Читать онлайн Тень ее жизни бесплатно
Пролог
Очень рады солнышку.Смотрит солнышко в окошко, Светит в нашу комнату. Мы захлопаем в ладошки -
– Ай, как Людочка танцует! Попляши, попляши!
Мама подхватывает девочку на руки. Людочка еще такая маленькая, неловкая, в собственных ножках путается.
– Исе попляси! – возмущается малышка.
А в окно, действительно, врывается солнце, такой удивительный день! Пусть бы так было всегда. Яркие лучи, искренний танец ребенка, сплошное умиление.
– Кроха, сколько тебе лет?
– Тли годика! – отзывается дочка. – Я люблю тебя, мамоцка!
– Я тоже тебя люблю, котенок!
Безмятежное счастье. Людочка и ее мама продолжают танцевать. А потом они за праздничным столом, и девочка задувает три свечки на торте.
– Ты желание загадала?
– Это как? – глаза у Людочки круглые, удивленные. Конечно, крохе всего три года. Она еще не понимает, зачем что-то загадывать, у нее и так все исполняется. Потому что потребности совсем простые, ей легко доставить радость. А мечтать ребенок еще не умеет. Мама Надежда это вдруг понимает, и снова счастливо смеется.
После обеда прошел дождь, Людочка поспала и они с мамой пошли гулять. Ребенок бегает по лужам. А что, в свой день рождения девочка может позволить себе промокнуть, правда? Хотя… кажется, это уже другой день. Ведь Люда родилась в апреле, а судя по погоде и состоянию природы, сейчас точно уже июнь.
Женщина чувствует легкое беспокойство, какое-то смутное ощущение. Будто все это уже было. И словно она что-то упускает. Но что?
Людочка прыгает по лужам, а мама вдруг понимает, что уже видела этот момент, и знает, что будет сейчас. Мимо проедет машина и окатит ее грязью. Ей хочется отойти подальше от края дороги, но она почему-то не может. Ноги ее не слушаются. Действительно, едет соседская «Тойота», и вот уже новые светлые брюки Надежды в грязи.
– Ай-ай! – слышится голос Людочкиного папы. Он тоже гуляет с ними, у него выходной, и он снимает, как Люда веселится, на камеру.
Что потом? Наверное, все хорошо, даже не запомнилось толком. Потому что уже другой день, Люда с мамой в детском центре, девочка ползает по лабиринту, прыгает в бассейн с шариками, а Надежда кокетливо прихорашивается, машет рукой в камеру.
– Эй, эй! Отодвинься чуток, – просит муж, – Людок там вверх ногами свалилась, хохочет, дай сниму!
Мама смеется. Новый счастливый момент. Какое избирательное у нее восприятие! Сплошная радость. А всего остального будто нет. Вот как они оказались сейчас в детском центре?
Щелк в голове… И снова:
Что это? Опять эта песенка? И Людочка танцует? Что происходит? Надежда хочет закричать, но вместо этого ее губы произносят:Смотрит солнышко в окошко, Светит в нашу комнату.
– Ай, как Людочка танцует! Попляши, попляши!
И она подхватывает свою малышку на руки, крепко прижимая к себе. И понимает, что это уже было. Много-много раз. Время пошло по кругу.
А потом она видит глаза. Просто глаза, широко раскрытые в изумлении. Они уставились на нее ниоткуда, сквозь прозрачную, но плотную завесу, через которую не пробиться.
Глава 1
– Мы проспали! – первые слова нового дня всколыхнули мнимое спокойствие спальни.
– И кто сказал, что ты – компас земной? – бурчит муж Игорь, натягивая одеяло до подбородка, – Надя, будильник звонил, ты сама сказала: “Еще десять минут”.
Надежда заполошно вскакивает, с мужем спорить не хочется. В очередной раз. Когда они с утра просыпались если не с поцелуями, то хотя бы с улыбками? Сейчас и не вспомнить. Любовная лодка разбилась о быт и долгий супружеский опыт. Сколько они женаты? Дочке пятнадцать, значит браку на год больше.
Поженились совсем юными балбесами. Влюбленными до звездочек в глазах, их счастье пахло летними арбузами и кислыми яблоками, потому что познакомились они на овощном рынке, когда Игорь неловко пытался проверить арбуз на спелость, стуча и жамкая, а полосатый колобок не стерпел такого обращения и спрыгнул с прилавка и доехал до Нади, разбившись уже у ее ног.
Они долго с тех пор говорили, шутя, сводя на нет любой спор в самом зачатке: “Ты что арбуз на меня катишь?” Оба смеялись и тут же мирились.
Как это было давно.
Но некогда вздыхать о беззаботном прошлом, полном романтики. Наде в этом году уже стукнуло тридцать пять. Хорошо так стукнуло, молоточки уже и по косточкам прошлись, те стали чувствительными к погоде. А Игорю тридцать восемь.
Только вот он – молодой мужчина, в самом соку. А она – зрелая женщина. Несправедливо. Но это жизнь.
Надежда смотрит на чемодан, хорошо, что он собран с вечера.
– Поднимайся, – тормошит Надя мужа, – у тебя же рабочая суббота. Я пойду завтрак сделаю.
– Не сожги яичницу, – бубнит Игорь, – и вообще готовить с телефоном – дурная привычка. Рыську ты за это ругаешь.
– Хватит ее так называть! – возмущается Надежда. – Поощряешь любую ее глупость, а я у вас злобный полицейский.
– А тебе и правда надо бы к ней терпимее, – зевает муж, – у нее возраст такой, когда хочется все свое: имя, право выбора и так далее.
– Для этого сначала вырасти надо, – Надя второпях приглаживает волосы у зеркала.
– Ты вот выросла, а права выбора у тебя так и не появилось, – продолжает занудствовать муж, – с утра приходится ехать в какие-то “деревеня”.
– Угу, и фамилия у меня твоя, – она вроде бы шутит, но при этом закипает. Игорь знает, как важна эта корпоративная поездка. И вовсе не в захолустье, а в пригородный пансионат.
– Вставай уже! – рявкает она на мужа. – Лежит, ирод такой, пока мать тут одна суетится.
