Читать онлайн Рассказы у камина бесплатно

Сэм Лоусон

Призрак на мельнице

– Ну же, Сэм, расскажи нам что-нибудь, – сказала я, когда мы с Гарри подползли к нему и сели к нему на колени в отблесках яркого вечернего огня. Тётя Лоис возилась, готовя чай, а бабушка на другом конце камина тихо штопала пятку на чулке.

В те времена у нас не было журналов и ежедневных газет, в каждой из которых публиковался бы какой-нибудь рассказ. Раз в неделю из Бостона приходила «Колумбия Сентинел» с небольшим количеством новостей и редакционных статей; но всего этого разнообразия – изобразительного, повествовательного и поэтического – которое так увлекает нынешнее поколение, тогда ещё не существовало. В Олдтауне не было ни театра, ни оперы; не было там ни вечеринок, ни балов, за исключением, пожалуй, ежегодных выборов или Дня благодарения; а когда наступала зима и солнце садилось в половине пятого, оставляя после себя долгие тёмные вечера, необходимость в развлечениях становилась насущной. Поэтому в те дни рассказывание историй у камина стало настоящим искусством. В то время общество было полно традиций и преданий, которые окутывали его неясным сиянием и таинственностью, как огонь в очаге. Их рассказывали сочувствующим слушателям при свете разгорающихся дров и гаснущих углей, а сверчки в очаге заполняли каждую паузу. Затем старики рассказывали молодым свои истории – рассказы о молодости, о войне и приключениях, о днях, проведённых в лесу, о пленении и побегах от индейцев, о медведях, диких кошках и пантерах, о гремучих змеях, ведьмах и колдунах, о странных и чудесных снах, видениях и предзнаменованиях.

В те времена, когда Массачусетс только зарождался, вера и доверие витали в воздухе. Две трети Новой Англии тогда покрывали непроходимые леса, в дебрях которых таинственный зимний ветер стонал, визжал и выл, издавая странные звуки и необъяснимый шум. Вдоль скованного льдом берега бушевала и грохотала Атлантика, вздымая свои стонущие воды, словно для того, чтобы заглушить любой голос, который мог бы рассказать о размеренной жизни старого цивилизованного мира, и навсегда запереть нас в этой глуши. В те дни хороший рассказчик всегда мог рассчитывать на тёплое местечко у очага и восторженное внимание детей; и во всём Олдтауне не было рассказчика лучше Сэма Лоусона.

– Ну же, ну же, расскажи нам что-нибудь, – настаивал Гарри, широко раскрыв голубые глаза, в которых, как в зеркале, отражалась непоколебимая вера. – Пусть это будет что-нибудь странное и необычное.

– Ну, я знаю много странного, – сказал Сэм, таинственно глядя в огонь. – Да, я знаю такое, что, если я расскажу, люди могут сказать, что это не так, но ведь это так и есть.

– О, да, да, расскажи нам!

– Ну, я же могу напугать тебя до смерти, – неуверенно сказал Сэм.

– О, пуф! Нет, не сможешь, – одновременно выпалили мы.

Ну же, ну же, расскажи нам что-нибудь!

Но Сэм был человеком немногословным и очень любил, когда его обхаживали и упрашивали. Он взял большие кухонные щипцы и ударил ими по полену из гикори, так что оно раскололось посередине и рассыпало по всему очагу множество ярких углей.

– Помилуй нас, Сэм Лоусон! – возмущённо воскликнула тётя Лоис, оборачиваясь от раковины.

– Не волнуйтесь ни капельки, мисс Лоис, – невозмутимо сказал Сэм. – Я увидел, что эта палка перегорела почти пополам, и я подумал, что нужно её починить. Сейчас я подгребу угли, – добавил он, энергично орудуя для этой цели индюшачьим крылом. Он стоял на коленях у очага, и его худощавая фигура ярко освещалась пламенем. От усердия он даже раскраснелся.

– Ну вот, – сказал он, когда ему удалось с помощью каминных щипцов разобраться с раскалёнными углями и загнать рассыпавшийся пепел так далеко в красную огненную цитадель, что кончики его пальцев были обожжены и покалывали, – теперь всё сделано так же хорошо, как если бы это сделала сама Хепси. Я всегда подметаю пол: думаю, это входит в обязанности мужчины, когда он разводит огонь. Но Хепси так привыкла видеть, как я это делаю, что не видит в этом никакой моей заслуги. Всё так, как сказал пастор Лотроп в своей проповеди: «Люди часто не замечают своих недостатков».

– Да ладно тебе, Сэм, эта история… – начали мы с Гарри, уговаривая его и усаживая на место в углу.

– Боже милостивый, эти юнцы! – сказал Сэм. – Им никогда не надоест: ты рассказываешь им одну историю, а они просто заглатывают её, как собака кусок мяса, и тут же готовы слушать другую. Что вы хотите услышать сейчас?

Дело в том, что истории Сэма рассказывали нам так часто, что все они были упорядочены и зафиксированы в наших умах. Мы знали в них каждое слово и могли бы поправить его, если бы он хоть на волосок отклонился от обычного курса; и всё же интерес к ним не ослабевал. И всё же мы дрожали и цеплялись за его колено в самых жутких местах, и чувствовали, как лёгкий холодный озноб пробегает по нашим позвоночникам. Мы всегда были готовы выслушать и посочувствовать. Сегодняшний вечер был одним из тех грозовых, когда ветер, казалось, устроил настоящий безумный карнавал над домом моего дедушки. Вихри кричали и визжали за углами; они собирались в стаи и с грохотом скатывались по дымоходу; они трясли и заставляли дребезжать дверь в кладовую, дверь в буфетную, дверь в погреб и дверь в спальню, постоянно поскрипывая и позвякивая, как будто за каждой дверью стоял холодный, недовольный дух, уставший от холода снаружи и жаждущий тепла и уюта внутри.

– Ну что, ребята, – конфиденциально сказал Сэм, – чего хотите?

– Расскажи нам «Спускайся, спускайся»! – в один голос закричали мы оба. На наш взгляд, это была история № 1 из тех, что рассказывал Сэм.

– Не стоило бы вам сейчас пугаться, – по-отечески сказал Сэм.

– О нет! Нам совсем не страшно, – сказали мы оба на одном дыхании.

– А когда ты спускаешься в погреб за сидром? – спросил Сэм, пристально глядя на нас. – А если ты будешь в погребе, и свеча погаснет?

– Нет, – сказал я. – Я ничего не боюсь. Я никогда в жизни не знал, что такое страх.

– Ну что ж, – сказал Сэм, – я вам расскажу. Вот что мне рассказал кап’тн Эб Сойин, когда я был примерно твоего возраста.

– Кап’тн Эб Соуин был очень уважаемым человеком. Ваш дедушка хорошо его знал; до своей смерти он был дьяконом в церкви в Дедхэме. Он был в Лексингтоне, когда первая пушка выстрелила по британцам. Он был чертовски умным человеком, кап’тн Эб, и много лет управлял командой, курсировавшей промеж Бостоном и энтим местом. Он женился на Лоис Пибоди, которая тогда приходилась двоюродной сестрой вашей бабушке. Лоис была очень разумной женщиной, и я слышал, как она рассказывала эту историю, которую он ей поведал, и она была в точности такой, какой он её мне описал – в точности такой. И я никогда её не забуду, даже если доживу до девятисот лет, как Мафусаил.

Видишь ли, в те времена по этим местам весной и осенью бродил торговец с котомкой за спиной. Его звали Джехил Ломмедье. Никто толком не знал, откуда он родом. Он был не слишком разговорчивым, но женщинам он нравился, и они были не против, чтобы он был рядом. Женщинам нравятся некоторые парни, хотя мужчины не видят в этом никакой логики. И им нравился этот Ломмедье, хотя он был каким-то унылым, худым, с выпирающим животом и не мог ничего сказать в свою защиту. Но так уж повелось, что женщины всё считали и высчитывали, сколько недель пройдёт до прихода Ломмедье; и они готовили имбирные хлопья, варенье и пироги, и заставляли его оставаться на чай в домах, и кормили его самым лучшим, что только было; и ходили слухи, что он ухаживал за Фиби Энн Паркер, или Фиби Энн ухаживала за ним – люди толком не знали, кто за кем. В общем, Ломмедье вдруг перестал приходить, и никто не знал почему – просто перестал, и всё. Оказалось, что Фиби Энн Паркер получила от него письмо, в котором он писал, что приедет до Дня благодарения; но он не приехал ни до Дня благодарения, ни в День благодарения, ни после, ни следующей весной. В конце концов женщины начали его искать. Одни говорили, что он умер, другие – что он уехал в Канаду, а третьи – что он уехал в Старую Страну.

Ну, что касается Фиби Энн, то она поступила разумно, выйдя замуж за Биджа Мосса, и больше не думала об этом. Она заняла правильную позицию и сказала, что, по её мнению, всё устроено к лучшему и что людям просто не всегда удаётся поступать по-своему. Так что со временем Ломмедье исчез из людских мыслей, как прошлогодний яблоневый цвет.

Очень грустно думать о том, как мало мы скучаем по этим людям, которых так не хватает. Если они и были кем-то важным, то мир продолжает жить без них почти так же, как и с ними, хотя поначалу и поднимается небольшая суматоха. Так вот, меньше всего на свете кто-либо ожидал, что они когда-нибудь услышат о возвращении Ломмедье. Но всему своё время, и, похоже, настала его очередь.

