Читать онлайн Правило опасности бесплатно

Глава 1

Май был моим самым любимым месяцем. Эта удивительная, цветущая погода, когда воздух пахнет сирень и теплой землей. Омрачал идиллию разве что сезон экзаменов, но, к счастью, они меня не слишком тревожили. Я взглянула на часы – без четверти девять! Нужно было бежать, иначе Влада просто убьёт меня за опоздание на пару. А на улице было так тепло и безмятежно, что не хотелось торопиться вовсе. Вот проплыла бабочка, ее крылья, будто кусочки неба, мелькнули в солнечном луче… вот на деревьях один за другим разворачиваются нежные, липкие листочки, похожие на младенческие ладошки… Мне так и захотелось остановить мгновение и запечатлеть всё это. И в этот момент я снова мысленно поблагодарила себя за то, что когда-то сняла квартиру рядом с институтом.

Я добежала, едва переводя дух. Влада, как всегда безупречная, в своем темном оверсайзе и с двумя стаканчиками кофе, поджидала меня у входа. На ее лице – буря. И я ее прекрасно понимала.

– Прости! – выдохнула я, подхватывая ее за руку. – Там так красиво! После пар обязательно сходим в парк, я тебе покажу!

Влада попыталась вырвать руку, ее глаза сверкали.

– София! – это имя всегда вырывалось у нее, когда я ее выводила из себя. – Мы договаривались на без десяти! Сейчас уже пять минут десятого!

Но я лишь крепче сжала ее пальцы, и по чуть дрогнувшему углу ее губ я поняла – гроза отступает. С Владой мы дружим уже больше пяти лет, с того дня, когда ее перевели в наш класс. Она – моя надежная, вечно недовольная брюнетка, а я – взбалмошная, вечно витающая в облаках. И несмотря на то, что она изучает музыкальное искусство, а я леплю скульптуры, мы остаемся двумя половинками одного целого.

Прощаюсь с Владой в холле и пулей лечу в свой корпус. В голове стучит: «Пять минут! Успеть бы переодеться, нужно поднажать!» Несусь так, что любой порше позавидует. «Нееет…». На финишной прямой – столпотворение. Человек сто, не меньше.

– Извините, пропустите, пожалуйста! – расталкиваю локтями толпу, пытаясь прорваться к раздевалке, и натыкаюсь на что-то большое и твердое. Ростом под метр девяносто. «Неужели новый шкаф прикатили?»

– Блять! – раздается прямо над головой. Я поднимаю взгляд и замираю. Передо мной – Максим Макаров. Брюнет с такими карими глазами, глубокими и темными, как ночной лес, что по коже бегут мурашки.

– Извини, мне очень нужно пройти, – выдавливаю я, пытаясь его обойти. Но он не двигается с места. В его взгляде буря.

– Ты… Из-за тебя я… – он начинает закипать, и я вижу, как на его шее проступают вены.

– РАЗОШЛИСЬ! НА ЧТО СМОТРИТЕ?! – его громовой голос на мгновение парализует всю толпу. Пользуясь затишьем, я пытаюсь улизнуть, но он резко перегораживает мне путь, прижимая ладонью стену. От него исходит волна тепла и напряженной силы.

– Но ты же сам сказал – разойтись, – бормочу я, пытаясь вырваться. Его близость сковывает, от него пахнет морозным воздухом, древесным одеколоном и чистым, острым гневом.

– Как тебя зовут? – его вопрос, тихий и властный, застает меня врасплох.

– Мне нужно идти, а ты меня задерживаешь. София.

Не дожидаясь ответа, я вырываюсь и убегаю, чувствуя на спине жгучий след его взгляда.

Какой сумасшедший день! Павел Викторович отчитал, хотя виновата-то не я, а то самое столпотворение. Кстати, что они все там делали? И почему Макаров так вышел из себя? Ладно, неважно. Где же Влада? А, вот она.

– Ну, как прошел день у самой прекрасной девушки на свете? – подбегаю я к ней, вся сияя.

– Ты должна объяснить, почему опоздала, – твердо говорит Влада, скрестив руки на груди.

– Давай я лучше покажу! – хватаю ее под руку и тащу за собой.

– Смотри!

Солнце, нежное и золотистое, пробивалось сквозь молодую листву, отбрасывая на асфальт причудливые кружева теней. Воздух был напоен медовым ароматом цветущих каштанов. Мы сделали пару снимков, и, довольные, побрели в наше любимое кафе, утопающее в зелени плюща.

– И что ты ему сказала? – Влада, прихлебывая капучино, смотрит на меня с хитрой улыбкой, выслушивая утреннюю историю про коридор.

– Да ничего. Просто назвала имя и сбежала.

– Будь осторожна с ним.

Сама знаешь, что про него говорят, – Влада отставила стаканчик, и её взгляд стал серьёзным. – Он не просто красив, Соф. Он опасен. С ним лучше не пересекаться.

Я вздохнула, крутя в пальцах бумажную салфетку.

– Знаю, знаю. Спасибо, что беспокоишься. Но у меня сейчас голова занята другим – мой ненаглядный сегодня возвращается из командировки. Вечером его поезд.

Лицо Влады мгновенно просияло.

– Наконец-то! Целый месяц! Ты, наверное, с ума соскучилась.

– Ещё как, – призналась я, и по телу разлилось тёплое, сладкое волнение. – Я весь день буду готовить дом к его приезду. Хочу, чтобы всё было идеально.

Мы расстались, и я помчалась по делам, окрылённая и счастливая. Последующие часы пролетели в приятных хлопотах: цветы, его любимые угощения, лёгкие шторы, пахнущие свежестью, и это особенное платье. Когда в дверь постучали ровно в восемь, моё сердце готово было выпрыгнуть из груди.

Он стоял на пороге – усталый, немного осунувшийся, но с той самой улыбкой, что разгоняла все мои тучи. Не успел он переступить порог, как его чемодан с грохотом упал на пол, а его руки уже обвили меня, поднимая в воздух в крепких, почти отчаянных объятиях.

– Сонька, – только и выдохнул он в мои волосы, и в этом слове был весь путь, все тридцать долгих дней разлуки.

Той ночью не было нежности. Была ярость. Ярость долгой разлуки и страх перед новой. Его губы обжигали кожу, его руки исследовали мое тело с дерзкой уверенностью, будто заново открывая каждый изгиб, каждую родинку. Мы сходили с ума, мы падали на ковер, потом на диван, задыхались, кусали губы, чтобы не закричать. Это был танец на грани боли и наслаждения, где мы оба пытались впитать в себя друг друга до последней капли, оставить на коже следы-воспоминания. В тот миг, когда мир рухнул в кромешную тьму, и я, прижавшись лбом к его потной груди, слушала бешеный стук его сердца, я знала лишь одно: я люблю его больше жизни. Больше воздуха. Больше себя.

Утро разлилось по комнате жидким медом, и я проснулась от того, что его рука все еще лежала у меня на талии, тяжелая и родная.

– Просыпайся, малыш, – шепчу я, касаясь губами его виска, затем уголка губ, заставляя его улыбнуться сквозь сон.

– Давай еще пять минуточек… – его рука тянется ко мне, голос хриплый от сна.

– Не-а, – упрямо трясу головой и начинаю стаскивать с него одеяло. – Нам сегодня нужно столько всего успеть! Я всё спланировала!

Когда уговоры не помогают, в ход идут крайние меры. Мои пальцы находят его самые уязвимые места, и он вздрагивает, пытаясь уклониться от щекотки.

– Сонь, ну стой! – он смеется, но вдруг его смех стихает. В одно мгновение наши роли меняются. Он легко переворачивает меня на спину, и вот он уже сверху, прижимая мои запястья к подушке, утопая в ее шелке. Его тело тяжелое и теплое, а в глазах, таких близких, – внезапная серьезность, затуманившая утреннюю беззаботность.

– Нам надо поговорить.

Сердце замирает в предвкушении чего-то хорошего.j

– Мне отпуск дали.

Я сияю.

– На три дня.

И моя улыбка медленно тает, словно ее смывает холодным, внезапным дождем.

– Что?.. – я пытаюсь вывернуться, но он держит крепко, и от этой крепости становится еще больнее. – Почему? Ты же обещал! На две недели! Ты обещал!

– Сонь, ну это же не я решаю… – его голос звучит виновато, и в этой вине – вся горечь взрослого мира, ворвавшегося в нашу уютную вселенную. – Начальство вцепилось, проект сорвался… Мне дали эти три дня как одолжение, вырвал с боем.

Я не отвечаю. Не могу. Горький комок в горле мешает говорить, а по щекам уже стекают предательские слезы, оставляя соленые дорожки на подушке. Вся вчерашняя радость, все планы на две недели вдвоем – поездка на озеро, прогулки до рассвета, ленивые завтраки – рухнули в один миг. Егор ослабляет хватку, и я выскальзываю из-под него, захлопывая за собой дверь ванной, пытаясь скрыть от него дрожь в плечах и беззвучные рыдания, в которых смешались обида, разочарование и страх перед новой, такой долгой разлукой.

Легкий холодный душ должен был успокоить и смыть обиду. Но каждая капля лишь обжигала, словно солёная вода на ранах.

Я прислонилась лбом к прохладной плитке, давая слезам течь, смешавшись со струями воды, уносящими в слив наши несостоявшиеся планы. Сквозь шум воды доносился тихий звук из кухни – мягкий стук кружки, шелест упаковки.

За дверью Егор молча ходил по кухне. Он не стал убирать постель – её смятые простыни были свидетельством их страстной ночи, и стирать это воспоминание сейчас казалось предательством. Вместо этого он достал маленькую кастрюльку, молоко, тертый какао и пакетик с розово-белыми зефирками. Этот рецепт был их священным ритуалом, заветным шифром. Первый раз он приготовил ей такое какао три года назад, в ее съемной комнатке, после того как она провалила важный зачет и рыдала от отчаяния. «Пей, – сказал он тогда, вкладывая тёплую кружку в её холодные ладони. – Все проблемы становятся меньше, когда в руках горячее какао». С тех пор этот сладкий, слегка приторный напиток стал их языком примирения, утешения и большой, тихой любви, которая не боится быта.

Он взбивал молоко с какао венчиком, тщательно следя, чтобы не было комочков. Действия были медленными, почти медитативными. В этом был весь он – когда слова бессильны, он начинал делать что-то тёплое и реальное своими руками. Пар поднимался над кастрюлькой, наполняя кухню знакомым уютным запахом детства и безопасности.

Я вышла из ванной, завернувшись в мягкий халат, волосы были мокрыми, а кожа покрасневшей. И сразу увидела его. Он стоял у стола, залитый утренним светом, и разливал по двум кружкам густой шоколадный напиток. На поверхности покачивались две зефирки, как маленькие облака. Он услышал мой шаг и обернулся. В его глазах не было вины или раздражения – только глубокая, уставшая нежность и такое понимание, что у меня снова кольнуло в груди.

