Читать онлайн Меченый злом бесплатно

Глава 1. Взорванная тишина

На рассвете в центре затерянного среди лесистых склонов Карпатских гор небольшого села, подслеповато-щурящаяся в туманном свете старушка, гуляющая с ковыляющим мопсом, обнаружила тело мужчины. Оно лежало у фонтана на площади. Его лицо было бледное, глаза широко раскрыты, а на шее – две аккуратные, глубокие ранки, словно от укуса. Утренняя тишина разорвалась старческим криком, пронзительным, как сталь. Село, еще вчера сонно зевающее, моментально проснулось, охваченное липким страхом.

На площадь, всё ещё окутанную утренним туманом, прибыл сельский полицейский – высокий мужчина с усталым лицом и проницательным взглядом. Его звали Ион Сута, и он служил в этом районе уже более двадцати лет. Он знал каждого жителя, каждую трещину на мостовой, каждую сплетню, что передавалась по лавкам. Но то, что он увидел у фонтана, выбивалось из всех привычных рамок. Полицейские ленты, словно паутина, очертили круг ужаса, но всё выглядело не столько страшно, сколько странно. Крови не было вовсе. Ни капли – ни на теле, ни вокруг. Никаких следов борьбы. Будто человек просто лёг и умер. Свидетелей – ноль. Даже старушка, обнаружившая тело, утверждала, что никого не видела, кроме своего мопса, который вдруг зарычал и потянул её к фонтану.

Инспектор Сута присел рядом с телом, внимательно осматривая ранки на шее. Они были симметричны, глубоки и выглядели так, будто их оставили два идеально ровных клыка. Он обменялся взглядами с дежурным сержантом, который пожал плечами. – Может, волк? – предположил он. – В наших лесах их достаточно.

– Скорее всего.

К ним подошёл отец Виктор Санду – православный священник из местной церкви, расположенной на склоне холма, чуть выше села. Ему было под шестьдесят, но он выглядел крепким и собранным, с осанкой, будто выточенной из камня. Он был одет в традиционную черную рясу, поверх которой висела вышитая золотом епитрахиль. На груди – тяжёлый крест, старинный, с потемневшим серебром, который, по слухам, принадлежал ещё его деду, тоже священнику. Лицо отца Виктора было строгое, с неглубокими морщинами, а глаза – тёмные, внимательные, много повидавшие на своём веку.

Он подошёл неспешно, сдержанно перекрестился и, не говоря ни слова, долго смотрел на тело. Затем произнёс тихо, но твёрдо:

– Это не дело рук человеческих. Здесь… древнее зло.

Полицейские переглянулись, молодой сержант усмехнулся, но участковый Сута даже не улыбнулся. Он знал, что отец Виктор – не из тех, кто бросается словами. Священник был хранителем местных преданий, знал старые книги, забытые молитвы, и порой казалось, что он сам – часть тех легенд, что ходили по Карпатам.

– Говорите, святой отец, – тихо сказал Ион Сута, доставая из внутреннего кармана блокнот и ручку. – Что вы знаете?

Отец Виктор сложил руки на груди и заговорил, глядя в землю:

– Когда-то, ещё в XIX веке, в наших местах действовал монастырь Святого Петра, затерянный в ущелье. Его закрыли после череды странных смертей – похожих на эту. Люди говорили о "ночных гостях", что приходили без звука, оставляя лишь две ранки и пустые глаза.

Сута нахмурился.

– Вы хотите сказать, что это, – он кивнул в сторону места, где лежал труп, – связано с тем монастырём?

– Я не утверждаю, – ответил отец Виктор. – Но я чувствую. Ночью колокола в моей церкви зазвонили сами по себе. Я был один. Я молился. И вдруг – звон, будто кто-то нарочно качнул колокол. А потом – тишина. Глухая, давящая. Вы зайдите потом в церковь, инспектор, я покажу вам одну книгу, где упоминается о существе, которое называли "сыном Тени". Оно приходило в ночь с 30 апреля на 1 мая.

– Сегодня, 1 мая, – озабоченно вставил Ион Сута. – Вы думаете, отец Виктор, оно вернулось?

– Я думаю, – ответил священник, глядя инспектору прямо в глаза, – оно никогда и не уходило.

– Святой отец, вы современный, здравомыслящий человек, священник, а говорите о какой-то потусторонней чепухе, – качая головой, с улыбкой на губах сказал инспектор.

Отец Виктор не обиделся. Он лишь слегка улыбнулся, как человек, слышавший подобные слова не раз – и от более высокопоставленных людей, чем участковый инспектор.

– Ион, – сказал он спокойно, – вера не исключает здравомыслия. Но здравомыслие – это не только логика, это ещё и умение видеть то, что не объясняется сразу. Я не прошу вас верить в чудовищ, я прошу вас не отвергать то, что не укладывается в привычную картину.

Он наклонился ближе, голос стал тише.

– Вы сами видите: нет крови, нет следов, нет объяснения. А теперь скажите мне, что из этого – здравомыслие?

– Хорошо, – наконец сказал инспектор после молчания. – Допустим, и что вы предлагаете?

Священник выпрямился, его взгляд стал твёрдым:

– Я не хочу вас дискредитировать как профессионала, но я полагаю, мы своими силами не справимся. Может, я позвоню дочери?! Вы же знаете, она служит в криминальной полиции Брашова1[1], – немного смущаясь, предложил священник и, улыбнувшись, добавил, – её приезд может быть даже не официальным.

– Конечно, я не против, – ответил Сута, чуть кивнув. – Если она действительно сможет нам помочь, то я только за. Мы здесь все свои, и если есть шанс привлечь профессионала из криминальной полиции – тем более из большого города – это может многое прояснить.

Отец Виктор достал старенький телефон, нажал кнопку вызова и, немного отойдя, начал говорить тихо, но взволнованно. Инспектор какое-то время наблюдал за священником, а потом, подозвав сержанта, дал ему чёткие распоряжения:

– Предупреди людей о необходимости соблюдать осторожность, особенно в тёмное время суток. Постарайся установить личность жертвы, при нём не обнаружено никаких документов. Поговори с лавочниками и продавцами магазинов, может кто-то видел жертву накануне, опроси жителей из домой, выходящих на площадь – кто-то мог слышать шум, видеть тень, движение. И наведайся в табор, что на днях остановился у реки. А я в участок, надо отправить рапорт в центральное отделение полиции и вызвать спецов, пусть "поколдуют" над телом.

Полиция уехала, улица стала пустой, словно декорация к фильму ужасов. Создавалось странное ощущение, что всё вокруг – не настоящее. Фонтан, у которого нашли тело, продолжал журчать, но звук воды теперь казался искусственным, как будто кто-то включил его по сценарию. Даже кошки, обычно бродящие вокруг, исчезли. Ни одного мяуканья, ни одного шороха. Небо над головой казалось нарисованным – идеально синим, без единого облачка, словно кто-то тщательно выставил свет для съёмок. Лёгкий ветерок, пробежавший по улице, шелестел листьями деревьев неестественно ровно, как будто его регулировали вентилятором. Всё было слишком идеальным, слишком тихим, как будто село затаило дыхание, ожидая следующего акта. И от этого становилось жутко.

И во всей этой полицейской суете и людском хаосе никто не заметил человека, стоявшего на горе, чуть выше села, где туман ещё не рассеялся. Его фигура – высокая, худощавая, в длинном плаще – казалась тенью. Он наблюдал за происходящим на площади с неестественным спокойствием, как режиссёр, следящий за актёрами на сцене. Ни один полицейский, ни один житель села не поднял глаза. Даже отец Виктор, рассказывающий о монастыре в горах, не кинул взгляд в сторону возвышенности.

Мужчина стоял неподвижно, словно часть скалы, сливаясь с серыми очертаниями сосен и камней. Его глаза были необычайно яркими, почти светящимися – как будто отражали не солнечный свет, а внутренний огонь. И всё, что происходило внизу, казалось ему знакомым. Будто он уже видел это – много лет назад…

Когда полиция уехала и площадь опустела, он медленно повернулся и исчез на лесной тропинке, спускающейся в село.

Глава 2. «Поцелуй Дракулы»

На следующее утро, когда туман начал рассеиваться и село вновь обрело свои очертания, на площадь въехала тёмно-синяя служебная машина с гербом криминальной полиции Брашова. Из неё вышла Марина Санду – высокая, уверенная женщина лет тридцати, с ясным взглядом и лёгкой, но решительной походкой. Молодая женщина была одета в кожаную тёмную куртку, джинсы и ботинки, а на её лице читался не просто профессионализм, а нормальная, тёплая, человеческая забота. Увидев отца, стоящего у фонтана, она на мгновение забыла о протоколе, подошла и крепко обняла его.

– Татэ… – прошептала она.

Отец Виктор сдерживал слёзы, но в его глазах было облегчение. Он погладил её по голове, как в детстве, и тихо сказал:

– Спасибо, доченька. Я знал, что ты приедешь.

– Да я бы всё равно приехала. Меня отправили во Флорешти, как человека родом отсюда, как того, кто знает здесь всех и вся.

После короткого разговора с инспектором в участке Марина снова отправилась на площадь, осмотреть место происшествия. Она двигалась методично, но с вниманием к деталям, которые могли ускользнуть от местных. Она заметила, что вода в фонтане неестественно чистая, как будто её недавно меняли.

– Когда меняли воду в фонтане? – спросила она сержанта, сопровождающего её.

– Так сегодня утром и меняли, – пожимая плечами, ответил молодой человек. – По правилам её положено менять 1 мая.

Детектив из города театрально закатила глаза.

– А если здесь были следы? Вы понимаете, что это попахивает попыткой замести их?

– Ну так по правилам положено же, – оправдывался сержант.

На площади Марина обратила внимание на небольшую царапину на камне рядом с телом. Посмотрела в отчёт участкового – ничего не зафиксировано. Она сфотографировала её и взяла образец.

– Мне надо поговорить с начальником полиции, – зло сказала Марина, покидая площадь.

– А он в Брашов уехал, еще не возвращался, – хихикнул сержант. – Да без него спокойнее, следователь Санду, поверьте мне.

Вернувшись в участок, Марина еще раз изучила фотографии с ранками на шее. «Слишком уж они симметричны», – сказала сама себе Марина и мысленно предположила, что это инструмент, а не зубы животного.

Взяв телефон, она сделала звонок.

– Доктор Лупу? Это следователь Санду из Брашова. Я по поводу "Поцелуя Дракулы". У вас есть что-то для меня.

– Заходите, есть кое-что интересное.

Марина запрыгнула в машину и через минут двадцать стояла в больничном морге небольшого городка, расположенного неподалёку от села Флорешти.

– Ну что, Док, скажи мне честно – это у нас волк, вампир или кто-то с очень странным вкусом в инструментах?

Пожилой судмедэксперт почесал кончик носа и ответил с сарказмом:

– Должен сказать – случай крайне необычный. Но если бы это был волк, Марина, у нас бы не осталось ни шеи, ни тела. А если вампир – то он, видимо, прошёл курсы стерильности. Ни слюны, ни инфекции, ни даже хорошей капли крови. Полное разочарование для меня.

– То есть вы хотите сказать, что это не зверь?

– Определенно, не зверь. Это – предмет. Два острых, идеально параллельных прокола. Расстояние между ними – ровно 2,8 сантиметра. Глубина – около полутора сантиметров. Края ровные, без признаков рваных тканей. Это не укус животного. Как будто кто-то использовал… Не знаю… двузубую вилку не для ужина, а для имитации убийства.

– И вы уверены, что это не медицинский инструмент?

– Уверен. Слишком грубо для медицины и слишком аккуратно для случайности. Это – инсценировка. Кто-то хотел, чтобы мы подумали о звере.

– Значит, кто-то играет с нами. И делает это чертовски хорошо, – с язвительной усмешкой сказала Марина.

– Потерпевший был убит заранее и перенесён на место преступления. После смерти кровь не циркулирует, и при неглубоких проколах она не выходит наружу. Именно поэтому вы и не нашли никаких следов крови на теле. Зато я нашёл следы вещества, вызывающего остановку сердца. Подробный отчёт я вам перешлю позже.

Поблагодарив доктора Лупу, Марина вернулось в село и направилась в кафе на встречу с г-жой Чаушеску, той самой, что нашла тело на площади. Кафе "У Елены" было единственным кофейным заведением в селе, где можно было выпить кофе и поговорить без протокола.

За окнами всё ещё висел туман, лениво обволакивая вывеску, а внутри пахло корицей, мёдом и старым деревом. Марина сидела за столиком у окна напротив пожилой женщины в платке и шерстяном жилете.

– Спасибо, что согласились встретиться здесь, – сказала Марина, мягко, но с ноткой профессиональной настороженности.

– Ой, деточка, я всегда за кофе. Особенно, если можно поболтать. А болтать я люблю, ох как люблю! – старушка хихикнула, и её мопс, сидящий под столом, издал звук, похожий на вздох.

Ей было за восемьдесят, но возраст сидел на ней не как груз, а как украшение: в складках лица, в серебре волос, в ласковом голосе. У неё были на редкость живые глаза и вечно занятые руки. То она поправляла платок, то крутила ложку в чашке, то ловила крошки с салфетки, будто они могли убежать.

Марина достала блокнот, но не открыла его, подумав, что разговор должен быть «по душам», а не «сухой допрос».

– Расскажите, пожалуйста, как вы нашли тело.

– Да что там рассказывать. Шла я, как обычно, с Жоржиком. Он у меня нюхач отменный, хоть и старый. Вдруг он зарычал и потянул меня к фонтану. А там…, – она замолчала, глядя в чашку. – Лежит мужик этот. Я подумала – пьяный. Только глаза… какие-то пустые и застывшие. И на шее… две дырки. Как от клыков. Ни крови, ни следов. Страшно, деточка.

Марина кивнула, но не перебивала. Старушка уже вошла в разговорный ритм.

– И знаешь, такое ведь уже было. Лет тридцать назад. В тот день тоже был туман, как сейчас. Нашли мужчину и женщину у фонтана, как по заказу. У неё на шее такие же дырочки. А у него – нож в груди. И тоже – ни следов, ни шума. Только собаки тогда выли всю ночь.

Марина прищурилась.

– Вы помните их имена?

– Нет, нет… Память уже не та, милочка. Столько лет прошло. Помню только, что переполох был знатный. Милиция, крики, скорая… А потом все затихло. Как будто и не было ничего. Списали на сердечный приступ, что ли. А нам, простым смертным, что остается?! Только креститься, да молиться, чтобы мимо пронесло.

– А вы верите в.., – Марина замялась, подбирая слово.

– В нечисть? – старушка усмехнулась. – Милая, я с ней чаи гоняю по праздникам. У меня вся жизнь – хождение по лезвию между мирами. Что нынешняя молодежь знает о домовых, оберегающих очаг, о леших, стерегущих лес, о русалках, завлекающих в омут? Это не сказки, дитя мое, это реальность, которую большинство предпочитает игнорировать. Удобнее ведь верить в прогресс и науку, чем признать, что мир населен духами и сущностями, влияющими на нашу жизнь ежесекундно.

– Но как же… наука? – пролепетала Марина, чувствуя себя глупо. Старушка презрительно фыркнула.

– Наука видит лишь то, что может потрогать и измерить. А как измерить душу? Как объяснить необъяснимое?

– Ну и как вы объясните эти смерти?

Г-жа Чаушеску замолчала, глядя в мутную глубину своей чашки, словно там, среди кофейной гущи, прятался ответ.

– Объяснить? – повторила она, медленно, почти с сожалением. – А зачем? Объяснение – это попытка приручить страх. А страх… Он нужен. Он держит нас в границах. Без него мы бы давно полезли туда, куда не стоит.