Ну так вот, 19 марта капитан Эб Савин отправился с упряжкой в Бостон. В тот день началась самая сильная снежная буря, которую только могли припомнить старики. Это был мелкий, сыпучий снег, который колол лицо, как иголками, а ветер так и норовил отрезать тебе нос. Из-за этого упряжке несладко пришлось. Капитан Эб был самым суровым человеком в тех краях. Он проводил дни в лесу, занимаясь лесозаготовками, и доезжал до самого штата Мэн, занимаясь тем же самым, и вообще был готов ко всему, что только может сделать человек; но эти мартовские ветры иногда так набрасываются на тебя, что ни природа, ни милость божья не могут им противостоять. Капитан говорил, что может выдержать любой ветер, который дует в одну сторону в течение пяти минут. Но когда ветер дует во все четыре стороны одновременно, это его пугает.

Ну так вот, такая погода стояла весь день, и к закату капитан Эб совсем сбился с пути и потерял дорогу. А когда наступила ночь, он уже не знал, где находится. Видите ли, вся местность была занесена снегом, а воздух был настолько густым от снега, что он не видел перед собой ни на шаг. Дело в том, что он сбился с бостонской дороги, сам того не заметив, и оказался у пары решёток недалеко от Шерберна, где находится мельница старого Кэка Спаррока.

Ваш дедушка знал старину Кэка, ребята. Он был старым пьяницей, жил один в лесу, сам себе хозяин, и следил за лесопилкой и мельницей. Он не всегда был таким. В то время Кэк был весьма привлекательным молодым человеком, а его жена – очень респектабельной женщиной, дочерью дьякона Эймоса Петенголла из Шербурна.

Но, видите ли, через год после смерти его жены он перестал ходить на воскресные службы, и, что бы ни делали церковные старосты и члены приходского совета, они не могли заставить его туда пойти. А когда человек пренебрегает возможностью напитаться благодатью и прочим, что даёт ему посещение святого места, невозможно предугадать, что он сделает дальше. Да вы только подумайте, ребята! Бессмертное существо валяется без дела весь воскресный день и даже не надевает чистую рубашку, в то время как все порядочные люди наряжаются, чтобы встретиться и воздать хвалу Господу! Чего ещё можно ожидать, когда он целыми днями бездельничает в своей старой хижине, рыбачит или ещё что-то в этом роде, а потом за ним приходит сам дьявол, как это было со стариной Кэком?

Здесь Сэм многозначительно подмигнул моему дедушке, сидевшему в противоположном углу, чтобы привлечь его внимание к морали, которую он вплетал в свой рассказ.

– Ну, видите ли, капитан Эб сказал мне, что, когда он подошёл к решётке и поднял голову, увидев, что сгущаются сумерки и надвигается буря, он почувствовал, что дело принимает довольно серьёзный оборот. Впереди, за решёткой, виднелся тёмный участок леса, и он знал, что, когда он доберётся туда, стемнеет окончательно. Поэтому он просто решил выпрячь лошадь из упряжки, немного проехать и посмотреть, где он находится. Он загнал своих волов обратно в загон, выпряг лошадь, сел на неё и поехал через лес, толком не зная, куда направляется.

Ну, вскоре он увидел свет сквозь деревья и, конечно же, вышел к старой мельнице Кэка Спаррока.

Это было довольно мрачное место – старая мельница. С камней низвергался огромный поток воды, который падал в глубокую заводь, и звук был дикий и одинокий. Но капитан Эб постучал в дверь рукояткой кнута и вошёл.

– Там, конечно, сидел старый Кэк у большого пылающего очага, с кувшином рома в руке. Он был ужасным пьяницей, этот Кэк! Но всё же в нём было что-то хорошее: он был приятным в общении и гостеприимным, и радушно принял капитана.

– Видишь ли, Кэк, – сказал капитан Эб, – я сбился с пути и застрял в снегу у твоих решёток, – говорит он.

– Так что с того! – сказал Кэк. – Считай, что до утра твой лагерь здесь, – говорит он.

Ну, тогда старина Кэк достал свой жестяной фонарь и вместе с капитаном Эбом вернулся к решётке, чтобы помочь ему привести животных. Он сказал, что может поставить их под навесом мельницы. Они подвели животных к навесу и загнали тележку под него. К тому времени буря уже была ужасной.

Но Кэк развёл большой костёр, потому что, видишь ли, у Кэка всегда было много дров с его лесопилки, а большой костёр – это почти что компания. Хороший костёр поднимает настроение. Итак, Кэк взял свой старый чайник и приготовил изрядное количество пунша. Они с капитаном Эбом прекрасно проводили время. Кэк был довольно искусным рассказчиком, а капитан Эб в этом ему не уступал и отвечал ему тем же. Вскоре они уже хохотали и шутили так же громко, как бушевала буря за окном. И вдруг около полуночи раздался громкий стук в дверь.

– Боже правый! Что это? – говорит Кэк. Люди всегда пугаются, когда их внезапно застают врасплох, когда они веселятся и смеются; а ночь была такая ужасная, что стук в дверь показался немного пугающим.

Ну, они подождали минутку и не услышали ничего, кроме ветра, завывающего в трубе. И старый Кэк как раз собирался продолжить свой рассказ, когда стук раздался снова, ещё громче, как будто дверь распахнулась от удара.

– Ну, – говорит старый Кэк, – если это сам дьявол, то мы можем просто открыть дверь и поговорить с ним начистоту – так он сказал. И вот он встал, открыл дверь, и, конечно же, там стояла старая Кетури. Наверняка ты слышал, как твоя бабушка рассказывала о старой Кетури. Она иногда приходила на собрания, и её муж был одним из индейцев-молитвенников; но Кетури была одной из настоящих дикарок, и вы могли обратить её не больше, чем вы могли бы обратить дикую кошку или художника [пантеру1]. Господи, боже ты мой! Кетури, бывало, приходила на собрания и сидела там на тех индейских скамьях; и когда звонил второй колокол, и когда пастор Лотроп и его жена шли по широкому проходу, и все вставали, Кетури сидела там и смотрела на них краешком глаза; и люди говорили, что она гремела ожерельями из хвостов гремучих змей и зубов дикой кошки, и тому подобной языческой дрянью, и смотрела на весь мир так, словно в ней был дух самой старой Змеи. Я видел, как она сидела и украдкой поглядывала на леди Лотроп. Её старая коричневая морщинистая шея то и дело скручивалась и вытягивалась, а глаза смотрели так, что это могло напугать кого угодно. Со стороны казалось, что она вот-вот набросится на неё. Леди Лотроп была так же добра к Кетури, как и ко всем остальным бедняжкам. Она кланялась и любезно улыбалась ей, когда собрание заканчивалось и она шла по проходу, покидая зал, но Кетури никогда не обращала на неё внимания. Видите ли, отец Кетури был одним из тех, кто устраивал шабаши на Мартас-Винъярде. Люди говорили, что в детстве она была отдана на служение дьяволу. Так или иначе, из неё никогда не получится ничего христианского. Она пару раз заходила в кабинет пастора Лотропа, чтобы пройти катехизацию, но он не мог вытянуть из неё ни слова, а она, казалось, сидела с презрением на лице, пока он говорил. Люди говорили, что в прежние времена Кетури не позволили бы так себя вести, но пастор Лотроп был человеком таким мягким, что позволял ей делать почти всё, что она хотела. Все считали Кетури ведьмой: по крайней мере, она знала гораздо больше, чем следовало, и поэтому её немного побаивались. Кап’тн Эб говорит, что никогда не видел, чтобы кто-то так испугался, как Кэк, когда увидел стоящую там Кетури.

Так вот, ребята, она была такой же иссохшей, морщинистой и коричневой, как старая покрытая инеем виноградная лоза. Её маленькие змеиные глазки сверкали и метали искры, и от одного взгляда на них кружилась голова. Люди говорили, что тот, на кого Кетури разозлится, получит по заслугам. И вот, в какой бы день и в какой бы час Кетури ни вздумалось постучать в чью-то дверь, люди обычно считали, что лучше её впустить. Но они никогда не думали, что её приход принесёт что-то хорошее, потому что она была как ветер: приходила, когда ей вздумается, оставалась столько, сколько ей хотелось, и уходила, когда хотела, и не раньше. Кетури понимала по-английски и довольно хорошо говорила на этом языке, но, казалось, всегда относилась к нему с пренебрежением. Она постоянно что-то бормотала себе под нос на индейском, подмигивала и моргала, как будто видела вокруг себя больше людей, чем вы, так что она была не самой приятной компанией. И всё же все старались быть с ней вежливыми. Поэтому старый Кэк пригласил её войти и не стал расспрашивать, откуда она и как сюда попала. Но он знал, что от её дома до его хижины было двенадцать добрых миль, а снег доходил ей до середины бёдер. И кап’тн Эб заявил, что на следующее утро не будет ни следов, ни малейших признаков того, что кто-то прошёл по этому снегу.

– Как же она тогда туда попала? – спросил я.

– Разве ты не видел, как бурые листья кружатся на ветру? Ну, – говорит кап’тн Эб, – она приплыла по ветру, и я уверен, что ветер был достаточно сильным, чтобы подхватить её. Но Кэк усадил её в тёплом уголке, налил кружку горячего пунша и подал ей. Но, видите ли, она, сидя там, как бы прервала разговор, потому что сидела, раскачиваясь взад-вперёд, потягивала пунш, что-то бормотала и смотрела в камин.