Я не смогла ничего сказать. Просто подошла и впилась в него лицом, прижавшись к его футболке, пахнущей сном и им. Обняла так крепко, как будто могла впитать в себя эти три дня наперёд, растянуть их, сделать бесконечными. Он одним движением поставил кружки и обнял меня в ответ, его большие ладони легли мне на спину, согревая через тонкую ткань.

– Не понимаю, – прошептала я, прижимаясь щекой к его груди, чтобы он не видел, как дрожат губы. – Я не понимаю, Егор. Это чувство… будто чья-то невидимая рука просто отмеряет нам счастье по крошкам. Позволяет собраться, а потом… – голос сорвался на шепот, – снова разводит в стороны. Как будто мы делаем что-то не так, просто желая быть вместе.

– Потому что мир боится простых и естественных вещей, Сонька, – тихо ответил он, и его голос прозвучал как твердое, надежное дно под ногами. – Их нельзя контролировать, измерить и поставить на конвейер. А значит – им объявляют войну. Расписаниями. Дедлайнами. Глупыми приказами. – Он отстранился, взял моё лицо в ладони. – Но ты посмотри. Он отнимает дни, но не может отнять это.

– Он мягко коснулся пальцем моего сердца, затем своего. – Вот здесь. И пока это здесь – мы на своей территории. И мы непобедимы.

Он протянул мне кружку. Я взяла ее, обжигая ладони, сделала маленький глоток. Сладкий, тёплый вкус разлился внутри, согревая холод, который поселился в животе после его новости.

– Мы преодолеем и это, – твёрдо сказал он, прихлебывая из своей кружки и смотря на меня поверх края. Его взгляд был спокойным и прямым. – Три дня – это мало. Но это наши три дня. И я украду для тебя ещё. Хоть час. Хоть минуту. Я буду звонить каждую ночь. А ты… ты будешь приезжать ко мне. Мы будем встречаться на вокзалах между поездами, если придётся. Мы будем видеться. Мы найдём способ.

В его словах не было наигранного оптимизма. Была простая, суровая решимость солдата, который защищает своё самое важное. И глядя на него, на эти знакомые, любимые черты, я поверила. Мы были двумя союзниками против всего мира, который вечно отнимал наше время. И союз этот был крепче любых графиков.

Я поставила кружку, сверху накрыла его руку своей.

– Ладно, командир, – выдохнула я, и в уголках губ дрогнула тень улыбки. – Тогда давай не терять ни секунды. Какао допьем потом. Оно остынет, а мы – нет.

Его глаза блеснули тем самым огнём, который я обожала.

Он одним глотком допил своё какао, не моргнув от обжигающей температуры.

– Принято, – сказал он просто, и, легко подхватив меня на руки, понёс обратно в спальню, где на простынях всё ещё лежали следы их вчерашней безумной ночи. Теперь у них было два дня, двадцать три часа и несколько минут, чтобы наполнить их такой любовью, которой хватит до следующей встречи.

Перед самым отъездом, когда сумка уже стояла у порога, а в воздухе висела тяжёлая, знакомая тишина пред разлуки, Егор вдруг остановил меня, взяв за локоть.

– Подожди секунду. Я кое-что забыл.

Он порылся во внутреннем кармане своей куртки и достал маленькую бархатную коробочку, потрепанную по краям, будто он долго носил её с собой.

– Держи.

Я открыла крышку. На чёрном бархате лежала тонкая золотая цепочка. Крошечное, изящно изогнутое сердечко с холодной искоркой фианита внутри. Оно было таким легким и хрупким на вид, но, взяв его в руки, я почувствовала странную, успокаивающую тяжесть. От него буквально веяло теплом – не физическим, а тем самым, сконцентрированным чувством, которое он в него вложил, пряча в карман каждый день в ожидании этой минуты.

– Чтобы напоминала, – тихо сказал он, не отпуская моих пальцев, сжимающих подвеску.

– Что сердце тут. Даже когда я не здесь.

Я всё ещё была расстроена, горечь от трёх дней вместо двух недель сидела глубоко внутри, как заноза. Но, встречаясь с его взглядом – твёрдым, обещающим, – я позволила этой горькой волне немного отступить. Он не давал пустых обещаний. Он говорил: «Мы справимся. Я найду способ». И в это хотелось верить. Эта вера была хрупкой, как фианит в сердечке, но такой же настоящей.

Глава 2

Глава: 2 Тени на бумаге

После его отъезда мир снова стал монохромным и слишком тихим. Нужно было двигаться дальше. Спасателем стала учёба – на носу был важный институтский конкурс, и мой руководитель, Павел Викторович, вызвав меня к себе в кабинет, заваленный гипсовыми эскизами и пахнущий скипидаром, сказал с прямотой, на которую был способен только он:

– Кишинева, нужно выкладываться. У вас есть то, что не купишь и не выучишь – талант чувствовать форму. Но одного чувства мало. Нужна работа. Жду от вас чего-то по-настоящему дерзкого.

Его слова стали и пинком, и лекарством. Я решила: следующие две недели я буквально поселюсь в мастерской. Идея для скульптуры пришла сама, выросла из внутреннего протеста, из этого вечного чувства, что на тебя давят, тебя ограничивают. Я видела фигуру человека – не сломленного, но скованного. Его обвивали, оплетали со всех сторон руки – десятки рук. Это должно было быть не объятие, а путы. Олицетворение общества, этого хора чужих мнений, непрошеных советов, ожиданий и норм, которые, как лианы, опутывают личность, не давая ей распрямиться, сделать свой шаг, дышать полной грудью.

Я описала эту концепцию Павлу Викторовичу, стоя перед его столом. Он молча слушал, поглаживая бороду, а потом в его глазах мелькнула редкая искра одобрения.

– Амбициозно, – произнёс он. – И сложно в исполнении. Руки… Анатомия кисти – одна из самых трудных вещей. Нужны эскизы. Много эскизов. Под всеми углами. Жду ваших набросков.

Для эскизов мне нужны были учебники. Моим убежищем всегда была институтская библиотека – огромный зал с высокими потолками, где пахло старым переплётом, пылью и тишиной. В последнее время, однако, моё место уединения пало жертвой обстоятельств. Корпус юридического факультета закрыли на ремонт, и всё их шумное, самоуверенное племя временно переселилось к нам. Библиотека теперь гудела, как улей. Повсюду за столами – стопки кодексов, громкие (несмотря на замечания) споры, брендовые рюкзаки и уверенные жесты будущих прокуроров и адвокатов.

Но у меня был свой угол. Дальний столик у высокого окна, почти скрытый стеллажами с архивными журналами. На нём библиотекарша, тётя Люда, обычно складывала книги для расстановки. Ещё на первом курсе я с ней договорилась: я могу сидеть там, если буду аккуратно разбирать её стопки и раскладывать всё по полкам. Это был наш тихий симбиоз. Мой островок в этом внезапно захваченном море.

Именно туда, прижимая к груди папку с бумагами и чувствуя прохладное прикосновение золотого сердечка на шее, я направилась в тот день. Мне нужны были учебники по анатомии и пластике. Мне нужно было заново научиться рисовать кисть – не просто кисть, а кисть-окову, кисть-давление, кисть-суд. Каждую – под разным углом, с разной силой хватки. Это была моя тихая месть миру, который пытался диктовать свои условия. Я собиралась вылепить свою боль, свой протест и свою надежду на освобождение. И начать нужно было с самого сложного – с понимания того, что сковывает.

Книги были разобраны, стопки аккуратно расставлены по полкам. Тётя Люда, проходя мимо, кивнула мне с одобрением. Теперь можно было искать своё. Я пробиралась между высокими стеллажами с искусствоведческими трудами к дальнему углу, где жили медицинские учебники. Воздух здесь был гуще и тише, пропитанный запахом старой бумаги.

Именно в следующем проходе, куда я свернула в поисках нужного шифра, я случайно заметила их.

Мой взгляд, скользивший по корешкам книг, наткнулся на движение в глубине узкого пространства между стеллажами. Там, в полутени, где пыль висела в лучах скудного света, стояли они. Девушка в коротком чёрном платье была прижата к деревянным полкам, её руки обвивали шею парня. Его высокая фигура в тёмном худи с капюшоном почти полностью поглощала её. Их лица были так близко, что сливались в одно целое – это был не поцелуй, а некое слияние, жадное и беззвучное. Его ладонь, широкая, с выступающими суставами, лежала у неё на бедре, пальцы впивались в тонкую ткань, и по тому, как напряглись её мышцы, как она подалась вперёд, было ясно – это прикосновение жгло.

Мир вокруг на секунду замер.

Я застыла, чувствуя, как по щекам разливается жар, и тут же, смущённо, отвернулась, стараясь раствориться в полумраке прохода.

Пфф, они что, не нашли места лучше? – с раздражением подумала я. Странная романтика – среди пыльных книг.

Но тут же, невольно, мысль метнулась в другую сторону, сладкую и запретную. А если бы на их месте оказались мы с Егором… Я представила его спину передо мной, твёрдую и знакомую. Его руки, которые не сжимали бы, а исследовали – медленно, почти мучительно медленно… Я бы встала на цыпочки, обвила его шею, и наши языки сплелись бы не в борьбе, а в красивом, медленном танке, полном намёков и обещаний…

Эх, это всё в мечтах, конечно, – вздохнула я про себя, с силой прогнав картинку. Когда я снова аккуратно выглянула, пары уже не было – они растворились так же тихо, как и появились.

Ладно. Хватит витать в облаках. Я нашла нужный учебник, тяжеленный том «Пластическая анатомия для художников», и, обхватив его двумя руками, потащила к своему столу.

Последующие пару часов пролетели незаметно. Я погрузилась в изучение сложной механики кисти. Солнце, пробивавшееся сквозь высокое окно, медленно двигалось по залу, и его лучи теперь падали прямо на мой стол, превращая листы бумаги в золотистые холсты, а мои рыжие пряди, выбившиеся из хвоста, – в медные нити.

В тишине образы из сна наяву снова просачивались в сознание. Я ловила себя на том, что рисую не просто кисть, а кисть, впившуюся в обнажённое плечо. Линию спины, напряжённую под чьим-то прикосновением. Это была уже не анатомия, а что-то другое. Что-то глубоко личное.

Отложив карандаш, я потянулась. Мои пальцы сами нашли на шее холодное золото сердечка. Я сжала его в кулаке. Эти два дня, которые у нас были, теперь казались каплей в море тоски. Но в этой капле было столько огня, столько настоящего, живого тепла, что его хватило бы, чтобы растопить лёд в этой огромной, пустой библиотеке.

Я настолько устала, что голова сама опустилась на раскрытый учебник. Сознание поплыло, и я погрузилась не просто в сон, а в его самую сладкую, интимную глубину.

Мне снился Егор. Его губы прижались к чувствительной коже у основания шеи. Мои ладони скользили по его спине, изучая каждый знакомый изгиб. Его поцелуи спускались ниже, а пальцы медленно задрали край моей футболки. Щелчок застёжки прозвучал оглушительно, и бюстгальтер спал с плеч. Его губы нашли сначала один сосок, потом другой, лаская их то языком, то лёгкими покусываниями.

