Читать онлайн Предтечи: Ночь Сварога бесплатно

Часть 1

Он ненавидел этот мир. Не той горячей, эмоциональной ненавистью, что была свойственна его обитателям. Его ненависть была иной. Холодной, как космос между галактиками. Спокойной, как работа хирурга над опухолью. Это была ненависть Порядка к Хаосу.

Стиратель сидел в безупречно чистом, стерильном номере люкс-отеля в Цюрихе. За панорамным окном, от пола до потолка, раскинулся ночной город – идеальный узор из огней, выверенная логика транспортных потоков. На мгновение этот вид доставил ему подобие эстетического удовольствия. Но это был лишь фасад. Он чувствовал то, что скрывалось за ним. Миллионы хаотичных, эгоистичных желаний. Страх, жадность, похоть, зависть. Бессмысленный, бурлящий котёл биохимических реакций, который эти существа называли «жизнью».

Он не был злом в том примитивном, театральном понимании, в котором его представляли люди. Он не желал им страданий ради страданий. Страдание было неэффективным и порождало лишь больше хаоса. Он был санитаром. Садовником, который видит, что прекрасный, идеально спроектированный цветок – Изначальный Замысел – заглушен ядовитым, агрессивным, мутирующим сорняком. И имя этому сорняку было – свобода воли. А его самое уродливое порождение – человечество.

Его мир был другим. Он закрыл глаза, позволив себе на долю секунды прикоснуться к воспоминанию. Не к картине. К ощущению. Ощущение своего мира, своей цивилизации. Это был мир без трения. Мир идеальной синхронности. Их города не строились, а вычислялись, вырастая из первоматерии по заданным математическим формулам. Они не знали одиночества, потому что всегда были частью целого. Не было ни боли, ни страданий. Был лишь вечный, незыблемый, кристально чистый Порядок.

А потом пришли «светлые». Вирус анархии, который они называли «свободой». Они превозносили индивидуальность, которая была лишь замаскированным эгоизмом. Они ценили эмоции, которые были лишь биохимическими сбоями. И они заразили этой болезнью Вселенную.

Земля, или Мидгард, как её называли эти беженцы, была для него особой болью. Это был инкубатор. Последний заповедник, где «светлые» спрятали остатки своих Родов и своё главное оружие – Искру Творца, заложенную в геном этих диких приматов. Они совершили немыслимое кощунство – скрестили своё звёздное семя с местной фауной, породив химеру. Человека. Существо, разрываемое между божественным потенциалом и животными инстинктами. Самое нестабильное и потому самое опасное создание во Вселенной.

Но теперь ситуация изменилась. Появился «узел». Мальчишка-переводчик, чья боль оказалась достаточно сильной, чтобы пробить скорлупу обыденности. И этот мальчишка, ведомый старыми дураками вроде Святозара, подобрался слишком близко к Его главному врагу. К Предтече.

Нельзя было допустить этой встречи. Память Предтечи была оружием. Если она соединится с волей и болью этого мальчишки, может возникнуть резонанс, способный пробудить и других.

Стиратель открыл глаза. Пора было действовать. Но прежде чем заняться мальчишкой, нужно было ослепить поводырей. Он развернул ментальную карту этого региона. Он видел энергетическую сеть планеты не как живую, дышащую систему, а как набор узлов и коммуникаций, которые нужно контролировать. Он сразу нащупал ближайший к поезду активный узел. Яркое, тёплое, уверенное свечение. Хранитель. Один из тех, кто держал рубеж под Красноярском.

Убить? Стереть? Слишком грубо. Слишком очевидно. Есть способ изящнее. Превратить их оружие в своё.

Стиратель сфокусировал свою волю, как линза фокусирует солнечный луч, и протянул к этому узлу тонкую, ледяную нить своего сознания.

Родомир сидел на веранде своего дома в глухом посёлке под Красноярском. Он читал старую, потрёпанную книгу и пил травяной чай, глядя, как за окном начинается снег. Он только что закончил сеанс связи со Святозаром и чувствовал лёгкую тревогу и одновременно надежду. Мальчишка был в пути. Их последняя надежда. Задача Родомира была проста – мысленно «вести» его, прикрывая его ауру от чужого внимания.

Внезапно он почувствовал это. Не звук, не запах. А вторжение. Словно в его тёплый, уютный дом ворвался порыв арктического ветра. Он вскочил, пытаясь воздвигнуть ментальный щит, но было уже поздно. Ледяная игла чужой воли не стала пробивать его защиту. Она обошла её, вплелась в неё, как ядовитая нить в гобелен.

Он не почувствовал боли. Он почувствовал, как мир на мгновение качнулся. И он увидел. Яркое, абсолютно реальное видение. Он увидел поезд, несущийся сквозь ночь. Увидел Алексея, лежащего на верхней полке. Но это был не тот мальчишка, о котором говорил Святозар. От этого исходило едва заметное, но отвратительное тёмное свечение. И он увидел, как это свечение просачивается наружу, заражая спящих пассажиров, как невидимая болезнь.

Видение исчезло. Родомир тяжело дышал. Что это было? Помеха? Атака? Или… правда? Он попытался снова связаться со Святозаром, но канал был пуст. Мёртвая тишина. Он попробовал дотянуться до других узлов сети – то же самое. Он был изолирован.

И тут он услышал голос. Внутри головы. Тихий, спокойный, очень похожий на голос Святозара.

«Видел? – сказал голос. – Тень обманула нас. Они подсунули нам своего. Он несёт заразу. Его нужно остановить. Любой ценой. Но действовать нужно тайно, чтобы не спугнуть тех, кто за ним стоит. Наблюдай. Жди моих указаний. Никому не говори о том, что видел. Это приказ».

Родомир сел. Его сердце бешено колотилось. Сомнения боролись с ужасом. Но видение было таким реальным. А изоляция – абсолютной. Он не знал, что его настоящий канал связи заблокирован, а говорит он по «фантомной» линии, созданной врагом. Он не знал, что стал марионеткой. Он верил, что выполняет свой долг.

Стиратель разорвал контакт. Чисто. Эффективно. Один из ключевых стражей превращён в невольного предателя. Теперь можно было заняться и самим «ключом». Он снова сосредоточился на поезде и начал нашёптывать.

Часть 2

Стук колёс убаюкивал. Мерное покачивание вагона. Запах сырого белья, остывшего чая и чего-то ещё, неуловимо-тревожного. Алексей лежал на своей верхней полке и смотрел в тёмное окно. За ним проносились огни маленьких станций, тёмные леса, заснеженные поля.

Он ехал уже вторые сутки. Он почти не спал. Не потому, что боялся. А потому, что был в странном, взвинченном состоянии. Он был как приёмник, который внезапно начал ловить сотни новых радиостанций одновременно, и этот шум утомлял. Он чувствовал общую атмосферу вагона – смесь усталости, скуки, тихой надежды и глухого раздражения.

Его соседи по плацкарту были обычными людьми. Дембель, ехавший домой. Женщина с ребёнком. И угрюмый вахтовик. Именно от него исходила самая тёмная, самая тяжёлая энергия. Это была не просто злость или усталость. Это была вязкая, застарелая безысходность человека, давно потерявшего всякую надежду. Алексей старался не смотреть в его сторону, но чувствовал его ауру, как холодное, грязное пятно.

На третьи сутки, когда они проезжали Урал, Алексей впервые почувствовал это.

Это было не чувство страха. Это было ощущение… внимания. Пристального, холодного, недоброго взгляда в спину. Он резко сел на полке и оглядел вагон. Все спали. Но ощущение не проходило. Оно было похоже на тонкую ледяную иглу, которая пыталась проткнуть его сознание.

Он вспомнил слова Святозара: «Тень легла на твои следы».

Алексей понял. Охота началась. Он инстинктивно сделал то, чему его никто не учил. Он представил себе тот расколотый валун в лесу, его твёрдость, его древний покой. Он мысленно окружил себя этим камнем, пытаясь создать барьер. Ледяная игла наткнулась на препятствие, отступила, но не исчезла. Она начала искать обходные пути.

И она их нашла.

Часть 3

Вахтовик проснулся от головной боли и знакомого чувства омерзения к себе и ко всему миру. Он лежал на своей боковой полке, и в голове его, как мухи, роились привычные мысли. О долгах. О бывшей жене. О сыне, который не хотел с ним разговаривать. О проклятой вахте, куда ему снова придётся ехать. Беспросветная, серая, бесконечная тоска.

Он потянулся за бутылкой дешёвой водки, которую прятал под подушкой. Сделал большой глоток прямо из горла. Огненная жидкость обожгла внутренности, но не принесла облегчения.

И тут, в этом тумане похмелья и ненависти, он услышал голос. Не ушами. Внутри головы. Тихий, вкрадчивый шёпот.

«Почему он не спит?» – шепнул голос, и вопрос этот показался ему его собственной мыслью.

Мужчина поднял мутный взгляд наверх, на соседнюю полку. Там лежал этот парень. Студент какой-то, наверное. Чистенький, тихий. Не пьёт, не шумит. Просто лежит и смотрит в окно.

«Что он там высматривает в темноте? Кого ждёт? Разве честные люди так себя ведут?» – продолжал шёпот, не утверждая, а лишь задавая вопросы, на которые его собственная озлобленность уже знала ответы.

– Да… – прохрипел вахтовик, и сам не понял, что сказал это вслух. – Не ведут…

«Ты вкалываешь на севере, в грязи и холоде. А такие, как он, живут в своих больших городах. Легко живут. Разве это справедливо? Может, он смеётся над тобой прямо сейчас? Он видит тебя насквозь. Видит, какой ты слабый. Какой никчёмный».

Шёпот был как искусный дирижёр, который находил самые больные струны в душе мужчины и заставлял их звучать. Ревность, зависть, комплекс неполноценности, застарелая обида на весь мир – всё это слилось в один аккорд иррациональной, всепоглощающей ненависти к этому парню. К этому чужаку.