Марина чуть наклонилась вперёд, голос её стал тише:

– Но всё же. Эти смерти. Вы сказали, что подобные уже были здесь, во Флорешти.

– Вам лучше поговорить со свидетелем того, что произошло тогда, – г-жа Чаушеску медленно подняла глаза, и в них мелькнуло нечто тревожное – не страх, а осторожность. – Есть один. Он тогда был мальчишкой и видел больше, чем следовало. Но тогда его никто не воспринял в серьёз, – она повертела головой и безнадежно махнула рукой. – Он живёт на краю села, в доме с красной черепицей. Его зовут Габриэль, – и, задумавшись, словно что-то вспоминая, наконец добавила, – Валариу. Их фамилия была Валариу.

Мопс зарычал. За окном туман стал гуще. Что-то внутри следователя Марины Санду дрогнуло.

Глава 3. Человек из прошлого

Имя, как забытая мелодия, всплыло из глубин памяти. Габриэль. Тот самый. Тот, в кого она была влюблена девчонкой, но он не обращал на неё никакого внимания. Она была для него малолетка-подросток. Габриэль. Имя, словно эхо юности, разбудило в Марине целый вихрь воспоминаний. Она вспомнила, как впервые увидела его. Это было лет пятнадцать назад…

… Село просыпалось медленно, как обычно. Пахло свежим хлебом, дымом печек и мокрой землёй. Марина шла по главной улице, держа в руках корзинку с яблоками, когда услышала звук, который никак не вписывался в привычный сельский пейзаж: рокот мотоцикла. Она остановилась, прищурилась – и в этот момент парень тоже заметил её. Мотоцикл резко затормозил, и парень, не рассчитав, слегка наклонился вбок… и врезался в тележку с капустой, которую старик Пётр оставил у дороги. Капуста разлетелась по асфальту, как зелёные метеоры. Один вилок угодил прямо в корзинку Марины.

– Какого чёрта ты идёшь по этой стороне дороги? – выругался приезжий. Его голос был глубокий, с лёгкой хрипотцой.

Он выглядел будто сошёл с обложки старого журнала: высокий, с тёмными длинными волосами, в длинном кожаном плаще, который развевался за ним, как крылья. Мотоцикл был чёрный, блестящий, с хромированными деталями, и казался слишком дерзким для этих мест. Марина сначала оцепенела, а потом, заметив капустный лист на плече парня, рассмеялась. Сначала тихо, потом громче. Он стоял, растерянный, с капустным листом на плече, как герой сельской драмы с овощным погоном.

Потом она вспомнила летние вечера на реке, его смех, раскатывающийся по берегу, запах костра и дыма, въевшийся в волосы. Она, робкая и неуклюжая, всегда была где-то поблизости, ловящая каждый его взгляд, каждое слово. Он же казался небожителем, недосягаемым и прекрасным, вокруг которого вертелись пышногрудые красавицы.

Марина почувствовала, как сердце сжалось от сложного чувства, которое не объяснишь одним словом. Это была и тревога, смешанная с надеждой, и желания увидеть его, и одновременно не видеть. Прошло, наверное, лет десять с их последней встречи. Сегодня она была успешная, уверенная в себе, с опытом разбитых сердец и выученных уроков. Но в глубине души, где у неё сидела «маленькая девочка», она все еще трепетно хранила воспоминание о первой любви. Интересно, каким он стал? Сохранил ли ту искру в глазах, тот задорный смех? Или жизнь, как и многих, немного приземлила его, добавив седины и забот? Как-то, навещая дочь в городе, отец рассказал ей о женитьбе Габриэля. Теперь, спустя столько лет, это имя снова звучало. Но не только в воспоминаниях, а в деле об убийстве, полном тайн и вопросов.

Попрощавшись со старушкой Чаушеску, Марина направилась в церковь к отцу.

Церковь, где отец Виктор был священником, стояла немного возвышаясь над селом, словно сторож. Небольшая, с потемневшими от времени деревянными стенами, она казалась частью ландшафта – как будто выросла из самой земли, из корней, из костей предков. Крыша, покрытая серой дранкой, была крутой, почти готической, и завершалась тонким вытянутым куполом с крестом, который слегка покачивался на ветру, будто кивал невидимым прохожим. Над входом – выцветшая фреска с ликом архангела Михаила. Внутри пахло воском, ладаном и влажным камнем. Свет проникал сквозь узкие окна с витражами, где цвета давно потускнели, но всё ещё хранили очертания святых. Иконостас – резной, с потемневшим золотом, местами облупившимся. Каждая икона – как лицо, смотрящее сквозь века. В углу – старинная купель, а за алтарём – маленькая дверь, ведущая в крипту.

Отец Виктор стоял у алтаря, поправляя подсвечники, готовясь к службе. Услышав шаги за спиной, он обернулся и, увидев дочь, улыбнулся.

– Я уже и не рад, что позвонил тебе, – извиняющимся голосом заговорил он. – Я думал, это повод тебя увидеть, а ты целыми днями где-то пропадаешь. Это не ты помогаешь этому сельскому лентяю, а он тебе.

Марина рассмеялась.

– На самом деле, татэ, запутанное и интересное дело. Бабушка Чаушеску сказала, что такой случай уже был лет тридцать назад. Но тогда убийцу не нашли.

– Старуха Чаушеску уже повернулась мозгами, она не помнит, что было вчера, а тут тридцать лет назад. Она на службы забывает приходить, хотя раньше постоянно тут была.

– Ну, сделаю запрос в архив, – бодро сказала Марина. – Если подобное уже было, ребята нароют.

– Я сказал Иону своё мнение, это проклятие монастыря.

– Какое проклятие? – непонимающе прищурив глаза, переспросила Марина.

– Почитай сама на досуге церковную летопись. Там сказано: «Придёт защитник, чтобы нести кару тем, кто погряз в грехе».

Марина пожала плечами, не циклясь на словах отца. Она скептически относилась ко всем этим суевериям и проклятиям. В ее мире существовали факты, доказательства, логика, а не старые легенды, пересказанные хмельными монахами в темных кельях. Но несмотря на ее скептицизм, что-то в тоне отца заставило ее почувствовать легкий озноб. Марина хотела что-то ответить, но церковь стала заполняться народом.

Служба началась. Густой бас священника заполнил пространство, вторя эхом от каменных стен. Запах ладана кружил в воздухе, создавая ощущение таинственности. Марина старалась сосредоточиться на проповеди, но ее мысли постоянно возвращались к делу, которое она мысленно назвала «Поцелуй Дракулы». И вдруг до неё донеслись слова отца:

– Братья и сестры, мы привыкли делить мир на свет и тьму, добро и зло. Но разве всё так просто? Разве не бывает, что то, что мы называем злом, лишь отражение нашей собственной тени?

Марина напряглась. Это было не в духе его прежних проповедей. Не о покаянии, не о спасении, не о борьбе с грехом. Это было… оправдание. Или попытка объяснить то, что не поддаётся объяснению.

– Мы осуждаем тех, кто жил в страхе, – продолжал отец Виктор, – кто защищал свой народ жестокими методами. Но разве не сказано: «Судите не по наружности, но судите судом праведным?»

Слова эхом отозвались в Марине. Перед глазами всплыли фотографии мёртвого тела у фонтана. Бледное, с застывшим страхом в глазах. И она вспомнила, как отец замер, когда она упомянула о похожем убийстве тридцатилетней давности. Он определённо знал о нём. Он знал больше, чем говорил. Марина почувствовала, как внутри неё что-то сдвинулось. Не подозрение, нет. Тревога. Проповедь звучала как исповедь, завуалированная, осторожная. Как будто отец Виктор не проповедовал, а предупреждал. Она смотрела на отца, словно пытаясь что-то найти в его глазах. Но его лицо было спокойным.

На следующее утро Марина собиралась в дом с красной черепицей. Нет. Она собиралась навестить именно Габриэля Валариу, а не свидетеля, проживающего в доме с красной черепицей. Но к этому визиту нужно было быть морально готовой, хотя она не понимала, отчего её сердце так волнуется после стольких лет. Габриэль женат, и, скорее всего, её встретит г-жа Валариу и полдюжины детишек. По пути Марина зашла в участок. Инспектора не было.

– Выяснили имя жертвы? – поинтересовалась она у сержанта.

– Да. Это историк из города. Петру Ионеску. Он занимался компьютерным архивированием каких-то старых книг в музее.

– В каком музее? Здесь? – удивлённо подняв брови, спросила Марина.

– У нас он занимался с книгами из монастыря, – объяснял сержант.

– Кто его опознал? – доставая блокнот и ручку, уточнила следователь.

– Булочник, что живёт неподалёку от площади. Петру Ионеску остановился у него в доме. Но пекарь этот ничего не знает.

– Выяснили, по какому адресу зарегистрирован Ионеску?

Сержант кивнул.

– Отправьте запрос в медицинский центр по месту жительства и в городскую больницу. Мне нужна информация о состоянии здоровья убитого – было ли у него что-то хроническое, и что он принимал на постоянной основе. Как получите ответ, скиньте мне сразу всё на «мыло». А в табор ходили? – не глядя на сержанта и делая какие-то записи в блокнот, поинтересовалась Марина.

– Ходил, но они со мной говорить не стали. Сказали, что «хотят говорить с пастухом, а не овцами».

Марина, еле сдерживаясь, чтобы не засмеяться, попросила сержанта продолжить опрашивать жителей домов, прилегающих к площади.

Покинув участок, она направилась по дороге на край села. Впереди она увидела строение с красной черепицей и ускорила шаг. Марина подошла к дому, взгляд её стал твёрдым и удивлённым одновременно. У входа на цепях висела вывеска "По ту сторону Тьмы. Эзотерические и магические товары". Будучи человеком науки и рационального мышления, она не верила в мистическую чушь и, лишь скептически оглядев вывеску и вход, открыла дверь и вошла внутрь. Лёгкий звон колокольчика известил о её приходе, но никто её не встретил.

У неё было странное ощущение, будто она переступила границу между мирами. Воздух был наполнен ароматом ладана, полыни и чего-то сладковато-пряного. "Возможно, корицы или мирры", – подумала Марина. Фонила тихая инструментальная музыка – что-то среднее между этникой и блюзом. Приглушённый свет. Лампы из цветного стекла отбрасывали мягкие отблески на стены, обитые тёмным деревом, создавая ощущение уюта и тайны одновременно. На одной стене – большая карта звёздного неба, на другой – зеркало в резной раме, покрытое тонкой вуалью. Полки уставлены книгами по астрологии, алхимии, травничеству, Таро, древним культурам и мифологии. Некоторые книги выглядят так, будто им сотни лет. В витринах из стекла были разложены амулеты, кристаллы, кольца, кулоны, руны, фигурки богов и духов. Рядом с этим "добром" маленькие таблички: «Для защиты», «Для любви», «Для ясновидения». Вдоль одной стены – деревянные ящики и стеклянные банки с сушёными травами: лаванда, зверобой, полынь, розмарин, тысячелистник. Над ними – надпись: «Собрано вручную. С уважением к земле.» Рядом – бутылочки с маслами, настойками и благовониями.

Марина рассматривала холодное оружие на одной из стен – мечи, сабли, кортики и стилеты, и в какой-то момент ей показалось, что на неё кто-то смотрит. Это был даже не взгляд, а присутствие. Тихое, настойчивое, как будто кто-то наблюдает за ней из другого угла реальности. Она обернулась. У занавеси, отделяющей лавку от другого помещения, стоял мужчина лет сорока с резковатыми чертами лица и лёгкой тенью под глазами. Тёмные волнистые волосы, тронутые сединой у висков, кожаные длинный плащ, из-под которого проглядывала чёрная футболка с принтом Led Zeppelin. На запястьях – кожаные браслеты с какими-то символами, на пальцах – серебряные кольца, на шее – крест.

Лёгкая улыбка тронула уголки губ мужчины, отчего его лицо стало казаться менее суровым. Он медленно кивнул ей, как бы приветствуя, и двинулся в её сторону. Каждый его шаг отдавался тихим эхом в небольшой лавке. Марина замерла, ожидая, что он скажет или сделает. Она не понимала, отчего, но сердце бешено колотилось у неё в груди.

– Добро пожаловать, – приветствовал он её низким, спокойным голосом. – Сюда не заходят случайно. Если вы вошли – значит, что-то привело вас. – Он не смотрел на неё пристально, но в его взгляде было внимание.

Марина вытащила из кармана удостоверение и, показывая его, заговорила:

– Г-н Валариу, я следователь Санду из Брашова и расследую убийство на площади, происшедшее в ночь на 1 мая. Мне нужно задать вам несколько вопросов.

Габриэль слегка приподнял бровь, мельком взглянув на удостоверение и, не сводя взгляда с Марины, спросил:

– Убийство на площади, говорите? Мир полон насилия, даже в самых тихих уголках, как наша дыра, – глубоко вздохнув, сказал он. – Что я могу рассказать вам, следователь Санду?

Марина, всё ещё держа удостоверение, почувствовала, как в ней борются две силы: профессионализм и память. Она знала, что должна быть строгой, чёткой, не поддаваться эмоциям. Но его голос, его взгляд, атмосфера в лавке – всё это будто вытягивало из неё не только вопросы, но и воспоминания.

– Мне сказали, что вы были свидетелем событий, похожих на то, что случилось на днях. Это произошло много лет назад, в том же месте, у фонтана, и того же числа – в ночь с 30 апреля на 1 мая. – Она говорила уверенно, но внутри всё дрожало.

Она опустила удостоверение и села на предложенный ей стул. Он был неудобным, скрипучим, но сейчас она не обращала на это внимания. Её взгляд был прикован к Габриэлю. Хозяин лавки сложил руки на груди и с грустной улыбкой и горечью в голосе проговорил:

– Вальпургиева ночь, однако. Да, следователь Санду, я помню ту ночь. Как можно забыть такое?!

– Сколько вам было лет тогда?

– Десять, – неприятно скривив губы и потирая рукой шею, словно его кто-то душил до этого, ответил Габриэль.

– И вы помните то, что произошло тридцать лет назад? – с сомнением в голосе спросила Марина.

– Двадцать семь лет назад, – с нажимом в голосе зло проговорил мужчина. – Двадцать семь, – повторил он и замолчал.

Марина тоже не нарушала тишину, давая возможность мужчине самому решить – рассказывать или сухо отвечать на вопросы следователя. Молчание было плотным, как туман, который не рассеивается, а обволакивает. Лавка будто замерла вместе с ними – даже лампы перестали покачиваться, а аромат трав стал почти неощутимым. Марина сидела, не двигаясь, чувствуя, как каждая секунда тишины раскрывает глубины мужской памяти. Габриэль смотрел в сторону, а не на неё. Пальцы рук, сложенных на груди, медленно сжимали и разжимали бицепсы, лицо стало жёстче, взгляд – глубже. Мужчина вздохнул, словно собираясь с силами, и начал свой рассказ. Его голос, тихий и ровный, заполнял лавку, заставляя Марину окунуться в страшные события того времени.

– Это была пятница, – начал Габриэль, голос его стал глубже, как будто он говорил не словами, а всплывающей памятью. – Я вернулся с тренировки около девяти. Мать суетилась на кухне, как всегда. Отец уже ушёл – он работал в ночную смену на станции. Ночь была необычно тёплая, окна открыты.

Он замолчал на мгновение, будто проверяя, готов ли он идти дальше.

– Я проснулся от голосов…

Глава 4. Двое в масках

… Двадцать семь лет назад.

