального внушения.

Однажды его вызвала школьный психолог, милая женщина с карими глазами и успокаивающим, будто обволакивающим голосом.

– Коля, наши системы мониторинга показывают небольшое отклонение в твоём эмоциональном фоне: повышенная тревожность, признаки экзистенциальной рефлексии… Всё в порядке? Может, что-то тревожит?

Он сидел напротив неё, сжимая в кармане кулак, и чувствовал, как по спине бегут мурашки. Система уже заметила. Она видела трещину.

– Всё хорошо, – сказал он, глядя в её добрые, ничего не видящие глаза. – Просто устаю от подготовки.

– Понимаю, – кивнула она. – Но помни: стабильное психическое состояние – основа успеха. Мы всегда готовы помочь.

«Помочь». Слово, которое теперь звучало как приговор.

Вечерами он продолжал приходить к Насте. Порой она была молчалива и разрешала ему рыться в её архивах. Он откапывал там не только стихи и музыку, но и старые новостные сводки, пожелтевшие статьи, обрывки чужих дневников. Он читал о людях, которые протестовали, сомневались, искали. О тех, кого система в итоге «вылечила» или «изолировала».

Он видел, как работает машина перемалывания. Не через грубую силу, а через мягкое, неумолимое давление. Через удушающую «заботу». Через изоляцию. Через внушение, что твоя боль – всего лишь личный дефект, сбой, который нужно исправить.

Как-то раз, уткнувшись в пожелтевшую страницу, он спросил:

– А… а с тобой? Они пытались… «помочь»?

Настя, разбиравшая пачку старых фотографий, замерла на мгновение.

– Помочь? – она хрипло рассмеялась, и смех этот звучал сухо и колко. – Они пытались меня стереть. Мои родители были «нестабильными элементами». Их «вылечили». Меня должны были отправить в коррекционный интернат. Я сбежала. Мне было пятнадцать.

Она выдохнула это ровно, будто сообщала прогноз погоды. Коля смотрел на неё, и его вдруг затошнило. Перед ним была не чудаковатая коллекционерка, а человек, прошедший сквозь ад. И выживший. Ценой всего.

– И… и теперь ты просто хранишь всё это? – тихо спросил он. – Просто… ждёшь?

Настя отложила фотографии. Её взгляд был лишён злобы или страха. Лишь усталая, окаменевшая решимость.

– Я не жду. Я – напоминание. Живое доказательство того, что система не всесильна. Что можно выжить в её пасти. А то, что я храню… – она провела ладонью по шершавой боковине стеллажа, – это семена. Когда-нибудь почва снова станет плодородной. Или нет. Но свой выбор я сделала.

В ту ночь Коля шёл домой и думал о выборе, о своём выборе. Он не был беглецом, как Настя. У него всё ещё была семья, друзья, расписанное будущее. Но он понимал: играть по правилам больше не мог. Трещина внутри росла, и скоро её увидят все.

Он зашёл в свой подъезд и замер: дверь в квартиру была приоткрыта. Изнутри доносились приглушённые голоса – встревоженный материнский и другой, ровный, спокойный, вышколенный.

Сердце Коли провалилось в пустоту. Он застыл на лестничной площадке, ловя обрывки фраз.

– …беспокоимся о его состоянии, – вещал незнакомый голос. – Наши системы фиксируют рост когнитивного диссонанса. Это может негативно сказаться на его социальной адаптации…

– Я понимаю, – голос матери дрожал. – Он стал таким замкнутым… Я просто не знаю, что делать…

– Не волнуйтесь, – профессиональный голос зазвучал медово-успокаивающе. – Мы предлагаем ему пройти добровольный курс коррекции. Современные методы, абсолютно безопасно…

Коля не стал слушать дальше. Он медленно, на цыпочках, отступил и вышел на улицу. Холодный ночной воздух обжёг лёгкие, словно щёлочь.

Они пришли за ним.

Не с дубинками и угрозами. С заботой. С сладким ядом «помощи».