Вахтовик сел. Его взгляд стал сфокусированным. Мутная пелена спала, уступив место холодной, твёрдой решимости. Он больше не был просто несчастным пьяницей. Он стал инструментом.

Он повернулся к своей соседке, полной женщине в цветастом платке.

– …не спит, всё смотрит… пялится… – зашептал он ей, и его слова были уже не его собственными, а эхом того, другого, холодного шёпота. – Глаза, видела, какие у него глаза? Пустые… как у мертвяка…

– Да ладно тебе, парень как парень, может, нездоровится ему, – отмахнулась та, но в её голосе уже не было прежней уверенности. Яд начал действовать.

– Нездоровится… Наркоман, небось, или сектант какой. Едут тут всякие, а потом люди пропадают. Я таких нутром чую. От них беда одна.

Слова были как липкая, ядовитая паутина. Алексей, лежавший наверху, чувствовал, как меняется атмосфера в вагоне. Дембель, который вчера ещё дружелюбно предлагал ему армейские сухари, теперь косился на него с подозрением. Женщина с ребёнком, проходя мимо его полки, инстинктивно прижимала малыша к себе. Он стал изгоем. Чужим. Опасным.

Он понимал, что это иррационально. Но логика здесь не работала. Это было что-то древнее, пещерное. Страх стаи перед тем, кто «не такой». И кто-то очень умело дирижировал этим страхом.

Ночью стало хуже. Алексей проснулся от внезапного чувства удушья. Открыл глаза и замер. Прямо над ним, перегнувшись с соседней верхней полки, нависал вахтовик. Его лицо было в нескольких сантиметрах от его. В тусклом свете ночного светильника Алексей видел его налитые кровью глаза и чувствовал тяжёлый запах перегара.

– Ты кто такой? – прошипел он. – Куда едешь, гнида?

Алексей молчал, сердце ухнуло куда-то в пятки. Он снова попытался выстроить свой ментальный щит, но страх мешал сосредоточиться.

– Я с тобой говорю! – шёпот мужчины был полон угрозы.

В этот момент в конце вагона кашлянул кто-то из пассажиров, и вахтовик отпрянул, бесшумно исчезнув на своей полке.

Алексей больше не мог спать. Он лежал с открытыми глазами до самого утра, слушая, как бешено колотится его сердце. Он понял, что это уже не просто паранойя. Это реальная угроза. Тот, кто охотился за ним, не собирался ждать Абакана. Он решил использовать этих несчастных, запутавшихся людей как своё оружие.

Часть 1

Утро не принесло облегчения. Наоборот, серый, безрадостный свет, пробивавшийся сквозь покрытые изморозью окна вагона, лишь сгустил атмосферу тихого, коллективного безумия. Ночью враждебность была скрытой, она таилась в шёпоте и косых взглядах. Теперь она висела в воздухе открыто, как запах гари после далёкого лесного пожара. Люди больше не перешёптывались. Они молчали. И это напряжённое, тяжёлое молчание, в котором, казалось, скисало молоко, было страшнее любых угроз.

Алексей не спал ни минуты. Он лежал на своей верхней полке, превратившись в натянутую струну, и чувствовал, как невидимая паутина страха и ненависти, сотканная Стирателем, окутывает вагон. Он видел, как Клим, вахтовик, сидит внизу на своей боковой полке. Он не пил. Он просто сидел, прямой, как аршин проглотил, и смотрел в одну точку перед собой. Его лицо было похоже на маску из серого, застывшего воска. Он ждал. И эта неестественная, мёртвая неподвижность была страшнее ночной агрессии. Он был взведённым курком, и палец чужой, холодной воли уже лежал на спуске.

Дембеля, ещё вчера травившие анекдоты и предлагавшие всем армейские сухари, теперь сидели с мрачными, напряжёнными лицами. В их взглядах, направленных на Алексея, не было личной ненависти, лишь холодная, стадная решимость устранить чужеродный элемент. Женщина с ребёнком, та самая, что вчера ещё улыбалась ему, теперь, проходя мимо, плотнее прижимала к себе дитя и ускоряла шаг, словно мимо источника заразы. Даже проводница, обычно равнодушная ко всему, как сфинкс, проходя по вагону, бросила на него взгляд, полный подозрения и неприязни. Яд Стирателя проник во всех. Алексей был больше не человеком. Он был объектом. Угрозой. Причиной необъяснимой, иррациональной тревоги, которую чувствовал каждый, и которую так легко было спроецировать на чужака.

Алексей понял, что до Абакана он не доедет. Его убьют раньше. Здесь, в этой железной коробке, несущейся сквозь бесконечную сибирскую зиму. Его единственным шансом было бежать.

Он начал готовиться. Не двигаясь, лишь глазами, он оценил обстановку. Рюкзак с его немногочисленными вещами лежал в ногах. Это было хорошо. Он мысленно прокручивал план. Дождаться большой станции. Ачинск. Он помнил по карте, что это крупный узел перед поворотом на юг, в Хакасию. Там будет суматоха, толпа, полиция на перроне. Он сможет затеряться. Нужно было продержаться всего несколько часов.

Он попытался снова выстроить свой ментальный щит, как учил его опыт в лесу. Представить себя внутри древнего, незыблемого камня. Но здесь, под давлением десятков враждебных сознаний, щит получался тонким, дрожащим. Он чувствовал, как холодная воля Стирателя, усиленная эмоциями пассажиров, давит на него, ищет трещины. Алексей понял, что его защита – это не неприступная стена. Это скорее плотина, сдерживающая грязный поток. И он чувствовал, как в этой плотине появляются микротрещины.

Поезд начал замедлять ход. За окном промелькнула табличка с названием какой-то маленькой, забытой богом станции. «Алгай. Стоянка 2 минуты». Это был не Ачинск. Слишком рано. Слишком опасно. Перрон был пуст, вокруг – лишь несколько покосившихся домиков и стена тёмного, неприветливого леса. Бежать здесь – значит бежать в никуда.

И в этот момент Клим встал.

Его движения были медленными, какими-то деревянными, словно он был марионеткой, которую дёргают за верёвочки. Он поднял голову и посмотрел прямо на Алексея. В его глазах не было ни злости, ни пьяной ярости. В них была пустая, холодная решимость. Решимость палача, который идёт выполнять приговор.

– А ну-ка, пойдём, выйдем, – сказал он глухо, кивая в сторону тамбура. Его голос был лишён интонаций. – Поговорить надо.

Это был сигнал. Двое дембелей, как по команде, медленно поднялись со своих мест, отрезая Алексею путь к другому выходу. Их лица были напряжены, в глазах – смесь страха и агрессии. Они сами не понимали, что делают, но подчинялись общему порыву, стадному инстинкту, направленному на уничтожение «чужого». Ещё пара мужиков с соседних полок напряглись, их взгляды были тяжёлыми, как свинцовые гири. Ловушка захлопнулась.

– Мне не о чем с вами говорить, – ответил Алексей, стараясь, чтобы голос не дрожал. Он медленно сел, придвигая к себе рюкзак. Сердце колотилось о рёбра, как пойманная птица.

– А я думаю, есть о чём, – Клим сделал шаг к нему. В его руке, которую он до этого держал за спиной, Алексей теперь отчётливо видел нож. Небольшой, складной, с грязной рукояткой, но от этого не менее опасный. – Ты кто такой, а? Чего едешь, людей мутишь?

Поезд дёрнулся и остановился. Двери с шипением открылись, впуская в вагон облако морозного пара.

Это был его единственный шанс. Последний.

Всё произошло в доли секунды. Алексей понял, что драться бесполезно. Их было слишком много, и они были ведомы чужой, нечеловеческой волей. Он сделал то, чего они не ожидали.

Вместо того чтобы сползать со своей полки навстречу Климу, он, с силой оттолкнувшись ногами от стены, прыгнул. Прыгнул через головы опешивших дембелей, прямо в проход. Он приземлился неуклюже, подвернув ногу, но устоял. Боль пронзила лодыжку, но адреналин тут же её заглушил. Он рванул к выходу.

За спиной раздался яростный, удивлённый рёв Клима и матерная ругань. Алексей выскочил в тамбур, дёрнул на себя тяжёлую дверь и выпрыгнул на заснеженный перрон.

Он бежал.

Бежал, не разбирая дороги, прочь от станции, в сторону спасительного, тёмного леса. Снег был глубоким, он проваливался почти по колено, и каждый шаг отдавался острой болью в подвёрнутой ноге. Лёгкие горели от ледяного воздуха. Он не оглядывался, но слышал за спиной тяжёлый топот и пьяные, яростные выкрики.

– Держи его!

– Уйдёт, гад!

Они бежали за ним. Клим и двое дембелей. Остальные остались в вагоне, но их коллективная ненависть, казалось, подталкивала преследователей в спину.

Алексей ворвался в лес. Ветки хлестали по лицу, оставляя на коже горящие царапины. Рюкзак мешал, цеплялся за сучья, но он не бросал его. Там была вся его жизнь. Новая жизнь. Он петлял между деревьями, пытаясь сбить их со следа, уйти с прямой видимости. Он не знал, куда бежит. Он просто пытался оторваться, уйти вглубь, раствориться в этой бесконечной, молчаливой тайге.

Часть 2

За три дня до этого, в трёхстах километрах к востоку от станции Алгай.

Демид сидел на заснеженном крыльце своего зимовья и смотрел, как солнце садится за верхушки вековых кедров. Воздух был чистым, морозным и таким тихим, что, казалось, можно услышать, как звёзды зажигаются на темнеющем небе. Для него, Хранителя Рубежа, тишина была не отсутствием звука. Она была языком. Он слышал, как дышит тайга, как переговариваются между собой деревья, как течёт под землёй энергия, соединяя Места Силы в единую, невидимую сеть.

Он был Стражем. Его дед был Стражем, и прадед тоже. Их Род веками жил на этой земле, охраняя один из подступов к самому главному, самому сокровенному месту – убежищу Предтечи. Они были иммунной системой этой земли. Их задача была проста и неизменна: слушать, наблюдать и не пускать чужих.