– Проблема в том, что ты мне не мать, – тихо говорит Игорь ей в спину, но Надежда уже не слышит, выбегает из спальни, чтобы все успеть.
***
– И вот, ты представляешь, она мне после этого говорит: «Ладно, я тебе лайк поставлю и на тебя сошлюсь, ну ты пойми, у меня-то два кило подписчиков, а у тебя какая-то там сотня! Я лидер мнений. Это не плагиат, я тебе услугу оказала!» А какая услуга-то? Своровала и все! Да ты меня слышишь, Рыся?
– Угу.
На самом деле Рыся трагическую Капину историю почти не усвоила. Капа уж очень эмоциональная и болтливая, как начнет рассказывать, так увлекается подробностями. Иногда хочется ей сказать что-то вроде: «Многабукв». Но Рыся презирает интернет-сленг. Собственно, суть горести подруги была понятна: у Капы украли картинку. Она недавно увлеклась графическими картинками с цитатами, как их называют, «мемами». И придумала сама какое-то улетное изречение, опубликовала в своем бложике, а Повариха эту картинку дала без ссылки на своей страничке. И теперь собирает незаслуженные похвалы, лайки и репосты.
– Жизнь несправедлива, Капа, – говорит Рыся как можно более убедительно, прислушиваясь к звукам внутри квартиры. Кажется, мать встала. Точно, дверь родительской спальни с треском открывается. Недалеко до сеанса нравоучений.
– Ты меня точно не слушала, – разочарованно тянет подружка, с которой они с утра трындят по видеосвязи, – иначе было бы больше сочувствия. Где ты вообще? Что-то случилось?
– С мамой ругачка опять, – выдыхает Рыся, – не пускает на девичник. Говорит, что мы западных сериалов насмотрелись, и заразились пижамными вечеринками. А в наше время надо быть осторожнее, и что она пока не может мне доверять настолько, чтобы отпустить на сутки в чужую квартиру без родителей.
Капа свистит:
– Вот это плохо! Твоя мама тебя вообще за малолетку считает!
– Оль, – Рыся вдруг обращается к подруге по имени, забыв сетевое прозвище, – так мы же и есть пока малолетки. Нам всего пятнашка. Вот было бы больше, кто бы мог командовать нами? Только я все равно с этим мириться не стану.
– И что делать будешь? – Оля – Капа заинтересовалась так, что даже забыла о своих неприятностях с нарушением авторского права.
– Что-что… Что и все! Сбегу. Я, может и несовершеннолетняя, но мне не три года уже.
Капа с сомнением качает головой.
– Твоя маман так это не оставит. Все телефоны оборвет, и радость от вечеринки испортит. Еще потом достанется всем. А тебя запрут дома на все лето! Без интернета и телефона.
– А вот и нет! Я что, совсем без головы, по-твоему? – возмутилась Рыся. – Она уезжает в обед, на три дня. И ее не будет. С папой я придумаю что-нибудь. Папа неопасный. Ему на все пофиг уже давно.
– Только ты не проболтайся сама до маминого отъезда, – смеется Капа.
– Это просто, – хмыкает Рыся. – Мы с ней не разговариваем после вчерашней ссоры.
***
Дверь в комнату Рыськи открывается, мама заглядывает, когда дочка уже сидит в кровати, просто уткнувшись в планшет.
– С кем-то разговаривала? – интересуется мать.
– Нет, отстань, – бурчит Рыська.
– Мила! – укоризненно выдыхает мама. – Как ты со мной разговариваешь?
– Никак бы не хотела, – хамит подросток.
На лице Надежды растерянность. Что тут делать? Особенно, когда с кухни снова потянуло горелым. Сейчас Игорь начнет язвить по поводу ее кулинарных достоинств.
Зато это повод покинуть поле брани в достоинством. Или его видимостью
– Я на кухню, – говорит Надежда, будто Рыську это интересует.
Игорь уже у плиты, спасает омлет, как ни странно, муж даже выражает ей сочувствие.
– Подростковый возраст, – сообщает он, и пожимает плечами.
– Понимаю, – вздыхает Надежда, чувствуя, как внутри противненько трясется мерзкая желешечка, – ты главное, не теряй бдительности. Меня три дня не будет, а позвонить или смску написать я не всегда смогу. Одно дело, если бы я на этом семинаре ученицей была, а не тренером.
Игорь, конечно, и так в курсе, что Надежда едет как тренер с сертификатом, но ей лишний раз это хочется сказать вслух. Она впервые выступает в таком качестве для своих коллег, и очень волнуется.
– У тебя все получится! – обещает Игорь.
Надежда, разумеется, в курсе, что все так говорят, когда у тебя впереди какое-то важное испытание, но ей все равно эти слова помогли. Потому что от родного человека. Родного, который, кажется, какое-то время назад перестал быть близким, а она за этим не доглядела, потому что оба они слишком заняты. Слишком торопятся успеть поработать.
– Жалко, Котенок мне удачи не пожелает, – на лбу от этого проступает морщина, хочется думать, что ранняя, но нет, – да и не котенок она уже вовсе. Рысь?
– Рыся, – поправляет Игорь, – ничего, ты вернешься, и она оттает. Помиритесь. Разлука, даже недолгая, обостряет и углубляет истинные чувства.
Он и сам не знает, насколько прав. Потому что искренне считает: в его-то чувствах укреплять нечего. Их брак не развалился, нет. Просто он застыл в одной точке, к счастью, неплохой, с налаженным бытом и стабильными доходами, что в наше время уже большой успех. Но они давно уже стали семьей, в которой общаются лишь «по делу». Может, развестись? Да вроде бы и повода нет. А жить вместе привычно, и временами приятно. И во всяком случае, удобно.
***
Рыся сталкивается с мамой у входной двери. Мама вздыхает и почти жалобно просит: – Будь умницей!
– Пока, мам, тебе того же, – фыркает Рыська с нотками как бы примирения, но не до конца. Ей важно продемонстрировать, что причина их ссоры никуда не делась, и потому она сдержанно и холодно будет с ней общаться. Но удачи все равно желает, поскольку все же мать.
А дальше предстояло понять, что сделать с папой. Просто обмануть и убежать, или как-то на свою сторону перетянуть.