Ночь была тёмной и немного пугающей – той самой, когда воздух кажется густым, как чернила, и каждый звук приобретает особую значимость. В спальне мальчика окно было распахнуто, и лёгкий ветерок шевелил занавески. С улицы доносился запах влажной земли, чуть сладковатый, с примесью дыма – где-то в селе жгли ветки. Он спал неспокойно, как часто бывает в возрасте, когда сны ещё не умеют быть добрыми. И вдруг – проснулся. Не от шума. Не от громкого звука, а от чего-то более тонкого: приглушённые голоса из гостиной, будто кто-то говорил нарочно тихо, но с напряжением, которое пробивалось сквозь стены.

Он не сразу понял, что именно его разбудило. Сначала подумал – ветер. Потом – кошка. Но нет. Голоса. Мужской и женский. Слова не разобрать, только интонации: тревога, поспешность, что-то похожее на спор, но без крика. Мальчик приподнялся и сел на кровати. Его пижама была чуть влажной от пота. Он подошёл к двери, не открывая её, просто прислушался. Голоса продолжали – теперь чуть громче. Он уловил фразу: «…он ждёт…ты должна пойти, потому что он выбрал тебя». Ребёнок замер. Кто «он»? «Куда пойти»? За окном каркнула ворона, и мальчик обернулся на звук. Порыв ветра шевельнул занавеску, и от этого стало как-то не по себе. Он потёр одну ногу о другую, чувствуя холод на ступнях. В голове витали разные мысли, и он не знал, что делать – спуститься или снова забраться в кровать под тёплое одеяло. И вдруг – тишина. Не обычная, ночная, а какая-то неправильная. Слишком глухая. Как будто в доме никого не было. Он прислушался. Ни скрипа, ни шагов, ни голоса мамы. Мальчик почувствовал, как внутри него что-то сжалось – не страх, а непонимание, которое всегда страшнее. Непонимание того, что происходит и куда все исчезли. Он приоткрыл дверь и присушился. Всё та же давящая тишина. Вдруг тихий шёпот долетел до его ушей:

«Вот и молодец. Я не шучу, если закричишь – твой сын умрёт». Это было сказано тихо, почти ласково, но ледяным голосом, от которого у ребенка пробежали мурашки по спине. Он босиком, в пижаме, еле слышно ступая по ступенькам, спустился по лестнице.

В гостиной он увидел двоих мужчин. В длинных плащах, в масках на лицах и шляпами-цилиндрами на головах. Один держал его мать. Женщина молчала не потому, что сдалась, а потому, что выбрала – пусть боль, пусть страх, но не смерть сына. Второй мужчина стоял ближе к лестнице, ведущей на второй этаж. Тот, что держал мать, начал тащить её к двери. Мальчик закричал и, как дурак, бросился на него. Маленькие кулачки – ничего не значащие для верзилы. Мужчина, что стоял у лестницы, схватил его и держал крепко, как железо. Дверь была распахнута, и ребёнок видел, как мать тащат к фонтану. Увидев сына в руках одного из непрошенных гостей, женщина закричала. Мальчик орал. Здоровяк старался закрыть ему ладонью рот. И тогда… ребёнок укусил руку, которая держала его. Сильно. До крови. Вырвался – и побежал. По тропинке, в горы, не зная куда. Просто бежал. А за спиной раздавался мамин голос.

Он бежал, не чувствуя ног. Камни резали ступни, ветки хлестали по лицу, но он не останавливался. В груди – не дыхание, а огонь. В голове – не мысли, а вспышки. Страх. Не за себя – за маму. Зачем её волокли к фонтану? Потом пришло непонимание. Кто эти люди? Почему? Почему именно мама? Почему именно сейчас? Он пытался вспомнить лица, одежды, слова, звуки – но всё расплывалось, как в воде. И вдруг – вина. Он бросил её. Вырвался, убежал. Он спасся. А она – осталась. Он знал, что не мог бы помочь. Но всё равно было чувство, будто он её предал. А потом вспыхнул инстинкт. Горы. Там безопасно. Там никто не найдёт. Он не знал, кто сказал ему это – может, мама когда-то, может, сказка, может, страх. Но он бежал туда, где камни, где туман, где старые тропы, по которым никто не ходит. И в какой-то момент – тишина. Не вокруг. Внутри. Как будто всё замерло. И он понял: теперь он один. И всё, что было, теперь это его тайна.

Марина слушала, не дыша. Она чувствовала, что в голосе Габриэля не было театральности – только сдержанная боль.

– И потом – тишина. – Он провёл рукой по шее, словно всё ещё чувствовал чужие пальцы.

Габриэль замолчал. В лавке стало так тихо, что Марине казалось, что она слышит, как капает воск с одной из свечей.

– Я вернулся утром. Полиция уже всё оцепила. Мать… Её нашли у фонтана вместе с моим отцом. Я не знаю, как он там оказался. Но они оба были мертвы.

Он посмотрел на Марину. В его глазах не было слёз – только усталость.

– И никто не поверил ребёнку, который говорил про маски, цилиндры и перстень. Они сказали, у мамы сердечный приступ от испуга. Якобы её напугал цыган-бродяга. А отец, увидев её мёртвой, покончил с собой. Дело закрыли, а меня отправили в детский приют.

– Но несмотря на случившееся, вы всё же вернулись в село?! – глядя на Габриэля понимающим взглядом, спросила следователь.

– Да, Марина, – вдруг назвал он её по имени. – Я вернулся, потому что здесь мой дом.

– Или потому, что решили узнать правду и отомстить? – сверлила она его взглядом.

Мужчина усмехнулся. Но не весело, а горько. Его глаза потемнели, как будто в них вспыхнуло пламя, давно спрятанное.

– А если бы и так? Разве это было бы преступлением? Узнать, почему мать умерла, почему меня назвали лжецом, почему никто не захотел копнуть глубже?

Он подошёл ближе, наклонился и тихим, но острым голосом добавил:

– Но я не мститель, Марина. Я – свидетель, который надеется на справедливость.

– Что это было за кольцо, про которое вы упомянули.

– Серебряное кольцо с драконом.

Марина утвердительно кивнула и, вставая, сказала:

– Если у меня возникнут вопросы, я еще зайду к вам. И вы, если что-то вспомните по существу дела, свяжитесь со мной. И было бы хорошо, если бы вы сделали подробное описание этого кольца.

Она пошла к двери и, взявшись за ручку, повернулась и, хитро улыбаясь, произнесла:

– Если честно, я удивлена, что ты знаешь моё имя.

– Лучший способ быть замеченным – это игнорировать, – усмехнувшись, сказал Габриэль, глядя на Марину.

– Не поняла, – откровенно удивилась она, приподняв бровь.

Он сел и откинулся на спинку стула, взгляд стал чуть рассеянным, будто он снова был тем юным парнем, с растрёпанными мыслями и слишком громким сердцем.

– Когда мы были юнцами, – начал он, – твой отец, между прочим, был не только священником, но и весьма убедительным оратором. Особенно когда дело касалось его дочери.

– Что ты имеешь в виду?

– Он поймал меня как-то и сказал, что если в твоём присутствии он заметит хоть малейшее движение в моих штанах, и я хоть пальцем прикоснусь к его несовершеннолетней дочери, он устроит мне встречу с агентом полиции. И очень неприятную для меня встречу.

Марина хмыкнула, но не перебивала.

– Я тогда испугался. И решил: лучше всего – игнорировать тебя. Не смотреть, не говорить, даже не дышать рядом. Но…, – он усмехнулся. – Чем больше я тебя игнорировал, тем больше замечал, что ты начинаешь мной интересоваться. Смотрела, как будто ждала, что я всё-таки заговорю. А я – упрямо молчал. И ты – злилась.

Марина покачала головой, улыбаясь.

– Значит, это была твоя тактика.

– Скорее самооборона, – поправил её Габриэль.

Они попрощались, и Марина направилась в участок. После слов Габриэля в ней вспыхнуло лёгкое, почти девичье чувство – не эйфория, а тихая радость. Как будто кто-то наконец признался, что она была важна и была замечена. Она улыбалась – не демонстративно, а внутренне, как улыбаются, когда вспоминают что-то хорошее из детства. Сердце её билось от того особого волнения, которое приходит, когда прошлое вдруг становится ясным, понятным, почти красивым.

В этом приподнятом настроении она сделала звонок своему коллеге криминальному аналитику Андрееску, бывшем по совместительству её другом с «бенефитами».

– Приветствую. Еще не соскучился по мне? – игривым голосом сказала Марина, как только на другом конце телефона ответили. – Знаю, знаю, – хихикнула молодая женщина, – без меня твоя жизнь была бы скучной и серой. Слушай, Алекс, боюсь, я опять звоню тебе не как женщина, а как следователь криминальной полиции. Покопайся в архиве, мне нужно дело двадцати семилетней давности. Убийство в селе Флорешти в ночь с 30 апреля на 1 мая. Всё, что нароешь, скинь мне на почту. Отлично. Целую. До связи.

Но в участке её ждала новость, от которой от её душевной эйфории не осталось и следа.

Глава 5. Предсказание старой цыганки

– Я проверил камеры наблюдения на площади, – сказал Ион Сута, едва она переступила порог.

– Отлично. И что они показали?

– Ничего. То есть… они были отключены с трёх до половины четвёртого утра. – Он сунул руки в карманы и состроил слегка виноватое, почти дурашливое выражение лица.

– Вы хотите сказать, что кто-то специально отключил камеры на полчаса?

– Похоже на то.

– Кто отвечает за систему CCTV2[1]?

– Она подключена к общей сети. Примэрия3[1] установила их пару лет назад, после кражи в магазине.

– А доступ к записям?

– У полиции, главы администрации и техника Георгеску.

– Вызовите техника в участок и допросите. А я к цыганам наведаюсь. Вдруг не пошлют куда подальше, – хихикнула Марина.

Она шла по узкой дороге, которая петляла между холмами, словно сама не хотела вести её прямо. Трава вдоль обочин была высокой, колыхалась от ветра, как будто шептала что-то на своём растительном языке.

«Что я вообще надеюсь найти там? Свидетелей? Ответы? Или просто подтверждение, что всё это – не совпадение? – всплывали у неё в голове вопросы, один за другим. – Табор остановился у реки за несколько дней до убийства, – мысленно рассуждала она, – так же, как и тогда, двадцать семь лет назад. Совпадение?! – Марина сжала кулак. – Возможно. Но слишком много совпадений. Снова – фонтан. Снова – ночь с 30 апреля на 1 мая. Снова – смерть. Тогда всё списали на испуг от бродячего цыгана. Но причём здесь "укус" на шее? Цыган был с медведем? – Марина усмехнулась своему предположению. – А если цыган сам был ряженый, как зверь с зубами?! Тогда такое "чудо" точно может напугать. Но Габриэль ничего не рассказывал о ряженом».

Табор раскинулся на широком плоском участке земли, где лес отступал, уступая место реке, лениво извивающейся вдоль подножия гор. Вода в ней была прозрачная, холодная, с лёгким голубым отливом, отражающим вершины, покрытые туманом. Фургоны и палатки стояли полукругом, словно охраняя кострище в центре. Над ним клубился дым, пахнущий полынью и печёным картофелем. На веревке между деревьями сушились пёстрые ткани, рубашки и травы в пучках. В воздухе витал запах лошадей и костра. Старики сидели на низких скамейках, куря трубки, дети бегали босиком, играя с собаками. Женщины в ярких платках занимались по хозяйству, перешептываясь о жизни. Казалось, табор живёт сам по себе, вне времени.

Из-за кибитки вышел высокий мужчина с серьгой в ухе и татуировкой на шее и, перегородив Марине дорогу, спросил, что ей нужно. Молодая женщина достала удостоверение, но цыган, даже не взглянув на него и не дав ей ничего объяснить, сказал:

– Мы не спрашиваем, кто ты, если человек пришёл с уважением к нам.

Марина огляделась и поймала на себе пробирающие до самого нутра взгляды старцев. Выдержать их – это было еще то моральное испытание.

– Я хотела бы поговорить по поводу убийства в селе на площади в ночь с 30 апреля на 1 мая, – чётко проговаривая каждое слово, сказала Марина.

Мужчина медленно кивнул, будто взвешивая её слова. Потом повернулся и жестом пригласил следовать за ним. Они подошли к костру, где сидела старая цыганка. Лицо её было испещрено морщинами, как карта древней земли, где каждая складка рассказывала о жизненном пути, а каждая тень – о пережитом. Старуха, не поднимая головы, медленно двигала пальцы над чашей с дымящимися травяным отваром, словно водила по невидимому кругу.

– Если кто и сможет вам помочь, – прошептал мужчина, указывая рукой на старуху, – то это только старая Маруша.

Марина кивнула, не отводя взгляда от женщины. Она чувствовала, как внутри всё сжалось от предчувствия, что, возможно, сейчас она услышит не просто рассказ, а нечто, что может изменить ход её расследования.

– Я хотела бы поговорить по поводу убийства в селе, – произнесла она, чётко, но с уважением. – В ночь с 30 апреля на 1 мая. У фонтана.

Маруша медленно подняла голову. Её глаза были мутными, как вода в старом колодце, но в них было нечто живое, скорее, даже не зрение, а мудрость. Она внимательно разглядывала Марину, а потом движением руки пригласила ее присесть рядом с собой.

– Ты думаешь, это началось вчера? – втягивая дым из трубки и пристально глядя на Марину, заговорила старуха. – Нет. Это – продолжение. Двадцать семь лет назад, в ту же ночь, когда луна была полна, и ветер шёл с гор, как сейчас… Я тогда сказала: "Это знак. Он хочет вернуться". Но никто не слушал. А потом – тишина. Я слышала, как в ночь убийства земля скрипит и как фонтан плачет. Это место проклято. Там кровь впиталась. Там он был убит. И каждые двадцать семь лет он просыпается. Не сам. Его зовут. Через кровь. Через страх, через кольцо.

Марина напряглась.

– Кто кого зовёт? – тихо спросила она.

Старуха выдохнула дым, и он повис в воздухе, как призрак, не спешащий исчезнуть.

– Его зовут те, кто не забыл его, – наконец сказала она, —те, кто открывают двери, не зная, что за ними. Он не приходит сам. Он ждёт. Всегда ждал.

Марина почувствовала, как внутри неё что-то дрогнуло, но, несмотря на это, она спросила уверенным голосом:

– А кто он?

Старуха улыбнулась уголком рта, но без веселья.

– У нас его не называют вслух.

Следователь Санду поняла, что давить на старую Марушу бесполезно. Это игра в мистическое пришествие может продолжаться до того самого пришествия. И она решила спросить цыганку о более реальных вещах.

– Вы сказали: «Его зовут через кольцо». Что это за кольцо?

– Кольцо с драконом, – кивнула Маруша. Это не просто украшение, это – ключ. Кто носит его – не человек. Он – сосуд.

– Это просто какие-то сказки для запугивания детей, – стараясь сохранять спокойствие, сказала Марина. – А мне нужны факты.

– Факты? – переспросила цыганка и, достав карты, начала раскидывать их перед собой. – Будут тебе, девонька, и факты.

Марина смотрела, как костлявые пальцы перебирают старые, потёртые карты с символами, предсказывающими судьбу.

На покрывало легла первая карта – Башня. «Разрушение. То, что было скрыто, выйдет наружу», – прокомментировала Маруша.

Вторая карта – Луна. «Обман. Тени ходят среди нас. Они носят лица тех, кого мы любим», – покачивая головой, продолжала старая цыганка.

Третья карта – Повешенный. «Жертва. Не по воле своей, а по крови своей».

Последняя, четвёртая карта, была карта Император. Маруша подняла глаза, в которых отражалась вселенская мудрость.

– Ты пришла искать убийцу. Но убийца – это только нож. А рука, что держит его, давно мертва. Тьма идёт. Она ждала двадцать семь лет. Ты – ключ. Но ключ может открыть… А может и запереть.