Сообщение от Святозара пришло не по рации. Оно пришло как лёгкая рябь на поверхности спокойного озера его сознания. Демид закрыл глаза, настраиваясь на эту вибрацию. Образы и мысли Старейшины были чёткими, но полными тревоги.

«Идёт человек, – думал Святозар, и Демид "слышал" его. – Имя ему Алексей. Он прошёл испытания. Его помысел чист, а боль его велика. Он – Ключ, которого Древний, возможно, ждал. Он сядет на поезд до Абакана. Но Тень уже идёт за ним. Я чувствую её холодное дыхание на его следе. Ты и твои люди должны встретить его в Абакане. Обеспечить безопасный проход до перевала. Дальше поведёшь ты один».

Демид «кивнул» в ответ, посылая волну спокойной уверенности. Задача была ясна. Он уже начал мысленно отдавать распоряжения своим людям – Павлу, Игнату, Михею, таким же Стражам, чьи зимовья были разбросаны по тайге.

Но на следующий день всё изменилось.

Демид проверял силки на рябчиков, когда почувствовал это. Резкий, диссонирующий укол в гармонии леса. Словно кто-то ударил грязным, ржавым гвоздём по серебряному колокольчику. Он замер, прислушиваясь. Сигнал шёл с запада, со стороны Красноярска. Это была агония. Ментальный крик, полный ужаса и пустоты. А потом – тишина. Полная, мёртвая тишина на той частоте, где ещё минуту назад была живая, сильная душа Хранителя.

Родомир.

Демид сжал кулаки. Он понял. Тень нанесла удар. И не по мальчишке. А по тому, кто мог его прикрыть. Это было предупреждение. И объявление войны.

Вечером он снова сел для связи. Он тянул нити своего сознания на запад, вдоль железнодорожной ветки, пытаясь нащупать ауру Алексея. Он нашёл её. Слабую, дрожащую, но упрямую искорку света. А вокруг неё… вокруг неё сгущалась тьма. Демид чувствовал её, как чувствовал приближение бурана. Это была не просто слежка. Это была ментальная удавка, которая медленно, но верно затягивалась на шее мальчишки. Стиратель не собирался ждать Абакана. Он решил сделать свою работу чужими руками, прямо в поезде.

– Не доедет, – прошептал Демид в пустоту.

Он быстро принял решение. План изменился. Ждать в Абакане было бессмысленно. Нужно было идти на перехват.

Он посмотрел на карту. Станция Алгай. Глухомань. Но именно там поезд будет проходить через участок тайги, который был его землёй, его рубежом. Если мальчишка сможет вырваться там, у него будет шанс.

– Павел, Игнат, – мысленно позвал он своих братьев. – Меняем место встречи. Идём к Алгаю. Готовьтесь. Возможно, придётся принять бой.

Он собрал свой рюкзак. Ружьё, патроны с солью и серебром, нож, фляга с отваром, кусок вяленого мяса. Ничего лишнего. Он вышел из зимовья и, не оглядываясь, растворился в лесу, двигаясь с лёгкостью и скоростью рыси. Он шёл не по тропам. Он шёл по линиям силы, которые видел только он. Он шёл спасать Ключ.

Часть 3

Алексей бежал, пока хватало сил. Пока адреналин заглушал боль. Но постепенно силы начали его оставлять. Дыхание превратилось в хрип, ноги стали ватными, а боль в лодыжке – невыносимой. Он споткнулся о скрытый под снегом корень и рухнул лицом в сугроб, задыхаясь, глотая снег вместе с воздухом.

Он лежал так с минуту, абсолютно опустошённый. Крики за спиной стихли. То ли они отстали, то ли решили не лезть в глухую чащу. Он с трудом перевернулся на спину и посмотрел наверх, на серые, равнодушные небеса, видневшиеся сквозь чёрные, переплетённые ветви деревьев.

Всё. Конец.

Он сбежал из одной ловушки, чтобы угодить в другую, ещё более страшную. Один. Посреди сибирской тайги. Без еды, без карты, без связи. С подвёрнутой ногой. Его найдут. Не люди, так звери. Или он просто замёрзнет здесь, под этой сосной. Отчаяние, холодное и липкое, начало окутывать его, парализуя волю. Хотелось просто закрыть глаза и больше не просыпаться.

И тут он вспомнил. Он вспомнил не слова Святозара, не руны. Он вспомнил ощущение. Ощущение живого, дышащего леса, которое он испытал на той поляне. Он вспомнил, как его собственное дыхание стало частью дыхания деревьев.

«Не сдавайся», – сказал он сам себе. Голос был едва слышным шёпотом, но он прозвучал в этой тишине, как набат. Он заставил себя сесть. Осмотрел ногу. Лодыжка распухла и начала синеть. Плохо. Он сорвал с рюкзака лямку и туго перетянул голеностоп, морщась от боли. Это не вылечит, но хотя бы даст немного стабильности.

Он встал, опираясь на ствол дерева. И пошёл. Вернее, побрёл, хромая и опираясь на толстую ветку, которую использовал как посох. Он не знал, куда идёт. У него не было цели. Единственной его целью было – двигаться. Не останавливаться. Не дать холоду и отчаянию победить. Каждый шаг был пыткой. Каждый шаг был маленькой победой над смертью.

Он шёл несколько часов, которые показались ему вечностью. Лес вокруг становился всё гуще, всё дремучее. Солнце, так и не показавшись, начало клониться к закату, и между деревьями залегли длинные, синие тени. Становилось холоднее. Алексей понимал, что если он не найдёт укрытия до ночи, он не выживет.

Он уже был на грани. Силы окончательно покинули его. Он остановился, прислонившись к стволу огромной, в три обхвата, сосны. Сознание начало мутнеть. Перед глазами поплыли цветные круги. «Вот и всё, – подумал он отстранённо. – Прости, мама. Папа. Аня. Я не смог…»

Медленно он начал сползать по стволу на снег, как вдруг услышал хруст ветки. Он замер, и остатки адреналина ударили в кровь. Сердце ухнуло вниз. Неужели нашли? Он попытался встать, схватиться за свой импровизированный посох, но тело не слушалось.

Из-за дерева напротив вышел человек.

Он был высок и плечист, одет в простую овчинную безрукавку поверх толстого свитера и потёртые ватные штаны. На ногах – добротные, не знавшие сносу валенки. Лицо, обветренное и загорелое, было обрамлено густой седой бородой, а из-под меховой шапки смотрели спокойные, ясные глаза цвета зимнего неба. В руках он держал старое, но ухоженное охотничье ружьё.

Он не выглядел удивлённым. Он смотрел на Алексея так, словно нашёл то, что давно искал.

– Заблудился, милок? – спросил он. Голос у него был низкий, с рокочущими, басовитыми нотками, как камни, перекатывающиеся на дне быстрой реки. – А мы уж тебя заждались. Святозар говорил, что ты можешь прибыть не по расписанию.

Алексей смотрел на него, не в силах вымолвить ни слова. Это был один из тех, кто должен был встретить его в Абакане. Они нашли его. Или… ждали здесь.

– Меня… преследовали, – выдохнул он, и изо рта вырвалось облачко пара.

– Знаем, – просто кивнул охотник. – Чуяли. Тьма за тобой по пятам шла. Но на нашу землю ей ход заказан. Пойдём. До зимовья недалеко. Тебе нужно согреться. Меня Демидом звать.

Он подошёл, легко, одним движением, подхватил Алексея под руку, перекинул его руку себе на плечо и помог встать. От него пахло лесом, дымом и чем-то ещё – спокойной, уверенной силой. Силой человека, который был здесь хозяином.

Опираясь на крепкое плечо Демида, Алексей сделал первый шаг. И понял. Это было третье испытание. Последнее. Незапланированное. Испытание волей к жизни. И он его, кажется, прошёл.

Часть 1

Время для него не текло. Оно было.

Он сидел в центре своей хижины, в позе, которую не менял, казалось, уже несколько солнечных циклов. Его физическое тело, уплотнённая волей энергия, было лишь якорем, удерживающим его в этой плотной, медленной реальности. Настоящий он был везде и нигде. Он был тишиной между ударами сердца спящего в берлоге медведя. Он был вековым молчанием гранитных скал, хранящих память о леднике. Он был светом далёкой звезды, который только сейчас достиг этой планеты, неся в себе весть о событиях, случившихся, когда на Мидгарде ещё не было даже первичного океана.

Для него не существовало прошлого, настоящего и будущего в том линейном, примитивном понимании, в котором жили обитатели этого мира. Он видел время как объём, как гигантское, многомерное Древо, где каждая ветвь, каждый лист существовали одновременно. Он мог, сосредоточив волю, коснуться любого момента: вот он видит, как первые аминокислоты сшиваются в сложные цепи в тёплой воде у подводных вулканов; вот он наблюдает за неуклюжими, отважными шагами Тиктаалика, выползающего на пустынный берег; вот он с безграничной скорбью смотрит, как огненный дождь, посланный нетерпеливой волей Стирателя, обрушивается на мир гигантских ящеров.

Всё это было не воспоминанием. Оно было частью его. Он был Памятью.

И в этой безграничной, всеобъемлющей памяти он был бесконечно, космически одинок.

Иногда, в моменты особо глубокого погружения, он позволял себе прикоснуться к самому больному, к тому, что было до всего этого. К Дому. Он не видел картин. Он вспоминал ощущения. Ощущение абсолютного единства, когда не было «я» и «они», а было лишь всеобщее, сияющее «Мы». Ощущение мира, сотканного из чистого света и гармоничной музыки, где мысль мгновенно становилась формой, а знание было разлито в самой ткани пространства. Мир без трения. Мир без потерь. Мир, где Порядок был не целью, а естественным состоянием, как дыхание.