Параллельно его рука скользнула под мою юбку. Первое, точное прикосновение к клитору вырвало у меня из груди тихий, прерывистый стон, который он тут же поймал своим ртом в поцелуе.

Я вцепилась в его футболку, сдирая её с него. Мои пальцы впились в его спину, ногти оставили красные, ясные полосы. И в этот момент в нём что-то сорвалось. Его поцелуй стал грубым, требовательным. Движения его пальцев ускорились, виртуозно находя тот самый ритм, который сводил меня с ума.

И тогда, одним плавным и сильным движением, он перевернул меня. Теперь я стояла, опершись руками о край того самого пыльного библиотечного стеллажа, а он был сзади. Его руки обхватили мои бёдра, и он вошёл в меня одним долгим, неумолимым движением, заполнив собой всю пустоту. Он двигался, и каждый толчок отдавался эхом во всём моём существе. Я, отчаянно цепляясь за стеллаж, молила это ощущение никогда не кончаться.

Ясность пришла не постепенно, а обрушилась волной. Оргазм во сне был настолько яростным, настолько физическим, что тело выгнулось в реальности, а с губ вырвался короткий, глухой стон.

Я резко захлопнула ладонью рот, глаза распахнулись от ужаса.

Прямо напротив, за моим столом, сидел Максим Макаров. Он развалился на стуле и держал в руках тот самый лист с моим сокровенным наброском. На нём было чёрное худи. Простое, как у сотен других парней в институте. Глупости. У половины факультета такие. Это просто совпадение, – попыталась успокоить себя логика.

Он поднял на меня взгляд. Карие глаза, не выражающие ничего, кроме скучающего любопытства. Он медленно положил рисунок обратно на стол.

– Интересная работа, – произнёс он ровно.

– Анатомия хромает, зато эмоция… читается. Чувствуется личный опыт. Или очень яркое воображение.

– Это эскиз для скульптуры, – выпалила я, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Абстрактный.

– Конечно, – легко согласился он, и в уголке его рта дрогнуло что-то, похожее на мимолётную усмешку. – Абстракция – это всегда отражение чего-то очень… конкретного. Особенно такие детали. – Его взгляд на секунду задержался на хаотичных линиях-царапинах.

Он поднялся.

– Удачи с проектом, София. Выглядит… многообещающе.

Затем развернулся и ушёл, оставив меня сидеть с бешено бьющимся сердцем.

Собрав в охапку все наброски, я судорожно расставила книги по полкам и почти выбежала из библиотеки. Лишь на улице смогла перевести дух.

Дорога домой превратилась в путь по лабиринту собственных мыслей. Сначала на поверхность всплыл сон. Тот, из сна, Егор был другим. Диким, необузданным, властным. И, к моему собственному удивлению, мне… понравилось. Было стыдно признаться даже себе, но в этом было что-то невероятно цепляющее.

Потом мысли резко сменились. Максим Макаров. Его чёрное худи. У всех такое, – упрямо твердил внутренний голос. Совпадение. Ты паникуешь на пустом месте. Главное – он ничего не сказал. Ни слова про тот инцидент. Значит, не видел. Или сделал вид.

Дома, не включая свет, я набрала номер Егора. Он ответил почти сразу, голос хриплый от усталости, но тёплый.

– Привет, малыш. Что-то случилось?

– Нет, всё хорошо. Просто соскучилась. И… мне приснился ты.

– Да? А что я там делал? Наверное, опять готовил свою дурацкую яичницу?

Я засмеялась.

– Нет, не готовил. Ты был… другим. Более… настойчивым. Грубым даже. Мы были в библиотеке, среди книг. Это было… жарко.

Я рассказала ему сон. Правдиво, опустив лишь финал – свой стон, пробуждение и немого свидетеля.

– И что, тебе понравилось? – спросил он после паузы. В его тоне было любопытство.

– Не знаю. Это было странно. Но… да, в какой-то мере понравилось. Потому что это был ты. Просто… другая грань.

– Грань, ага. Значит, моей крошке скучновато с обычным мной? Хочет немного остроты?

– Нет! – воскрикнула я слишком поспешно. – Просто сон. Глупости. Мне нравится мой Егор. Тот, который есть.

Мы поговорили ещё, о пустяках, о работе, о конкурсе. Я не сказала ему про Максима. Зачем? Чтобы поселить в нём беспочвенную ревность? Нет. Это была моя маленькая тайна. Наша любовь была и так хрупкой из-за расстояния.

Закончив разговор, я почувствовала облегчение. Сон остался просто сном. А тревожная встреча – просто неприятным совпадением. Я убедила в этом себя. И почти поверила.

Глава 3

Глава 3: Проклятие шестерёнок

Одиночество было не пустым. Оно было плотным, как смог, и я задыхалась в нём по-настоящему. Каждый вечер Егор писал: «Скучаю», «Люблю», «Держись». Эти слова, когда-то бывшие кислородом, теперь казались тонкой, дырявой плёнкой, которой пытались заклеить пробитое легкое. Их не хватало. Воздуха не хватало. Тот сон в библиотеке проступал, как навязчивый галлюцинаторный рисунок под закрытыми веками – жаркий, запретный, пугающе живой. Возможно, вся теплота и любовь Егора – наше «мы» – было не тем, чего хотела душа. Или этого было слишком мало. Я не понимала, а просто чувствовала – на грани паники. Эмоции переполняли, превращаясь в физическую тяжесть: под рёбрами, в висках, в сведенных мышцах плеч. Существовать стало мучительно. Нужно было решать. Или сойти с ума.

Мастерская стала единственным местом, где я могла дышать, переводя боль в форму. Я взялась за скульптуру с яростью обреченных. Павел Викторович, увидев первые, рваные, экспрессивные наброски, лишь кивнул. В его взгляде читалась не только профессиональная оценка, но и то самое, редкое доверие, почти отцовская опора, которой мне так не хватало. Он верил в мою «чувственность», как он это называл. И эта вера была якорем. Мысль о родителях – точнее, о том болезненном провале, той тишине, что воцарилась на их месте, – сжимала грудь стальным обручем. Когда я поступила в художественный, а не в экономический, как они планировали, в их глазах я прочитала не разочарование, а что-то худшее – равнодушие. Я перестала быть их проектом, а значит, перестала существовать. У них остался Дима, успешный, правильный, и младшая сестрёнка, ещё чистая доска. Моё исчезновение с их горизонта было для них не потерей, а досадным недоразумением. Иногда по ночам я просыпалась от того, что в полной тишине своего жилья ловила себя на жгучем, детском желании услышать мамин голос, даже если это будет крик. Но тишина была абсолютной. Это молчание ранило глубже любых упреков.

Но брат… Брат Дима стал моей настоящей опорой, мостиком, связывающим с миром семьи. Пока родители растворялись в своей обиде, он оставался тем, кто приходил на школьные выставки, тайком покупал мне дорогие краски и говорил: «Ты у нас талантище, Сонька, не слушай никого». Его вера была тихой, но несгибаемой. А его жена, Надя, вошла в мою жизнь не просто невесткой, а благословением.

Надя была… сияющей. В ней не было ни капли той уставшей, бытовой серьезности, что часто появляется у взрослых. Она была высокая, под метр семьдесят, с фигурой, от которой взгляд отрывать не хотелось, и с длинными, огненно-рыжими волосами, которые вились на концах, будто языки живого пламени. Когда она смеялась, на её щеках появлялись ямочки, делая лицо не просто красивым, а невероятно добрым, открытым. Но её настоящей магией была не внешность. Это было её внутреннее сияние – какая-то врождённая, тихая стойкость и бесконечная способность отдавать тепло. Она была врачом-гинекологом, и в её профессии я видела продолжение ее сущности: помогать, поддерживать, давать жизнь. Для меня же она стала тем, кем должна была быть старшая сестра – защитницей, подругой, тем человеком, перед которым не страшно обнажить душу. Она знала мои самые тёмные уголки и никогда не отшатнулась.

Сегодняшняя встреча с ней в торговом центре началась с кафе и моих сбивчивых признаний. Я вывалила на нее все – ком в горле, ночные панические атаки, чувство, что я исчезаю в этой любви, как в чёрной дыре.

Надя слушала, не перебивая, её глаза – зеленые, с золотистыми крапинками – были полны не жалости, а глубокого, сосредоточенного понимания. Она взяла мои ледяные пальцы в свои тёплые ладони.

– Солнышко моё, – сказала она мягко, и в этом слове было столько материнской нежности, что у меня снова подступили слезы. – Любовь не должна быть тюрьмой. Она должна быть тем местом, где ты расправляешь крылья, а не складываешь их, боясь задеть стены. Если тебе в этих отношениях нечем дышать… может, это не они? Может, это просто привычка к нехватке воздуха?

Она настояла на визите к психологу, тут же записала меня к проверенному специалисту.

И в её заботе не было навязчивости – только та самая, крепкая, как скала, поддержка. Я знала, что у неё и у Димы своя боль – не получается ребёнок, второе ЭКО не удалось. Но сейчас она отодвинула свою грусть в сторону, целиком посвятив этот день мне. Эта её самоотдача заставляла меня чувствовать себя одновременно бесконечно благодарной и ужасно виноватой.

Чтобы прогнать тяжелые мысли, мы отправились по магазинам. Уже два часа спустя, с пакетами в руках, я увидела на манекене яркий вишневый свитер и попросила Надю сходить вниз за косметикой, пока я его примерю. Оставался один размер, и я, будучи миниатюрной, всегда перестраховывалась. У примерочных – очередь. Я облокотилась на стену в ожидании, на секунду закрыв глаза, пытаясь заглушить привычный фон тревоги.

И вдруг почувствовала, как кто-то трогает мои волосы. Не грубо, а почти задумчиво, перебирая прядь между пальцами. Я резко повернулась и не сдержала неловкого «Что?».

Передо мной стоял Максим. Он отпустил мою прядь, и его взгляд – медленный, тяжёлый, неспешный – пополз по моему телу, закованному в чёрный спортивный комбинезон. Под этим взглядом ткань словно испарилась. Я почувствовала каждый изгиб своего тела так остро, будто к нему прикоснулись раскаленным металлом. Увидев освободившуюся кабинку, я попыталась быстро туда юркнуть, но он оказался быстрее, буквально задвинув меня внутрь своим телом.

От испуга я прижалась к прохладной стене. Он был так высок и широкоплеч, что заполнил собой всё пространство, перекрыл свет, запах магазина заменил своим – морозным, древесным, опасным.

– Что ты делаешь? – спросила я, но голос прозвучал тихо, без прежней силы, почти шёпотом. Я даже не попыталась оттолкнуть его, будто скованная невидимыми путами его воли.