Он посмотрел на тёмные окна своей квартиры. Там оставались его дом, его прошлая жизнь. Потом его взгляд устремился в сторону района, где жила Настя.

Выбор был сделан. Оставалось лишь набраться смелости для шага. Шага в неизвестность. Шага в ночь, которая пахла не свободой, а тоской, болью и пылью старых книг. Но это была единственная правда, которую он теперь признавал.

ГЛАВА 4: ПРЕДЛОЖЕНИЕ, ОТ КОТОРОГО НЕЛЬЗЯ ОТКАЗАТЬСЯ

Коля просидел на холодной лавочке в соседнем дворе до рассвета. Мысли метались в черепе, как пойманные в клетку птицы, разбиваясь о прутья сознания. «Добровольный курс коррекции» – слова звучали так безобидно, почти заботливо. Но за ними скрывалось нечто иное: стирание, превращение обратно в того удобного, предсказуемого Колю, чья душа не болела и не задавала вопросов, убийство того хрупкого ростка, что едва проклюнулся сквозь толщу апатии.

Когда в окнах его дома наконец погас свет, он крадучись вернулся. В квартире повис тяжёлый запах чая и непроговоренной тревоги. Мать сидела на кухне, её лицо было бледным, а в глазах плавала растерянность.

– Коля! Где ты был? – её голос сорвался на шепот, оборвавшийся дрожью.

– Гулял. Не мог уснуть.

Она смотрела на него, и в её взгляде не было злости – лишь животный, неподдельный страх. Страх за него. Это ранило больнее любого крика.

– К нам приходил… специалист из Центра Социальной Адаптации. – Она выдохнула это название, словно заклинание, способное сглазить. – Он сказал… что у тебя могут быть проблемы, что ты… рискуешь.

– Рискую чем? – голос Коли прозвучал резче, чем он хотел. – Рискую начать думать своей головой?

– Не говори так! – она всплеснула руками, и в этом жесте была вся её беспомощность. – Они хотят помочь! Они предлагают программу – лёгкую, поддерживающую. Всего несколько сеансов, чтобы… чтобы снять стресс.

Коля смотрел на её испуганное лицо и понимал: она не предатель. Она – заложник. Заложник системы, которая убедила её, что её собственный сын – это сбой, ошибка, требующая немедленного исправления.

– Мам, я в порядке, – сказал он, насильно смягчая голос. – Просто… устал. Экзамены.

– Тогда тем более! – она ухватилась за эту соломинку с отчаянной надеждой. – Программа поможет сконцентрироваться! Пожалуйста, Коля. Для меня.

Это был удар ниже пояса. Точный удар по любви. Он не мог сказать «нет», не разбив ей сердце. Но сказать «да» – значило выкопать могилу для той части себя, что только начала дышать.

– Я подумаю, – буркнул он и, не глядя, прошёл в свою комнату, чувствуя себя последним подлецом.

В школе этот день растянулся в бесконечность. Каждый взгляд учителя казался пристальным и оценивающим, каждый взрыв одобренного смеха – фальшивым и подозрительным. Он ждал развязки, как приговорённый. И она настигла его после последнего звонка.

Его вызвали к директору.

Сердце Коли провалилось куда-то в пятки. Он шёл по коридору, и стены, казалось, сдвигались, сужая пространство до размеров мышеловки. Сейчас начнётся. Давление. Угрозы, обёрнутые в сладкую оболочку.

Кабинет директора был светлым, уютным, пахло дорогим кофе и полированным деревом. За столом сидел не директор, а тот самый мужчина, чей голос он слышал вчера. Молодой, приятной внешности, в безупречно сидящем костюме. Его лицо озаряла спокойная улыбка.

– Коля! Проходи, присаживайся. – Голос был тёплым, бархатным, обволакивающим. – Я Сергей Викторович. Мы вчера немного беседовали с твоей мамой.

Коля молча опустился на краешек стула, вцепившись в портфель так, что костяшки его пальцев побелели.

– Не нервничай, – мягко, почти отечески сказал Сергей Викторович. – Я здесь не как надзиратель. Я как друг. Как старший товарищ, который искренне хочет помочь.