Он помнил Великий Спор. Не как перепалку, а как раскол самой реальности. Он помнил, как его великий оппонент, тот, кого теперь звали Стирателем, впервые озвучил свою философию. Философию хирурга, смотрящего на живой, цветущий, непредсказуемый сад и видящего в нём лишь хаос, ошибки и сорняки, подлежащие стерилизации. Стиратель не был злом в его примитивном понимании. Он был воплощением абсолютного, стерильного, мёртвого Порядка. Он искренне верил, что свобода воли, эмоции, сама непредсказуемость жизни – это болезнь, вирус, который нужно искоренить, чтобы Вселенная могла достичь своего идеального, математически выверенного совершенства.

Они проиграли тот спор. Не потому, что были слабее. А потому, что их философия Жизни не позволяла им использовать методы Стирателя. Нельзя защищать сад, сжигая его дотла. Большинство его сородичей, Архитекторов Света, либо погибли, либо были вынуждены «раствориться» в высших мерностях, уйдя из физических миров, чтобы сохранить свою суть.

А он остался.

Это был его выбор. Его добровольная жертва. Он видел, как на этой маленькой, сине-зелёной планете на окраине галактики его ученики, Сеятели из Даарии, попытались создать последний оплот Света. Он видел, как они потерпели поражение, но не были сломлены. И он понял, что этот мир, Мидгард, станет последним полем битвы. И он приковал себя к нему, став его невидимым Хранителем. Якорем, который своей волей не давал Стирателю окончательно опрокинуть эту чашу весов.

Он был маяком, который светил во тьме тысячелетий. И он ждал. Ждал корабля, который сможет пойти на его свет.

Его Хранители. Его далёкие, любимые, несовершенные дети. Он чувствовал их, как садовник чувствует каждое дерево в своём саду. Он видел их верность, их мужество, их тихую, упрямую борьбу. Он видел, как Святозар, мудрый и осторожный, пытается пробить информационную блокаду через науку, используя профессора Рихтера. Он видел, как эта попытка провалилась, и с болью ощутил, как Стиратель стирает душу немецкого учёного, превращая её в ничто. Он чувствовал, как гаснет жизнь Родомира под Красноярском, и как его предсмертный крик ужаса отдаётся в ноосфере планеты. Он чувствовал их всех. Они были его иммунной системой. Но он знал, что иммунитет ослаб. Что болезнь прогрессирует.

И он чувствовал приближение бури. Стиратель активизировался. Он больше не действовал тайно. Он шёл ва-банк. И Предтеча знал, почему.

Потому что появился Ключ.

Он «протянул» тончайшую нить своего сознания через сотни километров тайги. И нашёл его. Не как точку на карте, а как ощущение. Он «увидел» мир глазами Демида, своего верного, молчаливого Стража. Он почувствовал холод снега, запах хвои и увидел измождённую фигуру, почти рухнувшую у подножия сосны. Он прикоснулся к ауре этого человека, ведомого Демидом, осторожно, как к крылу бабочки. И увидел всё.

Он увидел мальчика, раздавленного горем. Увидел его поиски, его отчаяние, его отказ верить в небытие. Он увидел его чистоту. Ту самую, редчайшую чистоту помыслов, когда человек ищет не силу, не власть, не отмщение, а лишь ответ. Его боль не озлобила его, а превратилась в топливо для поиска Истины.

Затем он увидел его кровь. Не физическую, а энергетическую матрицу. И он был поражён. В генах этого мальчика, через сотни поколений, сохранилась такая высокая концентрация «Звёздной Крови», такой чистый, неискажённый код Древних, какого он не встречал уже много веков. Он был идеальным «приёмником».

И, наконец, он увидел его дух. И увидел там нечто, чего не мог предвидеть ни один расчёт. Несокрушимое, почти безумное упрямство. Волю, которая, даже будучи на грани полного истощения, отказывалась сдаваться.

И Предтеча понял. Это не он его нашёл. Это сама Вселенная, сама Жизнь, в критический момент, когда силы Тьмы почти одержали верх, создала это уникальное, почти невозможное сочетание. Чистая Кровь, дающая возможность принять. Великая Боль, пробившая скорлупу восприятия. И Чистый Помысел, защищающий от соблазнов. Алексей был не просто очередным кандидатом в Хранители. Он был последним шансом.

Предтеча знал, что его собственная сила, привязывающая его к этому миру, иссякает. Каждое столкновение со Стирателем, каждая попытка стабилизировать поле планеты отнимала у него частицу той энергии, что он копил веками. Он больше не мог быть пассивным Архивом. Память нужно было спасать. Не на кристаллах, которые можно уничтожить. А в живом носителе.

И он решился на самое опасное действие за все эоны своего одиночества. На полную, форсированную «перезапись» ключевых архивов своей Памяти в сознание этого смертного.

Он знал, чем рискует. Разум мальчика мог просто сгореть, не выдержав такого потока. Превратиться в пепел. Но другого выхода не было. Ждать, пока родится и вырастет новый, идеальный Хранитель, времени уже не оставалось. Нужно было действовать здесь и сейчас.

Именно поэтому он не мог просто вывалить на него всё. Он должен был подготовить его. Откалибровать. Расширить его сознание, как кузнец раздувает меха, прежде чем ударить молотом по металлу. Каждое погружение, которое он готовил для Алексея, было не просто уроком истории. Это было необходимым этапом форматирования.

Рождение планеты научит его сознание мыслить вечностью, превратив личную боль в песчинку. Упрямство первой жизни, вышедшей на сушу, подарит его духу волю к борьбе. Знание о первом преступлении Стирателя станет для его разума прививкой от лжи. А величие истинных Предков наполнит его сердце ответственностью и гордостью.

И только потом, когда сосуд будет готов, я начну передачу. Я сделаю его собой. Не по силе, но по Памяти.

Предтеча закончил свою медитацию. Он открыл глаза. Его хижина, его убежище, казалась ему сейчас одновременно и крепостью, и клеткой. Он посмотрел на пустую лавку у огня. Он знал, что скоро она не будет пустой. Он чувствовал их приближение. Демид, его верный, молчаливый Страж, вёл Ключ к замку.

Он медленно поднялся. Его огромное, сотканное из света тело, казалось, заполнило собой всё пространство хижины. Он подошёл к стене, провёл по ней рукой, и дерево на мгновение стало прозрачным. Он увидел их. Две маленькие фигурки, идущие по заснеженному склону. Они будут здесь через час.

А за ними, далеко на западе, он чувствовал другую волю. Холодную, яростную, целеустремлённую. Стиратель понял, что его план с поездом провалился. И он шёл сюда. Лично.

Гонка выходила на финишную прямую.

Предтеча снова сел. Он должен был быть абсолютно спокоен. Абсолютно сосредоточен. Вся его многовековая мудрость, вся его воля, вся его вера в Жизнь сейчас были сфокусированы на одной задаче. Подготовить и провести самый важный разговор в истории этого мира.

Он ждал. Последний Свидетель на Краю Времён. Ждал мальчика, в чьей душе должна была решиться судьба этой планеты.

Часть 2

Сон в зимовье был не просто отдыхом. Это было исцеление. Алексей провалился в глубокую, тёмную, лишённую сновидений пустоту, и его измотанное тело, его истерзанное сознание, казалось, были погружены в целительный бальзам самой Земли. Когда он проснулся, боль в лодыжке почти утихла, а в голове была кристальная, звенящая ясность, какой он не чувствовал уже много лет.

Демид уже был на ногах. Он молча протянул Алексею кружку с дымящимся, горьковатым отваром и кусок вяленого мяса. Они поели в тишине, нарушаемой лишь треском огня в каменке.

– Готов? – спросил Демид, когда они закончили.

Алексей кивнул. Он был готов.

– Путь займёт остаток дня, – сказал Демид, надевая свою овчинную безрукавку. – Идти будем тихо. Он уже близко. Враг. Он прочёсывает эфир, ищет тебя. Но эта земля его не пускает. Она стара, и она помнит Первых. Она помогает нам. Скрывает нас. Но ты тоже должен помочь.

Он посмотрел на Алексея своими ясными, пронзительными глазами.

– Всё, чему ты научился в лесу у Святозара, – сейчас понадобится. Не думай о прошлом. Не думай о будущем. Будь здесь. Будь тихим. Не "шуми" своими мыслями. Твой страх, твоя злость, даже твоя бурная радость – для него это как яркие вспышки в темноте. Ты должен стать невидимым. Раствориться в лесу. Я буду твоим проводником. Но идти придётся тебе самому.

Они вышли из зимовья. Демид забросал вход лапником так, что через час никто бы и не догадался, что здесь есть человеческое жильё. Он не пошёл по тропе. Он просто шагнул в чащу, и Алексей последовал за ним.

Первые несколько часов были адом. Алексей, городской житель, пытался не отставать от этого лесного человека, который двигался с лёгкостью и скоростью рыси. Он проваливался в снег, цеплялся за ветки, спотыкался о корни. Его дыхание было рваным, мысли – хаотичными. Он злился на себя, на свою слабость, на этот глубокий снег.

– Тише! – резко обернулся Демид. Он не повысил голоса, но слово ударило, как хлыст. – Ты шумишь.

– Я иду так тихо, как могу, – прохрипел Алексей.

– Я не про ноги, – Демид ткнул пальцем ему в лоб. – Я про это. Ты "кричишь" на весь лес. Твоё раздражение, твоя усталость – это маяк. Успокойся. Перестань бороться с лесом. Стань его частью. Дыши вместе с ним.

Он показал ему, как это делать. Как согласовывать ритм своего дыхания с шумом ветра в кронах. Как делать шаг не "в" снег, а "на" него, перенося вес тела плавно, как волк. Как смотреть не прямо перед собой, а "сквозь" деревья, охватывая взглядом всё пространство сразу.

Это было невероятно сложно. Разум Алексея, привыкший постоянно анализировать, протестовал. Но он старался. Он вспоминал своё состояние на той поляне у расколотого валуна. Он слушал.

И постепенно мир начал меняться.