Кап’тн Эб сказал, что за всю свою жизнь он никогда не слышал таких визгов и воплей, какие производил ветер, завывающий в той трубе. А старый Кэк так испугался, что было слышно, как стучат его зубы.

Но кап’тн Эб был храбрым малым и не собирался прерывать разговор из-за какой-то женщины, ведьмы или нет. Поэтому, когда он увидел, что она что-то бормочет и смотрит вверх по дымоходу, он заговорил с ней:

– Ну, Кетури, что ты там видишь? – говорит он. – Выкладывай, не держи в себе. Видишь ли, кап’тн Эб был добродушным парнем, а потом ещё и согрелся от пунша.

Потом он говорил, что видел зловещую улыбку на лице Кетури, и она зазвенела своим ожерельем из костей и змеиных хвостов, и её глаза, казалось, вспыхнули, и она посмотрела вверх по дымоходу и позвала:

– Спускайся, спускайся! Посмотрим, кто ты такой.

Потом послышалось царапанье, грохот и стон, и пара ступней спустилась по дымоходу и встала прямо посреди очага, выставив наружу носки, и на них поблёскивали в свете огня башмаки с серебряными пряжками. Кап’тн Эб говорит, что никогда в жизни ему не было так страшно; а что касается старого Кэка, то он просто поник в своём кресле.

Тогда старая Кетури встала, дотянулась своей клюкой до дымохода и позвала ещё громче:

– Спускайся, спускайся! Посмотрим, кто ты такой.

И, конечно же, вниз спустилась пара ног и встала прямо перед ногами старухи: это были красивые ноги в чулках в рубчик и кожаных штанах.

– Ну что ж, теперь нам конец, – сказал кап’тн Эб. – Давай, Кетури, и пусть появится всё остальное.

Кетури, похоже, не обращала на него внимания: она стояла неподвижно, как вкопанная, и продолжала звать:

– Спускайся, спускайся! Давай посмотрим, кто ты такой.

И тогда спустилось тело мужчины в коричневом пальто и жёлтом жилете, которое прикрепилось прямо к ногам; но рук у него не было. Тогда Кетури потрясла своей клюкой и позвала: «Спускайся, спускайся'». И тут же спустилась пара рук и прилепилась к телу с обеих сторон. И вот уже стоял человек, только без головы.

– Ну что ж, Кетури, – говорит кап’тн Эб, – дело принимает серьёзный оборот. Я полагаю, ты должна его доделать, и тогда мы узнаем, чего он от нас хочет.

Тогда Кетури крикнула ещё раз, громче, чем когда-либо:

– Спускайся, спускайся! Посмотрим, кто ты такой.

И, конечно же, опустилась человеческая голова и встала прямо на плечи. И кап’тн Эб, едва взглянув на него, понял, что это Джехил Ломмедье.

Старина Кэк тоже узнал его

Старина Кэк тоже узнал его; он упал ничком и стал молить Господа пощадить его душу; но кап’тн Эб был из тех, кто докопается до сути дела и не испугается ничего; поэтому он сказал ему:

– Чего ты хочешь теперь, раз уж пришёл?

Мужчина не говорил, он только что-то мычал и показывал на камин. Казалось, он пытался заговорить, но не мог; потому что, видите ли, нечасто людям его круга разрешается говорить: но как раз в этот момент налетел пронзительный порыв ветра, распахнул дверь и выдул дым и огонь в комнату, и, казалось, поднялся вихрь, и темнота, и стоны, и визг; и, когда все это рассеялось, Кетури и мужчина исчезли, и только старый Кэк лежал на земле, катаясь и стоная, словно помирал.

Ну, кап’тн Эб поднял его, развёл огонь и вроде как его утешил, потому как тот был совсем никакой. Видите ли, ужасное Провидение пробудило его, и его грех глубоко сидел в его душе; и он был так убежден, что всё это должно было выплыть наружу – как отец старого Кэка убил беднягу Ломмедье из-за его денег, а Кэк был в это посвящён и помог своему отцу спрятать тело в той самой трубе; и он сказал, что с тех пор у него не было ни мира, ни отдохновения, и именно это оттолкнуло его от таинств; ибо вы знаете, что грехопадение всегда заставит человека оставить молитву. Так вот, Кэк прожил всего день или два. Кап’тн Эб позвал священника из Шерберна и одного из членов городского совета, чтобы они осмотрели его, и они засвидетельствовали его смерть. Он казался искренне раскаявшимся; и пастор Кэрролл помолился вместе с ним и верно истолковал промысел Божий о его душе. Так получается, что в последний момент бедняга Кэк, возможно, смог пролезть; по крайней мере, это немного на то похоже. Он был огорчён тем, что не доживёт до повешения. Он, похоже, думал, что если его справедливо осудят и повесят, то всё будет по-честному. Он взял с пастора Кэррила обещание снести старую мельницу и похоронить тело; и после его смерти они так и сделали.

Кап’тн Эб был одним из восьми человек, которые снесли эту хижину; и там, конечно же, был скелет бедняги Ломмедье.

Вот видите, ребята, нет такого зла, которое не вышло бы наружу. Дикие индейцы из леса, штормовые ветры и бури объединились, чтобы его разоблачить.

– Что касается меня, – резко сказала тётя Лоис, – я никогда не верила в эту историю.

– Ну что ты, Лоис, – сказала моя бабушка, – капитан Эб Соуин был постоянным прихожанином церкви и очень уважаемым человеком.

– Боже правый, мама! Я не сомневаюсь, что он так думал. Наверное, они с Кэком пили пунш, пока он не уснул и ему это не приснилось. Я бы не поверил в такое, даже если бы это произошло у меня на глазах. Я бы только подумал, что сошёл с ума, вот и всё.

– Ну же, Лоис, на твоём месте я бы не говорила так, словно ты саддукей, – сказала моя бабушка. – Что стало бы со всеми записями в «Манильских бумагах» доктора Коттона Мэзера, если бы люди были такими, как ты?

– Ну, – сказал Сэм Лоусон, задумчиво склонившись над углями и глядя в огонь, – в этом мире есть много чего стоящего, что правда, а есть много чего, что оказывается неправдой. Мой старый дедушка говорил так: «Ребята, – говорил он, – если вы хотите жить приятной и благополучной жизнью, вам нужно научиться сохранять золотую середину между правдой и ложью.» Вот в чём моё учение.

Тётя Лоис строго насупилась.

– Ребята, – сказал Сэм, – не хотите сходить со мной за кружкой сидра?

Конечно, мы так и сделали, и взяли с собой корзину, чтобы принести яблок для запекания.

– Мальчики, – таинственно произносит Сэм, наливая сидр, – просто попросите свою тётю Лоис рассказать вам всё, что она знает о Рут Салливан.

– А что это такое?

– О! ты должен спросить её. Эти люди, которые так любят рассуждать о духах и прочем, если копнуть поглубже, обычно знают одну историю, которая их озадачивает. А теперь послушай и просто спроси свою тётю Лоис о Рут Салливан.

Зеркало Салливана

– Тётушка Лоис, – сказал я, – а что это была за история про Рут Салливан?

Быстрые чёрные глаза тётушки Лоис удивлённо блеснули, и они с моей бабушкой многозначительно переглянулись.

– Кто тебе рассказал про Рут Салливан? – резко спросила она.

– Никто. Кто-то сказал, что ты что-то знаешь о ней, – сказал я.

Я держал моток пряжи для тёти Лоис, а она молча продолжала наматывать пряжу, продевая клубок в петли и распутывая узлы.

– Мальчики не должны задавать вопросы, – наконец многозначительно заключила она. – Мальчиков, которые задают слишком много вопросов, отправляют спать.

Я знал это с детства и удивлялся собственной смелости.

Тетушка Лоис замолчала, но по её лицу я понял, что затронул интересную тему.

– Я думаю, – продолжала бабушка из своего угла, – что случай с Рут может показать тебе, Лоис, что многое может случиться – даже больше, чем ты думаешь.

– Ну, мама! Случай с Рут был странным, но, полагаю, его можно объяснить.

– Ты поверила Рут, не так ли?

– О, конечно, я поверила Рут! Почему бы мне было ей не верить? Рут была одной из моих лучших подруг и очень искренней девушкой: Рут никогда не лгала. Она была из тех, – задумчиво произнесла тётя Лоис, – кому я доверяю так же, как себе: когда она говорила, что что-то так и есть, я знала, что это правда.

– Тогда, если ты считаешь, что история Рут правдива, – продолжила бабушка, – почему ты всегда придираешься к вещам только потому, что не можешь понять, что это такое на самом деле?

Тётушка Лоис крепко сжала губы и приняла мрачный решительный вид. Она была воплощением того упрямого рационализма, который зародился у каминов Новой Англии бок о бок с непоколебимой верой в сверхъестественное.

– Я не верю в такие вещи, – наконец выпалила она, – но и не отрицаю их. Я просто не обращаю на них внимания. Что я о них знаю? Рут рассказывает мне историю, и я ей верю. Я знаю, что то, что она увидела заранее, удивительным образом сбылось. Что ж, я не против. Что-то из этого может быть правдой, а что-то – нет, но только потому, что я верю Рут Салливан, я не собираюсь верить всем подряд небылицам и байкам, кто бы их не рассказал. Только не я.