– А может, он тоже куда-нибудь уйдет, развлекаться и отдыхать? – предположила Капа, когда они созвонились после обеда.
– Капитонова, ты чего? – возмущается Рыся. – Куда это папа уйдет?
– Ну, в киношках так всегда. Жена уезжает на семинар, а муж… – тут Оля понимает, что сморозила глупость. Рыськин папа явно не тянет на легкомысленного типчика из кинофильмов.
– Как думаешь, он в сговор с тобой может вступить? – с надеждой спрашивает Капа. – Ну, договоритесь с ним, папа захочет набрать очки в глазах дочери-подростка.
– Так-то он вроде работает в выходные, – с сомнением тянет Рыська, – ушел еще до мамы. Кто знает, когда обратно завалит.
Почему так важно пойти на девичник? Если вы – девочка, вы легко и сами это поймете. Почти целые сутки без мам и пап, в трехкомнатной квартире. У Светки Грековой родители уехали на базу отдыха с друзьями, их нет с вечера пятницы и не будет всю субботу с воскресеньем. А тетя Валентина может приехать «проконтролировать» Светку только в воскресенье после полудня. И что это означает, дамы и господа? Что территория свободна! И родители в курсе, что Светка приглашает подружек.
Мама Ольки Капитоновой, надо сказать, тоже делала большие круглые глаза и многозначительно смотрела на папу Капитонова, со словами:
– Ты же понимаешь, что девочки в пятнадцать лет не ангелы, и надеяться на их благоразумие мы не можем.
А папа Капитонов, Дмитрий Алексеевич, от нее отмахнулся:
– Натуся, ты видимо сама в пятнадцать лет была не паинька, иначе Ольку бы так рьяно не подозревала во всех грехах. Закажут пиццу, о пацанах посплетничают, и все путем. Дети сейчас интеллектуалы. Они эти… зуммеры. Им лень во грехи впадать. Хотя бы на время глаза из мониторов вынут.
Мама Капитонова за предположение о бурной юности надулась, будто ей снова исполнилось пятнадцать, и Ольку-Капу отпустила.
А у Рыськи мама принципиальная. Видимо, ей в подростковом возрасте взрослые тоже совсем не верили, и она теперь на дочке отыгрывается, не иначе!
Днем Рыська успевает побывать на тренировке по спортивным танцам, заходит домой, сжав губы в одну жесткую линию. Готовая сразу к обороне и к нападению. Но папа еще не вернулся с работы, так что воевать не с кем. Почти сразу оживает телефон. Это как раз папа.
– Милкин, я в пробке загораю. Ты как, дома уже?
– Дома, – бурчит Рыся, недовольная его сюсюканьем.
Она совсем забыла, что суббота, и дорога перегружена автомобилями. Значит, папа еще час точно будет добираться. Сидит в машине, китайский учит. Он всегда говорит, что пробки – двигатель саморазвития. Зачем ему китайский, непонятно. Рыська подозревает, чтобы на маму впечатление произвести. Ей нравится все, что связано со всяким самосовершенствованием. Но она все равно папиных потуг не замечает, потому что сама вечно занята.
Иногда, когда ей не лень думать о предках, Рыська удивляется, почему эти два занятых собой человека еще вместе. Но к счастью, ее быстро отпускает, потому что проблемы взрослых скучны и безальтернативны. Болото и серость, как бы они ни пыжились со своим хваленым саморазвитием.
Что ж, хорошо, что папа по дороге из центра домой не скучает. Но встреча у Гречки назначена уже через два часа. Ей за это время надо папу «обработать», и добраться до подружек.
Рыська решает помыть голову, может, мысли свежие появятся, как все провернуть. И в ванной не слышит телефон. Когда девочка позже смотрит на дисплей, видит, что звонила мама. И решила ее в ответ не набирать. Чтобы не расколоться. Мама сумеет вытянуть из нее чистосердечное признание о предстоящих планах даже по телефону.
Через час снова звонит папа, сообщает, что впереди какая-то серьезная авария, и движение совсем заморозили. Поэтому он вообще не понятно когда будет.
– У меня уже иероглифы заканчиваются. Ты там что делаешь?
– Спать ложусь! – неожиданно для себя выпаливает Рыська, – голова у меня болит, в интернете писали, что магнитная буря сегодня. А я метеозависимая.
Папа явно озадачен, но ничего не уточняет.
А Рыська, подумав, пишет на листе бумаги: «Папочка, ты только не ругайся, я скоро буду, не теряй, звони если будешь совсем беспокоиться!». Кладет записку на подушку, в своей комнате. Вдруг повезет, и папа ее не хватится. А утром она домой придет пораньше. Да, не получится с девчонками до вечера посидеть. Но и скорее всего, и так все разбредутся еще до одиннадцати. Все самое загадочное на ночь намечено.
Глава 2
Всего их шестеро. Хихикающие девчонки, улизнувшие от родителей. Нет, всех, кроме Рыськи, родители отпустили. Планировалось, что придут еще двое, но у тех тоже мамы и папы оказались недоверчивые.
Светка важничает, как хозяйка званого вечера. Командует всем переодеться в пижамы.
– Так еще ж девять вечера! – удивляется Ира Волобуева.
– У нас пижамная вечеринка! – многозначительно отвечает принимающая сторона.
Чем занимаются на пижамных вечеринках, никто толком не в курсе. Поэтому сначала дожидаются пиццу, готовят поп-корн, потом включают киношку. А дальше становится интересно. Ближе к полуночи они выключают свет, оставляя подсветку на стенах, зажигают свечи, и собираются вызывать духов. Что может быть загадочнее?
– Надо всем сесть в круг, взять за руки и настроиться на контакт с тонким миром! – важно заявляет Иванна Черничкина.
Иванна, или как ее зовут в узком кругу, Ива, чувствует себя настоящим медиумом. Ну, вызывателем духов, то есть. В восемь лет она видела всамделишное привидение, мужчину с белой бородой, который шел по улице, а через него все просвечивалось. Когда Ива эту историю рассказала в первый раз, подруги начали подшучивать:
– С бородой? Это дед Мороз был!
Но на самом деле поджилки у них от этой истории тряслись. Ива и рассказчик очень убедительный, а кроме того, после этого случая ее к психотерапевту полгода водили. Это прямое доказательство, что дед Мороз не во сне к ней приходил!