Он не ответил. Одним плавным, неоспоримым движением развернул меня лицом к большому зеркалу. Наши отражения столкнулись в нём: моё – испуганное, с расширенными зрачками; его – собранное, с тёмным, тлеющим огнем в глубине карих глаз.

– Не кричи. Веди себя тихо, – приказал он низким, бархатным голосом, который обволок меня, как дым.

Затем его руки потянулись к молнии моего комбинезона. Я замерла, не в силах пошевелиться, наблюдая за движением его длинных пальцев. Он расстегнул её доверху, и струйка прохладного воздуха ласково коснулась обнаженной кожи груди и живота. Я стояла, расстёгнутая, уязвимая, чувствуя, как бешено стучит сердце. Он снял свитер с вешалки и натянул его на меня. Невероятно мягкая шерсть обняла тело. Его пальцы, теплые и грубоватые, с неожиданной аккуратностью подогнули длинные рукава, поправили ворот, сгладили складки на плечах. В этой почти бытовой заботе было что-то сокрушительно интимное.

– Тебе идёт, – констатировал он, и его большие, теплые ладони легли на мои бёдра, не сжимая, а просто очерчивая их хрупкий изгиб, будто запоминая форму.

– Убери руки. И тебе стоит выйти, – произнесла я, но в моём голосе не было прежней твердости, только сдавленная, предательская дрожь, выдавшая всё, кроме слов: «остановись».

Он усмехнулся – коротко, беззвучно, – поднял руки вверх в шутливом жесте капитуляции, но не отступил ни на сантиметр. Наоборот, придвинулся ближе, и я всем телом почувствовала твердые мышцы его бёдер и откровенную, не скрываемую твердость в паху, прижатую к моему бедру. От этого прикосновения по спине пробежали мурашки, а внизу живота ёкнуло тёплой, стыдной волной.

– Ты очень хрупкая. Вот бы сломать тебя… Интересно, как ты будешь рассыпаться, – прошептал он мне на ухо, и его губы едва коснулись раковины. Голос звучал густо, соблазнительно, как самый тёмный мёд.

Что-то в его словах, в этой точной, безжалостной метафоре «сломать», отозвалось во мне болезненным эхом признания. Да, я была сломана. Егором, родителями, собой. Я встретила его взгляд в зеркале, и в моих глазах, должно быть, читалась вся эта внутренняя трещина, всё отчаяние.

– А ты попробуй. Мне кажется, я уже сломана, – тихо выдохнула я, поднимая подбородок с вызовом, в который сама не верила. Наши губы были в сантиметре друг от друга. – Тебе не понадобятся особые усилия. Но даже если так случится… я всё равно не прыгну тебе на шею.

На его лице расплылась та самая дьявольская, узнаваемая улыбка, что была в библиотеке. Она достигла его глаз, сделав их ещё более невыносимо пронзительными. Он резко, но без боли, схватил меня за подбородок, фиксируя моё лицо, и впился губами в мои.

Это был не поцелуй. Это было завоевание. Поглощение. Его губы были жесткими, требовательными, они заставили мои раскрыться без малейшего сопротивления, а его язык вторгся властно и безжалостно, исследуя, заявляя права. Вкус было невозможно описать – мята, дорогой табак, что-то древесное и чистая, первозданная мужская агрессия. Я не сопротивлялась. Мое тело отозвалось раньше разума и вопреки ему: спина сама прогнулась, исторгая грудь вперёд, пальцы впились в мускулистые предплечья под рукавами его худи, не отталкивая, а цепляясь, как за якорь в шторм. Одной рукой он продолжал держать моё лицо, другой опустился ниже, на грудь. Его широкая ладонь сквозь мягкую, толстую ткань свитера безошибочно нашла мой сосок, уже твёрдый, набухший и болезненно чувствительный. Он сжал его – не грубо, но с такой уверенной, неоспоримой силой, что по всему телу, от макушки до кончиков пальцев ног, пробежала судорога немого, животного сладострастия. Он играл с ним, сжимая и отпуская, заставляя нервные окончания петь огненным хором, и из моих губ, всё ещё слитых с его, вырвался сдавленный, прерывистый, абсолютно непроизвольный стон.

Он отпустил меня так же внезапно, как и набросился. Дверь примерочной мягко щелкнула за ним, оставив в тишине лишь звук моего бешеного, прерывающегося дыхания.

Я стояла, дрожа мелкой, неконтролируемой дрожью, прислонившись к зеркалу, чтобы не осесть на пол. Дыхание сбилось. Губы горели и пульсировали, будто обожженные. Я коснулась их языком и почувствовала солоноватый, металлический привкус крови – он прикусил мне губу. А я даже не заметила. Вся ткань свитера на груди промокла от моего горячего дыхания, а между ног было стыдно, позорно мокро. Не от страха. От дикого, всепоглощающего возбуждения, которое на одно пылающее мгновение стёрло всю боль, всю тяжесть, весь мир, оставив только животный трепет и жгучую пустоту, которая звала обратно.

«Ужас, что я позволила?» – пронеслось в голове слабым, запоздалым эхом. Но голос был тусклым, лишенным силы. Гораздо громче, настойчивее звучало другое, тёмное и манящее: «Ты не сопротивлялась. Ты ответила. Ты ещё живая. И это было… чувство».

Я сняла свитер дрожащими, непослушными руками и надела свой комбинезон, с трудом попадая в молнию. В зеркале на меня смотрела незнакомая девушка с разбитыми, опухшими губами, разгоревшимися до румянца щеками и глазами, в которых бушевала не паника, а темная, опасная буря. Не слез. А огня. Того самого первобытного, всепожирающего огня, которого так недоставало в идеальных, правильных, тоскливо-безопасных сообщениях от Егора.

Я вышла из примерочной, купила свитер на автомате, почти не видя цифр на экране карты. Телефон в кармане безмолвствовал. Та самая тишина, что душила все эти дни. Но теперь мои губы физически горели, напоминая о другом – о красноречивом, опасном, невероятно живом молчании Максима. И о том, что точка, которую я искала в своих отношениях, могла оказаться не концом, а началом. Началом стремительного, запретного падения, которое, вопреки всему, давало тот самый глоток едкого, опьяняющего воздуха, которого мне так отчаянно не хватало, чтобы просто… дышать.

Глава 4

Глава 4. Уроки отца

Гул в ушах после боя медленно стихал, сменяясь глухим, ритмичным стуком собственного сердца. Я стоял под ледяными струями душа в грязной раздевалке, и вода, окрашенная в тускло-розовый цвет, стекала по измученным мышцам, унося с собой липкую пленку чужой крови, пота и чужих страхов. Тело было тяжелым, налитым свинцовой усталостью, но сознание – пронзительно ясным, выжженным адреналином дотла. Здесь, на самой грани, в мире вони металла, дешевого дезинфектанта и человеческих слабостей, всё было настоящим. Боль. Сила. Победа. Никаких масок.

Телефон в сумке завибрировал, нарушая хрупкое равновесие послебоевой пустоты. На экране светилось имя – «Катька».

Катя. Моя единственная родственная душа в этом мире, семилетнее солнце, появившееся в моей жизни, когда мне больше всего нужен был смысл защищать что-то хрупкое. Помню тот день, когда мама вернулась из больницы, держа на руках свёрток с двумя ярко-голубыми, невероятно живыми глазами. Мне тогда было десять, и в тот миг что-то перевернулось – я понял, что буду её щитом. Ото всех. Особенно от него.

Отец. Александр Макаров. Не сказать, что он был плохим отцом. Но он точно был лучшим мужем, каким только может быть мужчина.

Моя мама, Анна Макарова – ангел, который сошел на нашу планету, чтобы напомнить, что красота и доброта ещё существуют. Её светлая кожа, будто фарфор, оттеняла блондинистые волосы, собранные в небрежную, но изящную причёску. Ярко-голубые глаза с длинными ресницами смотрели на мир с тихой мудростью, а когда она улыбалась, на щеках появлялись ямочки, делающие её лицо неземно прекрасным. Она была хрупкой – настолько, что казалось, одно неосторожное движение может её разбить. Фарфоровая статуэтка в мире железных мужчин.

Я понимал, почему отец в неё влюбился. Она была той самой тихой гаванью, куда хочется возвращаться после всех бурь. Излучала доброту, которая не раболепствовала, а укрепляла. Поддерживала не словами, а самим фактом своего существования рядом.

Нам с Катькой мама по секрету, тёплыми вечерами за чаем, рассказывала историю их любви. Как у папы была начинающая компания, как его предали старые партнёры, выгнав и подставив на самом старте. Как от него отвернулись все – друзья, знакомые, даже собственный отец, наш дедушка, сказавший, что он никчёмный и не достоин фамилии. И как только она, Анна, осталась рядом. Он умолял её уйти, твердил, что не достоин, что погубит её вместе с собой. Но она оставалась. Когда не было денег, ели одну лапшу быстрого приготовления – ту самую, которую папа до сих пор считает деликатесом, потому что мама умудрялась делать её по-разному, с любовью превращая poverty в ритуал. Именно тогда они расписались. Она взяла его фамилию, а он поклялся, что она будет носить её достойно. Сейчас у неё несколько картинных галерей, а институт, где я учусь на последнем курсе юридического факультета, она поддержала не как меценат, а как единомышленник – вложила в развитие творческих специальностей, в будущее таких же, как она, мечтателей.

Для отца она была и остаётся тайным оружием, слабостью и силой одновременно. Достаточно одного её взгляда, лёгкого прикосновения к рукаву – и железная воля Александра Макарова тает, оставляя после себя только преданную нежность. Он, сокрушающий конкурентов одной подписью на документе, перед ней становится тем самым мальчишкой из бедного района, который до сих пор не верит своему счастью.

Но эта милость никогда не распространялась на нас с Катей. От нас он требовал большего – силы, стойкости, несгибаемости. Чтобы никто и никогда не смог сломать его детей в мире, который он знал слишком хорошо. Мамины мягкие слова не спасали от его гневных вспышек, от ледяного тона, от требований, превышающих наши детские возможности. Были моменты, особенно в детстве, когда она вставала между ним и нами, тихо говоря: «Саш, нельзя так». Но позже, укладывая нас спать, она садилась на край кровати и гладила по волосам, шепча: «Папа хочет для вас только лучшего. Он строгий, но он любит вас больше жизни. Не сердитесь на него. Всё, что он делает – для нашей семьи». Именно эти шёпоты, эта её вера в него, заставляли нас искать в его строгости не тиранию, а заботу. Пусть уродливую, кривую, но заботу. Если бы он был настоящим монстром, Катя никогда бы не занималась танцами – своим главным счастьем. Он позволил бы, но сделал бы всё, чтобы отбить желание. А он лишь хмурился, но оплачивал лучшую школу в городе.

Звонок вырвал меня из воспоминаний. Голос Кати в трубке был тонким, надтреснутым, будто натянутая струна, готовая лопнуть.

– Максим, тут опять отец разнос устраивает. Может, приедешь?