Весь этот разговор только усилил моё любопытство, и мне захотелось узнать, что же там произошло. Поэтому мы стали расспрашивать Сэма.

– Значит, твоя тётя Лоис ничего тебе не сказала, – сказал Сэм. – Так спроси прямо сейчас! Не тяни!

– Нет, она сказала, что мы должны будем лечь спать, если будем её расспрашивать.

– Так уж заведено у людей; но, видите ли, мальчики, – сказал Сэм, и забавно-доверительное выражение промелькнуло на его лишенном блеска унылом лице, – видите ли, я вас к этому подталкиваю, потому что мисс Лоис всегда ведёт себя как командирша, и при этом такая добрая во всём, чтобы она не делала, что мне нравится время от времени подбадривать ее; и я знал достаточно, чтобы понимать, что этот вопрос поставит её в затруднительное положение.

Видишь ли, твоя тётя Лоис была в курсе всего, что случилось с Рут, так что никуда от этого не деться; и это почти столь же замечательная история, как любая из «Магнилли» мистера Коттона Мартера2. Так что, если ты зайдешь сегодня вечером в амбар, где мне нужно вычистить много льна, я тебе все расскажу.

Итак, в тот день Сэм растянулся во весь рост на тюке с парусиной в амбаре и наблюдал, как мы с Гарри делали его работу.

– Ну что ж, ребята, приятно видеть, как вы взялись за дело, – заметил он. – Нет ничего лучше, чем быть трудолюбивым в молодости: это гораздо лучше, чем бездельничать в этих трущобах.

«В книгах, в работе и в полезных играх

Пусть пройдут мои юные годы:

Так я буду проводить каждый день,

Чтобы в конце концов пожать плоды».

– Но, Сэм, если мы будем работать на тебя, ты должен будешь рассказать нам ту историю о Рут Салливан.

– Боже милостивый! Да, конечно же, расскажу. У меня была прекрасная возможность узнать об этом. Ну, жил как-то старый гинирал Салливан; он жил в достатке и роскоши в старом доме Салливанов в Роксберри. Я был в Роксберри и видел дом гинирала Салливана. Однажды я довольно долго бродил по Роксберри, присматриваясь, как там всё устроено и нет ли там какой-нибудь удачной возможности или чего-то в этом роде. Я жил у тёти Полли Джинджер. Она была сестрой Мехитабель Джинджер, экономки генерала Салливана, и следила за тем, что происходит в доме Салливана, и за тем, что в него приходит и что из него уходит. Полли была кем-то вроде двоюродной сестры моей матери и всегда была рада меня видеть. Дело в том, что руки у меня росли как надо; и она обычно копила свои сломанные вещи и ждала до осени, пока я не приеду; и тогда я чинил их, и подводил часы, колол дрова, заколачивал окна в подвале, и вроде как делал всё что надо, – она была одинокой, и ни одного мужчины рядом. Как я уже сказал, это было довольно удобно, и я стал заправлять всем в доме Салливанов, как будто сам был одним из них. Гинирал Салливан содержал роскошный дом, скажу я вам. Видите ли, он был родом из старой страны и чувствовал себя важным и величественным. В доме Салливанов устраивали самые грандиозные мероприятия. Вам следовало бы увидеть этот дом – большой парадный холл и широкую лестницу. Не такую крутую, как у вас, на которой можно сломать шею, поднимаясь и спускаясь, а широкую лестницу с пологими ступенями. Говорили, что по ней можно было бы скакать на пони. Потом были большие просторные комнаты, и диваны, и занавески, и большие кровати с балдахинами, которые выглядели как укрепления, и картины, привезённые из Италии и Рима, и всех этих языческих мест. Понимаете, гинирал был отвратительным старым светским львом и обожал пышность и тщеславие. Боже мой! Интересно, что теперь думает об этом бедное старый лев, когда его тело превратилось в прах и пепел на кладбище, а душа отправилась в тартар! Ну, это не моё дело; просто это показывает тщеславие богачей в выгодном свете и радует меня тем, что у меня никогда ничего не было.

– Но, Сэм, я надеюсь, что генерал Салливан не был злым человеком, не так ли?

– Ну, я бы не сказал, что он был намного порочнее, чем остальные; но он был одним из тех высокомерных, чувствительных парней, которым, кажется, отведена особая роль в этой жизни. Он был чертовски гордым и практически не обращал внимания на этот мир, окружив себя чем-то вроде двора. Ну, я не осуждаю ни его, ни кого-либо другого: люди, которые считают, что весь мир у их ног, часто ошибаются. Никто из нас сильно многого не добивается.

– Но, Сэм, а как же Рут Салливан?

– Рут? – О, да! – Рут …

Ну, видишь ли, единственной бедой старого гинирала было то, что у него не было детей. Миссис Салливан была красивой женщиной, прекрасной, как на картине; но у неё был только один ребёнок, сын, который умер в младенчестве и разбил ей сердце. А потом родилась Рут, дочь её сестры, примерно в то же время; и когда мальчик умер, они взяли Рут домой, чтобы она заняла его место и хоть как-то утешила миссис Салливан. А потом умерли отец и мать Рут, и они удочерили её и вырастили.

Так вот, она выросла и стала поразительно красивой. Все говорили, что она – свет и гордость этого старого поместья Салливанов и что она стоит больше, чем все картины, серебро, драгоценности и всё остальное, что было в доме. И она была такой милой и доброй, что лучше и быть не могло. Ну, твоя тётя Лоис познакомилась с Рут однажды летом, когда приехала в Олд-Таун погостить у пастора Лотропа. Твоя тётя Лоис тогда была девушкой, и довольно привлекательной, и почему-то она понравилась Рут, а Рут понравилась ей. А когда Рут возвращалась домой, они обычно непрерывно переписывались. Думаю, дело в том, что Рут думала о вашей тёте Лоис не больше, чем о ком-либо другом. Понимаете, ваша тётя была сильной женщиной, которая всегда точно знала, что ей нужно. А Рут была из тех девушек, которые похожи на заблудших овечек или голубей, которые сбились с пути и хотят, чтобы кто-то показал им, куда идти дальше. Видите ли, дело в том, что старый гинирал и мадам не очень-то ладили. Он был не очень доволен, что у неё нет детей; и она вроде как приревновала его, потому что раздобыла какую-то историю о том, как он был женат на другой там, в Англии; так что она немного разозлилась, как любая женщина, даже лучшая из них; и они были довольно склонны к размолвкам, и один другому спуску не давал и отвечал той же монетой; а порой, судя по всему, они были очень дружны. И, между ними двумя, Рут была растеряна и трепетала, как голубка, которая не знает, куда сесть. Понимаете, она была в этом огромном доме, где они пировали, веселились, танцевали и вели себя как Ахашверош, Иродиада и все остальные из Ветхого Завета. Там были и приходящие, и уходящие, и были роскошные ужины, и всё было так роскошно, но не было любви. А в Писании сказано: «Лучше ужин из овощей в доме, где есть любовь, чем богатый пир там, где правит ненависть».

– Ну, я бы не стал так уж говорить о ненависти. Я так думаю, что старый гинирал сделал всё, что мог: дело в том, что, когда женщина зацикливается на мужчине, лучшие из нас не всегда поступают правильно.

– В любом случае, Рут, она была какая-то потерянная и, казалось, не находила утешения в происходящем. Гинирал очень любил её и гордился ею; Рут не знала ни в чём отказа. Гинирал был человеком широких взглядов. Он одевал её в шёлк и атлас, и у неё была служанка, которая прислуживала ей, и у неё были украшения из жемчуга и бриллиантов, и мадам Салливан считала, что весь мир у её ног, и чуть ли не боготворила землю, по которой ступала. И всё же Рут было немного одиноко.

Видишь ли, Рут не была создана для величия. Некоторые люди не созданы для этого.

Да уж, тем летом, что она провела в Олд-Тауне, она была такой же весёлой и жизнерадостной, как крапивник. Она носила свою маленькую шляпку от солнца, ходила за черникой и ежевикой, собирала медуницу и одуванчики, и у неё всегда для каждого находилось доброе слово. И все любили Рут и желали ей добра. В общем, её отправили поправлять здоровье, и она получила и это, и даже больше: у неё появился возлюбленный.

Видишь ли, тем летом у священника гостил капитан Оливер – красивый молодой человек, каких мало. Он, Рут и твоя тётя Лоис часто проводили время вместе. Они гуляли, катались верхом и плавали на лодке. Так Рут и капитан не расставались и влюбились друг в друга без памяти. Твоя тётя Лоис знала об этом и не только потому, что Рут была из тех, кто шагу не может ступить без того, чтобы с кем-нибудь не поговорить.

Капитан Оливер происходил из хорошей семьи в Англии, и поэтому, когда он осмелился просить руки Рут у старого гинирала, тот не стал ему отказывать. Было решено, что, поскольку они молоды, им следует подождать год или два. Если они оба будут согласны, он сможет жениться на ней. Как раз в это время полку капитана был отдан приказ возвращаться домой, и ему пришлось уехать. А потом они узнали, что его отправили в Индию. И бедная маленькая Рут совсем сникла и затосковала, но осталась верна ему и ничего не говорила тем, кто приходил после него, а их было много. Понимаете, Рут была очень привлекательной, а ещё она была богатой наследницей, а это всегда привлекает парней, как мёд – мух.