Он начал чувствовать. Он чувствовал, как под снегом, в глубокой спячке, бьётся сердце медведя. Он чувствовал, как в нескольких километрах от них передвигается стадо лосей. Он чувствовал тёплые потоки энергии, идущие от земли в «местах силы», и холодные, застойные зоны в оврагах. Лес перестал быть просто набором деревьев. Он стал живым, дышащим, мыслящим организмом. А Алексей – его крошечной клеткой. Он перестал бороться. Он начал доверять. Лесу. Демиду. Самому себе.

Они шли весь день, почти не останавливаясь. И чем дальше они углублялись в тайгу, тем сильнее менялся мир вокруг. Деревья становились выше, древнее. Их стволы, покрытые узорами из мха и лишайников, были похожи на письмена, которые создавала сама природа. Воздух стал плотнее, казалось, он звенит от скрытой, мощной энергии. Алексей чувствовал, что они пересекли невидимую границу, вошли в Заповедную землю. В место, которое не принадлежало современному миру.

На закате Демид вывел его на невысокий скалистый уступ, с которого открывался вид на долину. И Алексей замер, забыв про усталость и холод.

Внизу, в широкой, идеально круглой долине, лежало озеро. Его форма была настолько совершенной, что казалась неслучайной, словно сама земля здесь сложилась в чашу, чтобы отразить всё небо целиком. Вода была тёмной, почти чёрной, гладкой, как обсидиан. И в ней, как в зеркале, неподвижно застыли низкие, свинцовые облака, подсвеченные последними, багровыми лучами заходящего солнца. А на противоположном берегу, у самой воды, стоял дом.

Тот самый дом из его поисков. Тот, что был на старых картах. Сруб из тёмного, почти чёрного от времени дерева, с простой двускатной крышей. Из трубы вился тонкий, едва заметный дымок.

Это было оно. Место. Конец его долгого, пятилетнего пути.

Демид остановился рядом с ним. Он положил свою тяжёлую, тёплую руку ему на плечо.

– Всё. Я довел. Вон твой путь.

– А вы? – спросил Алексей, не в силах отвести взгляд от дома. Он казался центром этого мира, точкой, вокруг которой вращалась вся долина, весь лес, всё небо.

– Моё место здесь. На страже, – ответил Демид. – Нам нельзя пересекать этот рубеж. Эта земля сама себя хранит, и чем меньше на ней наших следов, тем лучше. Он не любит лишнего «шума».

Он посмотрел на Алексея, и в его глазах цвета зимнего неба Алексей впервые увидел что-то похожее на улыбку.

– Ты хорошо шёл, Алексей. Тихо. Ты готов. Иди смело. Не бойся. Он ждёт тебя.

Алексей хотел сказать ему «спасибо», но слово показалось ему слишком мелким и недостаточным для всего, что этот молчаливый, сильный человек для него сделал. Он просто кивнул, чувствуя ком в горле.

Демид кивнул в ответ, развернулся и беззвучно растворился в лесу, словно был не человеком, а его духом.

Алексей остался один. Один на один с этим невероятным пейзажем, с этой оглушающей тишиной и с гулким биением собственного сердца.

Он начал спускаться с уступа. Путь вокруг озера занял, наверное, около часа, но для него он растянулся в вечность. Каждый шаг был шагом в новую жизнь. Он шёл по заросшему берегу, перепрыгивая через скользкие, похожие на змей корни и проваливаясь в мягкий, пружинящий мох. Он вспоминал всё. Свою прошлую, счастливую жизнь. Чёрный день её конца. Звук дождя по крышке. Годы пустоты. Книги, архивы. Встречу со Святозаром. Испытание тишиной в лесу, когда он чуть не сошёл с ума. Испытание знанием, когда руны на экране начали оживать. Побег из поезда. И этот путь через тайгу, который научил его слушать мир.

Каждый шаг был итогом. Каждое событие вело его сюда, к этому тёмному дому на берегу чёрного озера.

И вот он стоял перед ним. Дом был ещё древнее, чем казался издали. Брёвна были покрыты сетью глубоких трещин, но казались прочными, как камень. Из трубы всё так же вился дымок, пахнущий смолой и чем-то ещё, незнакомым, пряным. Алексей стоял с минуту, пытаясь унять дрожь в руках и ногах. Пять лет. Пять лет он шёл к этой двери. Всё, что он пережил, всё, что он потерял, вело его к этому моменту. Он глубоко вздохнул, вбирая в себя холодный, чистый, звенящий воздух. И поднял руку, чтобы постучать.

Костяшки пальцев гулко ударились о старое, твёрдое, как кость, дерево. Звук показался ему оглушительным в этой вселенской тишине.

Дверь медленно, без малейшего скрипа, открылась сама.

Изнутри пахнуло теплом, сухими травами и озоном, как после грозы.

– Входи, Алексей. Я ждал тебя.

Голос был спокойным, глубоким, без возраста. Он шёл не из какого-то конкретного места, а словно бы из самого сумрака комнаты. Алексей шагнул через порог. Дверь за ним так же беззвучно закрылась.

Внутри было просторно и просто. В огромной каменной печи, занимавшей почти всю стену, плясал огонь, освещая грубо сколоченный стол, две длинные лавки и бесчисленные стопки книг, аккуратно сложенные вдоль стен. Книги были древними, в кожаных и деревянных переплётах, некоторые были просто свитками, перевязанными бечёвкой. В самом тёмном углу комнаты, в высоком кресле у огня, спиной к входу, сидел человек.

Алексей замер, не решаясь сделать ещё шаг.

– Садись, – сказал человек, не оборачиваясь. Его голос был как рокот далёкого океана. – Путь был тяжёлым. Особенно последняя его часть.

Алексей медленно подошёл и сел на лавку напротив стола, опуская рюкзак на пол. Его сердце, до этого колотившееся как бешеное, вдруг успокоилось. Рядом с этим существом суета и страх казались неуместными, детскими.

Человек в кресле медленно повернулся.

И Алексей увидел его.

Он был стар. Невероятно, немыслимо стар. Его лицо было похоже на карту древней, высохшей земли. Морщины, глубокие, как русла рек, избороздили его кожу. Длинные, абсолютно седые волосы были перехвачены на затылке простым кожаным ремешком. Но глаза…

Его глаза были цвета бездонной, светящейся бирюзы. Радужка была огромной, и вся она, казалось, сияла изнутри, а в её глубине искрились мириады крошечных точек, как далёкие звёзды. Но если всмотреться дольше, затаив дыхание, можно было увидеть нечто невообразимое. Зрачок был не просто чёрной точкой. Он был окном. Окном в бесконечность. В нём, как в миниатюрной модели мироздания, медленно кружились, сменяя друг друга, спирали галактик, вспыхивали и гасли туманности, проносились кометы. Это была не одна Вселенная. Это было множество Вселенных, бесконечный калейдоскоп рождающихся и умирающих миров. В них не было ни старческой усталости, ни мудрости в человеческом понимании, ни холодного безразличия. В них была глубина. Бесконечная, живая, пульсирующая глубина космоса в ясную ночь. Смотреть в эти глаза означало смотреть в лицо самой Вечности.

Это был он. Предтеча.

– Вы… вы знаете? – прошептал Алексей, не в силах вымолвить больше ни слова.

– Я чувствовал, – ответил Предтеча. – Я чувствовал, как он нащупывал тебя. Как пытался использовать умы спящих, чтобы остановить тебя. Он недооценил тебя. И он недооценил тех, кто вёл тебя.

Он протянул Алексею простую глиняную кружку с дымящимся отваром.

– Пей. Это снимет остатки его яда и успокоит дух.

Алексей взял кружку. Напиток был горьким, но тепло мгновенно разлилось по телу, унимая последнюю дрожь.

– Кто это был? – спросил он. – В поезде… это было не просто внушение. Это было… что-то живое. Злое.

– Ты почувствовал его прикосновение, – кивнул Предтеча. – Его имя не имеет значения. Его суть – Порядок, доведённый до абсолюта. Порядок, в котором нет места хаосу жизни. Он – Стиратель, который считает ваш мир сорняком, подлежащим уничтожению. Он действует тихо, стирая память, подтасовывая историю, сея сомнения. Твой поиск, твоё упорство заставили его выйти из тени. Ты стал для него угрозой.

Алексей смотрел на свои руки. Я, простой переводчик, угроза для какого-то древнего космического существа? Это не укладывалось в голове.

– Но почему я?

– Потому что в тебе сошлись три вещи, – ответил Предтеча, глядя в огонь. – Чистая кровь, великая боль и чистый помысел. Кровь дала тебе возможность услышать зов. Боль дала тебе силы, чтобы идти. А чистота помыслов не позволила свернуть на тёмную тропу. Ты искал не власть, а ответ. Это сделало тебя идеальным… проводником. Идеальным сосудом для знания, которое он так хочет уничтожить.

Он посмотрел на Алексея.

– Теперь ты понимаешь, что это не просто разговоры у камина? Придя сюда, ты вступил в войну. И стал главной мишенью для нашего врага. Пути назад нет. Ты всё ещё хочешь знать, что там, за чертой?

Алексей думал о своей семье. О той простой, счастливой жизни. Она была разрушена. Но теперь он понимал, что его личная трагедия – лишь крошечное эхо в огромной, древней войне. И его поиск ответа – это не просто эгоистичное желание. Это мой долг. Мой способ дать отпор той тьме, что разрушила мой мир.

– Да, – твёрдо сказал он. – Больше, чем когда-либо.

Предтеча медленно кивнул, и в его глазах Алексей впервые увидел что-то похожее на одобрение.

– Хорошо. Тогда слушай внимательно. Я не буду просто отвечать на твои вопросы. Это бессмысленно. Я покажу тебе. Я погружу твоё сознание в свою память, и ты увидишь всё моими глазами. Рождение этого мира. Рождение жизни. Приход твоих предков и их врагов. Но это опасно. Твой разум может не выдержать. Каждое погружение будет оставлять на тебе след. Ты готов к этому?

Алексей почувствовал, как внутри него разгорается огонь. Не страх. А огромное, всепоглощающее любопытство, которое было сильнее любого страха.