Вызывать духов, конечно, Ива и предложила. Ей-то что, она свой страх привидений у психолога проработала, и больше их не боится.
– Кого звать будем? – спрашивает Лина Хон. Голос у нее заметно так подрагивает.
– Давайте Уитни Хьюстон! – с размаху предлагает Ира. Они с мамой увлекаются голливудскими фильмами.
– Ку-ку! – невежливо комментирует Ива, – Этот дух только по-английски разговаривать будет. Мы его поймем?
Остальные соглашаются, что идея не очень. Тем более, что интересного им может поведать американская киноактриса? Решают вызывать кого-нибудь, кто больше разбирается в российских школьницах.
– Достоевского! – предлагает Лина.
– Это почему? – в голос спрашивают Рыська с Капой.
– Мы его в школе проходим по программе. Он наверняка постоянно по учебным заведениям летает. С проверкой, – агрументирует Лина.
– Ну, не знаю, – насупилась Ива. Она, как эксперт по неизведанному, хотела сама выдвинуть кандидатуру. Все это чувствуют и дают ей слово.
– Была такая старинная актриса, Любовь Орлова, – заявляет Ива, – бабушка говорит, что ее мама с ней в молодости как-то виделась, на творческой встреча. Давайте ее вызовем. Близкий к семье человек, как-никак, не случайная тетя какая-то.
Остальные не очень понимают, почему никому из них неизвестная актриса, которую полчаса в жизни видела прабабушка Ивы – близкий человек. Но спорить не хотят. Выбирать им уже надоело, одолевает зуд приключений.
Иванна делает какие-то пассы над кругом, начерченным на картонке. Потом велит всем взяться за руки, и всем хором вызывать духа. Дальше девочки должны положить руки на картонку.
– Дух, ты здесь? Ответь нам? – строго спрашивает Ива.
Ничего не меняется. Само поле для гадание представляет круг, в который вписаны буквы алфавита. А внизу слова: «Да» и «Нет». В центре круга – тарелка с водой, в которой плавает пластмассовая стрелка. Она должна показывать на буквы, или варианты ответа.
– Абонент недоступен! – хохмит механическим голосом Капа.
Все хихикают, кроме Ивы. Она же себя чувствует оскорбленной, и шикает на подруг:
– А ну, тихо! С вами только «Спокойной ночи, малыши» смотреть, а не сеансы устраивать.
И еще трижды повторяет:
– Дух, ты здесь? Ответь нам!
И тут по воде в тарелке пробегает рябь. Стрелка тонет, потом резко всплывает, и мечется по воде. Девчонки цепляются друг за дружку крепче. Им жутко. А Ива даже взвизгивает, даром что медиум.
– Смотрите, смотрите, стрелка на буквы показывает! – Лина тыкает пальцем в спиритический круг.
Точно, стрела прекратила скакать беспорядочно, и начала задерживаться возле букв.
– Г! Д! Е! Я! – все вместе проговаривают девочки.
– Где я! – озвучивает получившееся Ива.
– Мы вас к себе вызвали, – сообщает дрожащим голосом Ольга.
А стрелка продолжает указывать буквы.
– Почему тут? Как я тут оказалась? Темнота. Темнота. Передайте… передайте… Шшшшуршуршур…
– Белиберда какая! – возмущается Светка. – Вы точно Любовь Орлова?
Тут стрелка опять тонет. Вода выплескивается из тарелки. А свечи гаснут все разом. Теперь визжат уже все, не только Ива. Хорошо, подсветка на стене не гаснет, а то совсем кринжово.
Девчонки сидят, обнявшись, в ужасе оглядываясь. И тут громко играет музыка. Все снова визжат. На этот раз только Рыська к ним не присоединилась, потому что узнала сигнал своего телефона. Папа. Рыська уже приготовилась оправдываться, почему ее в первом часу ночи дома нет. Но ей это не потребовалось. Папа говорит:
– Милкин, ты меня потеряла, наверное? Или спала? Я не приеду сегодня, видимо.
– Ты еще в пробке застрял? – удивляется Рыська.
– Нет, тут возникли проблемы. Меня вызвали кое-куда. Я не хочу пока тебе говорить, надеюсь все хорошо. В общем, ты меня не теряй, все хорошо будет, обещаю.
И отключается. Рыське кажется, он торопился, чтобы она не успела ему вопросы задать. Что такое? Неужели дурацкое Олькино предположение, что папа развлекаться поедет, не такое уж и дурацкое? Все складывалось удачно, но Рыське это все равно почему-то не нравится. Возможно, под впечатлением от спиритического сеанса.
***
Утром Рыська торопится вернуться домой. В восемь утра вставляет ключ в замочную скважину. Спать хочется жутко. Еще бы, легли-то взбудораженные девчонки в четыре утра, а уснули не раньше пяти! Вот уж вечеринка так вечеринка!
– Ты уже уходишь куда-то?
Голос папы позади звучит неожиданно. Рыська даже подпрыгнула. И брякнула на всякий случай:
– Ага!
Только после этого она поворачивается к папе. Он выглядит странно. Глаза красные и какие-то пустые. И он произносит два слова, которые меняют все:
– Мама пропала.
***
Надежда едет в автобусе. Путь неблизкий, два часа от города.
Рядом с ней усаживается Пронин, говорливый сорокалетний коллега. Выглядит так, что дочка назвала бы его “скуф”. Пузико, румяная физиономия и собственное авторитетное мнение обо всех жизненных вопросах.
– Надюша, а ты у нас теперь лектор? – скалится Пронин. Он небольшой начальничек даже не отдела, а подразделения. Но считает себя уверенным руководителем. Еще Пронин развелся полгода назад и пропагандирует собственную версию расставания с женой: “Она оказалась недостойна и не выполняла своего предназначения”.
Хотя что там Клавдия не выполняла, если тащила на себе троих детей, не понятно.
Но Олег Пронин теперь выступает в качестве “завидного жениха”, правда, только перед самим собой. Остальные его точку зрения поддерживают ради забавы или вынужденно, как сотрудники подразделения.