Так вот, потом пришло известие, что капитан Оливер возвращался домой в Англию, а корабль захватили алжирцы, и он попал в рабство к этим язычникам-магометанам, так вот.

Люди, похоже, думали, что с ним покончено, и что Рут теперь может быстро сдаться. А старый генерал решил, что она могла бы добиться большего, и продолжал знакомить её с разными людьми, пытаясь выдать её замуж, но Рут не соглашалась. Она писала об этом твоей тёте Лоис целые простыни, и я думаю, что тётя Лоис не теряла надежды. Твоя тётя Лоис до конца своих дней была привязана к мужчине, который бросил её. Так она и сказала Рут.

Ну, потом появился молодой Джефф Салливан, племянник гинирала, и гинирал очень к нему привязался. Он был следующим наследником генерала, но в молодости был довольно взбалмошным – уходил в море и всё такое, и в итоге стал настоящим сорви-головой. Люди говорили, что он был пиратом в Южной Америке. Боже милостивый! Никто толком не знал, где он был, а где его не было: в конце концов он объявился, живой и здоровый. Ну, конечно, он стал ухаживать за Рут, и генерал его в этом поддерживал; но Рут не хотела с ним разговаривать. Ну, он приехал и поселился у генерала. Он был скользким, как угорь, и как-то влезал во всё, что происходило в доме и вокруг него. Он был то здесь, то там, то повсюду, и у него было своё мнение по поводу того и этого; и он полностью подчинил всех себе. И они говорили, что он окружил генерала, как клубок пряжи, но так и не смог обвиться вокруг Рут.

Ну, генерал сказал, что её не следует принуждать; а Джефф был мягок, как атлас, и сказал, что готов ждать столько же, сколько Иаков ждал Рахиль. И вот он сидел и ждал, терпеливый, как кошка у мышиной норы; ведь гинирал был коренастым, с короткой шеей, пил довольно много и был из тех, кто может сорваться в любой момент.

Ну, миссис Салливан, она уговорила гинирала позаботиться о Рут, потому что очень разумно сказала ему, что он вырастил её в роскоши и что было бы несправедливо не оставить ей что-нибудь. И тогда гинирал сказал, что составит завещание и разделит имущество поровну между ними. И он говорит Джеффу, что если бы тот сыграл свою роль так, как подобает молодому человеку, то в конце концов всё бы ему досталось, потому что от капитана Оливера не было вестей три или четыре года, и люди решили, что он, должно быть, умер.

Ну так вот, гинирал получил письмо о наследстве, которое ему досталось в Англии, и ему пришлось поехать. Ну, а в соседнем поместье жила двоюродная сестра гинирала, на которой он собирался жениться, когда они оба были молоды: земли их соединялись так, что территория была общей. Никто не знает, что произошло между ними, но она так и не вышла замуж и жила там. Между гиниралом и мадам Салливан разгорелся спор по поводу его отъезда. Она сказала, что в этом нет никакой необходимости, а он сказал, что есть; и она сказала, что надеется умереть раньше, чем он вернётся; а он сказал, что она может не беспокоиться об этом. Вот и вся история, которую экономка рассказала тёте Полли, а тётя Полли рассказала мне. Эти ссоры так или иначе всегда просачиваются наружу. В общем, дом гинирала снова разделился, когда он собирался в плавание. Рут ходила то к одному, то к другому и изо всех сил старалась сохранить мир между ними. А этот мастер красноречия говорил то с одними, то с другими, и старый гинирал был у них вроде челнока.

Так вот, в ночь перед отплытием гинирал пригласил своего адвоката к себе в библиотеку, чтобы тот просмотрел все его бумаги, облигации и прочее и засвидетельствовал его завещание; и мастер Джефф был там, шустрый, как сверчок, вникал во все дела и предлагал хорошенько позаботиться о нем, пока его не будет; и генерал достал свои бумаги и письма, рассортировал их на те, которые нужно было отвезти на родину и которые нужно было положить в сундук и вернуть в контору адвоката Денниса.

Ну, а Эбнер Джинджер, сын Полли, тот, что был тогда лакеем и официантом у гинирала, сказал мне, что около восьми часов вечера он поднялся наверх с горячей водой, лимонами, пряностями и прочим и увидел в библиотеке стол, покрытый зелёным сукном, весь заваленный кипами бумаг; и кругом стояли жестяные коробки; и гинирал упаковывал чемодан, и тут же крутился молодой мастер Джефф, живой и услужливый, как крыса, почуявшая сыр. И тогда гинирал говорит:

– Эбнер, – говорит он, – ты можешь написать свое имя?

– Надеюсь, что так, гинирал. говорит Эбнер.

– Ну что ж, Эбнер, – говорит он, – это моя последняя воля; и я хочу, чтобы ты засвидетельствовал её, и тогда Эбнер написал свое имя напротив места с облаткой и печатью; и тогда гинирал говорит:

– Эбнер, скажи Джинджер, чтобы она пришла сюда.

Это, знаете ли, была его экономка, сестра моей тетушки Полли и, как всегда, привлекательная женщина. И вот они привели её, и она подписала завещание; а потом привели тётю Полли (в тот вечер она пила там чай), и она тоже подписалась. И все они делали это с чистым сердцем, потому что среди них ходили слухи, что завещание было составлено в пользу мисс Рут. Понимаете, все любили Рут, и о господине Джеффе и его поступках ходило множество историй. И они действительно сказали, что он как бы разжигал вражду между гиниралом и миледи, и поэтому они были не слишком хорошего мнения о нем; и, поскольку он был ближайшим родственником, а в мисс Рут не было крови гинирала (видите ли, она была дочерью сестры мисс Салливан), то, конечно, по закону мисс Рут ничего не досталось бы, и вот почему о подписании этого завещания они все так много говорили.

Ну так вот, понимаешь ли, гинирал отплыл на следующий день, а Джефф остался, чтобы присмотреть за всем.

Ну, старый генерал добрался целым и невредимым, и мисс Салливан получила от него письмо. Когда он уехал, совесть его как будто загрызла, и он решил стать хорошим мужем. Как бы то ни было, он написал ей хорошее, полное любви письмо, передал привет Рут, отправил ей множество памятных подарков и вещей, а также сообщил, что оставил её под надёжной защитой и хочет, чтобы она попыталась уговорить себя выйти замуж за Джеффа, так как это позволит сохранить имущество.

Ну, не было на свете парня более сахарного, чем Джефф для этих одиноких женщин. Джефф был из тех, кто может угодить любой женщине. Он ждал, он был услужлив, и он был скромен, как змея в траве, и что до старой леди, так она просто влюбилась в него, но Рут, казалось, испытывала к нему настоящую неприязнь. И она, кроткая, как ягнёнок, никогда не думавшая ничего дурного о смертных и не наступившая бы на червя, была так настроена против Джеффа, что даже не прикоснулась бы к его руке, выходя из своей повозки.

Ну, а теперь самая странная часть моей истории. Рут была одной из тех, у кого был дар предвидеть. Она родилась с вуалью на лице!

Эта загадочная физиологическая информация о Рут была преподнесена с таким видом, будто она сообщала о чём-то очень важном и ужасном. Мы оба задались вопросом: «Рождённая с вуалью на лице? Как это может помочь ей видеть?»

– Ну, ребята, откуда мне знать? Но факт таков. Есть такие, кто, как известно, обладает даром «видеть» то, чего не видят другие: они могут видеть сквозь стены и дома, могут видеть сердца людей, могут видеть, что будет дальше. Они ничего не знают о том, как это получается, но это знание приходит к ним: это великий дар, и такие люди рождаются с вуалью на лице. Рут была не такой. Старая бабушка Бэджер была самой знающей старухой во всей округе. Она была рядом с матерью Рут, когда та рожала, и сказала об этом леди Лотроп. Она сказала: «Можете не сомневаться, у этого ребёнка будет второе зрение. О, этот факт был общеизвестен! Именно поэтому Джефф Салливан не мог добиться расположения Рут, хотя был нежнее цветка и терпеливее паука в своей норе, поджидающего муху. Рут не стала бы с ним спорить и не стала бы его дразнить, но она просто замкнулась в себе и следила за ним, а твоей тёте Лоис она говорила всё, что о нём думала.

Ну, а примерно через полгода пришло известие о смерти генерала. Он упал замертво от апоплексического удара, как будто его застрелили; и леди Максвелл написала длинное письмо моей госпоже и Рут. Понимаете, он стал сэром Томасом Салливаном и собирался вернуться домой, чтобы забрать их всех в Англию и жить в роскоши. Ну, моя леди Салливан (она тогда была леди, понимаете) восприняла это очень тяжело. Если бы они были самой любящей парой в мире, она бы не восприняла это тяжелее. Тётя Полли сказала, что это всё из-за того, что она так много о нём думала и так была с ним связана. Есть женщины, которые так сильно любят своих мужей, что не дают им ни минуты покоя. И я думаю, что с ней, бедняжкой, было именно так! В общем, она упала в обморок, когда услышала, что он умер. Она лежала в постели, больная, когда пришло это известие; она не сказала ни слова, не улыбнулась, просто отвернулась от всех и с каждым днём всё слабела и слабела, а через неделю умерла. И бедная маленькая Рут осталась совсем одна на свете, без родных и близких, кроме Джеффа.