На фоне – низкий, сдавленный рёв, знакомый до боли. Не крик, а именно рёв раненого зверя, загнанного в угол собственных ожиданий. Он снова разочарован. Я снова не явился на важную встречу с инвесторами, выбрав вместо этого три раунда в клетке, где боль была честной, а поражение – не позором, а уроком.

– На сколько по десятибалльной шкале мне влетит, если я сейчас приеду? – спросил я, уже натягивая на влажное от душа тело чистую футболку.

Не то чтобы я боялся его. В свои двадцать три, на последнем курсе института, я уже давно был выше его на голову, а регулярные тренировки сделали моё тело оружием, против которого его деловая хватка ничего бы не значила. Но было другое – тяжёлое, глубинное уважение, смешанное с пониманием. Пониманием его страха. Страха, что его империя останется без достойного наследника.

– Ну, пока на пять из десяти. Но с каждой разбитой вазой шанс увеличивается, – попыталась пошутить Катя, но в её хихиканье слышалась отчётливая дрожь.

– И сколько осталось ваз?

Я уже выруливал со стоянки, давя на газ. Нужно было успеть до того, как шкала переполнится.

– Максим, может, нужно было сходить на эту встречу? – голос её упал до шёпота, полного вины. – Мама уже не выходит из комнаты. Прислуга просто стоит, опустив головы, пока он крушит дом. Он меня пока не заметил, я сижу на втором этаже и смотрю через перила. На самом деле он злится и на меня, потому что я не выиграла конкурс. Поэтому не нужно, чтобы он меня заметил. Отдам тебе право получить порцию гнева – считаю, ты провинился больше.

Даже сквозь шёпот я уловил знакомый страх – тот самый, что сжимал мне горло в детстве, когда его гнев обрушивался на нас. Он никогда не поднимал руку, но его слова ранили глубже любых шлепков.

– Я буду через пять минут. А какое ты место заняла? – попытался отвлечь её, свернув на знакомую дорогу к нашему кварталу.

– Второе. Мне не хватило одного балла. Я сглупила, и это знали все. Поэтому отцу сообщили первым, что я совершила ошибку там, где никогда не должна была. Чертова математика, она вообще мне не нравится. Но кого волнует моё мнение?

– Меня волнует, – резко выдохнул я, и в голосе прорвалось что-то тёплое, защитное. – И второе место – это прекрасно. Ты всё равно лучше всех. А как дела в танцевальной команде? Я видел ваш аккаунт – подписчиков уже целая армия. Я подъезжаю. Иди к себе в комнату, только тихо. Я потом к тебе зайду. Кое-что тебе купил.

– Ладно. Спасибо, что ты есть. Ты самый лучший брат. Люблю тебя, Максим.

– И я тебя, Катька.

Она положила трубку. Я свернул на подъездную аллею к нашему особняку – тому самому, что отец построил четыре года назад по собственным чертежам. Инженер до мозга костей, он через свою компанию «Макаров Строй» вложил в этот город буквально каждый кирпич. Дом был не просто жилищем – это была декларация. Три этажа из светлого камня, панорамные окна, мраморные колонны у входа. Внутри – просторные залы с паркетом из тёмного дуба, коллекция антиквариата, подобранная мамой, камин в гостиной, облицованный малахитом. Бассейн под стеклянным куполом, домашний кинотеатр, винный погреб, фитнес-зал в подвале. И огромный парк вокруг, где каждое дерево было посажено по его указанию. Не дом – крепость. Крепость, которую он построил для неё, а мы были просто частью гарнизона.

Войдя в холл, я едва успел отклониться. Хрустальная ваза – одна из тех, что мама привезла из Венеции – со свистом пролетела в сантиметре от виска и разбилась о мраморный пол тысячами острых осколков. Звук был оглушительным в тишине опустевшего дома.

– Привет, пап.

Я снял кроссовки, поставил их аккуратно у стены, бросил спортивную сумку в угол. Грязь с арены на идеально натёртом паркете смотрелась вызовом. Я прошёл в гостиную, и картина, открывшаяся мне, была знакомой до боли.

Отец стоял посреди комнаты, спиной ко мне, но каждым мускулом его широкой спины излучая ярость. На полу – осколки ещё двух ваз, опрокинутая этажерка, книги, разбросанные веером. Воздух был густым от невысказанных обвинений.

– Тёплое приветствие я тебе устроил, – прозвучал его голос, низкий, сдавленный. Он не оборачивался. – Довольно быстро приехал. Я думал, Катя позвонит позже.

Последнюю фразу он произнёс громче, намеренно, чтобы эхо докатилось до второго этажа, до её комнаты.

– Чуть задержался. В зале удары отрабатывал, – ответил я, опускаясь на диван.

Повернув голову к его неподвижной фигуре, я почувствовал знакомое напряжение – смесь усталости, сопротивления и той самой, въевшейся в кости, почти инстинктивной потребности доказать, что я не тот, кем он меня считает.

Он медленно развернулся. Его лицо, обычно собранное, холодное, сейчас было искажено не просто гневом. Глубже, в уголках глаз, в напряжённом изгибе губ, читалось что-то другое – разочарование, смешанное с усталостью. И боль. Да, именно боль.

– Ну и наглец.

Проходя мимо моего дивана, он опустил тяжёлую ладонь мне на затылок – не удар, а скорее властное прикосновение, напоминание о иерархии. Урок, отчеканенный в жесте.

– Каким вырастил, – парировал я, и в голосе прозвучала знакомая дерзость, за которой пряталась вся моя юношеская беспомощность. В двадцать три года чувствовать себя провинившимся подростком было особенно унизительно.

Повернувшись к замершей у стены служанке, я постарался сделать голос вежливым, но твердым:

–Принесите, пожалуйста, виски. И уберите это.

Отец тяжело опустился в кресло напротив. Расстояние между нами составляло три метра, но ощущалось как пропасть. Он взял со стола сигару, обрезал кончик, но не зажёг – просто вертел её в пальцах, как чётки.

– Почему ты не явился сегодня на встречу? – спросил он, наконец подняв на меня взгляд. – Я же просто попросил тебя там появиться. Ты же на последнем курсе, Максим. Через полгода диплом. Пора уже входить в дела, а не прятаться в спортивных залах.

Я видел, как на его шее вздулась знакомая вена, как сжались челюсти. Ярость, ненадолго отступила, снова накатывала тёмной волной.

И тут дверь в гостиную бесшумно открылась.

Вошедшая мама казалась призраком – бледная, в простом шелковом халате, с тёмными кругами под глазами, но невероятно прекрасная в своей хрупкости. Она не сказала ни слова. Просто вошла, и её присутствие сразу изменило плотность воздуха в комнате.

– Максим, отец попросил тебя просто прийти, – тихо сказала она, и её голос, всегда такой мягкий, сейчас звучал устало, но без упрека. – Ты же взрослый уже. Пора учиться расставлять приоритеты.

Она подошла к креслу отца и положила руку ему на плечо. И случилось обычное чудо. Его тело, бывшее сжатой пружиной, вдруг обмякло. Напряжение из плеч ушло, челюсть разжалась. Он повернул голову, и его взгляд, только что полный бури, стал другим – сосредоточенным только на ней. В его глазах читалась та самая, вечная преданность, смешанная с облегчением. Она была здесь. Значит, мир еще не рухнул окончательно.

– У меня был бой, – отчеканил я, не отводя взгляда. – Я предупреждал. Ты мог перенести встречу. Я не прячусь, я готовлюсь к чемпионату.

Отец резко дернулся, губы его задрожали, готовые выплеснуть новую порцию гнева. Но он замолчал, потому что мамина рука на его плече сжалась чуть сильнее – нежно, но недвусмысленно.

– Тебе бои важнее, чем семья? – проговорил он уже тише, и в его голосе, сквозь остатки гнева, прорвалась настоящая, сырая боль. – Я что-то понять не могу. Ты уже не мальчик, Максим. Пора определяться.

Повернувшись к служанке, которая неслышными шагами принесла два бокала виски, он бросил коротко:

–Позовите Катерину.

И вот тогда уже моя собственная ярость, сжатый комок у горла, начала подступать, горячая и беспомощная. Мама мягко опустилась на подлокотник кресла отца, её движения были плавными, умиротворяющими. Я прекрасно понимал, что она делает – становится живым щитом, переключает его внимание, принимает удар на себя, как делала всегда.

Быстрый, нервный топот по лестнице – и Катя уже в дверях гостиной. В свои шестнадцать она казалась одновременно взрослой и совсем ребёнком. Она стояла, опустив глаза, в своих розовых спортивных штанах и огромной футболке. Её плечи были напряжены, будто она ждала физического удара.

– Катерина, не нужно истерик, – отчеканил отец, указывая подбородком на место рядом со мной. Его голос был строгим, но без прежней ярости. – Садись.

Она молча, почти на цыпочках, подошла и села, прижавшись ко мне всем телом, ища защиты, тепла, подтверждения, что мы в этой войне – вместе.

Отец взял бокал, сделал долгий глоток виски. Золотистая жидкость, казалось, забрала с собой последние острые осколки его гнева. Когда он поставил бокал, его лицо было другим – усталым, человечным. Он провёл рукой по лицу, и в этом жесте было столько утомления, что у меня невольно сжалось сердце.

– Ну и что мне с вами делать? – спросил он тихо, и это был уже не риторический вопрос, а искренняя, почти беспомощная просьба. – Что прикажете? Вы вообще не слушаетесь. Наказать вас не могу – мама расстроится. А вы не слушаетесь и, кажется, уже научились пользоваться этой её… милостью.

Он посмотрел на маму, которая мягко, почти незаметно, гладила его волосы, а затем перевёл взгляд на нас. На меня, двадцатитрёхлетнего «наследника», потом на Катю, шестнадцатилетнюю «принцессу». И в его глазах, наконец, не было ни гнева, ни разочарования. Была та самая, неуклюжая, не умеющая выражаться иначе, отцовская любовь. Страх за нас. Ужас перед миром, который может быть жесток к его детям.

– Я же не хочу вам навредить, – продолжил он, и голос его сорвался, стал тише, грубее. – Я всего лишь пытаюсь сделать так, чтобы… если я когда-нибудь не стану, ты, Максим, смог занять моё место. Ты же на последнем курсе, через полгода диплом. Пора уже всерьез вникать в дела, а не драться в подпольных клубах. Чтобы не растерял всё, что мы строили. А ты, Катюша… – он посмотрел на сестру, и в его взгляде мелькнула нежность, которую он так тщательно прятал. – Чтобы ты была образованной. Сильной. Чтобы никакой мальчишка, который тебе голову запудрить, не смог сломать. Чтобы ты знала себе цену. Настоящую цену.

В гостиной воцарилась тишина. Тихая, тяжёлая, но уже не враждебная. Катя тихо всхлипнула, прижавшись лицом к моему плечу. Я чувствовал, как дрожит её худенькое тело. Мама не плакала, она просто смотрела на отца, и в её взгляде была та самая, бесконечная вера, которая когда-то спасла его от краха.