В горах, за рекой, начал завывать ветер, и было ощущение, будто кто-то смеётся. Марина почувствовала, как холод пробирается под кожу. Карты лежали перед ней, как приговор. Она всегда относилась к рассказам о магии скептически, считая их выдумками для впечатлительных людей. Но сейчас, глядя на старую женщину с трубкой, она чувствовала, как в ее душе зарождается сомнение.

… Марина шла домой по той же дороге, по которой пришла, но теперь она казалась ей другой. То ли ветер утих, то ли тени от кустов стали гуще, то ли её шаги в гору стали тяжелее. Табор остался позади, но слова Маруши продолжали звучать в голове, как отголоски древнего заклинания. «Ты – ключ. Но ключ может открыть… А может и запереть.» Эти слова не отпускали. Они не были просто метафорой – они были диагнозом. И Марина чувствовала, что теперь она просто обязана раскрутить это дело. Нет, даже не только это дело, но и дело об убийстве родителей Габриэля. Связь между ними была не просто ощутима, но и логична. С одной стороны, гадалка не сказала ничего путного, обычная мистическая чепуха. А с другой…

Марина остановилась, прикрыла глаза и попыталась восстановить в памяти все детали разговора с Марушей, каждую интонацию, каждое слово. «Убийца – это только нож. А рука, что держит его, давно мертва.» И вдруг неприятно-колющая догадка отозвалась в груди. «Габриэль». Он очень подходил под это иносказание. Это его возмездие. «И тогда, – продолжала мозговой штурм Марина, – фраза "Тени носят лица тех, кого мы любим", становится вообще понятной. Маруша говорила обо мне, что я – ключ, значит, и это был намёк на того, кого я люблю. Но я его не люблю. Или всё еще люблю?! – сконфуженно спросила она саму себя. Она открыла глаза и со страхом отшатнулась от неожиданности. Перед ней стоял Габриэль Валариу.

Его потёртый кожаный плащ и шляпа-ковбойка казались здесь, среди зелени, почти неуместными и в то же время совершенно естественными, если посмотреть на холщовую сумку на боку, аккуратно набитую какой-то травой и цветами.

Габриэль стоял перед Мариной, держа в руке пучок свежесобранного шафрана. Его волосы были собраны в низкий хвост, а на запястье поблёскивал серебряный браслет с рунами. Он выглядел как странствующий травник, но с рокерским шармом.

– Что ты здесь делаешь? – спросила Марина, и сама смутилась от глупости вопроса.

Габриэль усмехнулся.

– Период полной Луны идёт. Самое время собирать лекарственные травы, – ответил он, показывая собранные цветы. – Они сейчас особенно сильные. Те, что растут в высокогорных лесах.

Он вытащил из кармана сложенный листок и протянул ей. Марина взяла его с лёгким недоверием, развернула – и замерла.

На листке был карандашный набросок кольца. Неумелый, почти детский, но в нём было что-то узнаваемое: массивная форма и странный символ, похожий на змею или дракона.

Она подняла глаза.

– Это то, что я думаю?

Габриэль пожал плечами, хихикнув.

– Это то, что я помню. Вернее, то, что я могу накалякать. Я художник от слова «худо».

Он сунул травы в холщовую сумку, поправил плащ и добавил:

– Если есть возможность создать фоторобот – я готов. Только не заставляй меня рисовать ещё раз. У меня талант только к сбору крапивы и к плохим шуткам.

Марина улыбнулась.

– Мы можем съездим на день в город, в лабораторию, – направляясь вместе с Габриэлем в сторону села, предложила она.

Габриэль посмотрел на неё с лёгкой улыбкой.

– Звучит как романтическая прогулка. Я сам искал в интернете похожее кольцо, но безрезультатно, – признался Габриэль. – Сначала мне попалась информация в старом эзотерическом блоге. Там описывали кольцо с драконом как артефакт, связанный с тибетским культом защиты от демонов. Там не было картинки, но по описанию оно очень напоминало то, что я видел на руке, державшей меня. Я подумал, может. убийца был связан с каким-то восточным эзотерическим культом, возможно, с ритуалом очищения через кровь. Я начал расспрашивать всех в селе, типа я хотел бы приобрести его для своей лавки. В конце концов, я нашёл рисунок с изображением тибетского кольца. И представь моё разочарование, когда я увидел китайского дракона с длинным телом. На кольце убийцы дракон был как на европейской геральдике. Плюс, тибетское кольцо было золотым, а в моём случае – серебряным. И я не нашел никакой связи тибетского артефакта с Карпатами.

– Габриэль! – вдруг, останавливаясь и прямо глядя в глаза мужчины, сказала Марина. – А что ты делал в ночь с 31 апреля на 1 мая?

– Какого года? – непонимающе спросил он.

– Этого, – уточнила Марина. – Где ты был и что делал, когда был убит историк-архивариус Петру Ионеску?

Габриэль застыл, словно внезапный порыв ветра охладил воздух между ними. Его глаза слегка сузились, и в них мелькнуло не то удивление, не то тревога.

– Ты серьёзно? – тихо спросил он, не отводя взгляда. – Ты действительно думаешь, что я связан с этим?

Марина не ответила сразу. Она смотрела на него пристально, будто пыталась прочитать его сокровенные мысли.

– У тебя был мотив к убийству. Поэтому я и спрашиваю, есть ли у тебя алиби.

Глава 6. Вальпургиева Ночь

Габриэль медленно отвёл взгляд, будто искал в памяти ту ночь, которая теперь стала границей между доверием и подозрением.

– Мотив…, – повторил он, почти шепотом. – Ты говоришь, будто уже вынесла мне приговор.

Марина не дрогнула. Её голос был твёрдым:

– Ты был знаком с историком?

Габриэль медленно кивнул, признавая очевидное.

– Да, я хорошо знал его. У нас с ним были одинаковые интересы – история и легенды. Но это не значит, что я убивал его.

– Тогда скажи, где ты был. Не для протокола. Для меня.

– Я знал Петру, – после небольшого молчания, покусывая губы, заговорил Габриэль. – Он всю жизнь торчал в архивах, занимаясь историей края, легендами и хрониками. Я попросил его, если он нароет что-то интересное для меня, сообщить.

– Что именно?

– Фольклор, старинные народные рецепты, заговоры, – уточнил Габриэль. – За несколько дней до убийства, это было числа двадцать восьмого, по-моему, он приехал к нам во Флорешти для компьютерного архивирования каких-то книг из монастыря и зашёл тогда ко мне в лавку…

… Несколько дней до убийства историка.

Колокольчик над дверью звякнул, когда Петру вошёл в лавку Габриэля, и в нос историка тут же ударил запах трав.

– Ты всё ещё продаёшь амулеты от сглаза и чай для ясновидения? – усмехнулся Петру, снимая шарф.

– А ты всё ещё веришь, что истина живёт только в архивах? – парировал Габриэль, выходя из-за стойки.

Они обнялись по-дружески. Петру огляделся, как всегда – с лёгкой насмешкой, но без презрения.

– Знаешь, я ехал сюда и видел группу молодых – в чёрных балахонах, с какими-то символами на лбу. – Он взял в руки один из амулетов и покрутил его. – Габриэль, ты ведь давно в этом «ведьмацком» деле. Скажи, почему сейчас так много молодых людей тянется к мистике? Шабаши, ритуалы, странные одежды… Это похоже на культ, – рассматривая странные амулеты, спросил Петру.

– Потому что они ищут смысл. Мир стал слишком быстрым, слишком шумным. А мистика – это тишина, тайна, глубина. Даже если они не понимают, во что верят, они чувствуют, что за этим стоит что-то большее, – подавая историку чашку с ароматным, душистым чаем, ответил Габриэль.

– Но ведь это не всегда светлые силы. – Петру сделал глоток и одобрительно закачал головой, продолжая рассматривать товары на ветринах.

– Свет и тьма всегда рядом, – вздохнув, ответил Габриэль. – Проблема не в том, что они интересуются, а в том, что никто не учит их различать. В моей лавке и в моём блоге на сайте я стараюсь объяснять – что несёт свет, а что может затянуть в тень.

Петру резко повернулся к эзотерику и, буравя его глазами, испуганно спросил:

– А если кто-то учит другому? Как ты сам различаешь, где граница?

– Граница – в намерении. Если ты ищешь знания, чтобы исцелять, понимать, соединять – ты идёшь к свету. Если ты хочешь власти, контроля, мести – ты уже на пути ко тьме. Даже одежда, как ты сказал, – это символ. Не богоугодность, а попытка выразить внутренний протест.

– Значит, ты их не осуждаешь? – уточнил Ионеску.

– Я наблюдаю. И стараюсь направить. Иногда достаточно одного слова, чтобы человек задумался. Иногда – целой книги. А иногда… приходится просто ждать, пока они сами дойдут до понимания, – спокойным голосом разъяснял Габриэль.

– Ты говоришь, как старый мудрец, – усмехнулся историк, – хотя сам ещё достаточно молод.

– Мудрость приходит не с возрастом, – улыбнулся хозяин лавки, – а с тем, сколько теней ты прошёл, сколько пережил и сколько света сохранил в себе.

– Кстати, – беря в руки "метлу ведьмы", сказал историк, – ты слышал? В горах, недалеко от старого монастыря, в Вальпургиеву ночь собирается молодёжь. Говорят, будет настоящий шабаш. Судя по форуму будет весь цвет сельской молодёжи.

Габриэль напрягся и выглядел, как натянутая струна.

– Что за форум? – с тревогой в голосе спросил он.

– Закрытый форум молодёжи нашей муниципии4[1]. Судя по постам это будет ролевая игра с ритуалами, кострами и заклинаниями.

– А ты откуда знаешь, если форум закрытый? – усмехнулся Габриэль.

– Да сын рассказал, просил денег на экипировку, чтобы соответствовать, – засмеялся историк.

– Почему заброшенный монастырь? – потирая подбородок, спросил Габриэль скорее себя, чем приятеля.

– Это как раз понятно, – ответил историк. – Судя по летописям, там когда-то проводили обряды очищения.

– И откуда, скажи мне на милость, современная молодёжь, которая не читает вообще, узнала об этом? – язвительность звучала в голосе Габриэля.

– Ну и откуда?

– Возможно, кто-то направляет их, – предположил эзотерик.

– Я тебя умоляю, Габр! Не включай священника-экзорциста.

– Мне не нравятся такие игры. Особенно в такую ночь, – волнение сочилось из его слов. – Я пойду туда, – после паузы добавил он.

– Ну, судя по этому добру, – обводя рукой по товарам лавки, смеясь сказал историк, – с костюмчиком у тебя проблем не будет.

– Да не как участник, – Габриэль выглядел слишком серьёзным, отвечая на шутку историка. – Я пойду, как наблюдатель. Или… как тот, кто сможет остановить, если всё пойдёт не туда.

– В ту ночь я отправился в горы, к старому монастырю, где собиралась молодёжь на шабаш, – продолжал рассказывать Габриэль…

… Ночь опустилась на горы, как сотканное из тумана тяжёлое покрывало. Бледная луна висела над вершинами, освещая тропу, по которой Габриэль поднимался к старому монастырю. На поляне, окружённой вековыми соснами, уже собрался круг. Лица молодых людей были освещены пламенем костра, который, казалось, от созданной атмосферы горел не обычным огнём, а живым, пульсирующим светом, будто дышал вместе с ними. Габриэль огляделся. На всех соответствующие мероприятию одежды – чёрные мантии, расшитые символами, плащи с капюшонами, венки из полыни и веток, украшения из костей и меди. Кто-то держал книги, кто-то амулеты, кто-то просто стоял, закрыв глаза, будто слушая что-то.

В центр круга вышла девушка. Её волосы – густые, цвета воронова крыла – спадали на плечи волнами, в которых отражался лунный свет. Лицо было бледным, почти прозрачным, как фарфор, но глаза… глаза были глубокими, цвета старого янтаря, и с каким-то диким отблеском. Она двигалась, но не в танце, скорее это было похоже на движения шамана.

Габриэль подошёл поближе. В своём длинном кожаном плаще и чёрной шляпе он хорошо вписывался в происходящее и не вызывал у собравшихся удивления своим присутствием. В центр вышел человек в чёрной накидке и с цилиндром на голове. Лицо его было скрыто под матерчатой маской. В руках у него был факел, который он поджёг от костра и прочертил большую окружность, внутри которой оказалась толпа. Габриэль инстинктивно сделал шаг назад, выходя из круга. Молодёжь затянула какое-то песнопение на непонятном языке, и девушка в центре, словно жрица в храме, стала танцевать, но её танец был ничем другим, как обычный стрип-данс. Звуки пения нарастали, сливаясь в единый гул. Девушка протянула руки к костру, и Габриэль отчётливо увидел метку на запястье. То ли татуировка, то ли просто сделанный углём рисунок. Это был перевёрнутый крест с каплей крови по середине. Эзотерик прищурился, пытаясь вспомнить, видел он когда-нибудь такой знак или нет. Потом он увидел, как человек в чёрном плаще с надвинутым капюшоном на лицо подошёл к костру и бросил связку трав в него, от которой в воздух поднялся серебристый, густой дым. Сначала это казалось игрой – как будто кто-то включил невидимую музыку, и молодёжь, не сговариваясь, начала двигаться в такт. Их тела раскачивались из стороны в сторону, медленно, почти ритуально, словно волны, подчинённые чужому приливу. Никто не говорил. Не смеялся. Только улыбались – странно, отрешённо, как будто смотрели сквозь стены, сквозь ночь, сквозь самих себя. Глаза их затуманились, стали стеклянными, как у тех, кто видит не то, что перед ними, а то, что внутри. Один юноша – высокий, с тёмной челкой – вдруг поднял руки, будто ловил что-то в воздухе. Девушка рядом с ним начала кружиться, медленно, как кукла на заводе, и её волосы расплывались в воздухе, как дым. Все вокруг продолжали раскачиваться, как маятники, как будто отсчитывали время до чего-то.

И вдруг – из ниоткуда, словно из самой ночи – раздался голос. Молодые люди одновременно остановились, раскачивание прекратилось. Они замерли, как куклы, у которых выдернули ключ и повернули головы в сторону голоса. Он не был громким, но, как вода, заполняющая сосуд, он заполнял всё пространство. Слова текли медленно, с ритмом, в котором было что-то древнее, почти церемониальное. Не крик – не шёпот. Голос, словно читающий проповедь, или… заклинание. Слоги были вязкими, как мёд, приятными и обволакивающими слух. Слова не пугали – они убаюкивали. Каждое слово отзывалось в груди, будто кто-то тянул за невидимую нить, связанную с чем-то забытым.

Всё произошло внезапно – как будто кто-то щёлкнул невидимым выключателем внутри их сознания. Молодёжь, ещё мгновение назад стоявшая в оцепенении, начала сбрасывать одежды, не стесняясь, как будто были не людьми, а тенями, ведомыми древним ритуалом. И началась обычная сексуальная оргия. Воздух наполнился стонами, смехом и прерывистыми вздохами. Тела сплетались в безумном танце, в котором не было ни правил, ни границ. Лица, искажённые похотью, выражали лишь первобытное желание, забыв о стыде и моральных принципах. Кто-то смеялся истерически, кто-то плакал, но никто не останавливался. Оргия набирала обороты, словно голодный зверь, пожирающий остатки разума.

Габриэль стоял в оцепенении, не веря своим глазам. В его взгляде читалось отвращение и какое-то болезненное любопытство. Он словно застрял между осуждением и желанием понять, что происходит. С каждым мгновением оргия становилась всё более хаотичной и безжалостной. Остатки человечности словно испарились, оставив лишь животные инстинкты и безудержное желание. В этом танце похоти и отчаяния не было места любви, лишь голод и потребность в физическом контакте.