Так вот, когда похороны закончились и пришло время зачитать завещание и уладить все дела, оказалось, что завещания нигде нет, ни наверху, ни внизу.

Адвокат Дин метался туда-сюда, как сухая горошина на лопате. Он сказал, что думал, что смог бы пробраться туда самой тёмной ночью и наощупь найти завещание; но когда он пришёл туда, где, как ему казалось, оно было, то обнаружил, что его там нет, хотя знал, что хранил его под замком в надёжном месте. То, что он принял за завещание, оказалось старым залогом. Да уж, можете быть уверены, что из-за этого поднялась ужасная шумиха. Рут, она просто ничего не сказала – ни хорошего, ни плохого. Из-за того, что она молчала, Джеффу было ещё хуже, чем если бы она с ним поругалась. Он сказал ей, что это не должно иметь никакого значения, что он всегда готов отдать ей всё, что у него есть, если она только примет его. И когда дело дошло до этого, она лишь глянула на него и вышла из комнаты.

Что до Джеффа, то он горячился, возмущался, говорил и ходил взад-вперёд, размахивая бумагами, но завещания так и не появилось, ни наверху, ни внизу. Ну, а теперь самое интересное. Рут рассказала всё в подробностях твоей тёте Лоис и леди Лотроп. Она сказала, что на следующий вечер после похорон она поднялась в свою комнату. У Рут была большая передняя комната, напротив комнаты миссис Салливан. Я бывал там; это была чудовищно большая комната с диковинной мебелью, которую генерал привёз из старого дворца в Италии. А над туалетным столиком висело огромное зеркало, которое, по слухам, привезли из Венеции. Оно поворачивалось, так что в нём можно было увидеть всю комнату. Ну, она стояла перед этим, собираясь раздеться, слушала, как дождь барабанит по листьям, а ветер шепчет в старых вязах, и думала о своей участи, и о том, что ей теперь делать, совсем одной в этом мире, как вдруг она почувствовала какую-то легкость в голове, и ей показалось, что она видит, как кто-то движется в стекле. И она оглянулась, но там никого не было. Затем она посмотрела в зеркало и увидела странную большую комнату, которую никогда раньше не видела, с длинным расписанным карнизом, а рядом с ним стоял высокий шкаф с множеством ящиков. И она увидела себя и поняла, что это она сама в этой комнате, вместе с другой женщиной, которая стояла к ней спиной. Она увидела, как обращается к этой женщине и указывает на шкаф. Она увидела, как женщина кивает. Она увидела, как подходит к шкафу, открывает средний ящик и достаёт из самого дальнего угла стопку бумаг. Она увидела, как достаёт из середины стопки бумагу, открывает её и поднимает вверх; и она поняла, что это и есть пропавшее завещание. Ну, всё это так потрясло её, что она упала в обморок. А её служанка нашла её лежащей на полу перед туалетным столиком.

Она была в лихорадке неделю или две, и твоя тётя Лоис ухаживала за ней. Как только она смогла передвигаться, её отвезли к леди Лотроп. Джефф был настолько внимателен и добр, насколько мог, но она не подпускала его к своей комнате. Стоило ему только ступить на ведущую к ней лестницу, как она об этом узнавала и так выходила из себя, что ему приходилось держаться подальше от парадного входа в дом. Но он изо всех сил старался заслужить расположение окружающих. Он платил всем слугам в два раза больше, чем обычно; он оставил всех на их местах и так хорошо с ними обращался, что, по общему мнению, мисс Рут не могла найти себе лучшего мужа, чем этот приятный, щедрый джентльмен.

Ну, леди Лотроп написала леди Максвелл обо всём, что произошло; и леди Максвелл послала за Рут, чтобы та приехала и составила ей компанию. Она сказала, что удочерит Рут и будет ей как мать.

Ну, тогда Рут отправилась с какими-то джентльменами, которые возвращались в Англию, и предложили её проводить, чтобы с ней ничего не случилось. Так она оказалась в поместье леди Максвелл. Это было роскошное место, такого она никогда раньше не видела – одно из старых дворянских поместий в Англии. Леди Максвелл уделяла ей много внимания и баловала её из-за того, что о ней говорил старый генерал. И Рут рассказала ей всю свою историю и то, как она верила, что завещание где-то спрятано и что она ещё увидит его.

Она также сказала ей, что чувствует, что капитан Оливер жив и что он ещё вернётся. И леди Максвелл горячо поддержала её и сказала, что будет рядом. Но, видите ли, пока не было завещания, ничего нельзя было сделать. Джефф был следующим наследником, и он получил всё: акции, имущество и поместье в Англии. И люди начали думать о нём хорошо, как это всегда бывает, когда человек добивается успеха и у него появляются дома и земли. Боже правый! Богатство всегда покрывает множество грехов.

Наконец, когда Рут прожила у неё полгода, леди Максвелл рассказала ей всю свою историю, о том, что было между ней и её кузеном, когда они были молоды, о том, как они поссорились и он уехал в Америку, и обо всём том, что не идёт на пользу людям, когда всё уже кончено и ничего нельзя изменить. Но она была одинока, и, похоже, ей было приятно говорить об этом.

Наконец она говорит Рут:

– Я покажу тебе комнату в этом доме, которую ты ещё не видела. Это была та самая комната, где мы поссорились, – сказала она. – И в последний раз я видела его там, перед тем как он вернулся, чтобы умереть, – сказала она.

Потом она достала из связки большой ключ и повела Рут по длинному коридору в другой конец дома, где была большая библиотека. Как только Рут вошла, она всплеснула руками и громко вскрикнула.

– О! – сказала она. – Это та самая комната! Вот окно! А вот шкаф! И там, в среднем ящике в дальнем углу, в стопке бумаг, лежит завещание!

И леди Максвелл, совершенно ошеломлённая, сказала:

– Иди посмотри.

И Рут пошла, так же как и сама когда-то видела, открыла ящик и вытащила из него стопку старых писем. И среди них, конечно же, было завещание. Рут достала его, открыла и показала ей.

Ну вот, ты же видишь, что Рут получила всю собственность гинирала в Америке, хотя английское поместье и осталось Джеффу.

Да уж, конец как в книжке.

Джефф притворился, что очень рад. И сказал, что, должно быть, гинирал немного перебрал спиртного и вложил это завещание в свои письма, которые собирался отправить в Англию. Потому что среди писем леди Максвелл было письмо, которое она написала ему, когда они были молоды, и которое он хранил все эти годы и собирался вернуть ей.

Ну, адвокат Дин сказал, что, по его мнению, Джефф в ту ночь был очень занят: он скреплял бумаги красной печатью и упаковывал чемодан генерала. И когда Джефф отдал ему свой свёрток, чтобы он запер его в ящике, адвокат не усомнился, что всё сделано правильно.

Ну, видишь ли, это была как раз одна из тех вещей, о которых нельзя будет узнать в Судный день. Это могло быть случайностью, а могло и не быть; и люди решали этот вопрос так или иначе, в соответствии со своим мнением о Джеффе; но ты же видишь, как удивительно удачно для него это случилось! Если бы не провидение, о котором я говорил, оно могло бы лежать в тех старых письмах, которые, по словам леди Максвелл, у неё никогда не хватало духу просмотреть! Оно бы никогда не появилось на свет.

– Ну, – сказал я, – а что стало с Рут?

– О! Капитан Оливер вернулся целым и невредимым, сбежав от алжирцев; они поженились в Королевской часовне и жили в старом доме Салливанов в мире и достатке. Вот и вся история; а теперь тётя Лоис может делать всё, что ей заблагорассудится.

– А что стало с Джеффом?

– О! он отправился в Англию, но корабль потерпел крушение у берегов Ирландии, и с тех пор о нём ничего не было слышно. Он так и не добрался до своего имущества.

– Достаточно хорошо для него, – сказали мы оба.

– Ну, я не знаю: это было довольно тяжело для Джеффа. Может, он это сделал, а может, и нет. Я рад, что не был на его месте. Я бы лучше ничего не имел. Такое стремление разбогатеть – это ужасное искушение.

Ну ладно, ребята, вы отлично поработали, и, думаю, мы можем пойти в погреб к вашему дедушке и взять кружку сидра. От разговоров у меня всегда пересыхает в горле.

Домоправительница священника

Тенистая сторона черничной поляны.  Сэм Лоусон с мальчиками собирают чернику.

– Сэм, глянь.

– Как видите, ребята, это произошло как раз здесь. Жена пастора Кэррила умерла в начале марта. Моя кузина Халди взялась вести его хозяйство. Дело в том, что Халди пошла ухаживать за миссис Кэррил в первый же день, когда та заболела. Халди была портнихой по профессии; но тогда она была одной из тех дипломированных личностей, у которых есть дар практически ко всему, и именно поэтому миссис Кэррил решила позаботиться о ней, что, когда она заболеет, ей ничего не поможет, кроме того, что она должна постоянно иметь Халди рядом; а священник, он сказал, что всё равно её вознаградит, и она ничего от этого не потеряет. И вот Халди прожила с миссис Кэрролл целых три месяца перед её смертью и успела за всем присмотреть.