– Готов, – ответил он без колебаний.

– Тогда начнём, – сказал Предтеча. – Начнём с самого начала. С того, как из огня и хаоса родилась сцена для нашего долгого спектакля.

Он прикрыл глаза, и Алексей почувствовал, как комната вокруг него начинает плыть. Тепло отвара, гул огня, тишина дома – всё слилось в единый поток, который подхватил его и понёс… назад. В самое начало времён.

Часть 1

Тепло отвара, ещё мгновение назад согревавшее ладони и разливавшееся по телу, начало уходить. Оно не просто исчезало, оно сменялось холодом. Не тем живым, морозным холодом тайги, а иным – глубоким, всепроникающим, абсолютным. Алексей почувствовал, как комната вокруг него теряет свои очертания. Стены хижины, сложенные из древних, просмолённых брёвен, поплыли, словно были нарисованы акварелью на мокрой бумаге. Треск огня в печи перестал быть звуком, он превратился в низкий, вибрирующий гул, который шёл не снаружи, а рождался где-то в самом центре его существа.

Он инстинктивно попытался вцепиться в реальность. Попытался сжать кулаки, но не нашёл пальцев. Хотел закричать, но не было лёгких, чтобы набрать воздух. Паника, острая и ледяная, пронзила его. Это было самое страшное ощущение, которое он когда-либо испытывал, страшнее погони в лесу, страшнее ножа в руке вахтовика. Это был ужас небытия. Он терял себя. Ощущение рук, ног, дыхания, самого веса своего тела – всё это таяло, как снег на горячей ладони. Он был точкой. Точкой сознания, летящей в бездонную, чёрную пропасть.

«Ты не тонешь. Ты учишься дышать вечностью», – прозвучал голос Предтечи. Он был не голосом. Он был мыслью, которая не принадлежала Алексею, но была кристально ясной на фоне его панического хаоса. Голос был якорем, брошенным в штормящий океан его сознания. «Ты не тело, Алексей. Ты – сознание, облачённое в тело. Сейчас ты просто снимаешь свой самый грубый, самый тяжёлый скафандр. Перестань барахтаться. Доверься. Смотри, даже если у тебя нет глаз».

Алексей вцепился в этот голос, как утопающий в спасательный круг. Он перестал бороться. Он позволил себе падать. И падение прекратилось. Он завис.

Он был точкой в предвечной, вибрирующей пустоте. Тьма вокруг не была мёртвой. Она была живой, плотной, как бархат. Она была наполнена потенциалом, как заряженное статическим электричеством облако перед грозой. Он мог чувствовать её вкус – вкус металла и озона. Он мог слышать её музыку – низкий, всепроникающий, бесконечный гул, похожий на дыхание спящего исполина. Это была колыбель Вселенной. Первозданный Океан Ничто, в котором уже дремало Всё.

Он был здесь один. И в то же время он был частью всего этого. Его личное «я», его память об Алексее Романове, о его горе, о его семье – всё это съёжилось, стало крошечным, почти неразличимым ядрышком внутри его нового, безграничного самоощущения. Он был Свидетелем. И представление начиналось.

Часть 2

«Смотри», – прозвучал голос-камертон Предтечи.

И тьма перестала быть однородной. В немыслимой дали, там, где не было ни верха, ни низа, она начала редеть. Пространство зашевелилось. Гигантское, исполинское облако пыли и газа, размером в световые годы, подсвеченное тусклым светом далёких, уже угасающих звёзд предыдущего мира, начало медленно, но неумолимо сжиматься под действием собственной гравитации. Это было похоже на космический водоворот, в который втягивались целые туманности.

Это была увертюра. Величественная, медленная, полная скрытой мощи. Алексей чувствовал, как нарастает напряжение. Как в центре этого вихря материя уплотняется, разогреваясь до немыслимых температур.

А затем сердце этого гиганта зажглось.

Это не было взрывом. Это был первый удар. Первый вдох. Новорождённая звезда – их Солнце – вспыхнула ослепительно-белым, яростным светом, разметав во все стороны остатки газа и пыли. И симфония творения перешла в свою яростную, огненную часть – аллегро фуриозо.

Сознание Алексея неслось сквозь этот адский хоровод. Он больше не был сторонним наблюдателем. Он был внутри. Он пролетал сквозь раскалённые облака водорода, уворачиваясь от летящих камней размером с континент. Он видел, как миллионы и миллионы частиц – от микроскопических пылинок до ледяных глыб – сталкиваются, слипаются, как снежинки, образуя гигантский, огненный снежный ком, который катится по Вселенной, пожирая всё на своём пути. Это был жестокий, хаотичный танец созидания, где право на жизнь получал тот, кто был массивнее. Протопланеты, ещё жидкие и рыхлые, сталкивались и сливались в одно целое, порождая вспышки света, видимые на миллионы километров, и выбрасывая в космос фонтаны расплавленной породы.

Здесь не было времени в привычном ему понимании. События, разделённые миллионами лет, происходили одновременно, как мазки на гигантском полотне. Он видел, как формируются газовые гиганты, жадно пожирающие всё вокруг себя, и как ближе к центру, в зоне обжигающего звёздного ветра, рождаются планеты поменьше, каменистые и плотные.

И вот, в центре этого вихря, она начала обретать форму. Земля. Гея.

Это была не та голубая, мирная планета, которую он видел на фотографиях. Это был шар кипящей лавы, адский, бурлящий океан расплавленного камня. Её поверхность непрерывно менялась, вздуваясь гигантскими пузырями и разрываясь огненными фонтанами. Небо, если его можно было так назвать, было затянуто плотной, ядовитой пеленой из паров серы, углекислого газа и других соединений. И на эту раскалённую колыбель непрерывно, как град, сыпались метеориты – остатки строительного мусора Солнечной системы. Каждый удар порождал ослепительную вспышку и оставлял на поверхности новый огненный кратер.

Алексей чувствовал её жар. Он чувствовал её ярость. Это была первобытная, необузданная мощь. И посреди всего этого хаоса он ощутил не страх, а странное, благоговейное спокойствие. Он был свидетелем. Свидетелем первого дня творения. И его собственная жизнь, его проблемы, его боль – всё это казалось таким ничтожным, таким бессмысленным на фоне этого вселенского акта рождения.

«Она была не одна», – объяснял Предтеча. – «Рядом с ней росла её сестра-соперница, Тейя. Планета размером с нынешний Марс. Их орбиты были слишком близки. Столкновение было неизбежно. Это не было ошибкой. Это было частью замысла. Чтобы родилось нечто совершенное, два несовершенства должны были принести себя в жертву».

Видение сместилось. Алексей увидел, как из багровой мглы появляется другое тело. Огромное, раскалённое, оно неслось прямо на молодую Землю. Это не было похоже на падение метеорита. Это был поцелуй смерти двух миров. Удар произошёл не в лоб, а по касательной. Он был невообразимо мощным и в то же время медленным, почти балетным. Алексей почувствовал странную, ужасающую гармонию этого смертельного танца. Часть Тейи погрузилась в мантию Земли, сливаясь с ней, принося с собой своё тяжёлое железное ядро и навсегда меняя химический состав планеты. А другая часть, вместе с миллиардами тонн земной породы, была выброшена на околоземную орбиту, образовав гигантское, сияющее кольцо из обломков и пара, похожее на кольца Сатурна, но состоящее из чистого огня.

Этот удар заставил Землю «зазвенеть», как колокол. Он наклонил её ось, подарив будущим обитателям смену времён года. И из этого кольца обломков, так же как когда-то сама Земля, начала собираться её спутница. Луна.

Сначала она была совсем близко, огромным, раскалённым, кроваво-красным диском, занимавшим полнеба. Её гравитация была чудовищной. Она вызывала на поверхности Земли гигантские приливные волны, но не из воды, а из жидкой лавы, которые прокатывались по всей планете, не давая ей остыть. Это был танец двух влюблённых, рождённых из боли и разрушения. Танец, который длился миллионы лет.

Часть 3

Шли эпохи. Алексей чувствовал, как замедляется ритм. Яростное аллегро сменилось медленным, задумчивым адажио. Бомбардировка метеоритами становилась всё реже. Луна, отдавая свою энергию Земле, медленно удалялась, её приливное воздействие ослабевало. Поверхность планеты медленно остывала, покрываясь тонкой, тёмной базальтовой коркой, которая то и дело трескалась, выпуская на поверхность языки лавы. Планета, после яростного рождения, погружалась в долгое, задумчивое молчание.

И тогда началось новое чудо. Вода.

«Она была здесь всегда, – говорил Предтеча. – Внутри планеты, в её раскалённых недрах. И её принесли с собой кометы – гигантские грязные снежки, оставшиеся на окраинах системы. Пока Земля была слишком горячей, вода существовала только в виде пара в атмосфере, создавая чудовищное давление».

Но вот температура поверхности упала ниже ста градусов по Цельсию. И начался дождь.

Это был не тот дождь, который знал Алексей. Это был всемирный потоп, который длился тысячи лет без перерыва. Горячая, почти кипящая вода лилась с небес сплошной, непроницаемой стеной. Она падала на ещё тёплую кору, шипя и испаряясь, чтобы снова подняться в атмосферу и выпасть дождём. Она заполняла кратеры, низины, гигантские трещины в остывающей коре. Так рождались первые океаны.

Видение перенесло Алексея на берег такого первичного океана. Он «стоял» на чёрном, остром, как битое стекло, базальтовом пляже. Волны, огромные, тёмные, вызванные всё ещё близкой Луной, с грохотом разбивались о скалы. Небо было затянуто плотными, бурыми тучами, сквозь которые едва пробивался тусклый, рассеянный свет молодого Солнца. Воздух был плотным, ядовитым, им невозможно было бы дышать. Но в этом мрачном, негостеприимном пейзаже была своя суровая, первозданная красота. Музыка хаоса уступала место музыке порядка.