Надежда злится про себя. Почему именно он, а не кто-то другой занял место рядом? Она надеялась сидеть с Евой, с которой они дружат, но увы, женщина слегла с температурой. Как обидно. От Евы была бы поддержка на выступлении.
– Я коуч, – поправляет она зачем-то, хотя знает, что это вызовет новый приступ мужской мудрости у Пронина. И не ошибается.
– Коуч? Это что за хрен с горы такой? – голос Олега должен, по его задумке, греметь, но сыпется, будто сухой горох в железную миску. Раздражает так, что хочется поморщиться, но не пугает.
– Настрополились слова непонятные использовать, – негодует Пронин, – ты не обижайся, Наденька. Это не к тебе, а к этим твоим… как их… гуру?
– У меня были преподаватели, а не гуру, – вздыхает Надя, чувствуя себя так, будто ее угостили до невозможности тянущейся ириской, а она ее по недосмотру умудрилась засунуть в рот и теперь у нее слиплись все мосты и пломбы.
– Так и надо по-человечьи говорить, – нравоучительно продолжает Пронин, чуть смягчаясь, – я ведь это из лучших побуждений тебе говорю, как друг, который очень сочувствует. И хотел бы не только другом считаться.
Пронин кокетливо пододвигается к Наде, та с ужасом понимает, что ей только выдернуть шнур, выдавить стекло, иначе никак от ретивого кавалера не избавиться.
Она понимает, что спор глупый и бессмысленный. И ввязалась она в него только лишь от этого постоянно живущего внутри раздражения. Грызущего ее чувства неудовлетворенности собой, жизнью, чувствами, с которыми она эту жизнь проживает.
Пустотой, вызванной привычностью происходящего. Неумением ценить то, что имеешь. Вот парадокс, она это понимает, но когда появляется возможность действовать, то действует совсем в ином направлении.
Выговаривает Игорю за носки, для которых можно организовать мини-программу “Жди меня” в квартирном формате. Там эти предметы гардероба будут встречаться после долгой разлуки, пыльные, обветшавшие и усталые.
Пилит Милу за погруженность в гаджеты и абсолютное невнимание к родителям и учебе.
И каждый раз убеждена, что поступает правильно, сообразно моменту. А как иначе?
– О проблемах своих задумалась? – чутко подмечает Пронин. – Я ведь знаю, что у тебя в семье не сладко. Это все потому, что мужик не поступает по-мужски, ты уж меня прости, Наденька. Но коли он терпит твои постоянные задержки на работе, и “коучерство” это вот, да еще и на три дня тебя отпустил в компании привлекательных коллег-мужчин…
Тут Пронин приосанивается.
– Значит, у самого либо мужские причиндалы усохли, либо он ими в другом месте пользуется. А со мной бы ты как баба расцвела!
Голос Олега становится тихим, вкрадчивым, он придвигается еще ближе и говорит шепотом, чтобы остальные не услышали, обдавая ушную раковину Нади мелкой влажной пылью слюны. В ноздри ей бьет запах прокисшего пота.
– Не знаю, по какой причине ты решил, будто можешь в таком тоне говорить о моем муже! – твердо, хоть и негромко заявляет она, а сама спиной и шеей чувствует, как навострили уши коллеги. Слышит пока что сдержанные любопытные шепотки и шиканье.
Вот же поганец, только слухов ей не хватало.
– Я не желаю продолжать ни этот разговор, ни твои домыслы.
И она отодвигается, насколько может.
Олег разочарованно вздыхает, сожалея, что глупая женщина сопротивляется своему счастью и озирается, выискивая для себя возможность покинуть место позора без ущерба для репутации Дон Жуана, которую он себе сам и сочинил.
– Михалыч! – его лицо озаряется улыбкой облегчения. Пронин машет рукой кому-то в хвосте салона.
– А я тебя, братуха, не сразу и заприметил. Ты уж прости, Наденька, мне надо с Арсением Михалычем по-мужски потрындеть.
Надежда откидывается на спинку кресла, прикрывает глаза. Ей нестерпимо хочется услышать кого-нибудь из своих.
Игоря?
Тут же вспоминаются спокойные, отстраненные глаза мужа. И Надя понимает, что даже если ему позвонит, они будут просто молчать в трубку, не найдя, о чем поговорить.
Дочку?
Они с ней поссорились, и у Нади эта ссора отзывалась болью, потому что обе наговорили друг другу всякой ерунды, а перед отъездом Мила хоть и пожелала ей удачи, но видно, что для порядка.
Надя держит в руке телефон, лезет в галерею. У нее не так много фото и видео. Только самые любимые.
Она открывает одно, из ранних, где малышка танцует.
По щеке Надежды бежит сентиментальная слеза. Надя хлюпает и решительно отыскивает в быстром наборе дочь. Нельзя расставаться на три дня, не помирившись. Она ведь сама ее учила, даже спать не ложиться, если на мамочку обижаешься, пока с ней не поговоришь. И они всегда трогательно беседовали и обнимались перед сном, прощая друг другу все-все. Даже то, за что обычно не просят прощения. А сейчас что?
Сейчас дочка выросла и стала чужой.
Гудки в трубке. Мила не слышит или не хочет говорить. До сих пор обижается?
Со вздохом Надя отбивает звонок и вновь пересматривает то самое видео. Несколько раз подряд.
Как же там, в моменте, было хорошо! Память чувств подсказывает все ощущения того дня. Уверенность в любви Игоря, в собственном нерушимом счастье, восторг от материнства.
Где это все?
Дорога навевает дрему, Надя в последний момент ловит выскальзывающий из пальцев смартфон, зевая.
И автобус сотрясается от мощного, все сминающего удара. Крики, боль и темнота.
***
– Мама пропала, – в глазах отца растерянность, которая пугает Рысю еще больше, чем даже смысл его слов.
– Это как? – не понимает девочка. – Абонент недоступен? Она предупреждала же вроде, что может на связь не выходить. Не в сети, или там свои уроки ведет и все типа того.
– Она не доехала до пансионата, – глухо поясняет Игорь, – и никто не доехал. Их автобус попал в аварию, съехал с обочины. Трое погибших, шестнадцать человек в больнице. Маму пока не причислили ни к тем, ни к другим.