Так вот, после того как миссис Кэррил умерла, пастор Кэррил так привык, что она всегда была рядом и заботилась о нём, что захотел, чтобы она осталась ещё на какое-то время. И вот Халди осталась ещё на какое-то время, наливала ему чай, штопала его одежду, пекла пироги и торты, готовила, стирала, гладила и поддерживала порядок. Халди была угрюмой и неразговорчивой девушкой, и работа слетала с неё, как с гуся вода. Во всём Шербурне не было ни одной девушки, которая могла бы так усердно работать, как Халди. И всё же воскресным утром она всегда выходила на место для певчих, словно одна из этих июньских роз, такая свежая и улыбающаяся, а её голос был таким же чистым и звонким, как у лугового жаворонка. Боже правый! Я помню, как она пела в тех местах, где скрипка и контрабас звучали вместе: её голос слегка дрожал и как будто проходил сквозь человека! укладывал его прямо там, где он стоял!

Сэм задумчиво откинулся назад, положив голову на пучок папоротника, и освежился, пожевав молодой грушанки.

– Эта молодая грушанка, ребята, похожа на мысли старика о том, что происходило, когда он был молод: она каждый год вырастает такой свежей и нежной, а жить тебе осталось совсем недолго, и ты не можешь удержаться, чтобы не погрызть её, хоть она и немного колется. Я никогда не перестану любить молодую грушанку.

– А что насчёт Халди, Сэм?

– О да! насчёт Халди. Боже милостивый! Когда человек бродит туда-сюда в эти приятные летние дни, его мысли подобны стае молодых куропаток: они порхают туда-сюда и летают повсюду; ведь одно место ничем не лучше другого, когда везде так уютно и хорошо. Ну, насчёт Халди – как я уже говорил. Она была такой же хорошенькой, как и любая другая девушка, на которую мог бы посмотреть парень; и я думаю, что милая, воспитанная девушка, поющая в хоре по воскресеньям – это своего рода благодать: она как бы притягивает к себе необращённых, понимаете ли. Да, ребята, в те времена я мог пройти десять миль до Шербурна в воскресенье утром, просто чтобы сыграть на контрабасе рядом с Халди. Её очень уважали, эту Халди; и, когда она должна была шить, очередь на неё была расписана на полгода вперёд, и за ней посылали повозки со всех сторон на десять миль вокруг; потому что молодые парни были без ума от желания последовать за Халди и совершенно свободно предлагали свою помощь. Ну, после того как миссис Кэррил умерла, Халди стала кем-то вроде экономки у священника, и следила за всем и всё делала: так что ни одна мелочь не ускользала от её внимания.

Но вы же знаете, как это бывает в приходах: всегда найдутся женщины, которые считают, что дела священника – их дела, и что они должны руководить им и направлять его. А если жена священника умирает, всегда найдутся те, кто не упустит случая и присмотрится, кто же станет следующей.

Так вот, была некая миссис Амазия Пипперидж, вдова с пронзительными чёрными глазами и крючковатым носом – словно у ястреба. Она была из тех властных женщин, которые считают, что обязаны следить за всем, что делается в приходе, и особенно за священником.

Люди говорили, что миссис Пипперидж положила глаз на пастора: ну, может, так и было, а может, и нет. Некоторые считали, что это очень подходящая пара. Видите ли, у неё была хорошая усадьба, почти рядом с участком священника, и она всегда была чем-то занята. Так что, учитывая одно и другое, я не удивлюсь, если миссис Пипперидж решила, что так распорядилось провидение. Как бы там ни было, она подошла к жене Дикина Блоджетта, и они обе склонили головы в знак скорби и сочувствия по поводу того, как теперь, после смерти миссис Кэррил, всё будет обстоять в доме священника. Видите ли, жена пастора была из тех женщин, которые смотрят на всё и на всех. Она была маленькой худенькой женщиной, но крепкой, как резина, и ловкой, как стальной капкан; и ни одна курица не снесла яйца и не кудахтала без того, чтобы мисс Кэррил была тут как тут, чтобы позаботиться об этом; весной она разбивала огород, летом косила траву, варила сидр, чистила кукурузу, собирала яблоки осенью; а доктору, ему ничего не оставалось, как шутя сидеть неподвижно, размышляя об Иерусалиме и Иерихоне и о тех вещах, которые служат служению богу. Но, боже мой! он ничего не знал о том, откуда берутся вещи, которые он ел, пил или носил, и куда они деваются: жена просто была для него главной в мирских делах и заботилась о нём, как о ребёнке.

Ну, конечно, миссис Кэррил восхищалась им в душе и считала его лучшим в мире, потому что нигде не было более умного священника. Да ведь когда он проповедовал о декретах и выборах, люди приходили послушать его даже из Южного прихода, Западного Шербурна и Старого города! У молитвенного дома выстраивалась такая вереница повозок, что конюшни были забиты, а все коновязи заняты вплоть до таверны, так что, по словам людей, из-за доктора город выглядел как вокзал в воскресенье.

Он был настоящим докой в том, что казалось писания, этот доктор. Когда ему нужно было что-то доказать, он просто открывал Библию и гнал цитаты перед собой, как стадо овец. А если какой-то текст был ему не по душе, он доставал свой греческий и древнееврейский и какое-то время гонялся за ним, как кто-то гоняется за упрямым вожаком, который не хочет идти в нужном направлении, и заставляет его перепрыгнуть через ограду вслед за остальным стадом. Говорю вам, в Библии не было ни одного текста, который мог бы противостоять доктору, когда у него закипала кровь. Через год после того, как доктор был назначен проповедником на рождественскую службу в Бостоне, он так прославился, что церковь на Брэттл-стрит отправила делегацию, чтобы узнать, нельзя ли переманить его в Бостон. И тогда жители Шербурна повысили ему жалованье. Видите ли, ничто так не будоражит людей, как желание других заполучить то, что есть у вас. В общем, той осенью его сделали доктором богословия в Кембриджском колледже, и с тех пор о нём заботились больше, чем когда-либо. Понимаете, доктор, конечно, чувствовал себя немного одиноким и огорченным, когда мисс Кэррил не стало; но, по правде говоря, Халди был настолько в курсе всего, что касалось домашних дел, что доктор ничего не потерял. На груди его рубашки складки были ещё изящнее, чем прежде, и оборки на запястьях были белыми, как свежевыпавший снег; и в его шёлковых чулках не было ни одной затяжки, и пряжки на башмаках были начищены до блеска, и сюртуки вычищены; и потом, ни у кого не было такого хлеба и бисквитов, как у Халди; её масло было похоже на твердые куски золота; и не было пирогов, равных её; и поэтому за столом доктор никогда не чувствовал потери мисс Кэррил. Тогда Халди всегда была у него на глазах, с голубыми глазами и щеками, похожими на два свежих персика. На неё было приятно смотреть, и чем больше доктор смотрел на неё, тем больше она ему нравилась. Казалось, всё идёт своим чередом, тихо и спокойно, если бы только миссис Пипперидж, миссис Дикин Блоджетт и миссис Соуин не собрались вместе и не начали обсуждать разные вещи.

– Бедняга, – говорит миссис Пипперидж, – что может сделать этот ребёнок, чтобы позаботиться обо всём в доме? Чтобы заменить миссис Кэррил, нужна зрелая женщина.

– Так и есть, – сказала миссис Блоджетт, – и когда камень катится с холма, его уже не остановить.

Тогда за дело взялась миссис Соуин. (Видите ли, миссис Соуин раньше занималась пошивом одежды и немного ревновала, потому что люди больше обращали внимание на Халди, чем на неё).

– Что ж, – говорит она, – Халди Питерс неплохо справляется со своим делом. Я никогда этого не отрицала, хотя и говорила, что никогда не верила в её способ делать петли для пуговиц. И я должна сказать, что, будь она даже моей самой дорогой подругой, я бы сочла попытку Халди сшить платье из малинового цвета шёлка, принадлежащего миссис Киттридж, настоящей самоуверенностью. Шёлк был просто испорчен, так что это платье нельзя было одеть в молитвенный дом. Должна сказать, что Халди – та ещё авантюристка, которая вечно берёт на себя ответственность, ничего в этом не смысля.

– Конечно, нет, – сказала миссис Дикин Блоджетт. – Что она знает о том, как нужно вести себя в доме священника? Халди добрая, и она хорошо справляется со своей работой, и хорошо поёт, но, боже мой! у неё нет опыта. Пастор Кэррил должен нанять опытную женщину, которая будет вести хозяйство. Нужно позаботиться о весенней уборке в доме и осенней уборке в доме, и убрать вещи от моли; а затем подготовиться к встрече и собранию всех священников; и приготовить мыло и свечи, и посадить кур и индюшек, присмотреть за телятами, и присмотреть за наемными работниками и садом; и вот этот благословенный человек просто сидит дома такой же безмятежный, и вокруг нет никого, кроме девчонки, и не беспокоится о них, и даже не знает, сколь многое, похоже, пропадает напрасно!

Ну, в итоге они засуетились, взъерошились и бузили, пока не выпили весь чай из чайника; а потом спустились вниз, зашли к священнику и заболтали его разговорами о том, о сём и о прочем, на что хотелось бы посмотреть, и о том, что нельзя всё оставлять такой юной девчонке, как Халди, и что ему следовало бы поискать более опытную женщину. Священник любезно поблагодарил их и сказал, что, по его мнению, у них были благие намерения, но дальше этого дело не пошло. Он не стал просить миссис Пипперидж приехать и остаться там, чтобы помочь ему, или сделать что-то в этом роде, но сказал, что сам разберётся с делами. Дело в том, что пастору так нравилось, что Халди всегда рядом, что он и подумать не мог о том, чтобы променять её на вдову Пипперидж.