Отец сидел, обняв маму за талию, и смотрел на нас. И впервые за много лет я увидел в его глазах не железного бизнесмена, не строгого патриарха, а просто отца. Испуганного, уставшего, любящего. Не умеющего сказать это иначе, как через требования, через гнев, через разбитые вазы и перенесенные встречи. Но любящего.

И в этот момент я понял, что наша война с ним – это не война вовсе. Это мучительный, болезненный танец, в котором мы все – и он, и мы – пытаемся научиться говорить на одном языке. Языке семьи, который для нас, Макаровых, всегда будет звучать как смесь приказов, взглядов матери и тихих шепотов по ночам. А я, двадцатитрёхлетний мужчина, всё ещё сидел здесь, чувствуя себя виноватым подростком, потому что где-то глубоко внутри всё ещё хотел услышать от него простое «сын», а не «наследник».

Тишина, повисшая после слов отца, казалась хрупкой, как тонкий лёд на весеннем озере. И Катя первой решилась его разбить.

– Пап… – её голос прозвучал тихо, но с той самой детской прямотой, которая всегда обезоруживала. Она подняла на него влажные от слёз глаза. – Прости нас. Но мы такие, какими ты нас вырастил. Ты хотел, чтобы мы были сильными, чтобы умели отстаивать своё. Мне не нравится эта математика… мне безумно нравится танцевать. Но я же всё равно хожу на все курсы – и на математику, и на английский, и на французский, – куда ты меня отправил. И я правда стараюсь.

Последние слова сорвались с дрожащих губ. С её щеки скатилась блестящая слезинка, затем вторая. Она всхлипнула носом – коротко, по-детски обиженно, – и быстрым движением смахнула предательские капли рукавом толстовки, словно стирая не только слезы, но и всю свою уязвимость. В этом жесте было столько гордого страдания, что у меня сердце сжалось.

Я видел, как отец замер. Его взгляд, только что полный усталой мудрости, вдруг стал другим – растерянным, почти беспомощным. Он смотрел на свою шестнадцатилетнюю дочь, на эту хрупкую девочку, которая пыталась быть идеальной для него, и что-то в его жестком мире дало трещину.

И тогда я решился. Набрал воздуха в легкие, чувствуя, как давнее напряжение уступает место странной легкости – легкости признания.

– Пап, я учусь на юридическом, чтобы потом занять твоё кресло. Я прекрасно понимаю всю ответственность, которую ты пытаешься мне привить. Ты не веришь, но я слышу каждое твоё слово. Просто… там, на ринге, я вымещаю всё. Всю эту тяжесть, все ожидания, весь этот пресс. Там мне спокойно. И тем более… – я сделал паузу, встречаясь с его взглядом. – Я давно уже помогаю вести дела. И нашёл пару инвесторов для конкурса в институте. Сам. Без твоей помощи.

Воздух в комнате словно загустел. Отец медленно, очень медленно повернул голову к маме. Его взгляд был немым вопросом, полным недоверия и чего-то ещё – может быть, надежды.

Мама вздохнула. Ее пальцы еще нежнее переплелись с его.

– Саш… я не знала, как ты к этому отнесешься. Мы решили пока оставить это в тайне, дать Максиму возможность доказать самому. Но то, что он говорит – правда. У него действительно хорошо получается. И с инвесторами он общается… очень уверенно. Потому что его учил ты.

Она опустила взгляд, а потом подняла глаза и посмотрела прямо на него – так прямо, так открыто, как смотрят только те, кто ничего не боится. Потом наклонилась и поцеловала его в щеку – нежно, почти неслышно. И что-то сказала на ухо. Что-то такое, чего мы уже не услышали, но после чего лицо отца полностью изменилось.

Я увидел это. Увидел, как его твёрдый, привычный мир рухнул в одно мгновение. Он просто сидел и смотрел на нас – на Катю, которая плакала, стараясь быть сильной; на меня, который вдруг оказался не просто непутевым сыном, а тем, кто уже встаёт рядом с ним в деле; на маму, которая всё это время знала и хранила наш секрет. Его взгляд потерялся. Он просто не понимал, что сейчас случилось. Эта растерянность на лице железного Александра Макарова была более красноречивой, чем любые слова.

– А почему… – он начал, и его голос звучал непривычно тихо, почти сломано. – Почему вы раньше мне ничего не говорили? Вы же уже взрослые. У вас что, языки отвалились?

Он провёл рукой по лицу, и в этом жесте было столько усталости и облегчения одновременно.

– Раз ты, Максим, уже участвуешь в делах нашей семьи… продолжай в том же духе. Но теперь ответственность за твои действия полностью на тебе. Если попадёшь в передрягу из-за этих твоих боев – выбираться придётся самому. Конечно, я помогу… но только если увижу твой план действий. Четкий план.

Потом он повернулся к Кате, и его взгляд стал мягким – таким, каким я его почти не помнил.

– А ты, Катерина… для тебя я просто хочу лучшего. Хочу, чтобы ты была счастлива. Курсы… да, они нужны. Мир жесток, и знания – это твоя броня. Продолжай ходить. Но если не хочешь участвовать в конкурсах – не заставляй себя. А раз танцы важны для тебя так же, как для нашей мамы её картины… – он посмотрел на жену, и в его глазах вспыхнула та самая, вечная нежность, – то занимайся усерднее. И выбирай, куда хочешь поступить. Поступление через год. Выбирай то, что сделает тебя счастливой.

Он сделал паузу, обвел нас взглядом.

– А сейчас… давайте попробуем просто разговаривать. Обо всём. Но я останусь таким же строгим. И раз теперь вы взрослые… за мамину милость не прячьтесь.

Мы с Катей переглянулись. В её глазах читалось то же недоверие, что бушевало и во мне. Эта внезапная… нормальность. Эта почти что снисходительность. Это было так непривычно, так неестественно, что казалось каким-то розыгрышем.

– Пап… – я начал осторожно, глядя ему прямо в глаза, ища в них подвох, болезнь, что угодно, что могло бы объяснить эту перемену. – У тебя какие-то проблемы? Или что-то случилось? Нам, конечно, приятно… но мы привыкли видеть тебя строгим. А не… милым.

Отец на секунду замер, а потом… рассмеялся. Настоящим, громким, почти грубым смехом, от которого даже мама вздрогнула.

– Ой, пошёл ты к чёрту, Максим! – выдохнул он, всё ещё смеясь, и в его глазах блеснули знакомые огоньки. – Я еще здоровее, чем ты сам! Просто… устал. Устал бороться с вами. Вы же неуправляемые. Это уже невыносимо становится. Я на вас больше сил трачу, чем на свою жену!

И он, к нашему полному изумлению, повернулся и прижал маму к себе так сильно, так по-хозяйски, что она тихо вскрикнула. Он уткнулся лицом в её волосы, и его плечи слегка дрожали – то ли от смеха, то ли от чего-то ещё.

Катя не выдержала. Она рассмеялась – звонко, беззаботно, по-детски – и толкнула меня локтем в бок.

– «Больше сил, чем на свою жену», – прошептала она, мастерски изображая его басовитый, уставший голос, и её глаза сияли озорством.

Мама, увидев этот момент, не растерялась. Схватив с дивана бархатную подушку, она метнула её в нас с неожиданной ловкостью. Подушка мягко шлёпнула меня по лицу, осыпая блёстками пыли в солнечном луче.

– Мы пойдём! – объявила Катя, вскакивая с дивана. – А вы тут дальше утопайте в своей бесконечной любви друг к другу!

Она потянула меня за руку, и я позволил ей увести себя из гостиной. На пороге я обернулся. Отец не отпускал маму. Он сидел, прижав её к себе, и смотрел ей в лицо, что-то тихо говоря. А она улыбалась – той самой улыбкой, которая делала её похожей на девочку. На ту самую девочку, которая когда-то поверила в него, когда все отвернулись.

И я понял, что сегодня что-то изменилось. Не отец. Мы. Мы сделали шаг навстречу. И он, этот железный человек, оказался готов его принять. Не как капитуляцию, а как перемирие. Хрупкое, неуверенное, но настоящее.

Катя тащила меня по лестнице, её пальцы сжимали мою руку.

– Он что, с ума сошёл? – прошептала она, когда мы оказались в безопасности на втором этаже.

– Нет, – ответил я, глядя вниз, в пустую гостиную, где только что разыгралась наша маленькая семейная драма. – Он просто… устал быть одним против всех. Даже против нас.

И впервые за много лет я почувствовал не тяжесть его ожиданий, а их вес. Не как груз, а как ответственность. Ту самую, о которой он только что говорил. И это было… страшно. Но почему-то – правильно.

Глава 4. Кинотеатр и шкатулка

Мы с Катькой пошли в наш домашний кинотеатр – просторную комнату с бархатными креслами и звёздным потолком, где всегда пахло попкорном и уединением. Здесь мы прятались от мира ещё с детства, с тех пор как отец установил этот огромный экран. Катя забралась в своё любимое кресло, поджав под себя ноги, а я сел рядом, чувствуя, как усталость от сегодняшней сцены наконец начинает отпускать.

– Смотри, что я нашёл, – сказал я, потянувшись за спортивной сумкой.

Мои пальцы нащупали в глубине небольшую, твёрдую коробку. Я вытащил её и положил на бархатный подлокотник между нами.

Это была старинная музыкальная шкатулка. Небольшая, из тёмного дерева, с потёртыми медными уголками и едва заметной резьбой на крышке – танцующей парой, стёртой временем. Она выглядела так, будто её много раз роняли, бережно поднимали и снова хранили. Я щёлкнул маленькую застёжку. Крышка открылась с тихим скрипом, и в тишине кинотеатра зазвучала мелодия – чистая, звенящая, чуть с искажением от старых штифтов. «Спящая красавица». Чайковский.

Я знал, что это её любимое. Знаю, как она замирает, когда слышит эту музыку в театре. Как её глаза загораются особенным светом, когда она говорит о поступлении в хореографическую академию. И как этот свет тут же гаснет, когда отец начинает говорить о «серьёзном образовании».

– Максим, это… – голос Кати сорвался на шепот.

Она не закончила. Просто сидела и смотрела на шкатулку, а по её щекам, одна за другой, беззвучно потекли слёзы. Они блестели в приглушённом свете комнаты, оставляя влажные следы на её бледной коже.

– Спасибо, – наконец выдохнула она, и это слово прозвучало с такой глубиной благодарности, что у меня в горле защемило. – Ты где такую откопал?

Она не стала ждать ответа. Просто придвинулась и прижалась ко мне всем телом, обхватив руками, будто я был её единственной опорой во вселенной. Я обнял её крепко, почувствовав, как хрупки её плечи под тонкой тканью худи. Мы так и сидели – она, тихо плача мне в грудь, а я, гладя её шелковистые блондинистые волосы, точь-в-точь такие же, как у мамы. Она и правда была её уменьшенной, более хрупкой копией. Той же красоты, но ещё не закалённой жизнью. И той же удивительной силы духа, скрытой под внешней нежностью.