– Что? – у Рыси не укладывается в голове.
У подростка все просто, есть она и другой мир где-то там, на задворках, где события происходят так, чтобы ей не мешать. Не отвлекать от игр с друзьями в сети, увлекательных переписок, которые гораздо интереснее тягомотины взрослых.
И в этом мире не могут пропадать родители, просто потому что они…
Ох…
Они – функция. Родители просто должны быть. Как само собой разумеющееся.
Впервые у Рыськи где-то между извилинами проскальзывает мысль: “А не зажралась ли ты, подруга?”
И тут же благополучно ускользает, не пойманная.
– Она же мне звонила! – торопливо вспоминает Рыся.
– Сегодня? – оживляется Игорь. В его воспаленных глазах появляется надежда.
Надежда… Надя… Как символично и жестоко звучит.
– Нет, – мотает головой девочка, – вчера.
– И что она сказала? – отец подскакивает к дочери в один прыжок, заглядывает в лицо ищущим взглядом, хватает за плечи.
– Я не ответила, – говорит девочка. И только сейчас осознает произошедшее. Ее лицо кривится по-детски. Губы дрожат.
– Я обижалась на нее и не ответила! А теперь она… не возьмет трубку? Что, если она умерла, пап?
У Игоря нет ответа на этот вопрос, ни для дочери, ни для себя.
Глава 3
Она толком не помнит вчерашнего и не знает, что принесет ей завтрашний день. Но в моменте Надежда счастлива.
С ней рядом те, кого она любит: малышка Людочка, чудо какая прелестная в своем нарядном платьице, и ее Игорек, ее герой, опора, настоящий мужчина.
Дочке сегодня три года, ради этого Игорь отпросился с работы, что он делает в крайних случаях. Предыдущий был, когда Людочка родилась.
Как же хорошо им втроем!
– Кроха, сколько тебе лет?
– Тли годика! Я люблю тебя, мамоцка!
– Я тоже тебя люблю, котенок!
Реальность похожа на видеоклип, из которого вырезали все рабочие кадры, оставив лишь лучшее. Но Надежда не обращает внимание на некоторую неестественность происходящего. Она наслаждается моментом, чувствуя необычайное воодушевление и расслабленность.
Вот ради чего стоит жить. Чтобы смаковать, растягивать минуты безграничного, полного, безоговорочного счастья.
Остаться бы здесь навсегда, или хотя бы замедлить бег времени. Надежда чмокает дочь в макушку, наслаждаясь нежным запахом волос и детского шампуня.
– Ай, как Людочка танцует! Попляши, попляши!
Сцены сменяются быстро, но это не удивляет Надежду. Все просто, понятно и очень здорово. Ее лучшая жизнь.
***
На место аварии не пускают никого. Часть дороги оцеплена и затянута грязно-желтыми лентами, перекрученными, с неровными заломами.
Игорь и Рыська потерянно смотрят, как бьется на ветру обрывок такой ленты. Колотится, указывая то одно, то другое направление.
Они стоят среди толпы зевак, собравшейся поглазеть на перевернутый, глядящий пустыми глазницами расколотых окошек автобус. Огромный как кит, выброшенный на берег, не подает признаков жизни и не дает иллюзии, что может кого-то укрыть, защитить.
– Граждане, идите к своим машинам! – уже не командует, а устало просит полицейский, расставляя большие руки так, словно хочет то ли оттолкнуть людскую массу, то ли наоборот, заграбастать в объятья.
– У нас родственник там, Фролов Евгений! – слышится тонкий женский голос.
– А у меня муж, Егор Кислицын!
– Там, девушки, у вас никого быть не может, все по больницам, – поправляет полицейский, и добавляет тише, – или по моргам.
Авария была страшной. Трое погибших, пятеро в тяжелом состоянии, почти все выжившие в больнице, с незначительными повреждениями отпустили только троих.
А Надежда Рысакова пропала без вести. Странно и нелогично. Куда и как можно было исчезнуть с места аварии?
– Родственники, останьтесь, – вздыхает мужчина, – к вам подойдут. А прочие давайте домой. У людей горе, а вы тут зенки пригрели.
Жидкая струйка зевак отщипывается от основного потока.
– Только родственникам остаться! – молящим голосом повторяет полицейский.
Еще двое уходят. Рыська уверена, среди тех, кто упрямо топчет пожухшую предзимнюю траву, меньше половины родни пострадавших. Их видно по остановившимся лицам, перевернутым внутрь себя, но в то же время, ищущим, взглядам.
Нет жадности до горяченького, видной в случайных наблюдателях.
Но те не хотят признаваться в своей неуместности в данных обстоятельствах до последнего. Пока можно что-то узнать. Сделать дрожащее видео украдкой, выложить контент в свой канал.
Рыська раньше и сама не прочь была бы разжиться “инсайдерской” инфой и поняла бы этих людей. Но сейчас они ей противны. Хочется заорать, прогнать. Такие вот двойные стандарты начинаются, когда ты очутилась по другую сторону проблемы. Когда она не чья-то чужая, а своя. И контент превращается в боль.
– Так, что за балаган тут у тебя, Ерофеев? – слышится острый, жалящий женский голос. Рыське кажется, что его обладательница всех ненавидит.
Сквозь собравшихся проталкивается невысокая, сухонькая женщина в форме, с погонами. А лицо у нее, как у директора школы. Поджатые губы и сталь в глазах. На вид Рыська определила “директоршу” совсем старой. Пятьдесят точно есть. А это уже много, у нее наверное внуки уже, сидят дома, рисуют машинки с мигалками.
Рыська не знает, какое ей дело до чужих внуков и их творчества, когда мама неизвестно где и жива ли. Но странное дело, эти глупые мысли ее успокаивают. Обволакивают и будто бы укачивают.
– Почему на месте происшествия посторонние? Все свидетели?
Бесцветные, неровно подведенные глаза обводят собравшихся. Невольно все в едином порыве делают шаг назад.
– Тут это, Дарь Барисна, – суетится Ерофеев, нервно сморкаясь в подстывающую слякоть двумя пальцами, – родственники пострадавших.
– Фу, – брезгливо морщится дама в погонах, – не погань тут мне место происшествия. А родственникам тут делать нечего! Расходимся, граждане!