Океан был не голубым. Он был буро-зелёным, почти коричневым, горячим и кислотным, насыщенным растворёнными минералами и металлами, вымытыми из вулканических пород. Это был бульон. Бульон творения.

Именно в этот момент, стоя на берегу этого безымянного океана, под небом, которое ещё не знало синевы, Алексей впервые за всё погружение подумал о себе. Он сравнил этот всемирный потоп, длившийся тысячелетия, со своими собственными слезами, которые он лил два года и которые казались ему безбрежным океаном горя. Он сравнил эту ярость новорождённой планеты со своей собственной болью, которая казалась ему всепоглощающей. Мой океан горя казался мне бесконечным, подумал он, но он был лишь лужей по сравнению с этим. Лужей, которая может высохнуть.

И он понял.

Его личная трагедия, его боль, его слёзы – всё это было. Оно было реальным. Но оно было лишь крошечной каплей в этом первозданном, гигантском океане. Песчинкой на этом бесконечном чёрном пляже. Его горе не стало меньше. Но оно перестало быть центром Вселенной. Оно заняло своё истинное, соразмерное место в великой картине бытия.

Часть 4

Именно в этот момент осознания Алексей почувствовал, как что-то тянет его назад. Видение начало блекнуть, звуки – затихать. Грохот первобытных волн постепенно сменился треском огня в печи. Запах серы уступил место аромату сухих трав. Он снова ощутил вес собственного тела, холод камня под спиной, который он принял за базальтовый берег.

Он открыл глаза.

Он лежал на полу в хижине Предтечи. В печи всё так же плясал огонь. Сам он сидел на лавке и молча смотрел на него.

– Что… что это было? – прошептал Алексей. Его горло пересохло.

– Это был ответ, – спокойно сказал Предтеча. – Ответ на вопрос, который ты ещё не задал.

Алексей сел, опираясь на руки. Голова гудела. Тело было ватным, но разум был кристально ясным. Он только что видел рождение мира. Не в кино, не в книге. Он был там.

– Но зачем? – спросил он, глядя на него. – Зачем вы мне это показали?

– Чтобы ты понял масштаб, – ответил Предтеча. – Чтобы ты понял, сколько времени, сколько хаоса, сколько ярости и сколько случайностей потребовалось, чтобы создать сцену. Место, где однажды сможет зародиться то, о чём ты так скорбишь. Жизнь.

Он встал, подошёл к столу и налил в кружку Алексея ещё немного отвара.

– Прежде чем плакать об одной песчинке, ты должен увидеть всю пустыню. Твоя боль реальна, и она никуда не денется. Но она не должна быть твоей тюрьмой. Она может стать твоей силой. Точкой отсчёта. Теперь, когда ты видел начало, ты готов увидеть продолжение.

Алексей молчал, пытаясь осознать. Он был прав. Его боль, его личная трагедия, которая казалась ему всеобъемлющей, здесь, в этом доме, перед лицом этих знаний, сжалась до своего истинного размера. Она не исчезла, нет. Но она перестала быть единственным, что есть в мире.

– Я… я хочу ещё, – сказал он, сам удивляясь своей просьбе. Он хотел этого не из простого любопытства. Он впервые почувствовал, что это знание – не просто информация. Это лекарство, которое лечит его душу, ставя всё на свои места.

Предтеча едва заметно улыбнулся.

– Я знаю. Но следующий шаг будет опаснее. Мы пойдём в эпоху, где воля самой Жизни была так сильна, что её эхо может оглушить неподготовленный дух. Твоя боль стала точкой опоры, но она же – и трещина в твоём щите. Малейшая потеря концентрации, малейший страх, который ты позволишь себе, – и ты можешь соскользнуть с тропы. Ты должен быть не просто зрителем. Ты должен стать скалой.

Алексей посмотрел на него, и в его взгляде была новая, твёрдая решимость.

– Я не боюсь. После того, что я видел, единственный страх, который у меня остался, – это страх бессмысленности. Ведите.

– Хорошо, – кивнул Предтеча. – Но запомни. Если почувствуешь, что теряешь связь со мной, если видение станет слишком реальным, а моя мысль – слишком далёкой, не борись с ним. Не пытайся вырваться. Делай обратное. Цепляйся за свою боль. Как ни странно, именно она – твой якорь в мире Яви. Она – то, что делает тебя человеком и не даёт раствориться. Помни об этом. Отдыхай. Завтра мы продолжим. Путь будет долгим.

Он встал и вышел из дома. Алексей остался один, наедине с огнём в печи и гулом рождающейся Вселенной в своей голове. И впервые за пять лет он почувствовал не только боль. Он почувствовал благоговейный трепет. И огромное, всепоглощающее любопытство, которое было сильнее любого, даже самого страшного, предупреждения.

Часть 1

Алексей проснулся от холода. Не того вселенского, абсолютного холода, что он чувствовал во время погружения, а простого, земного. Огонь в печи почти погас, и утренний серый свет, пробивавшийся сквозь маленькое, затянутое бычьим пузырём оконце, казался жидким и неуютным. Он сел на широкой лавке, и тело его болело и ныло, словно после тяжёлой физической работы. Но это была приятная боль, боль мышц, которые вспомнили, что они существуют.

Воспоминания о видении были яркими, почти осязаемыми. Рокот сталкивающихся протопланет, шипение первичного океана, багровый свет молодого Солнца – всё это стояло перед глазами, вытеснив привычные, мучительные образы искорёженного металла и звука дождя по крышке. Впервые за пять лет он проснулся без этого ледяного комка ужаса в груди. На его месте было нечто иное – благоговейный трепет и ощущение собственной ничтожности, которое, как ни странно, не унижало, а освобождало.

Предтеча сидел на том же месте, где Алексей видел его вчера, в своём высоком кресле у остывающей печи. Он был неподвижен, как изваяние, и, казалось, не спал, а просто пребывал во времени, как камень в реке.

– Каждая жизнь, даже самая простая, начинается с катастрофы, – произнёс Предтеча, не глядя на него. Его голос был ровным, но Алексей уловил в нём ноту вопроса. – Чтобы родилась планета, другая должна была умереть. Чтобы появился океан, небо должно было рухнуть на землю дождём, который длился тысячи лет. Всё начинается с разрушения. Чтобы построить новый дом, нужно сначала расчистить площадку и сжечь старый мусор.

Алексей молчал, понимая, к чему он ведёт. Этот разговор был не о планетах и не об океанах.

– Твоя нынешняя жизнь, – продолжил Предтеча, впервые повернув голову в его сторону и посмотрев ему прямо в глаза своими бездонными, как космос, глазами, – она тоже началась с катастрофы. Я чувствую её шрамы. Они как тёмные, холодные пятна в твоей душе, как чёрные дыры, которые поглощают твой свет. Ты не сможешь вместить в себя историю Вселенной, пока не разберёшься со своей собственной. Ты должен расчистить свою площадку.

Его слова не были ни жестокими, ни любопытными. Они были словами врача, который просит показать рану, чтобы начать лечение. И Алексей понял, что не может больше прятаться. Здесь, в этом доме на краю света, ложь и увёртки были бессмысленны. Он глубоко вздохнул, и плотина, которую он строил пять лет, начала давать трещины.

– Мой мир был маленьким, – начал он, и голос его был чужим, скрипучим от долгого молчания. – И очень… обычным. В нём не было космических катастроф. Не было великих трагедий. Была просто жизнь.

И он начал рассказывать. А пока он говорил, картины прошлого вставали перед ним так же ярко, как вчерашнее видение.

Он видел их питерскую квартиру. Высокие потолки со старой лепниной, широкий подоконник, на котором он любил сидеть с книгой, старый паркет, который скрипел под ногами в одних и тех же, знакомых с детства местах. Он чувствовал запах маминых пирогов по воскресеньям, запах корицы и печёных яблок, который, казалось, въелся в сами стены.

Он видел отца. Хирург от Бога, как говорили его коллеги. Человек немногословный, сдержанный, с вечной усталостью в глазах, но с невероятно надёжными, тёплыми руками. Алексей помнил эти руки. Вот они ловко зашивают глубокий порез на его, мальчишеской, коленке, а вот – терпеливо чинят сломанную цепь на его велосипеде. Отец редко говорил о любви, но вся его жизнь была служением. Служением своей семье, своим пациентам. Он был скалой, о которую разбивались все жизненные бури.

А ещё была Аня. Его младшая сестра. Разница в пять лет в детстве казалась пропастью, а потом, когда они выросли, почти исчезла. Она была художницей. Не по профессии – она училась на филологическом, – а по призванию. Весь её мир состоял из цветов, оттенков, линий. Она могла часами говорить о том, как падает свет на старую кирпичную стену, или о цвете невской воды в ноябре, который она называла «свинцовой печалью». Она была лёгкой, смешливой, полной света. Она была тем клеем, который делал их не просто семьёй, а чем-то единым и нерушимым.

– Мы были… счастливы, – сказал Алексей, и это простое слово далось ему с огромным трудом. – Я не понимал этого тогда. Мне казалось, что это норма. Что так будет всегда.

Он вспоминал их последние каникулы, которые они провели вместе. Поездка на старую дачу под Выборгом. Заросший яблоневый сад, пахнущий прелой листвой и антоновкой. Они сидели на веранде, пили чай с мятой, и Аня делала наброски в своём альбоме. Отец читал газету, мама дремала в кресле-качалке, укрывшись пледом. И было такое чувство абсолютного, незыблемого покоя. Простого, как дыхание. Алексей помнил, как подумал тогда, что вот оно, счастье. И что так будет всегда. Что этот момент, этот свет, этот покой – это и есть константа.

Каким же он был идиотом.

– Это был октябрь, – продолжал он, глядя в одну точку, на угасающие угли в печи. – Холодный, дождливый. Они поехали за город. За какими-то саженцами для дачи. Отец только вышел из отпуска, был полон планов. Аня хотела показать ему место, которое нашла для этюдов. Я не поехал. У меня была работа, какой-то срочный перевод. Я даже немного злился, что они меня дёргают. Просили помочь им на следующий день. Я обещал. Это было моё последнее слово, которое я им сказал. «Да, конечно, помогу».