Я знал, почему плачет. Не только из-за шкатулки. Из-за всего. Из-за отца, из-за его ожиданий, из-за этих бесконечных курсов, из-за своего тела, которое она каждый день мучает у станка в нашем подвальном зале, доводя до изнеможения. Она была настолько худой и подтянутой, что это пугало. Для меня она всё ещё была той девочкой с голубыми глазами, а не будущей балериной с железной дисциплиной и сломанными пальцами ног. Балет ломает. Я видел это. И мысль о том, что он может сломать её, вызывала во мне холодную, рациональную ярость. Я бы сжёг все академии мира, чтобы уберечь её от этой боли. Но я также видел свет в её глазах, когда она танцевала. И это был единственный аргумент, который заставлял меня молчать.

Мы просидели так долго, пока её рыдания не сменились тихими всхлипываниями, а затем и вовсе утихли. Музыкальная шкатулка давно умолкла. В комнате стояла тишина, нарушаемая только мерцанием экрана в режиме ожидания.

– Макс, – наконец произнесла она, отстраняясь и вытирая щётки тыльной стороной ладони. – А я видела, что ты подписался на одну девушку.

Она повернулась и посмотрела мне прямо в глаза. В её взгляде не было ничего, кроме чистого любопытства и той пронзительной прозорливости, которой обладают только сёстры. От этого взгляда невозможно было скрыть ни единой эмоции. Она читала меня, как открытую книгу, написанную на знакомом языке.

– Она красивая. И, судя по фото, очень талантливая. Я пролистала пару её постов, – Катя говорила спокойно, изучая мою реакцию. – Она – полная твоя противоположность. И, как я поняла, у неё есть парень. Кто она для тебя?

Вопрос повис в воздухе, острый и неожиданный. Я почувствовал, как внутри всё сжимается – не от вины, а от раздражения. От того, что кто-то, даже она, вторгается в эту тёмную, неоформленную территорию моих мыслей.

– Я не знаю её, – ответил я, и мой голос прозвучал ровнее, чем я ожидал. Холоднее. Я намеренно опустил взгляд на свои руки, сжатые в кулаки. – Мы… мало знакомы. И да, она в отношениях. Её зовут София.

Я сделал паузу, собираясь с мыслями. Картинки всплывали перед глазами. Рыжие волосы, разбросанные по подушке на одном из постов. Скульптуры, грубые и эмоциональные. И глаза – зелёные, с такими глубокими тенями под ними, будто она не спала несколько ночей подряд.

– Она странно притягательная, – продолжил я, и слова текли сами, будто я наконец позволил себе проговорить то, что давно крутилось в голове. – Но от неё исходит энергетика… не такая лёгкая, какой она кажется. Как будто что-то её ломает. Или кто-то.

Я поднял взгляд и встретился с глазами Кати. В них читалось беспокойство.

– И мне хочется взглянуть на этот сломанный вариант. Не просто увидеть трещины. А разобрать всё до основания. До последнего винтика. И собрать заново. Во что-то… сильное. Настолько сильное, что это будет безумно привлекательно. Потому что сейчас она похожа на ту самую вазу, что сегодня разбил отец. Ту, что склеили, но швы всё равно видны. Она держится, но это не настоящее. Ей нужно не склеивание. Ей нужно полное уничтожение старой формы. И перерождение. Из пепла.

Я сказал это без эмоций. Голос был плоским, аналитическим, как если бы я говорил о реконструкции здания или разборе сложного судебного дела. Но в словах сквозила та самая, опасная одержимость, которая иногда просыпалась во мне на ринге – желание довести до предела, чтобы увидеть, что останется.

Катя тяжело вздохнула. Она опустила взгляд на шкатулку, проводя пальцем по потертой крышке.

– Это странно, Макс, – прошептала она. – Она же не механизм. Её нельзя просто… разобрать. Она выглядит хрупкой. Настолько, что может не пережить, если её действительно разобьют.

Она подняла на меня глаза, и они снова были полны слёз, но теперь – от страха. За меня. Она взяла мои большие, исцарапанные костяшками пальцев руки в свои маленькие, изящные ладошки – детские, не знавшие настоящей боли.

– Я просто хочу, чтобы ты был счастлив. А эта девушка… она выглядит как боль. Как чужая боль, в которую ты почему-то хочешь погрузиться.

Я выдержал её взгляд. Внутри что-то дрогнуло – та самая, тщательно охраняемая мягкость, которая просыпалась только рядом с ней и мамой. Но я не позволил ей прорваться наружу. Вместо этого я медленно, очень осознанно разжал свои пальцы из её хрупкой хватки.

– Кать, – произнёс я, и мой голос снова приобрёл ту ледяную, отстранённую ясность, которую она так не любила. – Я никогда не сделаю больно девушке. По крайней мере, не той боли, которую она не сможет вынести. Ты же знаешь меня. Это просто мысли. Интеллектуальный интерес к… повреждённой структуре.

Я откинулся на спинку кресла, создавая дистанцию. Физическую и эмоциональную.

– И она в отношениях. Ты сама сказала. На тех фото они выглядят счастливыми. Чужое счастье – не моя игра. Я могу быть холодным как камень, но я не вандал. Я не разрушаю то, что уже построено. Даже если мне кажется, что фундамент там треснувший.

Это была полуправда. И мы оба это знали. Но Катя, увидев моё закрытое выражение лица, лишь кивнула. Она понимала язык моих замков и барьеров. Потянулась и снова закрыла крышку шкатулки. Музыка умолкла.

– Ладно, – сказала она тихо. – Просто… будь осторожен. Не только с ней. С собой.

Я не ответил. Просто потянулся к пульту и включил какой-то старый мультфильм, который мы обожали в детстве. Яркие краски заполнили экран, зазвучала веселая музыка. Но в воздухе между нами всё ещё висели мои слова – холодные, точные и опасные. Как скальпель в руках хирурга, который ещё не решил, хочет ли он лечить или препарировать.

И где-то глубоко внутри я уже знал ответ. Просто не был готов признаться в этом даже себе. Потому что некоторые вещи, однажды начав разбирать, уже невозможно собрать обратно. Как ту самую хрустальную вазу в гостиной.

Глава 5

Глава 5. Волковы и зеркала

Утро начиналось с рутины, отточенной до автоматизма. Отвез Катю в школу – её лицо в окне машины, всё ещё немного опухшее от вчерашних слез, но уже с тенью улыбки. Помахал ей на прощание, наблюдая, как её стройная фигура растворяется в толпе у входа. Затем – плавный разворот и путь в институт. Нужно было сдать пару отчётов. Я особо не учился, если быть честным. Зубрежка была для тех, кому не хватало интуиции или связей. Я был лучшим на потоке не потому, что ночи напролет корпел над кодексами, а потому что видел структуру права, как отец видел каркас здания, – насквозь. И все это знали. Знало и руководство, и однокурсники. Максим Макаров. Не просто студент. Наследник. Тот, кто уже сейчас, на последнем курсе, тенью присутствует на советах директоров «Макаров Строя». Это знание создавало вокруг меня пространство – не уважения, а осторожной дистанции. Меня это устраивало.

Парковка института в утренние часы была особым микромиром. Здесь кипели страсти посерьезнее учебных. Я припарковал свой чёрный внедорожник на привычном месте и уже собирался выйти, когда заметил знакомую сцену у серебристого спорткара.

Сева. Мой лучший, пожалуй, единственный друг.

Он прижал какую-то блондинку к капоту своей машины. Это нельзя было назвать поцелуем. Это было поглощением. Жестоким, властным, публичным. Его ладонь, широкая, с массивным серебряным перстнем на указательном пальце, вцепилась в её светлые волосы, откинув голову девушки назад, обнажая длинную, бледную линию горла. Другая его рука была задрана под невероятно короткую кожаную юбку, яростно работая под тонкой тканью. Девушка была одета так, словно специально вышла на охоту: рубашка расстегнута до пояса, и из-под кружевного бордового бюстгальтера вырывалась полная, набухшая грудь, розовый сосок напряженно темнел на утреннем солнце. Она стонала, низко, гортанно, её бёдра непроизвольно двигались в такт его пальцам.

Я подошёл беззвучно, оценивая картину со стороны. Затем облокотился на капот рядом от них, так близко, что почувствовал исходящее от их тел тепло и запах – дорогой парфюм, женские духи, пот и возбуждение. Девушка приоткрыла глаза, её взгляд, мутный от страсти, скользнул по мне без узнавания. Мне стало вдруг до тошноты скучно от этой показной, дешёвой похоти.

Наклонившись, я прикусил ее сосок через тонкое кружево. Резко, но без особой жестокости. Просто чтобы проверить реакцию. Проверить грань.

Она вздрогнула, выдохнув: «А-ах!», но её тело лишь сильнее выгнулось навстречу, не к мне, а к его руке, продолжающей свое дело под юбкой. Она даже не посмотрела, кто это сделал. Готовая на всё ради продолжения этого животного спектакля.

Я отпустил, чувствуя на языке привкус дорогой ткани и чужого пота. Отвернулся.

– Мерзость, – проговорил я ровно, обращаясь уже к воздуху, но глядя на Севин профиль.

Это сработало, как ледяной душ. Атмосфера насильственного экстаза дрогнула. Взгляд девушки резко прояснился, сфокусировался на мне. Она замерла, и вдруг её тело выгнулось в настоящей, глубокой судороге. Глаза закатились, из горла вырвался не стон, а что-то вроде хриплого взвизга. Она обмякла на руках у Севы, доведенная до предела и тем, что делал он, и тем холодным, оценивающим взглядом, которым я её облил.

Сева резко выдернул руку из-под её юбки. Пальцы блестели влагой. Он не глядя поднес ладонь к её лицу. Она, ещё не придя в себя, на автомате облизала его пальцы – длинным, чувственным движением языка, с закрытыми глазами, как послушная сука. Сцена была откровенно унизительной и оттого невероятно возбуждающей для определённого типа людей.

– Чёрт, – выдохнул Сева, но в его голосе не было злости, скорее усталое раздражение. Он поправил девушке юбку, шлёпнул её по обтянутой коже заднице – отчётливо, с хлопком. – Проваливай, солнышко. Ты своё отработала.

Девушка, всё ещё дрожа, сползла с капота, на ходу застёгивая рубашку, и, не глядя на нас, заковыляла на каблуках в сторону общежития.

Сева повернулся ко мне. Его лицо, обычно насмешливое и жизнелюбивое, сейчас было искажено гримасой досады.

– Ты отвратителен, – процедил он сквозь зубы, доставая пачку сигарет. – Если хотел присоединиться – так бы и сказал. Зачем влезать, если хочешь просто обломать кайф? Она была на грани.

– На грани чего? Оргазма или самоуничижения? – парировал я, принимая предложенную сигарету. – Слишком просто, Волков. Слишком дешёво. Неинтересно.