Но вдруг, так же внезапно, как и началось, безумие начало стихать. Тела, уставшие и измученные, медленно расцеплялись. Стоны и смех сменились тишиной, нарушаемой лишь тяжёлым дыханием…

– Это было отвратительное действо, – закончил свой рассказ Габриэль.

Марина, неприятно скривив рот, кивнула.

– И как ты сам не поддался под действия галлюциногенов? – спросила она его.

– Во-первых, перед этим «шабашем» эти новоявленные ведьмаки и ведьмы хорошо заправились алкоголем, которого у них было немерено, а во-вторых, у меня вот это, – улыбнувшись, он оттянул от шеи шарф-балаклаву. – Конечно, это не противогаз, но на свежем воздухе помогает.

– И что это могла быть за трава, вызывающая глюки? – поинтересовалась Марина.

– Скорее, какой-то микс из ладана, полыни и дурмана.

– Церковного ладана? – переспросила следователь.

– Почему церковного? Ладан используют в медицине, для успокоения "буйных", еще в косметики и парфюмерии.

– Да уж! – вздохнула Марина. – Теоретически, в такой эйфории и под действием дурмана кто-то мог спуститься с гор в село и убить историка, – предположила она. – И повод не нужен был, просто как "геройство", типа "убей каждого, кто не с нами".

Повисло молчание. Каждый из них думал о чём-то своём. Потом Марина словно встряхнулась от сна и спросила:

– Ты узнал девушку-стриптизёршу? Она из местных? – спросила Марина.

– Да. Это была Мариана Димитреску, дочь председателя административного совета села.

Глаза Марины увеличились до размеров летающих тарелок.

– А кто был проповедником? Сам председатель?

Ехидно-ироничный голос следователя не вызвал улыбку на губах Габриэля.

– Я не видел, – признался он. – У меня вообще создалось впечатление, что это сделанная заранее запись. Я записал «проповедь» на диктофон. Потом можешь прослушать, если интересно.

Марина снова кивнула, лишь уточнив:

– Я полагаю, вся эта шабашная оргия происходила не в полной тишине?

Габриэль отрицательно покачал головой.

– До проповеди было довольно шумно – бой барабанов, бубны, пение.

– Монастырь не далеко от села, почему никто из жителей не вызвал полицейский наряд?

– А что вызывать, если они были там.

– Что? – Марина издала крик, в котором было возмущение, удивления и непонимания одновременно.

Габриэль медленно кивнул, его лицо оставалось спокойным, но в глазах мелькнуло напряжение.

– Когда начался этот беспредел, я хотел бросить в огонь мешочек с сушёной мятой и розмарином – травами, что веками использовались для изгнания дурных чар, но как только я подошёл к костру, ко мне подошли двое полицейских и сказали, что это закрытое мероприятие и посторонним здесь не место. Когда я уходил, я видел еще людей в полицейской форме, стоявших за деревьями неподалеку от поляны.

– Беспредел! Полиция, дочь главы администрации и, возможно, кто-то еще из "золотой" молодёжи участвовали в шабаше. В шабаше!

Слова Габриэля складывались в ужасающую картину: коррупция, вседозволенность, безнаказанность. Шабаш, устроенный посреди леса под покровительством власти, – это плевок в лицо закону и морали.

Проводив Марину до дома священника, Габриэль протянул ей руку и весело спросил:

– Надеюсь, сейчас я могу дотрагиваться до дочери отца Виктора?

Они дружно рассмеялись, и Марина, пожав мужскую руку, не ответив, пошла к тяжёлой дубовой двери, затем, обернулась и, хитро улыбаясь, сказала:

– Теперь это надо спрашивать у г-жи Валариу, твоей жены.

И сказав это, она быстро, не дав Габриэлю возможности открыть рот, скрылась за дверью.

Глава 7. (Не)церковная летопись старого монастыря

За ужином она была молчалива и задумчива. Любимые папанаши5[1] казались безвкусными, сухими и не сладкими.

– Дома-то, небось, нет времени готовить нормальную еду, – причитал отец, заваривая чай. – Уж поскорее бы ты замуж вышла, может тогда, готовя для мужа, сама бы не на сухомятке сидела. 27 лет уже, пора бы.

– В ночь убийства на горе у монастыря была молодёжная тусовка. Точнее, это был шабаш с песнопением, кострами и оргиями, – пристально глядя на спину отца, жестко произнесла Марина.

Она заметила, как его руки перестали двигаться, он на какой-то момент замер и ответил не сразу. Священник повернулся, его лицо оставалось спокойным, но в глазах мелькнуло нечто – но это было не удивление, а скорее уверенность. Отец Виктор медленно подошёл к дочери.

– Марина, есть вещи, которые нельзя понять, если смотреть на них только снаружи, – голос его был стальным, словно он стоял на церковной кафедре и читал проповедь. – То, что ты называешь шабашем, – это часть древнего ритуала, который существует дольше, чем сама церковь.

Марина сглотнула накопившуюся слюну, стараясь скрыть потрясение.

– Ты… знал?

– Разумеется. Ты видишь в этом только тьму, потому что слово «шабаш» звучит пугающе. Но если отбросить страхи и предрассудки – что ты увидишь? Молодёжь, которая собирается вместе, чтобы вспомнить старые обряды, прикоснуться к корням, к земле, к преданиям. Разве это плохо?

– Свидетели говорят, что это выглядело как нечто опасное и неприглядное.

– Опасным становится то, что забыто и искажено. А если традиции передаются с пониманием, с уважением – они становятся частью культуры. В старину такие обряды были не злом, а способом общения с природой, с духами предков. Это было частью жизни, а не вызовом Богу.

– Но ведь это не церковное…, – пожимая плечами, с сомнением произнесла Марина.

– Церковь – не враг культуре. Мы веками жили рядом с народными обычаями. Иногда – в противостоянии, иногда – в согласии. Главное – чтобы в сердце не было злобы. Если молодёжь ищет смысл в традициях, это лучше, чем пустота. Лучше, чем забвение.

Марина долго не могла уснуть, переваривая разговор с отцом. В ней боролись сразу несколько чувств. С одной стороны – уважение к его мудрости, к тому, как он умел говорить о сложных вещах спокойно, без осуждения. Он всегда был человеком, который видел глубже, чем догма, и умел находить смысл там, где другие видели только страх. А с другой, она не могла отделаться от ощущения, что отец говорит о светлой стороне тьмы, не замечая, как она может поглотить тех, кто ищет смысл слишком жадно. И всё же… в его словах была правда. Забвение – страшнее. Потому что оно оставляет пустоту, а пустоту легко заполнить чем угодно. Марина вздохнула, повернулась на другой бок и вскоре уснула.

Ночью её разбудило оповещение о входящем сообщении. Номер был не знакомый.

«На дороге, ведущей в монастырь, стоит камера видео-наблюдений. Возможно, там моё алиби.»

Подписи не было.

Утром Марине натерпелось поскорее пойти в архив видео-наблюдений, но чтобы уважить отца, она пошла в церковь. Не столько послушать его проповедь, сколько ей была интересна летопись монастыря св. Петра, где говорилось о «сыне тьмы». Отец Виктор достал с полки солидный размеров книгу в потемневшем кожаном переплёте с выдавленным крестом на лицевой обложке. Края страниц обуглены, как будто книга пережила пожар, но не сгорела. Марина открыла книгу. На первой странице надпись на латинице, выцветшая, но различимая: Liber Tenebris6[1]. Внутри – летописи, письма, заметки, написанные разными почерками, на разных языках: церковнославянском, латыни, старорумынском. Она прочитала название и вопросительно взглянула на отца.

– Это не совсем официальная летопись, – объяснил священник. Это сборник – хроника запретных или аномальных событий, которые не вошли в официальные монастырские записи.

Марина пробежала пальцами по пожелтевшим страницам, ощущая под подушечками пальцев шершавую текстуру древней бумаги. Запах старого пергамента и ладана щекотал нос.

– Что ты имеешь в виду? – спросила Марина, не отрывая взгляда от книги.

Отец Виктор вздохнул и потер переносицу.

– Это истории о вещах, которые церковь предпочитает не упоминать. О чудесах, которые оказались чем-то иным. О явлениях, которые бросают тень на нашу веру. Демоны, пророчества, странные исцеления, необъяснимые смерти… Все, что нельзя рационально объяснить, и что может поколебать верующих.

Марина перелистнула страницу. Аккуратный латинский шрифт описывал какое-то событие, произошедшее в монастыре св. Петра в Трансильвании. Она попыталась перевести, но большинство слов ускользало от ее понимания.

– Почему ты хранишь эту книгу, если она антицерковная?

– Потому что эти записи – то, что происходило вне света молитвы и канона. Мы можем молчать про это, но оно реально имело место быть. Хотим мы этого или нет.

– Я забираю её, как вещественное доказательство, – хихикнула Марина. – Не волнуйся, ребята сделают перевод, и я верну её.

– Надеюсь, тебе это поможет в понимании происходящего, – кивая, уверенно сказал отец Виктор.

На удивление, церковь была полна прихожан. На лицах многих пришедших был страх и растерянность. Люди смотрели друг на друга с недоверием, как будто подозревая. Старики – с неподвижными лицами, как будто вырезанными из дерева. Женщины – в платках, с напряжёнными губами, словно сдерживающими сплетни. Молодёжь – редкая, но те, кто пришли были немного настороженны и воровато переглядывались. И среди них – несколько фигур, которые не вписывались в общую картину. Людей, которых Марина не знала, несмотря на то, что выросла в этом селе. Марина чувствовала, как внутри неё включается тот самый механизм, который она ненавидела и любила одновременно – интуиция следователя. Её глаза, привыкшие к чтению людей быстрее, чем строк, начали собирать мелочи.

Мужчина в чёрной куртке, стоящий слишком прямо, как будто на посту. Женщина с бледным лицом, которая всё время смотрела на алтарь, но не крестилась. Пожилой мужчина в очках с круглой оправой, делающего его похожим на сельского врача XIX века, и мужчина средних лет в дорогом костюме и при галстуке, словно он пришёл не в церковь, а на приём к самому Богу. Каждое движение складывалось в зацепку и предположение, которое нельзя было игнорировать.

Отец Виктор начал службу, голос его звучал привычно, но Марина не слушала. Она смотрела, как мужчина в чёрной куртке украдкой проверяет телефон. Как женщина с бледным лицом вздрагивает при слове «грех». Как пожилой прихожанин слишком внимательно следит за каждым движением священника.

И вдруг – взгляд. Кто-то смотрит на неё. Марина обернулась к двери. У входа стоял Габриэль. Он слегка кивнул головой в сторону двери, явно показывая, что им надо поговорить. Марина не спеша стала продвигаться в его сторону, но её остановили слова священника.

«Мы проснулись в ужасе. В нашем селе, на нашей площади, где дети играют, где мы веселимся – мёртвое тело. На том же месте, где пролилась кровь великого человека. Но что, если страх – не враг? Что если он – вестник? Вспомните, братья и сестры, как Господь испытывал Авраама, как Моисей дрожал перед горящим кустом. Страх – это начало мудрости. И кровь… – это не просто жизнь. Это память. Это связь. Мы должны помнить, что здесь, на этой земле, был убит человек, которого история оклеветала. Он был воином, защитником, мучеником. Ответьте сами себе, братья и сестра, разве зло может быть тем, кто борется с тьмой? Или, может быть, мы не понимаем, что есть тьма? Сегодняшнее убийство – не случайность. Это знак! Знак, что время пришло. И мы должны быть готовы. Не к бегству. А к принятию».

С каждым словом отца её дыхание становилось тише. Проповедь звучала не как утешение, а как манифест. Не как молитва, а как призыв. И это её напрягло. Он говорил о страхе – не как о враге, а как о вестнике. О крови – не как о трагедии, а как о памяти. Он называл убийство знаком. Не бедой, не преступлением, а знаком. Это было не просто странно. Это было опасно. Убийство есть убийство. Но отец Виктор не осуждал его. Он оправдывал его. Слова «время пришло» прозвучали как пароль. Как будто он обращался не ко всем, а к тем, кто уже готов к чему-то. Марина посмотрела на лица прихожан. Некоторые были растеряны. Но другие – внимательны. Слишком внимательны. Как будто ждали следующего шага.

«А если убийство – это лишь повод к ужесточению. Припугнуть слишком вольную молодежь, отвадить цыган делать стоянку у села, создать атмосферу страха, в которой легче управлять. И если это так – то убийство становится не преступлением, а инструментом». Марина почувствовала, как внутри всё сжалось. Она знала, как работает страх: он не только парализует, он дисциплинирует. Марина шла к Габриэлю, и в мозгу крутились слова отца о «знаке». Как будто смерть – это послание.

«Если убийство – это сигнал, то кто его послал? И, главное, кому?» – вертелось у неё в голове.

Подойдя к хозяину эзотерической лавки, она спросила, кто эти люди, стоящие прямо напротив священника – мужчина в чёрной куртке, женщина в богато расшитом золотом платке на голове, пожилой мужчина в очках и одетый с иголочки франт.

– Пришлые, – коротко ответил Габриэль. – Они не уроженцы нашего села. Мужик-пижон – новый глава администрации, присланный из Брашова. Молодящаяся старуха – директор школы, назначена только в прошлом году и, вроде, она из столицы. Старик, похожий на Фрейда – главврач психушки, что неподалёку от Флорешты, на старой дороге к лесу. А этот, что стоит, как аршин проглотил, недавно приехавший начальник полиции.

Марина кивнула, но внутри всё сжалось. Пришлые. И все четверо – на ключевых позициях. Администрация, полиция, образование, медицина. Как будто кто-то расставил нужные фигуры на доске для предстоящей игры.

– Они часто бывают в церкви? – спросила она, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально.

Габриэль пожал плечами.

– С недавних пор – да. Раньше их не видно было. А теперь – каждый раз, как служба. И всегда напротив отца Виктора стоят. Может, смотрят, чтобы он лишнего не сболтнул, – хихикнул Габриэль. – Но он дело иногда говорит – не боится говорить о проблемах, волнующих всё село, даже если это не нравится местным властям, и призывает сохранять бдительность в эти сложные времена и держаться вместе.

Слова Габриэля звучали буднично, почти равнодушно, но у Марины было какое-то странное чувство. Это была не тревога, а понимание какого-то несоответствия в происходящем. Все события были связаны какой-то невидимой нитью, конец которой она не то что не могла поймать, она его не видела, но знала, что он есть.

Марина и Габриэль вышли из церкви.

– Я что тебя позвал-то, – начал он. – Вчера я разговаривал с женой убитого Петру Ионеску. Она приедет на выходных, привезет мне дневники мужа. И если ты хочешь с ней поговорить, можешь прийти ко мне в лавку, когда она приедет.

Марина остановилась, переваривая слова Габриэля. Имя Петру Ионеску прозвучало, как удар по стеклу, хрупко, но с многозвучным эхом.

Глава 8. Свидетель

– Дневники? – переспросила она, будто не поверила.

– Да, – кивнул Габриэль. – Говорит, он всё записывал. И не только про архив. Про село, про людей, про то, что его тревожило. Может, там есть что-то, что объяснит, почему его убили.

Марина почувствовала, как внутри что-то ёкнуло. Дневники – это не просто записи. Это взгляд. Это страхи, догадки, возможно, имена. Это немой свидетель.

– Она согласна говорить?

– Не знаю, – пожал плечами Габриэль. – Но если кто и сможет её разговорить – это только ты. Только не дави. Она не из тех, кто сразу всё выкладывает.

Марина кивнула. Ветер прошелестел по площади, и церковь за их спиной, с её прихожанами и проповедями, казалась уже далёкой, как сон.

– А откуда такие познания про её разговорчивость? – спросила она, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально, но взгляд выдал недоверие.

Габриэль замялся, потом выпрямился и ответил спокойно:

– Она – моя бывшая жена.

Марина замерла. Слово «бывшая» прозвучало как щелчок, от которого треснула стеклянная стена, которую она сама поставила между собой и Габриэлем. Он не женат. Он свободен. И всё, что она так долго держала внутри, – взгляды, случайные прикосновения, то странное тепло, которое появлялось рядом с ним, – вдруг стало другим. Не запретным. Просто – возможным.

Она почувствовала, как внутри всё всколыхнулось. Не резко, а как вода, которую долго держали в берегах, а теперь отпустили. Но вместе с этим появился страх. Потому что теперь не было оправданий. Не было стены. Только она и он. Марина отвела взгляд, будто боялась, что Габриэль увидит её состояние. И всё же – в груди стало легче. Тревожно, но легче. Как будто что-то, давно спрятанное, наконец, позволили назвать своим именем.

– Конечно, я приду поговорить с ней.

– Да. И будь готова. Она не верит, что это было просто случайное убийство. Говорит, Петру знал слишком много, и его убрали.

– Посмотрим. А где живёт глава администрации, я хотела бы поговорить с его дочерью.

– Не стоит. Ты же понимаешь, какой резонанс будет. Наш местный «папарацци» моментально в газетёнке выложит что-то. Давай лучше так – Мариана частенько наведывается в мою лавку. Я выставлю на сайте объявление о новых товарах, она точно придёт. Только скажи, что мне узнать у неё надо.

… Марина сидела в тёмной комнате архива видео-наблюдений, где единственным источником света был экран старого монитора. Она перематывала запись с камеры, установленной на повороте, ведущем к монастырю. Время – Вальпургиева ночь.

На экране мелькали тени деревьев, редкие фары машин, и вдруг – мотоцикл. Он подъехал к повороту в 01:58 и остановился. Марина пододвинулась к экрану. Человек в длинном плаще снял шлем и надел вместо неё висевшую на шее шляпу. Марина остановила запись и увеличила изображение. Габриэль. Запись пошла дальше. Мужчина оглянулся, и исчез за деревьями, ведущими к вершине. Марина замерла. Перемотала дальше. 04:03 – тот же мотоцикл. Габриэль возвращается, спускаясь с горы. Он идёт медленно, не смотрит по сторонам и не оглядывается. Садится на мотоцикл и уезжает. Это означало, что он провёл более двух часов на вершине, потому что другой дороги от монастыря нет. С другой стороны обители – обрыв. Марина откинулась в кресле, сердце стучало громче, чем звук вентилятора. Она облегчённо выдохнула. Габриэль не мог убить историка. Довольная, она вернулась в кабинет полицейского участка.

– Слушайте, Сута! – сказала Марина, входя в кабинет сельского полицейского, расследующего дело. – А что там за шабаш был в ту же ночь, когда убили историка?

Ион откинулся на спинку стула, махнул рукой, будто отгоняя комара.

– Да молодёжь гуляла, – ответил он. – Вечеринку устроили. Пива, вина – сколько влезло. Песни, танцы, ну и под каждым кустом «трахи-бахи».

Марина прищурилась.

– И кто-то из них мог быть рядом с фонтаном?

– Теоретически – да. Но начальник полиции отправил туда наряд, чтобы порядок соблюдали. Так что, если кто и видел что-то – это либо наши, а они ничего не видели, либо те, кто слишком был пьян, чтобы помнить.

Он замолчал, потом добавил:

– Хотя, знаете, инспектор Санду, один из патрульных говорил, что видел на горе мужчину в черном длинной плаще и шляпе-ковбойке, а лицо у него было закрыто платком или балаклавой. Не из тусовщиков. Стоял у монастыря и смотрел, не двигаясь.

Губы Марины тронула легкая улыбка и она подумала: «Ну что ж г-н Валариу?! У вас двойное алиби».

– А! Забыл сказать вам, следователь, – остановил уходящую из кабинета Марину сельский полицейский. – Сержант Попеску, что был в наряде у монастыря, рассказал, что у одного из шабашников был костюм «Дракулы», а во рту челюсть с клыками. Я послал дежурного за этим новоявленным графом.

Марина остановилась в дверях и почувствовала неприятное ощущение в солнечном сплетении, будто слова Иона коснулись не её ушей, а живота.

– Костюм Дракулы? – медленно поворачиваясь переспросила она, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. – И клыки?

– Ага, – кивнул Ион, почесав затылок. – Говорят, эффектный был. Плащ до земли, глаза подведены, и эта челюсть – как настоящая.

Марина нахмурилась.

– Допросите его «с пристрастием», припугните, если понадобиться. Если что-то будет необычное в его рассказе, зовите, я буду у выделенном мне кабинете. Наконец-то из архива прислали дело двадцати семилетней давности. Интересно посмотреть.

“Дело №47. Год 1998”. Пальцы Марины перебирали бумаги старого дела, пока взгляд не остановился на странной записи, затесавшейся между протоколами.

«Свидетель: Флорин Колдару, кузнец, 40 лет…

… Двадцать семь лет назад.

Флорин Колдару был человеком, которого в селе называли просто – Кузнец. Не по профессии, а уважительно, как по званию. Ему было около сорока пяти, но лицо его казалось старше – не от возраста, а от огня. Кожа загрубела за годы у наковальни, а руки были такими, что они могли согнуть подкову. Он ходил медленно, говорил редко. В его голосе был металл – не громкий, но весомый. Волосы – тёмные, с проседью, как пепел на углях. Флорин жил на краю села, в доме, где стены пропахли железом и дымом. Говорили, что он умеет ковать не только замки и решётки, но и чуть ли не подковать блоху следом за русским Левшой.

Узнав о странной смерти своего приятеля Лучиана Валариу и его жены Илоны, Флорин пришёл в полицейский участок дать показания, которые, на его взгляд, могли пролить свет на несчастье.

Его встретил слишком уж молодой следователь из Брашова, приехавший во Флорешти расследовать это дело. С аккуратно зачесанными волосами и в строгом костюме он выглядел в участке, как инородное тело. Флорин отметил это про себя, но виду не подал. Его усадили в кабинет и предложили кофе, от которого он отказался. Следователь представился. Кристиан Албу.

– Господин Колдару, мы знаем, что вы были знакомы с погибшими. Любая информация может быть полезна, – начал Кристиан, глядя на кузнеца поверх очков. Флорин кивнул, устраиваясь на стуле.

– Лучиан был моим другом. Хороший был человек. Илона – тихая, добрая женщина. Не знаю, кто мог пожелать им зла, – произнес Флорин, его голос звучал приглушенно, как будто он сдерживал рык.

– Вы заметили что-нибудь необычное в последнее время? Может быть, кто-то им угрожал? – продолжал следователь.

Флорин нахмурился, вспоминая.

– Да нет. Я пришел, потому что у меня есть информация. Это был конец марта, – начал кузнец, – число не помню, но в тот вечер «Динамо (Бухарест) играло с нашим «Брашовым». Я злился, что посмотреть не могу, заказ был срочный. И вдруг дверь скрипнула, как будто её открывали с осторожностью, или кто-то просто хотел заглянуть. Я даже подумал, что это ветер. Обернулся. На пороге стоял человек. В плаще. Лицо скрыто капюшоном. Он сказал, что ему надо железная челюсть с клыками. А голос у этого господина был такой неприятный, пробирал до костей, такой …, – кузнец не мог подобрать слово, – густой, что ли.

– Вы спросили, зачем этому господину эта штуковина? – спросил следователь.

– Я кузнец, а не следователь, – усмехнулся мужчина. – Мне платят – я делаю. Я, г-н полицейский, видел много странных заказов на своём веку – кресты, руки, даже маски. Так что челюстью меня не удивишь, особенно накануне «Ночи ведьм».

– Как выглядел заказчик? – Беря ручку и склоняясь над блокнотом, спросил следователь Албу.

– У него была борода, и капюшон скрывал верхнюю половину лица. А голос – противный, как будто раскаты грома.

– То есть вы бы его не узнали, если бы увидели снова? – спросил Албу.

Флорин посмотрел на него. Долго. Потом сказал:

– Я бы узнал походку.

Следователь отложил ручку. Походка, значит. Это кое-что, хотя и немного». Он прикинул в уме вероятности, сколько людей в селе ходят так, что это бросается в глаза?

– Опишите походку, – попросил следователь, стараясь сохранить нейтральный тон.

Флорин задумался, нахмурив брови. Видно было, как в его голове идет сложная работа по восстановлению картины прошедших событий.

– Он… как бы пружинил, когда шел. Знаете, как боксеры делают, когда на ринг выходят. И еще – кольцо. Когда он передавал мне деньги, я заметил на его руке массивное кольцо из потемневшего серебра. На нём – дракон, а вместо глаза – красный камень.

Полицейский агент из города задал еще несколько уточняющих вопросов, стараясь вытянуть из Флорина максимум информации. Каждая деталь, даже самая незначительная, могла оказаться ключом к разгадке. Но кузнец больше ничего по существу рассказать не мог.

Марина перечитывала показания, как будто пыталась выковать из слов форму, которая ускользала.

«Железная челюсть. С клыками.»

Звучало как безумие. Как фрагмент из дешёвого готического романа, а не из полицейского протокола. Но в контексте тех смертей это было не просто деталью. Это могло быть ключом. Она представила: ночь, туман, фонтан. Жертва с ранами на шее, которые судмедэксперт назвал «нехарактерными». И никто этим даже не занялся. Свидетеля признали невменяемым и отправили в психиатрическую клинику. Кузница сгорела через неделю после допроса. Челюсть не найдена. Про кольцо ни слова. Заказчик не установлен. А смерть, одна списана на «сердечный приступ», другая – на самоубийство. Дело закрыто. Точка. Папка пролежала в архиве двадцать семь лет. А челюсть – возможно, всё ещё где-то в селе. Подумав об этом, Марина поёжилась.

Она взяла телефон и позвонила Габриэлю. Он долго не отвечал, и только она хотела отключить телефон, услышала на другом конце немного недовольный: «Слушаю», словно говорящего отвлекли от чего-то очень важного.

– Я перезвоню, если ты занят, – как бы извиняясь, сказала Марина.

– Да я на сайт выставлял новый товар. Так сказать, делал «ловушку» для Марианы Димитреску.

– Дочери главы администрации? – уточнила Марина.

– Хм, для неё родимой, – хмыкнул Габриэль.

– Я подумала: может, мы завтра в Брашов съездим в лабораторию, попробуем воссоздать кольцо.

– Без проблем. Я закрою магазин на инвентаризацию, это будет логично после сообщения о новых товарах.

– Стратег, – усмехнулась Мариана. – Тогда утром я за тобой заеду.

– Давай на мотоцикле?! – предложил Габриэль. – Если не боишься, – добавил он с какой-то хитринкой в голосе.

– Можно, – согласилась молодая женщина. – Но я всё равно к тебе приду. Если отец узнает, что я на мотоцикле, его кондрашка хватит.

Марина, заглянув в кабинет «сельского Пуаро» Иона Сута, вопросительно кивнула. Полицейский ответил, что парень принёс челюсть с собой. Она оказалась пластиковой, приобретённой на AliExpress7[1] , о чем свидетельствует банковская трансакция и почтовая квитанция.

Проходя по коридору участкового участка в приподнятом настроении, она бросала взгляды на двери. Надпись на одной заставила её остановиться – начальник полиции села Флорешти комиссар Кристиан Албу. Она смотрела, будто перед ней не дверь, а призрак. Внутри что-то ёкнуло. Она вспомнила строки из архивного дела: «Следствие приостановлено за недостатком улик» и подпись – К. Албу. Тогда – младший инспектор. Сейчас – комиссар. Марина почувствовала, как в груди вспыхнуло непонимание и недоверие. Почему комиссар при первой встрече ничего не сказал о совпадениях?!

Глава 9. “Дракон с красным глазом”

Дорога вела их сквозь холмы. Габриэль сидел уверенно, руки на руле, взгляд – вперёд, но иногда – на Марину в зеркале. Она сидела на заднем сидении, прижавшись к спине Габриэля, и чувствовала, как с каждой минутой её тревога растворяется в ритме дороги. Его спина была тёплой, надёжной, как щит, за которым можно спрятаться от всего – от расследования, от прошлого, от собственных сомнений. А у Габриэля каждое её прикосновение отзывалось странным чувством во всем теле, которое он не позволял себе назвать. Он привык быть один. Привык к тишине, к ночным дорогам, к тому, что рядом – только ветер. Но сейчас – ОНА. И в этом было что-то неожиданно правильное. Потому что всё, что он пытался удержать внутри годами, – боль, вина, память – рядом с ней куда-то отступило. Дорога петляла, мотоцикл ревел, и они оба ловили себя на одном и том же желании – чтобы поездка не заканчивалась…

Лаборатория находилась в подвале старого корпуса университета, где стены были выкрашены в серый цвет, а воздух пах пылью, озоном и кофе. Марина и Габриэль вошли в один из кабинетов. На столе стоял сканер высокого разрешения, рядом с ним – специалист в очках, молодой, с немного нервными движениями. Заметив вошедших, мужчина улыбнулся и, поприветствовав их, сразу перешёл к делу, словно у него не было времени на рутинные разговоры «ни о чём».

– Расскажите, – сказал он, склоняясь над экраном. – Как выглядело кольцо?

Габриэль медленно выдохнул. Он закрыл глаза, как будто вытаскивал образ не из памяти, а из видения, которое повторяется годами с завидным постоянством.

– Серебро. Потемневшее, как будто старое. Дракон – не китайский, не сказочный. Европейский, геральдический. Сжатый, мускулистый. Крылья – расправлены, голова – в пол-оборота, и у него виден только один глаз, вместо которого красный камень. Не рубин. Глубже. Как кровь, но не свежая, а старая, тёмная.

Техник начал моделировать. На экране – сначала контур, потом текстура, потом свет. Марина смотрела, как из слов рождается форма. Кольцо появлялось, как будто его вспоминала сама машина.

– Гравировка? – спросил специалист.

– Да, – сказал Габриэль. – На ободке. Узоры. Как сплетение. Почти кельтское, но… не совсем.

Когда изображение завершилось, никто не говорил. В комнате повисло гробовое молчание, даже машина не издавала ни звука.

Габриэль стоял, не двигаясь. Это было то самое кольцо, что он видел на руке, державшей его в ту ночь, когда были убиты его родители. Марина смотрела на экран. Внутри – дрожь от возбуждения.

– Можем распечатать 3D-модель? – спросила она.

– Да. Но вам стоит знать: такие кольца не делают просто так. Это часть чего-то. Ордена. Круга. Тайной структуры, – говорил лаборант, распечатывая картинку с кольцом.

Поблагодарив лаборанта, Марина и Габриэль вышли из лаборатории и направились в кабинет к лингвистам. Оставив им "Летопись" монастыря, Марина пригласила Габриэля к себе домой.

– Нет смысла ехать в архив, – объясняла она. – Всё можно посмотреть в интернете, в Каталоге старинных ювелирных изделий. У меня есть специальный доступ к нему.

Марина жила в старом доме на улице Сфорий, одной из самых узких и самых загадочных в Брашове. Дом был двухэтажным, с облупленной штукатуркой цвета охры, коваными решётками на окнах и виноградной лозой, которая цеплялась за балкон, будто пыталась заглянуть внутрь. Её квартира находилась на третьем этаже, под самой крышей. Скошенные потолки и деревянные балки на нём создавали ощущение, будто она жила не в городской квартире, а в уютном деревенском доме. Окна выходили на черепичные крыши и башню Чёрной церкви. В квартире запах старого дерева смешивался с ароматом, периодически выпускаемым автоматическим спреем. Обитый бархатом диван у стены, напротив камин, книги на высоких стеллажах. На каминной полке – мелочи, каждая из которых имела свою историю: бронзовая фигурка ворона, привезённая из Сигишоары; детская фотография Марины с отцом, фотография молодой улыбающейся женщины, на шее которой подвеска тоже с вороном.