Он сделал неторопливый глоток воды из стильного стакана.

– Наша система, Коля, она как прекрасный сад. Чтобы сад цвёл, садовник должен вовремя подрезать лишние ветки, убирать сорняки. Понимаешь?

Коля молча кивнул, чувствуя, как язык прилип к гортани.

– Мы заметили, что у тебя… стали прорастать такие «сорняки»: сомнения, тревога. Это абсолютно нормально для твоего возраста! – Он широко улыбнулся, словно делая Колю соучастником невинной шалости. – Но если их вовремя не прополоть, они могут заглушить твой рост. Мы не хотим этого допустить. Ты – перспективный молодой человек.

Он достал с планшета глянцевую брошюру и положил на стол перед Колей. На обложке сияла улыбками идеальная семья на фоне фосфоресцирующего города. «Программа Оптимизации Потенциала – Раскрой лучшее в себе!»

– Это не лечение, – подчеркнул Сергей Викторович, и в его глазах вспыхнули искорки искренности. – Это возможность. Всего неделя приятных сеансов: лёгкая нейростимуляция, ароматерапия, доверительные беседы. Ты выйдешь оттуда обновлённым, собранным, уверенным в себе. Исчезнет эта… навязчивая тревога.

Он говорил так убедительно, так по-дружески распахнуто, что на мгновение Коле и впрямь показалось: это выход. Сбросить с плеч этот груз, эту грызущую изнутри тоску. Стать как все. Вернуть себе то самое, ватное и безразличное, спокойствие.

Искушение стояло перед ним, сладкое и липкое, как ядовитый сироп. Оно манило, суля забвение.

Он почти физически ощутил на языке привкус того «спокойствия» – безвкусный, ватный, как пепел.

И в этот миг в памяти, будто удар током, вспыхнуло лицо Насти: её усталые, пронзительные глаза и её слова, отчеканенные в сознании: «Система не терпит диссонанса. Она либо ассимилирует его, превратив в милую безделушку, либо стирает в порошок».

Вот оно. Ассимиляция. Ему предлагали стать именно такой «милой безделушкой»: аккуратно упакованной, безупречно гармоничной и навеки мёртвой внутри.

Сердце, замирающее от страха, вдруг сорвалось с места, забившись с новой, незнакомой силой – силой холодного, беззвучного гнева.

– Спасибо, – сказал Коля, и его собственный голос, к удивлению, прозвучал ровно и чётко. – Но я не нуждаюсь в помощи.

Улыбка на лице Сергея Викторовича не исчезла, но застыла, стала прозрачной и хрупкой, словно стекло.

– Коля, я бы не был так категоричен. Подумай о маме. Она так переживает.

Удар ниже пояса. Снова и точнее.

– Я поговорю с ней. Успокою. Всё будет в порядке.

Сергей Викторович уставился на него, и его взгляд за несколько секунд остыл, утратив кажущуюся теплоту. В нём появилась стальная, испытующая проба.

– Хорошо, я уважаю твой выбор, – он сделал театральную паузу. – Но помни: дверь для тебя всегда открыта. – И уже почти небрежно, будто мимоходом, бросил: – Кстати, твой друг Михалыч уже записался на программу. Говорит, хочет улучшить концентрацию перед экзаменами. Очень сознательный парень.

Колю будто окатили ледяной водой с головы до ног. Михалыч. Его друг. Его, казалось бы, последний союзник в этом выхолощенном мире. И он… добровольно лёг под нож. Пошёл на «прополку».

– Я… я подумаю, – снова, как заведённый, выдавил Коля, поднимаясь. Ему нужно было бежать, глотнуть воздуха, не отравленного этой сладкой ложью.

– Конечно, подумай, – Сергей Викторович вновь одарил его своей идеальной, безжизненной улыбкой. – Желаю удачи на экзаменах.

Коля вышел из кабинета, и его затрясло мелкой, неконтролируемой дрожью. Он не обманывался. Это была не победа. Всего лишь отсрочка. Затишье, что предвещает самую страшную бурю. Они продемонстрировали ему свою истинную силу – удушающую мощь «заботы». И показали, что он один. Абсолютно один.

Он почти бежал по пустынному коридору, когда его нагнала Арина.

– Коля! Подожди!

Он обернулся. Её лицо сияло, словно от включённой изнутри лампочки.

– Ты только представь! Мне только что сообщили! Мой проект по социальной гармонии выиграл грант! Меня приглашают на стажировку в Центр Социального Проектирования!

Она говорила о самом сердце системы, о цитадели, где штамповали «одобренные» комедии и «вдохновляющие» световые инсталляции.

– Это же моя мечта! – восторженно щебетала она, слепая к его бледности и потухшему взгляду. – Мы сможем вместе менять мир к лучшему!

Он смотрел на неё, на её сияющие, полные безмятежной веры глаза, и понимал: пропасть между ними разверзлась на целую вселенную. Его мечта ютилась в пыльном подвале, среди шелеста старых страниц. Её мечта парила в стерильных небоскрёбах Центра.

– Поздравляю, – выдавил он, и слово обожгло горло, как ложь.

– Спасибо! – она вцепилась в его руки, и её прикосновение стало казаться ему обжигающим. – И знаешь, я поговорила с тем специалистом… Он такой милый! Я рассказала ему о тебе, о твоей… усталости. Он сказал, что для тебя там есть место! Мы можем пройти программу вместе!

Вот он, последний гвоздь. Арина, его девушка, по собственной воле, из самых чистых, как ей казалось, побуждений, стала агентом системы в его собственной судьбе. Невинным палачом.

Коля медленно, с нечеловеческим усилием высвободил свои руки.

– Мне нужно идти, – тихо сказал он, глядя куда-то мимо неё. – Я… я рад за тебя, Арина.

Он развернулся и пошёл прочь, оставив её стоять с сияющей, но уже треснувшей улыбкой. Он шёл по улице, и мир вокруг казался ему бескрайним, ледяным и до тошноты одиноким.

Они отняли у него всё: друга, девушку, душевный покой матери. Остался лишь он один. И эта трещина, этот внутренний раскол, что теперь казался единственной подлинной частью его существа.

Он не пошёл к Насте. Не мог смотреть в те усталые глаза, зная, что его окружили и выжгли всё вокруг. Вместо этого он пришёл на ту самую детскую площадку, где когда-то всё началось. Сел на скрипучие качели и медленно раскачивался, наблюдая, как небо выцветает, уступая место безразличной темноте.

Он проиграл. Ещё не сложив оружия, он уже был повержен. Система оказалась могущественнее. Она не ломала кости – она обволакивала разум. Не убивала – она уговаривала добровольно надеть намордник, ласково прикармливая руку, что его держала.

И самое ужасное заключалось в том, что часть его – уставшая, затравленная – всё ещё жаждала этого намордника. Жаждала покоя, пусть и мёртвого. Хотела, чтобы всё вернулось в прежнее, удобное русло.

Он просидел так, не двигаясь, может, час, а может, вечность. Когда ночь окончательно вступила в свои права, он почувствовал лёгкое прикосновение к своему плечу.

Вздрогнув, он обернулся.

Это была Настя. Она стояла, засунув руки в карманы своей потрёпанной куртки, и смотрела на него своим неизменным, усталым взглядом.

– Что, сломался? – спросила она без предисловий, без жалости.

Коля попытался что-то ответить, но вместо слов из его горла вырвался сдавленный, по-детски беспомощный всхлип. И его прорвало. Слёзы текли по лицу беззвучно, горько и по-взрослому безысходно.

Настя не стала его утешать, не обняла, не произнесла пустых слов. Она просто опустилась на соседние качели и молча ждала, пока судорожные вздрагивания его плеч не утихнут.

– Они… они везде, – прохрипел он, вытирая лицо грязным рукавом. – Они забрали всех.

– Они никого не «забирают», – безжалостно поправила его Настя. – Они предлагают сделку, и большинство с готовностью её принимает. Комфорт в обмен на душу. Расчетливый обмен.

– А я? – его голос сорвался на шепот. – Что мне теперь делать?

Настя легонько раскачала качели, оттолкнувшись пяткой от утоптанной земли.

– А ты свой выбор уже сделал. Ты сказал «нет». Самый трудный шаг – первый – позади. Теперь осталось лишь научиться с этим жить.

Она произнесла это с такой простотой, будто речь шла о том, как научиться ездить на велосипеде, а не о том, как существовать в мире, который отрёкся от тебя.

– Будет больно? – спросил он, уже зная ответ.

Настя повернула к нему голову, и в её глазах, впервые за всё время их знакомства, мелькнуло нечто, отдалённо напоминающее тепло.

– Невыносимо. Но ты привыкнешь. – Она встала, качели заскрипели. – А теперь пошли. Я нашла кое-что для тебя: старую запись одного сумасшедшего. Он читал стихи под дождём. Звучало так, будто он и плакал, и смеялся одновременно.

И в этот миг, сквозь всю пронизывающую боль, леденящую пустоту и страх, Коля ощутил нечто новое. Не надежду, не радость, а странное, щемящее чувство родства. Он был не один. Рядом находился такой же сломленный, неприкаянный дух. И пока они шли вместе, пока они помнили и слушали этот «запрещённый дискурс», система не могла одержать окончательную победу.

Он поднялся и пошёл за ней. В очередную ночь. В очередную порцию боли и горькой правды. Это был его путь. Иного у него не оставалось.

ГЛАВА 5: ЖИВОЙ АРТЕФАКТ

После того вечера на площадке в отношениях Коли и Насти что-то необратимо сдвинулось. Испарились последние следы динамики «экскурсовод – турист». Теперь они были сообщниками, изгоями, двумя одинокими точками сопротивления в огромном, безразличном поле.

Коля проводил у Насти почти всё своё время. Он перестал быть просто потребителем архивов, начав помогать с их систематизацией. Научился расшифровывать древние форматы данных, чинить сломанные проигрыватели. Его руки, привыкшие к гладким поверхностям планшетов, теперь вечно были испачканы машинным маслом и въевшейся пылью. И он чувствовал себя по-настоящему живым.

Однажды, разбирая коробку с магнитными плёнками от допотопных диктофонов, он наткнулся на нечто иное. Не запись, а дневник. Не цифровой файл, а рукописную тетрадь в потрёпанном кожаном переплёте. На первой странице, выведенное чернилами, стояло: «Евгений Н. Протокол распада».

– Настя, что это? – он протянул ей находку.

Та взяла тетрадь, и её лицо преобразилось. Насмешливая маска спала, обнажив нечто голое, уязвимое и бесконечно печальное. Она провела пальцами по потертой коже переплёта, словно касаясь щеки любимого человека.

– Женя… – выдохнула она. – Я думала, это потеряно навсегда.

Объяснений в тот вечер не последовало. Но спустя пару дней, под аккомпанемент запрещённого джазового концерта, она заговорила, уставившись в стену.

– Он был философом. Последним из могикан. Не писал диссертаций – писал вот это, – она кивнула в сторону полки, где теперь хранилась тетрадь. – Пытался описать механизм Системы. Не политически, а экзистенциально. Называл это «Экологией страха».

Коля затаил дыхание, боясь спугнуть редкое откровение.

– Его «вылечили» в числе первых, на заре пилотных программ, – голос Насти стал ровным и пустым, как стерильная палата. – Я была его студенткой. Последней. Он успел передать мне несколько коробок перед тем, как за ним пришли. Эту тетрадь я искала годами.

Она повернулась к нему, и в её глазах разгорелся странный, почти фанатичный огонь.

– Он был прав, Коля. Система – это не заговор. Это организм. Вирус. Питается он не ресурсами, а человеческой сложностью. Упрощает, чтобы выжить. А мы… – она медленно обвела рукой комнату, заваленную артефактами, – мы антитела. Бесполезные, но до последнего упрямые.