Волковы. Сева – Сергей Волков – был моим отражением в кривом зеркале. Мы были кардинально разными, но сшиты из одной, чёрной ткани. Когда они переехали в наш городок, мне было двенадцать, и я уже тогда был замкнутым букой, предпочитающим кулаки словам. Потом появился он – такой же угловатый пацан с дерзким взглядом, который не побоялся врезать мне в лицо, когда я полез на его брата. С той драки всё и началось. Наши семьи сошлись – сначала как деловые партнёры, потом как друзья. Его отец, Артём Волков, держал адвокатскую контору «Волков и Партнеры» – учреждение с безупречной, почти мифической репутацией. Ни одного проигранного дела. Проиграл адвокат – мгновенное увольнение. В их мире не было места слабости. Его мать, Ирина, была… похожа на мою маму внешне – та же утонченная красота, тот же безупречный вкус. Но где мама была тёплым светом, Ирина Волкова была холодным бриллиантом. Ей, как казалось, было глубоко плевать на своих детей, пока они поддерживали фамильный лоск. Она владела сетью дизайнерских салонов по всей стране и была главным покупателем маминых картин – не из любви к искусству, а потому что это было престижно. Картины Анны Макаровой висели в её бутиках, как трофеи.

У Севы была своя иерархия. Старший – однояйцевый близнец Денис. Полная наша противоположность. Золотой мальчик, любимец семьи, отличник. Мы с Денисом существовали в состоянии холодного перемирия – он презирал нашу «дикость», мы с Севой – его «игру в идеальность». А ещё был младший, Ярик – Ярослав. Ему уже восемнадцать. И в этом была главная проблема. Ярик фанатично пытался быть похожим на нас с Севой – те же нелегальные гонки на окраинах, те же подпольные бои. Но делал это с каким-то истеричным надрывом, без нашей расчетливой жестокости. И он докучал Кате. Постоянно. Пытался добиться её внимания дурацкими подарками, «случайными» встречами, демонстрацией своей якобы «опасной» натуры. Катя его терпеть не могла. Меня бесили её страхи за мои бои, а тут еще этот юный псих, который, по её мнению, был моей копией, лез к ней. Это вызывало во мне глухую, тлеющую ярость. Он не был моей копией. Он был пародией. И пародии не имеют права прикасаться к тому, что мне дорого.

Сева, выдохнув дым, снова обернулся ко мне, досада уже сменилась привычной азартной искоркой.

– Ладно, забей. Сегодня вечером – «Панорама». Там будет отвязная тусовка, говорят, первокурсницы арт-фака разогревают атмосферу. Голодные на внимание, адреналин и… на всё остальное. Может, найдешь там свою «загадку» посложнее, – он ехидно ухмыльнулся, намекая на наш прошлый разговор.

Я задумался на секунду. «Панорама» – премиум-клуб в центре, куда пускали по принципу «или лицо, или толщина кошелька». Громкая музыка, дорогой алкоголь и толпа, жаждущая развлечений. Там бывала разная публика, включая студентов из творческих вузов, которые, впрочем, редко отличались глубиной.

– Ладно, – кивнул я, бросая окурок и притопывая его каблуком. – Посмотрим. Но если там будет та же дешёвка, что и утром, – я уезжаю.

– Договорились, – усмехнулся Сева. – А теперь пошли, гений, сдавай свои безупречные отчёты. Денис, кстати, сегодня какую-то презентацию для отца готовит, важные клиенты. Нам туда светить не надо, только нервы трепать.

Отлично, вот отредактированный отрывок, насыщенный эмоциями, интимными деталями и внутренними переживаниями Максима:

-–

Мы направились к главному корпусу. Я мысленно составлял список дел на день. Отчёты. Потом – звонки по инвесторам. А вечером… Вечер в «Панораме» казался предсказуемо скучным – тот же алкоголь, те же навязчивые взгляды, те же разговоры ни о чём. Предсказуемость была отравой.

Но прямо сейчас, среди бела дня, у меня под рукой находилась самая непредсказуемая переменная в этом уравнении. Мысль вонзилась в сознание остро и без предупреждения, сменив скуку на чистое, сосредоточенное любопытство. Зачем ждать вечера? Зачем гадать, придет ли она?

Я резко изменил траекторию, свернув в боковой корпус – корпус искусств. Сева, не задавая вопросов, последовал за мной, уловив перемену в моей энергии. Воздух здесь был другим: пахло глиной, деревом, скипидаром и свободой – тем, чего так не хватало в стерильных коридорах юридического факультета.

Дверь в мастерскую скульптуры была массивной, деревянной. Я толкнул её, и перед нами открылось пространство, залитое северным светом из высоких окон. Повсюду – станки, глыбы мрамора, незаконченные формы, закутанные в мокрую ткань. И люди. Десятки студентов, поглощенных своими мирами. В центре, с видом полководца, стоял Павел Викторович – седовласый, в глиняном фартуке, друг мамы и человек, чью карьеру в этом институте я невольно обеспечил, найдя инвесторов для его программы.

Но мой взгляд проскочил мимо него, выхватив из полумрака единственную нужную точку.

Вот она. Загадка. Сидела на низком табурете перед глиняной абстракцией, напоминавшей сплетение конечностей. В наушниках. Ко мне спиной.

Адреналин, знакомый и желанный, сладко защемило в груди. Несколько девушек у входа зашептались, заметив нас. Сева тут же стал центром их внимания – его харизма работала как магнит. Я же, не отклоняясь от курса, двинулся сквозь мастерскую, как торпеда.

Она не видела меня. Была полностью погружена. В джинсовом комбинезоне, испачканном глиной, и в серой, бесформенной футболке, которая, однако, не могла скрыть того, что я помнил на ощупь: четкий контур лопаток, изгиб тонкой талии, мягкую округлость ягодиц, которую я держал в примерочной. Даже сквозь грубую ткань моё воображение, точное и беспощадное, дорисовывало безупречную форму её небольшой, но упругой груди. Её рыжие волосы, цвет осеннего пламени, были собраны в небрежный пучок, открывая шею – бледную, хрупкую, с пульсирующей у основания голубой жилкой. И там, за мочкой уха, словно тайный знак, – крошечная, изящная татуировка. Цветок. Хрупкость, нанесенная на кожу навсегда.

Она была так мала. Сидя сгорбившись, сосредоточенная на кисти руки, которую лепила, она казалась ещё меньше, почти ребёнком. Моя Катя и та была выше. Эта мысль, это несоответствие её хрупкого тела той буре, которую она вызывала во мне, довело напряжение до предела. Возбуждение стало тяжёлым, навязчивым присутствием, пульсирующим в такт сердцу.

Я больше не мог просто наблюдать.

Резким, почти бесшумным движением я взял свободный деревянный табурет, поставил его прямо позади неё и сел, придвинувшись так близко, что наши тела соприкоснулись. Пахло глиной, её шампунем с запахом апельсина и чем-то еще – чистым, женским теплом. Не думая, я обхватил её руки своими – её пальцы были липкими от глины, холодными. Взяв её кисть в свою, я провёл ею по глиняной форме, поправив линию, сделал её более уверенной, более… властной.

Она вздрогнула всем телом, резко выдохнула – тихий, перехваченный звук. Повернула голову.

И наши губы оказались в сантиметре друг от друга. Её глаза, зеленые, с золотистыми вкраплениями, расширились от шока. Я почувствовал её дыхание на своих губах – тёплое, прерывистое. Придвинулся еще на миллиметр. Она дёрнулась, пытаясь отодвинуться, но её движение лишь сильнее прижало её спину ко мне. И она почувствовала. Почувствовала твердое, недвусмысленное давление моего возбуждения через слои ткани. По её щекам разлился яркий румянец, но в глазах, помимо шока, вспыхнула знакомая искра – та самая, что была в примерочной. Смесь страха и отклика.

– Привет, – тихо сказал я, мой голос прозвучал непривычно низко, почти как шепот.

Не отрывая от нее взгляда, я вытащил один её наушник. Она не сопротивлялась, застыв. Я вставил его себе в ухо.

И мир перевернулся.

Из динамиков хлынула музыка. Чистая, мощная, узнаваемая до боли. Струнные, флейта, волшебство Чайковского. «Спящая красавица». Та самая мелодия, что играла в шкатулке для Кати часом ранее.

Это было слишком. Слишком личное, слишком совпадающее. Как будто судьба нарочно свела все нити в один узел прямо здесь, в её ухе, в моей голове. Контроль, та хрупкая пленка, что сдерживала во мне всё, слетела с треском.

В следующее мгновение я действовал на чистом инстинкте. Резко развернул её табурет, вырвав её из позы. Она вскрикнула от неожиданности. Я подхватил её на руки – она была невесомой, как перо, и вся затрепетала в моих объятиях. Не слушая возгласов вокруг, я понёс её к выходу.

– Сев, подожди тут! – прошипел я другу через плечо.

Он, уже окружённый вниманием, лишь усмехнулся и кивнул, мгновенно оценив обстановку. Он знал, как отвлечь внимание.

– Павел Викторович, – мои шаги гулко отдавались в тишине мастерской, я нёс её, как трофей, – нам нужно поговорить. Десять минут. Верну в целости и сохранности.

Преподаватель, наблюдавший за сценой с каменным лицом, тяжело вздохнул и махнул рукой:

–Иди уже, Макаров.

А она… она не боролась. Не кричала. Она просто смотрела на меня. Её зелёные глаза, огромные на бледном лице, изучали мое лицо с какой-то гипнотической интенсивностью. В них читался не страх, а ошеломленное, почти научное любопытство. Это бесило и возбуждало одновременно.

Я вынес её в коридор и направился к раздевалке. Дверь была не заперта. Я зашёл внутрь, поставил ее на длинную деревянную лавочку, приглушенно хлопнув дверью и задвинув старую железную щеколду. Звук был громким, финальным, в тесном помещении, пахнущем краской, старым деревом и пылью.

Она наконец вышла из ступора.

– Что ты делаешь? – её голос прозвучал хрипло, с явной, нарастающей злостью. Она вытащила второй наушник и потянулась ко мне, чтобы забрать свой.

Лавочка под ней шатко качнулась. Она потеряла равновесие и упала вперед, прямо мне на грудь. На миг я ощутил всю её мягкость, тепло, запах. Она резко выпрямилась, оттолкнувшись, её лицо пылало.

Я сделал шаг вперёд, встал так, чтобы она оказалась между мной и лавочкой, лишив её пространства для маневра. Близость была удушающей, электризующей. Если она снова дотронется до меня, я не ручаюсь за себя. Аккуратно, кончиками пальцев, я вынул наушник из своего уха. Музыка умолкла, оставив после себя звенящую тишину, в которой было слышно наше прерывистое дыхание.

Я смотрел на неё, на её раздраженно сжатые губы, на огонь в зеленых глазах, на ту самую татуировку-цветок, который сейчас казался символом её скрытой стойкости.

– Придёшь сегодня в «Панораму»? – спросил я. Вопрос прозвучал не как приглашение, а как требование. Как вызов.