Он замолчал, переживая тот день заново. Обычный серый день. Он сидел за компьютером, в наушниках, полностью погружённый в чужие слова, в чужую жизнь. Он не слышал телефон. Он увидел пропущенные звонки, только когда вышел на кухню сделать кофе. Десятки пропущенных. С незнакомых номеров, из больницы, из полиции.

Холод, который он почувствовал тогда, был не похож ни на что. Это был не страх, не паника. Это было внезапное, абсолютное, физическое знание, что всё кончилось. Что мир, который он знал, больше не существует. Словно из здания вынули все несущие конструкции, и оно ещё стоит, но ты уже знаешь, что через секунду оно рухнет.

Следующие часы и дни слились в один сплошной, вязкий кошмар. Поездка на опознание. Белые кафельные стены морга, запах хлорки и чего-то сладковатого, тошнотворного. Лица, накрытые простынями. Он не плакал. Он просто смотрел и не верил. Мозг отказывался соединять этих неподвижных, восковых кукол с его живыми, тёплыми, смеющимися родителями. С его Аней.

Лобовое столкновение. Мгновенная смерть. Пьяный водитель на встречной полосе. Сухие, протокольные слова следователя.

А потом были похороны. Шёл дождь. Мелкий, холодный, питерский дождь. Он начался утром и не прекращался. Алексей стоял у трёх открытых могил и не чувствовал ничего. Вокруг были люди, родственники, друзья. Кто-то плакал, кто-то говорил какие-то слова сочувствия, которые казались ему бессмысленным набором звуков. Он ничего не слышал. Он был как будто в стеклянном коконе. Единственным звуком, который пробивался сквозь эту ватную тишину, был стук.

Тук. Тук. Тук.

Стук капель по крышкам гробов. Ритмичный, безжалостный, окончательный. Словно кто-то забивал последние гвозди в его прошлую жизнь. Этот звук до сих пор преследовал его по ночам. Звук дождя по крышке. Это звук конца. Звук абсолютной, бесповоротной точки.

Когда он закончил, в доме стояла мёртвая тишина. Он сидел, сгорбившись, опустошённый, как будто из него выкачали весь воздух. Он рассказал всё. Вывернул свою душу наизнанку.

Предтеча долго молчал. Алексей не решался поднять на него глаза. Ему было стыдно. Стыдно своей боли перед лицом его вечности. Стыдно своей слабости.

– Теперь я понимаю, – наконец сказал он. И в его голосе не было жалости. Было что-то другое. Узнавание. – Ты ищешь не лазейку. Ты ищешь способ отменить этот звук. Ты веришь, что если есть «там», то значит, не было «здесь». Не было конца.

Алексей поднял голову. Он был прав. Абсолютно прав. – Я просто хочу знать, что это не всё, – прошептал он. – Что они… не просто исчезли. Не просто превратились в ничто. Что их сознание, их любовь, смех моей сестры – что всё это где-то есть. – Ты ищешь бессмертие души, – констатировал Предтеча. – Я не знаю, как это называется, – Алексей покачал головой. – Я просто хочу, чтобы это было не зря. Вся их жизнь. Вся их любовь.

Предтеча встал, подошёл к окну и долго смотрел на хмурое утро. – Твоя цивилизация придумала десятки ответов на этот вопрос. Религии, философии… Они как обезболивающее. Они помогают пережить боль, но не лечат рану. Ты пришёл ко мне, потому что почувствовал, что есть другой путь. Не вера, а знание.

Он обернулся. Его взгляд был твёрд. – Я не могу обещать тебе, что ты найдёшь тот ответ, который ищешь. Я не могу обещать тебе встречу с ними. Путь знания жесток. Он не предлагает утешения. Он предлагает только правду, какой бы она ни была. Но я покажу тебе, как жизнь борется со смертью. Не на уровне одного человека, а на уровне планеты. Я покажу тебе её изобретения, её уловки, её победы и поражения. А в конце этого пути ты, возможно, сам найдёшь ответ на свой вопрос. Или поймёшь, что задавал не тот вопрос.

– Твоя боль сделала тебя уязвимым, но она же сделала тебя и сильным. Она – твоя рана, но она же и твой щит. Теперь, когда ты выпустил часть яда, ты готов увидеть следующий шаг. Готов увидеть, как жизнь, эта слепая, упрямая сила, начала свой самый дерзкий проект?

Алексей посмотрел на него. Боль никуда не ушла. Рана всё ещё была открыта. Но она перестала кровоточить. Рядом с болью теперь было что-то ещё. Цель. Путь. – Готов, – твёрдо сказал он.

Часть 2

Переход был мгновенным. Мир просто сменился. Только что он сидел в тёплой хижине, а в следующее мгновение уже снова парил бестелесным духом над планетой.

Прошли ещё сотни миллионов лет. Континенты, сдвигаемые невидимыми тектоническими силами, собрались в один гигантский суперконтинент – Гондвану. Океаны были полны жизни, той самой, сложной и жестокой, которую он видел в первом погружении. Но суша… Суша была мертва.

Он пронёсся над ней, и его бестелесную сущность охватило чувство гнетущего, вселенского одиночества. Это была бесконечная, молчаливая пустыня. Не песчаная, как Сахара, а каменистая. Голые скалы, выветренные ветрами до причудливых, сюрреалистических форм, похожих на скелеты доисторических чудовищ. Бескрайние гравийные поля, где каждый камень был отполирован ветром до блеска. И пыль. Мелкая, рыжая, едкая пыль, которую ветер гонял по пустынным равнинам, создавая гигантские смерчи. Ни единого зелёного пятнышка. Ни травинки, ни мха. Ничего. Солнце палило нещадно, и ультрафиолетовое излучение, от которого океан защищал своих обитателей толщей воды, здесь, на поверхности, было смертельным для любой сложной органики. Оно разрушало молекулы, сжигало клетки, делая саму мысль о жизни на этой земле невозможной. Этот мир был разделён на две части: синюю, полную жизни, и бурую, абсолютно стерильную. Алексей смотрел на эту безжизненную землю и чувствовал странное узнавание. Эта бурая, стерильная, растрескавшаяся земля была похожа на его собственную душу в первые месяцы после трагедии. Такая же выжженная, такая же мёртвая, такая же неспособная породить хоть что-то живое.

«Почему? – мысль возникла в его сознании, обращённая к невидимому Предтече. – Почему они не выходили?»

«Они не могли, – ответил его голос. – Суша была ядовита. Не было почвы, чтобы укорениться. Не было еды, чтобы питаться. И не было защиты от губительного света звезды. Чтобы завоевать этот мир, нужно было совершить невозможное. Нужно было принести с собой и дом, и пищу, и защиту. Это был самый дерзкий план в истории жизни. И первыми на него отважились самые незаметные».

Его сознание опустилось ниже, к самому берегу древнего океана. Он оказался в приливно-отливной зоне. Здесь, на мокрых камнях, которые дважды в сутки обнажались под смертоносным солнцем, он увидел их. Тонкую, едва заметную зеленоватую плёнку. Это были потомки тех самых цианобактерий, которые когда-то отравили мир кислородом. Они были невероятно живучи. Они научились вырабатывать пигменты, защищающие их от ультрафиолета, и впадать в анабиоз, высыхая на солнце и оживая с новым приливом.

«Они были первыми разведчиками, – объяснял Предтеча. – Миллионы лет они осваивали эту ничейную землю. И они делали великую работу. Умирая, их тела смешивались с каменной крошкой, создавая первую, самую примитивную почву. Они готовили плацдарм для настоящей армии».

И армия пришла. Из воды. Это были первые растения. Потомки зелёных водорослей. Они были похожи на мхи и лишайники. У них ещё не было ни настоящих корней, ни стеблей, ни листьев. Но у них было главное – они научились цепляться за камни и держать в себе воду. Они медленно, сантиметр за сантиметром, начали отвоёвывать сушу у пустыни.

Алексей видел, как за тысячи лет голые скалы покрываются зелёным бархатным ковром. Эти скромные первопроходцы делали невероятное – они меняли планету. Они закрепляли пыль, не давая ветрам сдувать её. Их останки, смешиваясь с бактериальной плёнкой и каменной крошкой, создавали всё более глубокий и плодородный слой почвы. И они дышали. Они жадно поглощали углекислый газ и выбрасывали кислород, ещё больше насыщая им атмосферу и укрепляя озоновый слой – тот самый щит, который сделает сушу безопасной для других.

В этот момент он подумал о себе. О том, как он, подобно этим первым растениям, цеплялся за жизнь после своей катастрофы. Он не жил – он существовал. Он закрепился на голом камне своей боли и просто ждал, не зная чего. Его маленькие шаги – уборка в квартире, поездка к Святозару, расшифровка рун – были его собственным, незаметным «завоеванием» нескольких миллиметров у пустыни отчаяния. Эти маленькие, упрямые мхи, ведущие свою тихую войну с пустыней, вдруг показались ему самыми большими героями из всех, что он видел.

«Но настоящий прорыв был впереди, – голос Предтечи вернул его к видению. – Жизнь изобрела „трубопровод“».

Картинка сменилась. Он увидел первые сосудистые растения. У них появились настоящие корни, которые уходили в почву в поисках воды и минералов. И появились стебли – прочные, с внутренними каналами-сосудами, по которым вода под давлением поднималась вверх, к солнцу. Это изобретение – лигнин, прочное органическое вещество – позволило растениям оторваться от земли. Началась гонка вверх.

Леса, которые он увидел, были не похожи на современные. Гигантские, по тридцать метров в высоту, папоротники, хвощи и плауны. Их стволы были покрыты не корой, а узорами, похожими на чешую. Под их сенью царил вечный сумрак. Воздух был влажным, тёплым и настолько плотным от кислорода, что, казалось, вот-вот вспыхнет от случайной искры. Это был Каменноугольный период. Карбон.