Габриэль, увидев количество колец в Каталоге, присвистнул от удивления. Здесь были кольца всех эпох, стилей и намерений – от простых обручальных до тех, что явно несли в себе ритуал, власть или проклятие. Одни – с гладкими поверхностями, как будто их носили монахи. Другие – с гравировками, настолько сложными, что казались языком, забытым до рождения письменности. Были кольца с гербами, с символами, с камнями. Он листал изображения, и каждый раз внутри что-то дрожало от страха за то, что среди сотен форм, металлов и камней он пропустит то, что ему надо.

– Вот оно, – сказал он наконец, остановив прокрутку. – Почти. Дракон немного другой… бескрылый какой-то и цвет камня…, не знаю, похож, ну…, может, у убийцы он был глубже. Но структура – та же.

Марина наклонилась ближе и прочитала: «Кольцо, принадлежащее тайному братству «Порог обвитых», действовавшему в Восточной Европе в 19 веке. Она быстро забила название в поисковик. «Одно такое кольцо было найдено в Праге в 1893 году, – читала она текст. – Оно символизировало трансформацию и власть над жизненной энергией».

– Правдоподобно, – сделала она заключение. – Вопрос только в том, как подобное кольцо попало в Карпаты?

– А что у нас с ужином? – Вдруг не к месту спросил Габриэль.

– Сейчас что-нибудь приготовлю, – заикаясь от неожиданного вопроса, ответила Марина.

– У меня предложение получше. Я приглашаю тебя в «Le Petit Bistro».

– Ты серьёзно? – спросила она, прищурившись. – Ты знаешь это место?

Он кивнул небрежно, как будто это было очевидно. – Там тихо и всё располагает к разговорам по душам. И вино хорошее.

Марина рассмеялась – не громко, но с оттенком удивления.

– Я думала, ты питаешься в придорожных забегаловках. С пивом и картошкой.

– Я умею удивлять. Особенно тех, кто думает, что знает меня. Только сначала в магазин одежды. Не могу же я появиться в приличном месте как специалист по оккультизму и вампирированию.

… Внутри французского ресторана было тепло, пахло розмарином и цитрусовыми. Габриэль в тёмно-синем костюме, идеально сидящем на плечах, белой рубашке и узком, чуть смещённом, как будто нарочно, чтобы не быть слишком правильным, галстуке цвета вина, выглядел не нарядным, а опасным. Опасность эта исходила не от его внешнего вида как такового, а скорее от той уверенности, с которой он держался, и от пронзительного взгляда серых глаз, словно сканирующего собеседника на предмет уязвимостей. Когда Марина впервые увидела его в таком прикиде, она на мгновение не узнала его. Он двигался спокойно, уверенно, без показной важности. Как человек, который не просто надел костюм, а умеет быть в нём. Ни тени скованности, ни желания произвести впечатление. Марина смотрела на него, и в её взгляде было удивление, почти недоверие.

Сама она надела элегантное маленькое чёрное платье, которое не кричало о себе, но говорило всё. Ткань – матовая, с лёгким бархатистым отблеском, облегала фигуру без вызова, но с достоинством. Платье открывало ключицы, как будто приглашало к разговору, но не к прикосновению. На запястье – тонкий золотой браслет в виде змейки с одним изумрудным глазком и в тон камню, серьги в ушах. Волосы – собраны небрежно, с одной выбившейся прядью. Габриэль смотрел на неё, но в его взгляде не было восхищение, это скорее было принятие. Марина, заметив его взгляд, слегка улыбнулась.

– Не думай, что я всегда такая, – сказала она.

– Я думаю, независимо от одежды, ты всегда – настоящая, – ответил он.

Они сели у окна, и Марина всё ещё не могла поверить, что он – тот самый Габриэль – с мотоциклом, татуировкой, со шрамом на руке и с прошлым, которое не отпускает.

– А ты умеешь носить это, – сказала она, когда он сел напротив.

– Я умею быть разным, – ответил он с лёгкой улыбкой. – Но не всем это нравится.

Она хотела спросить, где он научился – в приюте, в монастыре, в лесах-полях или на улицах? Но промолчала.

Они пили Pinot Noir из Бургундии и разговаривали обо всём – о книгах, о музыке, о страхах. И ни одного слова не было о событии, которое сблизило их.

Марина смотрела на Габриэля поверх бокала, слегка прищурившись. – Ты ведь мог бы быть кем угодно. Почему эзотерическая лавка? Почему травы, амулеты, эти… странные вещи?

Габриэль не ответил сразу. Он откинулся на спинку стула, провёл пальцем по краю бокала, как будто искал в нём нужные слова.

– Меня забрали в приют, когда мне было десять, – сказал он наконец. – Он был при церкви в Фэгэраш8[1]. Каменные стены, холод, молитвы по расписанию. Там не учили жить. Там учили – молчать.

Марина не перебивала. Он говорил тихо, но в голосе было что-то, что нельзя было не слышать.

– В церкви был один монах, отец Илларион, он не говорил о грехе. Он говорил о добре и зле. Он учил нас, сирот, смотреть в суть вещей, а не на обертку. Говорил, что черное и белое редко бывают такими уж чистыми, а правда всегда где-то посередине, в серой зоне. Отец Илларион читал нам легенды и сказки. Не назидательные притчи, а именно легенды, связанные с нашим краем, и сказки, полные волшебства и приключений. Он говорил, что в сказках зашифрованы ответы на самые важные вопросы.

– И что ты вынес из этих сказок? – тихо спросила Марина.

Он невесело усмехнулся.

– Что добро не всегда побеждает. Что зло бывает очень сильным и коварным. И что иногда, чтобы победить зло, приходится самому запачкать руки. Но отец Илларион учил еще одному: что даже если ты запачкал руки, главное – не дать тьме проникнуть в твое сердце. Он говорил, что сердце – это последний рубеж. А из практических знаний – мы собирали зверобой, сушили корень валерианы, учились различать запахи. Траволечение, аромотерапия и чтение знаков. Это не про магию и суеверие. Просто – мы учились видеть то, что другие пропускают. Когда я был там, я думал, что всё это – глупость. Но потом… потом я понял, что люди приходили в лавку травника при церкви не за товарами. Они приходили, когда не знали, куда ещё идти. И тогда я решил вернуться в своё родное село и открыть свою лавку. И если я могу дать людям хоть что-то – настой, амулет, слово – значит, я не зря вышел из тех стен в церкви в Фэгэраш.

Марина смотрела на него, и в её взгляде было … уважение. Потом Габриэль замолчал. Он не смотрел на неё прямо – только иногда, когда думал, что она не заметит. А она – замечала. И не отворачивалась.

Они сидели напротив друг друга, музыка звучала негромко, но Марина не слышала её – она слушала, как Габриэль молчит. Разговор иссяк, но не потому, что им нечего было сказать. Просто слова стали лишними. Он провёл пальцем по краю бокала, она поправила прядь волос, и в этих движениях было больше, чем в любом признании.

– Ты всегда так смотришь? – спросила она, не улыбаясь.

– Только когда не хочу, чтобы человек уходил, – ответил он.

Марина почувствовала, как внутри что-то ёкнуло. Не в сердце. Не в разум. Где-то между. Наверное, в горле. Потому что ей показалось, что стало нечем дышать, что сердце бьются так сильно, что отдаются именно в горле. Она потянулась за бутылкой, чтобы налить себе вина именно в тот момент, когда к ней потянулся и Габриэль. Их пальцы случайно соприкоснулись. И оба не отдёрнули руку. Просто остались – в этом касании, в этом мгновении, где всё было ясно и понятно. Им не надо было говорить: «Ты мне нравишься». Не надо было спрашивать «Что дальше?» Они просто находились в одном пространстве, в одном взгляде, в одном дыхании…

… Марина проснулась ночью. Рядом посапывал Габриэль, запрокинув руки за голову, словно беззаботный, довольный ребёнок. Его лицо казалось почти молодым – без складок между бровями, без тени под глазами. Он дышал ровно и глубоко, как будто впервые за долгое время позволил себе расслабиться. Она смотрела на него и думала о том, что «не было бы счастья, да несчастье помогло».

Спать не хотелось, и, поднявшись, она накинула халат и подошла к компьютеру. Марина открыла страницу с кольцом братства «Порог обвитых» и пристально уставилась на него. Габриэль не был уверен на сто процентов, что это то же кольцо, что он видел двадцать семь лет назад. Она стала сёрфинговать9[1] в интернете в поисках информации об этом братстве и о кольце. На одном из форумов ей попалась информация о том, что символом братства «Порог обвитых» был не дракон, а змей.

«Конечно! – радостно, молча «воскликнула» Марина, – бескрылый дракон – змея. Порог обвитых… обвитых… Змея обвивает, а не дракон». И по какому-то наитию она забила в поисковик «дракон кольцо Карпаты, Трансильвания. Среди множества ссылок её внимание привлекает одна статья на историческом форуме, посвященной геральдике Восточной Европы. «Герб рода Дракулешты – дракон с красным глазом. Кольцо с этим символом носили только прямые наследники рода». Марина щёлкнула на картинку. Страница долго загружалась, потом – на весь экран кольцо.

– Этого не может быть, – услышала она за спиной голос Габриэля. – Это оно!

– Разрешите представить, – торжественным голосом объявила Марина, – кольцо рода Дракулешты – одной из ветвей валашской династии Басарабов, правивших в Валахии до 17 века. Символ власти и крови. Влад II, валашский господарь, был Рыцарем ордена Дракона, созданного в 1408 году королём Венгрии Сигизмундом I Люксембургом.

– Влад? Цепеш? – с сомнением в голосе спросил Габриэль.

– Нет, это его отец.

… Однажды в 15 веке.

В сумерках древнего замка, где стены хранили эхо битв и шепот предков, князь Влад II лежал на резном ложе, покрытом пурпуром. Его дыхание было тяжёлым, но глаза всё ещё горели огнём, что не угасал даже перед лицом смерти. У его постели стоял юный Влад, сын, наследник, с лицом, в котором уже проступали черты будущего правителя.

Умирающий князь снял с пальца массивное, серебряное кольцо и, поглаживая дракона на нём произнёс одними губами:

– Это не просто металл, сын мой. Это клятва. Это кровь. Это память. Кольцо Дракона носили те, кто не склонял головы ни перед мечом, ни перед судьбой. С этого дня оно твоё.

Мальчик взял кольцо, и его пальцы сжались вокруг него, как будто чувствовали силу, заключённую в древнем символе.

Князь продолжил, голосом, в котором звучала и боль, и гордость:

– Ты станешь тем, кого будут бояться и уважать. Но запомни: страх – это не власть. Истинная сила – в справедливости, в решимости, в том, чтобы быть тем, кем ты должен быть, даже если весь мир отвернётся.

Он замолчал, а затем, собрав последние силы, прошептал:

– Ты – кровь дракона. Пусть твои враги узнают, что ты не просто Влад. Ты – Дракул. И твоя тень будет длиннее, чем стены этого замка.

Последние слова отца эхом отдавались в сердце юного Влада. Он смотрел на угасающее пламя жизни в глазах князя и чувствовал, как тяжесть ответственности ложится на его плечи. Кольцо Дракона обжигало пальцы, напоминая о клятве, о крови, о памяти, что теперь принадлежали ему. Когда последний вздох покинул тело князя, тишина опустилась на замок, словно траурная завеса. Юный Влад стоял неподвижно, впитывая в себя всю боль утраты и всю мощь наследия, что теперь принадлежало ему. Он поднял руку с кольцом Дракона и посмотрел на него при свете факела. Серебряный дракон, обвивающий перстень, казалось, смотрел прямо на него своим красным, словно кровь, камнем и ждал клятву. Юный Влад медленно опустил руку, сжимая кольцо, будто оно было живым. Камень в глазу дракона пульсировал в отблесках пламени, как сердце, полное древней силы. Мальчик опустился на одно колено перед телом отца, и, не отводя взгляда от кольца, произнёс:

"Клянусь кровью, что течёт во мне. Клянусь тенью, что будет за мной. Я стану мечом рода, щитом земли, и ужасом тех, кто сеет зло. Пусть кольцо Дракона будет знаком моей воли, моей ярости и моей чести."

Факел затрещал, будто одобрил клятву. Где-то в глубине замка завыл ветер, словно древние духи услышали слова наследника. Он встал, и в его взгляде больше не было юности – только холодная решимость. В ту ночь юный Влад не проронил ни слезинки. Он знал, что скорбь – это роскошь, которую он не может себе позволить. Он должен быть сильным, как его отец, решительным, как его деды.

Когда первые лучи солнца пробились сквозь узкие окна замка, новый князь Влад из рода Дракулешти вышел к своему народу. В его глазах горел огонь, а на пальце сверкало Кольцо Дракона. И в этот момент все поняли, что старый князь ушел, но родился новый Дракул.

– Нет, это его отец, – повторила Марина. – Род прекратил существование в 17 веке, после смерти Михая Храброго, но кольцо могло остаться у кого-то по женской линии. Надо сделать запрос в Центральный архив, а также в Патриархию Румынской православной церкови. Дракулешти – это имя, ни какой-то условный Ион Попеску, информация о таких людях хранится в летописях и церковных книгах.

– Ты права, – согласился Габриэль. – Если кольцо перешло по женской линии, мы не найдём его в обычных генеалогических таблицах. Но церковные книги – другое дело. Там фиксировали даже тех, кто не носил фамилию, но принадлежал по крови, – с видом знатока добавил мужчина.

– Неужели кто-то из династии Дракулешти мог выжить? – спросила Марина, не скрывая скепсиса.

– Не выжить, а раствориться в истории и потеряться на просторах Румынии, – усмехнулся Габриэль, обнимая её со спины.

Марина замерла от этого прикосновения и произнесла, мурлыкая от удовольствия:

– Мы точно знаем, что он был в селе двадцать семь лет назад, и, возможно, судя по схожести убийств, в этом году тоже. Надо найти причинную связь между твоими родителями и историком.

– Мои родители были обычными, – сказала она ей на ухо почти шепотом, и в этом шёпоте было что-то личное, даже интимное, как показалось Марине. – Мама – домработница, отец – начальник смены на станции. Никаких тайн, никаких архивов. Но отец… он часто ездил в Фэгэраш. Не знаю зачем.

– Петру Ионеску тоже жил в Фэгэраш, – задумчиво протянула Марина.

– Знаешь, столько еще людей живёт там? – Обнимая её и увлекая за собой в спальню, спросил Габриэль.

«Надо как-то поговорить с кузнецом, если он еще жив», – следуя за ним и туго соображая от поцелуев, подумала Марина, и мысли ею улетучились, оставляя место только животной страсти…

Глава 10. Клиника "Надежда"

– Я взрослая, чтобы отчитываться, куда и с кем я еду, – Марина стояла перед отцом, отчитывающим её, как девчонку. – Я здесь не на каникулах или в отпуске, отец, я расследую убийство. Понимаешь! Убийство!

Отец смотрел на неё с тем выражением, которое она помнила с детства – смесь тревоги, упрямства и разочарования. Он не кричал. Он говорил тихо, но каждое слово – как удар по стеклу.

– Ты думаешь, я не понимаю? Думаешь, я не знаю, что ты выросла? – Он подошёл ближе, но не касался. – Я знаю, Марина. Я просто не хочу тебя потерять, как твою мать. Сначала – в работе. А потом – совсем.

Марина сжала кулаки, но не ответила. И пошла в свою комнату переодеться.

… Раннее утро. Туман стелился по земле медленно и плавно. Он обвивал деревья и превращал знакомые очертания в призрачные силуэты. После ночного дождя воздух был прохладным и влажным, насыщенным запахом сырой земли. Но где-то в далеке лучи солнца начинали пробивать сквозь плотную пелену, окрашивая её в нежные оттенки золота и серебра.

Марина медленно подъезжала по извилистой дороге к зданию, напоминающему старинную тюрьму, переделанную в лечебницу. Впрочем, за ржавыми воротами возвышалось именно клиника. Психиатрическая клиника. Массивная, серая, с облупившейся штукатуркой и узкими окнами, похожими на глаза, которые подозрительно наблюдают за каждым, кто осмелится приблизиться. Здание казалось вырванным из нормальной жизни и стояло на пустыре молчаливым стражем, охраняющим секреты безумия. Тишина здесь звенела в ушах, прерываемая лишь карканьем вороны, устроившейся на одном из покосившихся столбов ограды. Марина остановила машину и на мгновение осталась внутри, глядя на мрачное строение. Наконец, глубоко вздохнув, она вышла из машины, поёжившись от прохлады, и направилась к массивной двери. На фасаде висела потускневшая табличка с названием "Клиника "Надежда".

«Ироничное название, – подумала Марина, усмехнувшись про себя. – Надежда здесь – это скорее редкий гость, чем постоянный житель».

У входа её встретил вахтёр – пожилой мужчина с усталым, но внимательным взглядом. Его тусклые серые глаза казались стеклянными и давно разучившимися удивляться. Он сидел в маленькой стеклянной будке, окружённой папками, журналами и чашкой с давно остывшим чаем. На нём был потёртый свитер и форменная куртка, явно видавшая лучшие времена. Когда Марина подошла, он медленно поднялся, опираясь на трость, и вышел навстречу.

– Вы к кому? – спросил он хриплым голосом, в котором слышалась не столько строгость, сколько усталость от бесконечных повторений.

Он смотрел на неё с лёгким подозрением, но без враждебности – скорее, с привычной настороженностью человека, который слишком долго работает на границе между нормальностью и безумием.

– Следователь Санду из Брашова, – доставая удостоверение и показывая его "стражу порядка", представилась Марина. – Я к главврачу.

– За дверью вперёд по коридору до конца. Кабинет главного слева будет.

Кивнув, Марина открыла дверь и оказалась в длинном, словно чулок, коридоре. Её охватило ощущение, будто она вошла в пространство, где время остановилось. Холодный воздух, пропитанный запахом хлорки и старых медикаментов, ударил в лицо. Свет ламп – тусклый, с лёгким мерцанием – создавал иллюзию движения теней на стенах. Коридор был узким, с облупившейся краской и потёртыми табличками на дверях. На полу – серый линолеум, местами вздутый, местами покрытый следами от колёс каталок. Стены украшали выцветшие репродукции пейзажей, которые должны были успокаивать, но они только усиливали отвращение. Марина шла медленно, чувствуя, как каждый шаг отдаётся в груди. За стеклянными дверями – пациенты. Кто-то сидел неподвижно, глядя в одну точку, кто-то раскачивался, шепча что-то себе под нос. Медсёстры проходили мимо, не глядя, будто были частью механизма, давно утратившего душу.

«Это место не лечит, – промелькнуло у неё в голове. – Оно словно архив живых теней или тюрьма душ.»

Марина подошла к двери с надписью "Главврач. Доктор Александр Тот". Она постучала и вошла в кабинет. Главврач, с аккуратно подстриженной седой бородой и круглыми очками в тонкой оправе, действительно напоминал Фрейда, как сказал про него Габриэль. На нём был тёмный костюм с шерстяным жилетом, слегка потертый, но безупречно чистый, и галстук, завязанный с академической точностью. Главврач встал из-за массивного стола и направился в сторону Марины. Его движения были неспешны, почти театральны, а на лице – застывшая, словно маска, улыбка, в которой читалась вежливость, но не доверие.

– Доброе утро, – произнёс он с лёгким венгерским акцентом. – Вы, должно быть, следователь Санду из Брашова? Вы, часом, не дочь отца Виктора?

Он протянул руку, сухую и холодную, как мрамор.

Марина поздоровалась и улыбнулась, неопределённо пожимая плечами.

– Признаюсь, я не ожидал визита следователя. Надеюсь, ничего серьёзного?

Он жестом пригласил её пройти в кабинет – просторный, с высокими потолками, заставленный книгами, антикварной мебелью и странным запахом. На стене висела репродукция картины с изображением Фрейда, и Марина, хихикнув, невольно отметила сходство.

– Вы знаете, доктор, что произошло недавно в селе. Убийство историка Петру Ионеску. И в интересах следствия я хотела бы поговорить с одним из пациентов вашей клиники.

На мгновение лицо главврача застыло, словно кто-то нажал на паузу. Его брови едва заметно дрогнули, но тут же вернулись в прежнее положение. Улыбка на губах осталась, но стала чуть натянутой, как будто её держали усилием воли. В глазах мелькнула тень – не страх, не удивление, а скорее быстрая, тщательно скрытая тревога. Он слегка наклонил голову, будто прислушиваясь к собственным мыслям, и, не теряя вежливости, произнёс:

– Конечно, следователь Санду. С кем именно вы хотели бы поговорить?

Голос его звучал ровно, но в этой ровности Марина почувствовала осторожность. Ей даже показалось, что он уже знал, о ком пойдёт речь, и лишь делал недоумённый вид. Его взгляд стал чуть более пристальным, изучающим, как будто он пытался прочесть Марину, прежде чем она назовёт имя и скажет что-то важное.

– Это бывший кузнец села Флорин Колдару.

– Простите, но я не могу разрешить вам встречу с этим пациентом. Его состояние нестабильно, он склонен к агрессии и бреду. Любая попытка допроса может вызвать обострение, – сдержанно, но твёрдо произнёс доктор Тот.

– Я понимаю вашу озабоченность, доктор. – Спокойствие и одновременно настойчивость звучали в голосе Марины. – Но дело, которым я занимаюсь, связано с событиями, в которых он может быть ключевым свидетелем. Его показания могут помочь предотвратить повторение трагедии.

Главврач нахмурился.

– Вы имеете в виду события давно минувших дней. Но он уже давал показания много лет назад. Тогда его признали невменяемым. С тех пор он не изменился. Он всё так же говорит о железных челюстях, крови и пробуждении мёртвых. Это не информация, это – бред.

Марина достала из кармана бумагу и, медленно разворачивая её, но не протягивая доктору, сказала стальным голосом:

– У меня есть разрешение от МВД на проведение беседы. Я буду с ним не более пятнадцати минут. Под наблюдением. И без давления.

– Вы понимаете, что берёте на себя ответственность? – прищурив глаза и не отводя глаз от бумаги, которую Марина так ему и не показала, спросил доктор.

– Полностью, – твёрдо отрезала она.

– Хорошо, – после паузы согласился психиатр. – Десять минут. В комнате с охраной. И если он начнёт кричать – вы немедленно выходите.

Марина кивнула.

– Спасибо, доктор. Я обещаю – всё будет под контролем. Пятнадцать минут.

Главврач шёл чуть впереди, с прямой спиной и размеренным шагом. Он ничего не говорил, но изредка бросал на Марину короткие взгляды – изучающие и осторожные. Марина шла рядом, стараясь не смотреть по сторонам, хотя её взгляд всё равно цеплялся за детали: решётки на окнах, камеры наблюдения, двери с табличками, за которыми скрывались чужие миры. Замыкал шествие санитар. Проходя мимо одной из палат, Марина услышала приглушённый смех – не радостный, а нервный, как эхо чего-то сломанного. Главврач и здоровяк-санитар не отреагировали, будто привыкли к этому звуку. Наконец, они остановились перед массивной дверью с номером, выцарапанным поверх краски.

– Он здесь, – сказал доктор, всё ещё с той же вежливой, но отстранённой интонацией.

Санитар достал ключ, медленно повернул его в замке, и дверь с лёгким скрипом начала открываться.

Марина вошла в полутёмную комнату, сопровождаемая медработником. За столом, у окна, сидел пожилой мужчина с прямой спиной и ясным взглядом. Его руки, хоть и дрожали слегка, были крепкими, с загрубевшей кожей – это всё еще были руки мастера.

– Флорин Колдару? – спросила она, подходя ближе.

Бывший кузнец поднял глаза и внимательно рассматривал вошедшую.

– Да. Вы кто? – наконец, ответил он. – Полицейский? Новый психиатр? Или из журналюг, желаете для статьи услышать про железную челюсть, кровь и воскрешение героя? – Голос был ровным, без следов безумия.

Марина села напротив, удивлённая его спокойствием.

– Я расследую дело, похожее на то, что произошло двадцать семь лет назад. И да, мне нужно услышать о той челюсти.

Кузнец посмотрел на неё внимательно, затем медленно кивнул.

– Значит, это правда, – сказал он тихо, скорее для себя, чем для следователя.

Марина сидела напротив него, стараясь не показывать удивления. Пациент, всё ещё покачиваясь, говорил тихо, но уверенно – как человек, который долго молчал и теперь решился.

– Я был одним из них, – сказал он, не глядя ей в глаза. – В те времена, когда всё рушилось. Политика, законы, доверие. Люди искали опору, и товарищество "Сила в корнях" казалось ответом. Мы говорили о восстановлении морали, о защите традиций… но всё это было только фасадом.

Он замолчал, будто собирался с силами, затем продолжил:

– За этим фасадом скрывалось другое. Тайное учение и вера в предсказания. Вера в силу крови, в древние ритуалы. Они считали, что только возвращение истинного правителя – Влада Цепеша – способно навести порядок. Не символически. Физически. Понимаете?! Они искали способ воскресить его. И я… я сначала не верил. А потом… смерть моего друга Лучиана Валариу и его жены. Это открыло мне глаза.

Марина почувствовала, как по спине пробежал холод.

– Я честно пришёл тогда в полицию и всё рассказал, но меня сочли психом. И вот двадцать семь лет я здесь. Сижу и молчу. Но на этот Новый год, когда нам разносили подарки, я предупредил главврача Тота, что на Вальпургиеву ночь будет пролита кровь. Он рассмеялся и лишь сказал, что не будет, потому что некому сделать железную челюсть.

Марина молчала, но внутри всё сжалось. Слова пациента звучали как безумие, но в его голосе не было ни истерики, ни фантазии – только усталость и страх. Она внимательно смотрела на него, стараясь уловить фальшь, но не находила её. Он говорил слишком спокойно, слишком последовательно, не как безумец, а как человек, переживший нечто, что изменило его навсегда.

Её пальцы невольно сжались в кулак. В голове всплывали фрагменты дела.

– Почему именно двадцать семь лет?

– Это связано с легендами. Я, если честно, не помню уже.

– Если эта организация "Сила в корнях" существовала, – наклоняясь к мужчине, очень тихо спросила Марина, – кто в неё входил?

– Все заседания происходили в заброшенном монастыре, и члены правления были в тёмных длинных плащах с надвинутыми капюшонами на лица. Мы были молоды, впечатлительны и представляли, что мы в рыцарском ордене. Это казалось забавным. Плащи, маски, свечи, священный меч и присяга на кольце.

Услышав про перстень. Марина напряглась.

– На кольце вы говорите? Как оно выглядело?

– Массивное кольцо с драконом, вместо глаза у которого рубин или шпинель. Не знаю точно. Что-то красное.

– Вы как кузнец должны неплохо рисовать, ведь так?

Флорин усмехнулся.

– Дайте лист бумаги и ручку.

Марина медленно протянула пациенту ручку и лист бумаги, наблюдая, как его пальцы, сначала дрожащие, постепенно обретают уверенность. В нём появилась сосредоточенность, почти профессиональная. Линии ложились на бумагу уверенно, с точностью человека, который когда-то работал с металлом, чувствовал форму, вес и символику. Через несколько минут на листе проступил образ кольца: массивное, с утолщённой оправой, на которой был выгравирован дракон. Камень вместо глаза был обозначен жирной точкой с подписью: "красный – рубин или шпинель".

– Вот, – сказал он, протягивая лист Марине. – У председателя совета было такое. Только он имел право носить его. Он говорил, что его род связан с родом Цепеша.

Перед глазами Марины было кольцо, согласно легенды и классификации древних колец, принадлежащее роду Дракулешти.

– И вы не знаете, кто скрывался под капюшоном? – дрожащим от волнения голосом спросила она.

Кузнец отрицательно покачал головой.

В этот момент дверь открылась, и в проёме показалась голова главврача.

– Ваше время истекло, следователь. Больному нужен покой.

Марина резко обернулась на голос главврача. Его силуэт в дверном проёме казался особенно тёмным на фоне тусклого света коридора. Лицо было всё так же вежливо-невозмутимым, но теперь в его взгляде она уловила напряжение, скрытое за маской любезного профессионализма.

Она медленно сложила лист с рисунком кольца и убрала его в папку.

– Благодарю, доктор, – сказала она ровным голосом, но в нём уже не было прежней нейтральности.

Главврач слегка кивнул, но его глаза задержались на папке в её руках чуть дольше, чем следовало бы. Он отступил, пропуская её в коридор, и перед тем, как дверь за её спиной закрылась с глухим щелчком, Марина услышала голос кузнеца:

– Вы очень похожи на свою мать, Марина Санду.

Она шла по коридору, чувствуя, как в голове вихрем закручивались мысли. Странные убийства. Железная челюсть. Кольцо. Орден-товарищество. Род Дракулешти. Воскрешение Влада Цепеша… Воскрешение Дракулы! Если это правда – если председатель совета действительно утверждал, что его род связан с Владом Цепешем – то дело, которое казалось запутанно-странным, теперь становилось опасным.

Глава 11. Дневники убитого

По возвращению домой из психбольницы Марина не только на ментальном, но и на физическом уровне чувствовала себя грязной. Приняв душ, она решила поговорить с отцом. Священник копался в огороде.

– Ты помнишь кузнеца, что жил в селе много лет назад? – Подходя к нему, спросила Марина.

Отец Виктор напряг лоб, явно стараясь вспомнить человека.

– Он проходил по делу об убийстве мужа и жены Валариу, – уточнила Марина.

– А! Да, да! Хороший работник был этот кузнец. Но он плохо кончил. Его отправили в специальную клинику для душевнобольных. Муж и жена Валариу были его лучшими друзьями.

– А что там за история с железной челюстью? – Внимательно глядя на отца, спросила Марина.

– Колдару рассказывал, что кто-то сделал заказ, а потом на шее убитой были углубления, якобы сделанные этой челюстью. – Отец Виктор вздохнул и потер переносицу. – История мерзкая. Говорили, будто заказчик хотел наказать Лучиана за какую-то провинность. Заказал кузнецу железную челюсть, способную оставить глубокие следы на теле. Кузнец сначала отказывался, но потом, видимо, нужда заставила. Сделал он эту челюсть, а потом узнал, что жертвой стала жена его друга. Говорили, что он долго не мог себе этого простить.

Марина молчала, переваривая услышанное.

– И что стало с этой челюстью? – Наконец, спросила она.

– Вот тут начинаются странности, – ответил отец Виктор. – Челюсть так и не нашли. Хотя обыскали все вокруг. Некоторые шептались, будто это он сам её использовал, а потом спрятал, чтобы использовать еще раз. Но у него алиби было. В ту ночь его не было в селе, и это подтвердили. Другие верили, что ее забрал сам заказчик, чтобы замести следы.

– И заказчика так и не нашли, – с сожалением в голосе заключила Марина. – Возможно, он был не из местных.