Голос цепкий, зычный.
– Дарь Барисна, – торопливо подсказывает Ерофеев, – а как же того… работа с близкими, им надо раздать телефон психологической службы… мы расписывались в постановлении губернатора.
Рыська про себя уже прозвала даму “Барбарисной”. Смотрит на нее с раздражением. Тут горе у людей, а она пришла со своим резким голосом и бьющими наотмашь манерами.
До ее появления страх у Рыськи был маленький, он словно скреб что-то внутри нее, оболочку, которая защищает от мира, короткими коготочками. А когда пришла Барбарисна, с ее резкими движениями и ехидным, проедающим кислотой взглядом, коготки полоснули слишком резко, слишком глубоко, оболочка лопнула и на поверхность полилось черное, чавкающее, ручейки из разных царапин быстро объединились в один поток, заливающий Рыськину душу липким, противным ужасом.
– Списки пострадавших есть у кого надо, – говорит Барбарисна. Кто она вообще такая?
Не следователь, потому что в форме. А в звездочках их Рыська ничего не понимает. Она не стремится усваивать информацию, которая ей не пригодится в жизни. Зачем? Этот же подход у Рыськи и к школьной программе. Из-за этого большая часть конфликтов с мамой.
Как бы Рыська сейчас хотела… нет, не начать учиться “по-людски”. А снова услышать хотя бы претензии в свой адрес от мамы. И поступить опять по-своему, разумеется. Но мамина ругачка не казалась бы такой раздражающей и напряжной.
– Идите, граждане домой, – продолжает женщина в форме, – и поймите, если мы сейчас будем озадачиваться вашим душевным состоянием, некому будет вести расследование.
– А почему дорожно-транспортное происшествие расследует полиция? – спрашивает Рыськин отец.
Барбарисна удостаивает его змеиным взглядом.
– Потому что есть жертвы, – чеканит в ответ, – на данный момент сказать ничего больше не могу. Все вы примерно в одинаковом положении.
– Я – нет, – упрямо протестует папа, – моя жена пропала с места происшествия.
Барбарисна слегка меняется в лице.
– Рысакова? – уточняет быстро.
И Рыська понимает: расследование связано как раз с этим. Как мог человек исчезнуть после аварии.
Папа кивает, ожидая, наверное, что теперь его выслушают, куда-то отведут, что-то объяснят.
Но Барбарисна говорит так же твердо, как раньше:
– С вами свяжутся. И психолог, если нужна помощь. И мои коллеги. Вероятно, вам надо будет явиться в отделение, дать показания. А сейчас идите, вы дочери нужны.
Папа смотрит на Рыську, в его взгляде беспомощность и вопрос: “А точно ли я тебе нужен?”
Рыська и сама не очень понимает, так ли это. Она привыкла, что ей нужен только телефон и планшет. А родители… родители просто есть, и этого достаточно, даже более чем.
А сейчас… сейчас недостаточно.
Они с папой едут домой молча. Рыська сворачивается на заднем сиденьи и постепенно погружается в дрему. Ночью-то плохо спала. Да вообще можно сказать и не спала.
– Приехали! – голос отца вырывает из расплывчатой мути, которую и сном не назвать.
И Рыське сначала кажется, что они зайдут домой, а там все по-прежнему. И мама спросит:
– Где же вы ходите так долго?
Но в прихожей темно и стыло. Не пахнет домом. Точно. Вот в чем дело. Без мамы не пахнет домом. Новый укол тревоги.
Что с мамой? Она не могла умереть, это происходит с кем-то другим, не в Рыськиной семье. У них такое невозможно.
– Тебе завтра в школу? – спрашивает папа тусклым голосом.
– Воскресенье, – отвечает Рыська. Раньше бы она еще фыркнула, но сейчас даже удерживать себя от этого не пришлось.
– Хорошо, – кивает папа, но на лице его полное безразличие. Может, он и не понял, что она ему ответила и завтра с утра примется поднимать ее в школу.
– Мы будем ее искать? – спрашивает Рыська.
– Мы? – папа смотрит на нее, мелко моргая. – Ее уже ищут, а наша задача не мешать.
Липкое и черное внутри Рыськи собирается в огромную кляксу, похожую на каракатицу, шевелит щупальцами. Ее прогонят только хорошие новости.
– Ты веришь в потустороннее? – спрашивает Рыська.
– Потустороннее от чего? – не понимает отец. – Это смотря с какой стороны самому находиться.
– Ну… – она не решается рассказать о дурацком и внезапно жутком гадании. – В призраков. Что, если мама пыталась мне подать сигнал?
– Глупости! – зло выплевывает отец. – Мама твоя не может быть призраком. Если ее нет на месте происшествия, значит, она могла сама подняться и уйти пешком. В состоянии шока забрела куда-то, ее кто-то довез до больницы. Придет в себя и позвонит нам. Вот и все, никаких ненужных и лишних сущностей.
– Мне нравится, – одобрительно кивает Рыська, – у себя буду.
Она идет в комнату, думая, что теория отца вполне реалистична. И пусть бы мама правда была в состоянии сама ходить.
Но не отпускает воспоминание о том, как сами собой буквы на дощечке складываются в слова.
“Почему тут? Как я тут оказалась? Темнота. Темнота. Передайте… передайте… Шшшшуршуршур…”
И это “шшшшур” самое гадкое, самое страшное. Будто связь оборвалась насовсем.
Глава 4
Время за полночь, Игорь сидит за столом один. Рыська спит, но не точно, а вроде как. Скорее всего, снова в компьютере со своими друзьями по игре.
Утром снова в школу пойдет Зомби Игоревна.
Надежда бы сейчас отправилась в дочарню ругаться, призывать к порядку. И была бы, разумеется, права. Потому что если родители не проявляют интереса к времяпрепровождению детей-подростков, это в высшей степени не педагогично. Бездействовать – аморально.
С другой стороны, действовать – бесполезно.
Игорь усмехается, отпивая черный, тягучий чай из большой кружки. Ему лень доставать чайный пакетик, вот смола и получилась. Не хочется идти искать специальную мелкую мисочку под эти пакетики. Он не помнит, как такие называются. А доставать и класть на стол – пятно останется.
Надя бы и это тоже не одобрила.
Так получается, что Надежда у них в семье – ум, честь и совесть. Дон Кихот, который безуспешно борется с двумя ветряными мельницами.
Он гипнотизирует взглядом телефон, понимая, что сейчас, ночью, он не оживет и не расскажет, что произошло с Надеждой. Жива ли она, или погрузилась в темноту, такую же густую и непроглядную, как мрак погасшего дисплея смартфона?
Игорь сидит, пьет горький остывший чай, крошит рядом с собой невкусными магазинскими вафлями и думает о Наде. Пожалуй, больше чем думал о ней за последние два-три года.
Жена была не человеком, а обстоятельством. Это обстоятельство не давало ему зависнуть с друзьями на все выходные или приударить за симпатичной новенькой.
Впрочем, Рыська тоже была таким обстоятельством. Но к ней эмоций было больше.
Что с ними случилось?
Игорю все же хочется себя оправдать, думать, что нечто произошло не с ним одним, а с Надеждой тоже.
Странным образом вспоминается сейчас день рождения Рыськи. Люды, Людочки, Людмилки. И не какой-нибудь значимый, с аниматорами, детскими центрами, например, десять лет с кучей гостей. А тихий, домашний, когда Милкину исполнилось три.
Он не пошел на работу, и они были втроем, только они и все. Детский центр с развлекалками был уже на следующий день.
А в сам день рождения – домашний торт, безумно вкусный, потому что его пекла Надя. И чай не такой, как нынешняя отрава. А еще была любовь.
В то утро он проснулся первым, сбегал на рынок за цветами, ирисами. По дороге сломал два, но Надя все равно обрадовалась. Обняла его, уткнувшись носом в шею, забавно сопела. Он обнял ее, чувствуя, что держит весь мир в руках. Слышал биение ее сердца, родной запах. И это было счастье.
Куда оно ушло?
Экран телефона все же светится, но это не сообщение о Надежде.
“Привет, ты как?”
Соня. Она тактично молчала с того момента, как он ей написал об исчезновении жены.
“Нормально”, – отвечает Игорь.
“Новостей нет?”
“Ни одной”.
“Могу приехать, приободрить тебя, если тебе нужно. Мне – нужно”.
Игорь тупо смотрит на экран, понимая, что ответить нужно, глупо прятаться за штуковиной из стекла и пластика, пряча в нее свое молчание. Тщательно подбирая слова, выдает:
“Соня, ты классная. Но сейчас не время”.
Собеседница осмысливает его скупое сообщение, через некоторое время экран выдает новую порцию букв.
“Ясно-ясно, дело не во мне, а в тебе и все такое, останемся друзьями, а лучше сделаем вид, будто никогда друг друга не знали, так что ли?”
На этот раз Игорь стискивает зубы, с шумом втягивает воздух и быстро-быстро набирает ответ:
“Я не отказываюсь от своих слов и поступков, но пойми, у меня только что пропала жена, мать моего ребенка. Имей совесть”.
Подумав, про совесть стирает, отправляет без нее. А потом просто выключает телефон, имеет право. Из полиции позвонят в рабочее время, никак иначе.
– Пап, – на кухне появляется взлохмаченная Рыська, подпирает плечом косяк.
– Надо спать, – говорит он, нервно сглотнув, – тебе в школу.
– В школу? – удивленно и саркастично прищуривается Рыська. – У меня в семье горе, какая школа?
– Ты что, эксплуатируешь общую беду? – поднимает на дочь усталый взгляд Игорь.
Девочка заходит в кухню, плюхается напротив, ставит локти на стол, бурчит:
– Мне на самом деле не по себе, пап. Без мамы очень странно. Я думаю, она где-то в коме. Иначе позвонила бы.
– Не обязательно, – отрезает Игорь, – ладно, в школу и правда можешь не ходить, пока мы не дождемся новостей.
У него неплохие отношения с дочерью. Можно сказать, дружеские. Он это всегда ценил и гордился, что общается с Рыськой чаще и более открыто, чем Надежда. Получается, у него с женой было соперничество за любовь дочери. Надя злилась и говорила, что Игорь покупает Рыську, поощряя ее разболтанность.
Как они будут без Нади? Совсем разболтаются оба. Она же девочка, у нее возраст переходный. А он… он не умеет быть строгим родителем.
– Знаешь, – задумчиво выдает дочь, – если бы мама поняла, что пропала без вести, специально могла бы и не объявляться. Я бы так и сделала на ее месте.
– Это почему? – удивляется Игорь, давясь чаем.
– Она с нами мучилась, – говорит Рыська, дождавшись, пока он прокашляется, – ладно, я спать.
– Точно спать? – интересуется Игорь.
– Не точно, как пойдет, – безразлично машет рукой девочка. Игорь понимает, что повлиять на нее не сможет.
Приказать? Заорать?
Только надуется и хлопнет дверью. Надежда иногда забирала у нее телефон, планшет и ноутбук. Это была война. Рыська кричала, что уйдет из дома, но Надя на это не покупалась. Предметом ссоры были отношения Рыськи с учебой. Этих отношений не было, а на крайний шаг Надежда пошла после заваленной четвертной контрольной и целой россыпи плохих оценок в ведомости.
Надя держалась как опытный инквизитор, не идя на попятную. Три дня детокса без гаджетов, и никуда Рыська не ушла. И к учебе волей-неволей начала относиться чуть ответственнее.
– Она тогда рыдала ночами, – говорит Игорь Рыське в спину.
– Чего? – дочь с непониманием оборачивается, не дойдя до своей комнаты.
– Мама, – поясняет Игорь, – когда вы поругались, она отобрала все девайсы, а ты истерила. Она плакала, думала, я не вижу.
– И ты ее не успокаивал? – уточняет Рыська.
– Нет, – он мотает головой, – притворялся спящим.
– Мы с тобой оба – отстой, – заключает Рыська. Ее голос дрожит, потому что проняло. Но она не спешит проявлять чувства. Несет их к себе в комнату, в подушку. В этом Люда – вылитая мать.
Оба они понимают, что мир изменился. Но пока не знают, насколько, и что с ним делать.