Но он подумал про себя:

– Халди – хорошая девушка, но я не должен всё ей оставлять – это слишком тяжело для неё. Я должен был наставлять её, направлять и помогать ей, потому что нельзя было ожидать, что все будут знать и делать то, что делала мисс Кэррил.

И он взялся за дело. И, боже мой, разве у Халди не было времени, когда священник начинал выходить из своего кабинета и хотел пройтись и посмотреть, как идут дела? Халди, видите ли, считала, что весь мир принадлежит священнику, и очень боялась рассмеяться. Но она сказала мне, что ничего не могла с собой поделать, когда он поворачивался к ней спиной, потому что он так забавно сморкался. Но Халди просто говорила: «Да, сэр», уводила его в кабинет и делала свои дела.

– Халди, – говорит однажды священник, – у тебя нет жизненного опыта, и, если хочешь что-то узнать, должна прийти ко мне.

– Да, сэр, – отвечает Халди.

– А теперь, Халди, – говорит священник, – ты должна обязательно сохранить индюшачьи яйца, чтобы у нас было много индеек на День благодарения.

– Да, сэр, – ответила Халди и открыла дверь в кладовую, чтобы показать ему миску, которую она сберегла. Так вот, на следующий же день в сарае старого Джима Скроггса нашли убитую индюшку пастора. Люди говорили, что это сделал Скроггс; сам Скроггс утверждал, что он ни при чём, но во всяком случае Скроггсы устроили пир; а Халди расстроилась из-за этого, потому что она собиралась вырастить индеек; и она сказала:

– О, боже! Я не знаю, что мне делать. Я только собиралась увидеть [усадить3] её.

– Что делать, Халди? – говорит священник; – да вон же другой индюк, у двери; и какой же он красивый!

И действительно, старый индюк расхаживал взад-вперёд, переваливался с боку на бок, кудахтал и распускал хвост на солнце, как молодой вдовец, готовый начать жизнь заново.

– Но, – говорит Халди, – вы же знаете, что он не может сидеть на яйцах.

– Не может? Хотел бы я знать, почему, – говорит священник. – Он должен сидеть на яйцах и высиживать их.

– О, доктор! – восклицает Халди, вся дрожа. Вы же понимаете, что она не хотела противоречить священнику и боялась рассмеяться: – Я никогда не слышала, чтобы индюк высиживал яйца.

– Отчего же, раз уж должен, – сказал священник, становясь совсем серьёзным. – Для чего ещё они нужны? Просто достань яйца и положи их в гнездо, а я заставлю его их высиживать.

Итак, Халди решила, что нет другого способа убедить его, кроме как позволить ему попробовать. Поэтому она вынула яйца и аккуратно уложила их в гнездо. А потом она вернулась и застала старого индюка за довольно оживлённой перепалкой с пастором, скажу я вам. Понимаете, старина Том совсем не проникся этой идеей. Он дёргался, вырывался и клевал священника. Парик священника съехал набок, так что держался только на ухе, но священник не обращая на это внимания. Понимаете, старый доктор привык отстаивать свои взгляды, и он не мог допустить, чтобы арминиане и социниане потерпели поражение от индюка. Поэтому в конце концов он резко дёрнулся и схватил индюка за шею, несмотря на то, что тот вырывался, успокоил его и надел на него фартук Халди.

– Ну вот, Халди, – говорит он, весь раскрасневшись, – теперь он у нас в руках, – и он отправился в сарай с добычей, живой, как сверчок.

Халди подошла сзади, задыхаясь от смеха

Халди подошла сзади, задыхаясь от смеха и боясь, что священник обернётся и увидит её.

– А теперь, Халди, мы подогнём ему лапки и опустим его, – сказал священник, когда они поднесли его к гнезду. – Видишь, он затих, и всё будет в порядке.

И священник усадил его; и старый Том сел, такой торжественный, и опустил голову, и стал похож на старого благочестивого петуха, пока священник сидел рядом с ним.

– Вот видишь, как спокойно он сидит, – говорит священник Халди.

Халди чуть не умерла со страху, что рассмеется.

– Боюсь, он встанет, – сказала она, – когда вы встанете.

– О нет, он так не сделает! – сказал священник с полной уверенностью. – Ну же, ну же, – говорит он, возлагая на него руки, словно благословляя. Но когда священник поднялся, старый Том тоже встал и начал топтаться по яйцам.

– Прекрати сейчас же! – говорит пастор. – Я заставлю его снова есть: подай мне корзину из-под кукурузы, мы накроем его ею.

Потом он скрутил ноги старому Тому и снова поставил его на землю; и они накрыли его корзинкой от кукурузы, а потом оба стояли и ждали.

– Этого будет достаточно, Халди, – сказал священник.

– Я в этом не уверена, – говорит Халди.

– О да, этого будет достаточно, дитя моё! Я понимаю, – говорит он.

Не успел он это сказать, как корзина поднялась и встала, и они увидели длинные ноги старого Тома.

– Я заставлю его остаться, будь он проклят, – говорит священник. Видите ли, священники – такие же люди, как и все остальные, а доктор был полон решимости.

– Ты просто подержи его минутку, а я принесу что-нибудь, что его удержит, – сказал он и пошёл к забору. Вернулся он с длинным, тонким, плоским камнем и положил его на спину старого Тома.

Старый Том заметно сник и выглядел так, будто вот-вот сдастся. Он долго стоял неподвижно, а священник и Халди оставили его там и пошли в дом; но не успели они войти в дверь, как увидели, что старый Том бежит вприпрыжку, как всегда, и кричит: «Так! Так! Трус! трус!», и при этом выпендривается, и важничает так, словно прошёл через Красное море и одержал победу.

– О, мои яйца! – говорит Халди. – Боюсь, он их разбил!

И действительно, они лежали под камнем, разбитые вдребезги.

– Я его убью, – сказал священник. – Нам не нужна в доме такая бестия!

Но решил не спешить, а потом не стал ничего делать: он выступил только в следующее воскресенье с проповедью о первородном проклятии, которое было наложено на всех людей после грехопадения Адама, после чего всё и пошло наперекосяк. Там упоминались и борщевик, и пырей, и канадский чертополох, и осот, и вьюнок, и ядовитый плющ, не говоря уже о гремучих змеях. Пастор произнёс эту речь очень впечатляюще и даже немного импровизировал; но, как сказала мне Халди по дороге домой, она с трудом сдерживалась, чтобы не рассмеяться пару раз во время проповеди, когда думала о старом Томе, стоящем с корзиной на спине.

Ну, на следующей неделе Халди просто одолжила лошадь священника и седло и поехала в Южный приход к своей тете Баскоме – вдове Баскоме, вы её знаете, она живет там, у форельного ручья – и набрала у нее много индюшачьих яиц, а вернувшись, посадила на них курицу и ничего не сказала; и в свое время там вылупилось столько замечательных индюшат, сколько вы никогда не видели.

Халди ни словом не обмолвилась с пастором о своём эксперименте, и он ни словом не обмолвился с ней, но он как бы больше погрузился в свои книги и не считал себя вправе давать ей советы.

Но вскоре после этого он вбил себе в голову, что у Халди должна быть свинья, чтобы он мог откармливать её пахтой. Миссис Пипперидж уговорила его на это, и тогда старый Тим Бигелоу, живший на Джунипер-Хилл, сказал ему, что если он придёт к нему, то получит поросёнка.

Тогда он послал за человеком и велел ему построить свинарник прямо у колодца и подготовить всё к тому времени, когда он вернётся домой со своей свиньёй. Хадди сказала ему, что хотела бы, чтобы он огородил колодец, потому что в темноте кто-нибудь может в него упасть. И священник сказал, что он может это сделать.

Ну, старик Эйкин, плотник, пришёл только ближе к середине дня, а потом дурака валял, так что до самого заката даже колодец до конца не огородил, а потом ушёл и сказал, что придёт и доделает свинарник на следующий день.

Ну так вот, после наступления темноты пастор Кэррил въехал во двор на своей лошади с поросёнком. Он завязал поросёнку рот, чтобы тот не визжал, и увидел то, что принял за свинарник – он был довольно близорук – и поэтому он побежал и швырнул поросёнка в воду, потом привязал лошадь и в совершенно довольный вошёл в дом.

– Вот, Халди, я привёз тебе милую маленькую свинку.

–Боже мой! – говорит Халди. – Куда вы его дели?

– Ну, в свинарник, конечно.

– Боже мой! – сказала Халди: – это край колодца; здесь нет свинарника, – говорит она.

– Боже милостивый! – говорит священник. – Значит, я бросил свинью в колодец!

Значит, я бросил свинью в колодец!

Ну, Халди взялась за дело, и в конце концов выловила поросёнка из колодца, но он был мёртв как гвоздь. Она тихонечко вытащила его и почти ничего не сказала. А священник взял большую книгу на иврите из своего кабинета и сказал:

– Халди, я не силён в земных делах.

Халди говорила, что у неё сердце кровью обливалось, когда она смотрела на него, такого кроткого, беспомощного и хромого. Она сказала: