Читать онлайн Хартия Теней бесплатно

Глава 1

Вьюга бушевала, ветер дул так свирепо, что взрослому мужчине едва ли удалось бы устоять на ногах. Шёл дождь; капли падали тяжёлыми, ледяными глыбами, будто мир внутри ледяной тающей пещеры. Тёмная ночь накрыла улицы непроглядной тьмой, и только уходящая луна, словно маяк на пустынной пристани, неохотно озаряла пригород. Тишина была слишком плотной для этих мест: сверчки умолкли, лягушки не квакали на болотах; единственно слышимыми были падающие капли дождя, словно в ритм отбивающие набат под звук копыт, бьющихся о дорогу, коя была вымощена камнем.

Карета, вырезанная из слоновой кости и некогда подаренная местному графу, везла домой мадам Матильду фон Борк и её юную отроковицу. Поездка была томительной; до имения Борков оставалось не более получаса.

– Мама, а если буря не кончится? – тихо спросила девочка, прижимаясь к плечу матери.

– Тогда мы станем сильнее бури, – спокойно ответила Матильда. – И доберёмся домой.

Внезапный рывок – колёса вздрогнули. Экипаж качнулся, словно корабль на рифах. Матильда не придала этому значения: ураганы в этих краях не были редкостью. Но спустя несколько минут карета опрокинулась.

Очнувшись, мадам Матильда сразу поняла: положение безнадёжно. Перелом позвоночника лишил её движения. Она лежала на боку, чувствуя, как тело немеет и холод подбирается к сердцу. Сквозь боль взгляд уловил тень, выскользнувшую из ночи: не человек и не зверь, а искажённое, лишённое пощады создание. Оно бросилось на отроковицу – крик ребёнка оборвался слишком быстро, будто ночь проглотила его и сделала своим отголоском. Всё, что оставалось матери, – смотреть. Смотреть, как её дитя исчезает в пасти тьмы, и ощущать, как одна за другой угасают надежды.

Когда существо приблизилось к ней, надежды не осталось вовсе. Был только страх – отчётливый, холодный, как нож, медленно поднимающийся к горлу. Ночь давила, как мокрый плащ скорби; ветер выл не к небесам, но прямо в уши тех, кому довелось стать свидетелями бессмысленной жестокости.

Утро же встретило мир иначе. Солнце встало так ярко, что ни один уголок не ускользнул от его лучей. Соловьи пели торжественно, словно хор; белки стремительно бегали по верхушкам; лисицы дремали на влажной траве, не торопясь прятаться. Даже буреломы – следы недавнего урагана – выглядели частью этого пробуждения.

Дворецкий Филипп вошёл в просторную спальню. Он раздвинул занавеси, откинул ставни, и в комнату скользнул петрикор – аромат земли после дождя. Филипп вдохнул глубоко, задержал дыхание и почти с улыбкой подумал: «Какое чудесное утро». Подав завтрак, он разложил приборы. Звон серебра разбудил хозяина.

Граф Карл де Валуа открыл глаза. Взгляд его был холоден, бровь чуть приподнята.

– Доброе утро, милорд, – торжественно произнёс Филипп, поклонившись.

В мыслях графа скользнула колкая насмешка: «Деменция старика дошла до крайности». Но он лишь произнёс с ленивой усмешкой:

– Я мог бы приказать, чтобы тебя выпороли, Филипп. – Прищурился, улыбнулся, но улыбка была холодна, как металл. – Однако ты стар и верен, трудишься словно служанка горничная. Я ценю это. Потому оставлю сей промах без взыскания. Но запомни: титул мой – не твоя прихоть. Тренируйся в обращениях.

– Да, мой лорд. Благодарю, – Филипп поклонился, кашлянул в кулак и спросил, чуть морщась: – Разрешите вопрос?

Граф откинулся, сел. Он всегда вставал быстро; тело его не терпело долгого покоя. В нём жила энергия человека, привыкшего встречать день, словно битву.

– Слишком уж часто ты берёшь на себя лишнего, Филипп, – сказал он. – Но продолжай.

– Я не до конца понял сравнение со служанкой-горничной. Не изволите ли прояснить?

Граф сделал «чрезвычайно важное» лицо. Чуть приподнял голову, словно собирался произнести присягу.

– Когда буржуазия укрепилась в городах, наличие слуг стало мерилом чести. У бедняков – только одна служанка, горничная. Она несла на себе весь быт. Люди жалели её, считая жизнь одинокой. Но я вижу в этом другое: преданность. Человек, выбравший службу, не предающий хозяина – даже без награды. В этом величие.

Он сделал паузу, губы дрогнули в иронической усмешке.

– А если бы я оказался в таком положении, я бы хозяев зарезал, дом спалил, ценности унёс. Ха-ха-ха! – смех его не согревал. – Шутка, разумеется. Я бы не оказался в таком положении.

Филипп отвёл взгляд, склонил голову:

– Благодарю за разъяснение, милорд. Прошу к столу.

Граф поднялся. Оделся быстро, шагнул к завтраку. Он ел с той же энергией, с какой обсуждал дела. Но взгляд его то и дело останавливался на мелочах: недостающий кувшин с молоком, слишком жидкие яйца, складка на скатерти. Для Карла де Валуа это были не пустяки, но знаки – в порядке ли ритуал. Улыбка его, когда он заметил эти мелочи, была скорее приговором, чем одобрением.

Просматривая утреннюю корреспонденцию, Карл задержал взгляд на газетной колонке – лёгкая приподнятость утра мгновенно поблёкла. Бумага пахла свежей типографской сажей; на полях ещё виднелся отпечаток гербовой печати, оставивший слабый след воска. «Не может быть… ещё один», – сухо мелькнуло у него в мыслях. Он отложил нож для масла, поправил складку на плаще, бросил коротко, без интонации, словно ударил в невидимый колокол:

– Подать экипаж.

Он никогда не следовал моде – даже той, что снискала одобрение «высшего» общества. Утренние улицы пестрели без стыда: открытые сюртуки, разрезные лифы, юбки, волочащиеся по земле и собирающие на подоле пыль и мокрый мусор; цвета спорили меж собой от карминного до болотного, словно ярмарка поселилась при дворе. Карл презирал этот балаган и носил выдуманный им самим строй: двубортное одеяние с отложным воротником, жёсткая линия плеч, полы на пуговицах донизу; безупречно выглаженная сорочка из утрамбованного льна; штанины – строго чёрные, как свежий уголь; сапоги с узкими голенищами; ряд матовых пуговиц, напоминающих чеканы на монете. Вид – экстравагантный, но на моду не похожий; скорее, на подпись властной тени. Никто не решался ему подражать.

Карл де Валуа – фигура занятная и противоречивая. Возможно, он был потомком древнего графского дома; возможно – ни разу не титулованный муж. Про него ходили легенды и ругательные байки. Одни твердили: самозванец, назвавший себя графом; в сущности – бандит и привратник преступного мира, пользующийся благосклонностью короля Карла Озарённого. Другие шептали – вурдалак: потому и не посещает балов, ибо терпеть не может напыщенных, торгующих благоволением. Род де Валуа, говорили, родом оттуда, где ночи длиннее молитвы и сказания о вампирах – местная хроника. Третьи считали его иностранным шпионом: уж больно ловко он ладил с послами и монархами; купцы и священники, поминая его имя, понижали голос, как при исповеди. Как бы там ни было, одного боялись все: на его дилижансы и корабли не нападали, божьи дома, воздвигнутые по его воле, не оскверняли даже фанатики. А о двух молодых привратниках, не признавших его у ворот крепости, помнили долго: на следующий день им отсекли головы по обвинению в заговоре против короны – ни один караульный потом не спрашивал у Карла документов.

Карета из красного морёного дуба – внутри густой бархат, сиденья из дублёной овечьей кожи, даже пол обтянут мягкой тканью – уже стояла у подъезда. Запряжена шестью зебрами: зрелище вызывающее и властное; полосы на их шкурах, как ударные такты, делили воздух на равные доли. Лакей отворил дверцу; Карл сел, плащ лёг ровно, как плита.

– В морг, – сказал он камер-лакею.

Дорога распрямила мысли в тугой узел: почему второй такой «странный» случай пришёлся именно на его тайного агента? Случайности – кости, которые судьба бросает лениво; повтор – рука, что ставит фигуру намеренно. Он смотрел в окно на промытые дождём вывески и думал: «Кто-то проверяет мою сеть – на разрыв».

У мертвецкой слуга постелил под ноги красный ковёр – дабы сапоги его сиятельства не испачкались. Мелочь – но порядок питается мелочами. Внутри пахло сыростью, пережжённым жиром и старым уксусом.

– Позовите анатома. И – тела фон Борков. Немедленно, – произнёс Карл.

Чезаре Одноглазый, человек вычурной вежливости и отрепетированных пауз, вынырнул будто из-под земли, исполнил реверанс, избыточный, как бант на похоронном венке.

– Приветствую вас, милорд.

– И вам здравие, – ответил Карл с холодной, почти болезненной улыбкой. – Но сейчас не время для любезностей. К делу.

Они двинулись по длинному узкому коридору; по бокам маячили деревянные полукруглые двери, в щелях стояли мутные глаза глазков; лампы коптили, оставляя чёрные слёзы на стене. Тянуло сыростью, смердело плесенью и плотью. В зале лежали уже не тела – то, что от них осталось.

– Инструменты для вскрытия. Дверь – снаружи. И, надеюсь, мы поняли друг друга, – сказал Карл, остановившись почти вплотную к смотрителю.

– Да, ваше сиятельство, – поклонился анатом и вышел, плотно притворив.

Осмотр многое решил сразу. Это была не работа человека, а твари – редкой для этих мест. У девочки: следы клыков в области печени, разорванное брюхо, вырванные глаза, съеденные печень, сердце и язык – словно кто-то вычленял символы мук по схеме. У мадам фон Борк: полуобъедённое лицо, отсутствие мозга и щитовидной железы; края ран – как облизанные огнём. И главное – у обеих не было нижних частей тела: не обглоданы до костей, как бывало, а попросту… нет. Будто из полотна вырезан нижний край и аккуратно сложен в неизвестности. Почерк – будто трёх разных существ сразу: вампир, оборотень и лисья ведьма. Но лисья ведьма, живой полуразложившийся труп, покрытый рыжей шерстью и ведомый одними инстинктами, простыми чародействами ещё владеет, однако глаза и щитовидную железу – ингредиенты сложных чар – она никогда не берёт. Деталь не сходилась, словно кривое зерно в ровной кладке.

Карл облокотился о холодную стену, вынул трубку; первый затяг заглушил запахи комнаты. Мысль, как клинок, нашла точку: две-три твари вместе не работают – распри неизбежны. Значит, это не союз, а конгломерат – чудовище, сшитое магией. Проверить было просто. Он достал из внутреннего кармана кожаный свёрток, развязал тесёмки, посыпал рану девочки васильковым порошком. Васильковая крошка вспыхнула зелёным – резким, уверенным пламенем, отбрасывающим на стену исписанные тени. Пахнуло горечью трав и чем-то миндальным. Антикор: если магии нет – не загорится вовсе; впитывает чары даже спустя годы. Состав прост и страшен: корень василька, дикий латук, экстракт белладонны, ягоды остролиста и конопля; смертельно бездарные руки от него слепнут, умелые – видят след.

В этом мире всё, к чему прикасалась высшая тёмная магия, теряло привычный смысл и становилось непредсказуемым. Лисья ведьма вообще явилась на свет лишь потому, что стража однажды не сожгла останки чёрной ведьмы – и глупость породила кошмар. Карл не дал повториться глупости – велел немедля поджечь тела своих верноподданных: смоляные факелы, щедрое масло, быстрая рука. Пепел – лучшая санитория для зла.

Чезаре, подглядывавший в створку маленького окошка, запаниковал, распахнул дверь и завизжал, размахивая руками так отчаянно, будто искал в воздухе забытую лестницу:

– Милорд, что вы творите? Нельзя их сжигать! Тем более здесь! Это нарушение!

Карл медленно повернулся. Первой пришла в голову нелепая картинка – болван, мечущий руками, будто пытается взлететь. Уголки губ дрогнули и тут же окаменели. Он шагнул к анатому, глядя на беднягу как сытая акула – на моллюска. Помолчал, выдержал тишину, как нотный знак, и произнёс:

– Я компенсирую все расходы. Мои действия важны для короны, следовательно – секретны. Оповестите персонал. И немедленно убирайтесь отсюда.

– Слушаюсь, милорд, – выдавил тот и исчез, оставив в коридоре след из торопливых шагов.

Карл вышел во двор, затянулся и велел камер-лакею готовить экипаж к дворцу. Дорога стала размышлением вслух:

– На подобное заклятие требуется слишком много жизненной силы. Один – не вытянет: умрёт раньше, чем завершит формулу. Раз – случайность. Два – система. Значит, кто-то последовательно бьёт по моей империи. Безумец? Слишком продумано. Следовательно – остатки тёмного сообщества. Мы с ними вели войну… не все ушли в небытие. Выжили. И решили играть со мной открыто. Хорошо. Игра так игра.

У поместья камер-лакей указал на королевский кортеж: копья, вымпелы, конские маски, шитые золотом.

– Милорд, вас, по-видимому, ожидает его величество король Карл.

– Всё по плану, – усмехнулся Карл. – Начало второго акта.

К экипажу пристроились всадники короля.

– Милорд, – выкрикнул старший, – его величество Карл Генрих Людовик Восьмой Озарённый велит немедля следовать во дворец!

– Что за люди… – лениво бросил Карл. – Когда в королевскую рать начали набирать бродячих собак?

– Что вы себе позволяете?!

– А вы – что? С каких пор простой стражник, обращаясь к графу, говорит «милорд» таким тоном? Эй ты, жабья морда, – это он второму. – Я всё ещё граф. И я приказываю: немедленно высечь этого невежду. Иначе обоих прикопаю под вон той прекрасной плачущей ивой. Пожалейте растение: трупный яд, просочившись в корни, повредит фотосинтез – зачахнет дерево, зачахнут и ваши семьи. Доходчиво?

– Вы не можете нам приказывать!

– Да что ты? Король велел доставить меня к нему?

– Так точно!

– Упоминал он, что я лишён титула?

– Н-нет, сэр!

– В таком случае – исполняйте, идиоты.

Не желая стать жертвами графа, один стражник торопливо выпорол другого – шлепки хлёстко отсчитывали ритм, как метроном.

– Ахаха, Милош, – бросил Карл лакею, – я могу смотреть бесконечно на три вещи: как горит огонь, как течёт вода и как один идиот порет другого. Как закончат – ко дворцу.

Экипаж остановился у парадного подъезда. Карл, спустившись, прошёл по дорожке, вымощенной серебром, – пластины поблёскивали, как рыбья чешуя, – к своему дворцу. В холле, спиной к входу, стоял король – в голубой мантии и платиново-золотых доспехах, будто сошёл с витража, где стекло навсегда сохраняет гримасу.

Король Карл Генрих Людовик Восьмой не славился дальновидностью. Для монарха – излишне глуп, для учёного – вовсе неуч. Выглядел лет на сорок, хотя тридцати едва достиг: разгульная жизнь не щадила. Рост средний, голова круглая, отчего слуги между собой прозвали его «Яйцом». Глаза голубые, подбородок острый, нос картошкой; по тогдашней моде он носил короткую стрижку, бороду брил, усы отпускал. Характер – не по-королевски хабалист, труслив и упрям; воздействовать на него могли только те, кто вызывал в нём тревогу или страх, – таких он мечтал убрать в первую очередь. К простолюду был жесток, будто отыгрывался за давление собственной свиты, и вместе с тем обладал языком, удивительно подвешенным для человека, не любившего учёбы: сплетни, интриги и словесные подножки удерживали его на троне, как верёвки удерживают шатёр.

Ждал он графа с предвкушением – словно готовился к сладкоречивому, отрепетированному приговору. Карл вошёл и поклонился, как приветствует равный:

– Приветствую вас, мой король.

– Знаете, лорд, что общего между смертью и жизнью? – спросил король, поворачиваясь неторопко, любуясь собой в отполированном щите.

– Любовь, – отвечал Карл с едва заметным презрением. – Ни одна из них над ней не властна. А вы что скажете, король Карл?

– Отнюдь, мой дорогой, – растянул тот губы. – Общее между ними в том, что ни той, ни другой вам более не дано. Остаток дней вы проведёте в темнице – подвешенным. Это не смерть, но и жизнью не назовёшь. Я мог бы выслушать оправдания, да незачем: на месте первого происшествия найдены ваша печатка и фамильные запонки; морг со вторыми жертвами вы сожгли. Доказательства неопровержимы: вы виновны и скрываете преступления.

– Ты правда хочешь себе врага вроде меня? – мягко усмехнулся Карл. – Брось, Карл: твоя популярность тает. Без меня тебя свергнут быстро. Наследника ты не родил, а намекни дому двоюродного брата – народ его поддержит. Он умерен, не жесток, людям приятен. Ну же, ничтожество, прикажи – арестуй меня.

Король захлопал искренне и двинулся туда-сюда, размахивая руками, как дирижёр, которому вручили щенков вместо оркестра.

– Всё это – крики кошки, загнанной стаей собак, – процедил он. – Ты – никто и ничто. Я лишаю тебя всех титулов и званий, изымаю имущество, деньги, драгоценности, вклады – в казну. Твои дворцы сравняю с землёй.

Он нахмурился, затем изобразил удивление – паршивое и нарочитое:

– А что до моего брата – повешу за сговор с тобой раньше первого петушиного крика. Ты думал, я не узнаю о твоих интригах с церковью?

Король отвёл взор, рассматривая перстни на левой руке; взгляд задержался на голубом камне, как на зрачке идола. Усмехнулся:

– Бедный глупый Александр… Я его уже четвертовал за связи с тобой. Поддержки церкви у тебя больше нет. Ха-ха-ха! Карл, дружище, неужели ты полагал, что я поверю в твою непричастность к гибели целого региона? Про Драконьи горы говорю. Ты думал, я не узнаю, кто ты? В легенды о Гиперборее я верю слабо, но в то, что ты маг, – охотно! Думал, я – очередной идиот в короне?

Он внезапно вытянулся в гримасе, выпучил глаза, растянул губы до безобразия – словно маска, сползшая с лица актёра:

– Знаешь, где твоё настоящее тело, мм? У меня. Понимаешь, почему я не убиваю тебя? Если легенды правдивы и ты – тот самый Аристей, ты вернёшься в своё тело и – домой. Нет, нет и нет. После такого заговора против меня – человека, что и пальцем тебя не тронул и дал полную свободу – я, словно бог, даровал тебе волю, а ты, сукин сын, хотел столкнуть меня в яму и закидать камнями! Только ты не учёл: я знал о каждом твоём шаге раньше, чем ты его сделаешь.

– Как ты смеешь… Какая к чёрту Гиперборея? – рванулся Карл.

– Очнись, – перебил король, – последние твои шаги я подталкивал сам, проверяя, ты ли это.

– Ах ты мерзкий… да я… да я!..

– И что ты сделаешь? – король отвесил пощёчину так, чтобы звук катнулся по мрамору.

– Я уничтожу тебя. Я воцарюсь и сотру твоё имя из истории и памяти людей. Я… ммм…

Кляп заглушил фразу. Король взял его подбородок, покрутил голову, словно рассматривая вещь на рынке:

– Красотой не блещешь. Ты теперь один. Твоих людей арестовывают уже сейчас; тех, кто не сдаётся, – убивают на месте. Всем твоим союзникам сегодня утром сообщили о положении «графа де Валуа». У тебя нет ресурсов, нет людей, нет имени, нет союзников. Твою свиту уже выпотрошили. Ты проиграл. На этом всё.

Он кивнул стражникам:

– Уведите.

Лязг металла вытолкнул воздух из зала. Люди склонялись – кто от страха, кто по привычке любить победителя. Карла вели сквозь колонны; каменный пол гулко отзывался, как пустой сундук. «Это всего лишь ход в партии, – сказал он себе. – Настоящая игра только начинается». И мысль эта дарила ему странное облегчение: даже лишённый свободы, он сохранял главное оружие – ум. А пока он владеет им, проигрыша нет.

Тремя месяцами ранее

Кабинет дышал выдержанной тишиной: морёный дуб кресла блестел, как тёмный мёд, телячья кожа приятно поскрипывала под локтем; резные панели стен пахли смолой и старой мастикой. На подоконнике мерцала лампа с мутным стеклом, и огонь в ней не столько освещал, сколько подчёркивал густоту сумерок. Карл де Валуа, закинув ногу на ногу, держал в пальцах бокал густого красного – вино тянулось, как бархат, – и тянул сигару: дым петлял тонкими лентами к кессонному потолку, вязал в воздухе узлы. Ровный покой лопнул от трёх чётких ударов в дверь – не робких, не дерзких, выверенных.

– Войдите, – не поднимая взгляда, произнёс он.

На пороге появился дворецкий Филипп: седой, аккуратный, в идеальном чёрном сюртуке, с тем самым взглядом человека, у которого память порой играет проклятые шутки, но ум – всё ещё острый, как иней на рассвете. Он служил Карлу десятки лет, а однажды – в «прошлой жизни» и в другой стране – был даже им… выигран в карты. С тех пор Филипп жил просто и безупречно: опрятен, учтив, исполнителен, немногословен – качества, без которых дворецкий превращается в дорогую мебель.

– Милорд, – он подал на серебряном подносе свёртки и газету, – срочная корреспонденция. Курьер прибыл в ночи.

Карл скользнул взглядом по заголовкам, раскрыл верхнее письмо – и дыхание у него едва ощутимо сбилось. Строчки были холодны, как лезвие: белая резная карета, дубовая, выстланная шёлками, запряжённая зебрами, – опрокинута. Маркиз Лепелетье и супруга – растерзаны. У обоих отсутствуют ноги – от таза. Вырваны глаза; изъяты сердце, печень, селезёнка. Ничего не взято, драгоценности нетронуты. Никаких «обычных» мотивов – ни грабежа, ни мести, ни семейной распри. И это – на тракте, где даже отчаянные головорезы крестятся прежде, чем выйти на дорогу.

Лепелетье был не из тех, кого легко ненавидеть: при оглушительном состоянии жил скромно, щедро жертвовал, его уважали и уличная шпана, и купцы, и те, кто предпочитает ночь дню. От этого известие казалось ещё более нелепым, почти богопротивным: логика мира на миг дала трещину.

Карл почти никогда не показывал эмоций; он и улыбался не от радости, а по обстоятельствам. И всё же сейчас бровь едва заметно дрогнула. «Не страх, не тревога, – отметил он про себя. – Удивление». Подобные письма он видел когда-то давно, в землях, где легендам ходить удобнее, чем людям. Здесь – из ряда вон.

– Всё, что придёт по этому делу, – мне лично, – сказал он ровно. – И никому – ни слова. Персоналу передайте: для них это утро не наступало.

– Да, милорд, – поклонился Филипп и, как тень, растворился в дверях.

Когда створки закрылись, мысль щёлкнула, как курок: это либо адресовано лично ему, либо – пролог к апофеозу чьих-то злодеяний. Такая демонстративная, почти театральная жестокость, пущенная как «мистическая пыль в глаза», всегда стоит дорого – и временем, и людьми, и средствами. Значит, у инициатора – и время, и люди, и средства есть.

Он дернул один из шнуров, тянувшихся в правом углу его стола. Вошёл гонец – жилистый, тихий, с глазами, привыкшими видеть дорогу дальше поворота.

Карл вынул из ящика свиток, запечатанный не его гербом. Официальный герб де Валуа изображал мускулистого мужчину, душащего голыми руками льва чудовищной величины. На этой печати значилось иное – знак старше привычки: человекоподобное существо с копытами; человеческое лицо, а по сторонам – львиная пасть и бычий лик; сверху – орлиное лицо; четыре крыла, два закрывают тело, на двух – летит. Печать смотрела не глазами, а идеей, и оттого взгляд её был тяжелее человеческого.

– Жак, – сказал Карл тихо, – уходишь немедленно за пределы ойкумены – дальше обжитых дорог, в вулканистые земли. Найдёшь Амелию. Приметы запомни. Красивая, стройная, для женщины высокая, атлетичная. Голова округлой формы, на лбу – длинный, но тонкий шрам по центру. Глаза – фиалковые. Волосы цвета мускатного ореха. Помни: внешность обманчива. За улыбкой – фурия.

Гонец кивнул, не мигая. Карл продолжил, уже тише – будто говорил не только Жаку, но и самому себе, расставляя в памяти вехи:

– Когда-то она служила мне – безукоризненно. Потом попросила свободу. Я как раз собирался уйти в эту страну и заняться политикой. Манер у неё было мало, но верности – вдоволь. Я стёр её память, вынес тело к реке у деревушки. Там её нашёл рыбак. Полюбила. Жила женщиной, а не отточенным орудием. До дня, когда местный лорд велел собрать двойную подать. Рыбак не смог расплатиться – его и детей убили. Её, вероятно, хотели унизить. Ужас сломал замки: память вернулась, а с ней – навыки. Она обезглавила всю графскую рать, что была там, сожгла дотла деревню и графский город. Оставила пепел и тишину, в которой слышно только, как остывают камни.

Он вложил свиток Жаку; печать холодно кольнула кожу.

– Вот это она должна увидеть. Возможно, убьёт тебя – имей в виду. Но печать увидеть обязана.

– Я всё понял, милорд, – ответил гонец и, коротко поклонившись, исчез – бесшумно, как сквозняк.

Карл погасил сигару, допил вино до последней нотки, перешёл к столу. Бумага, чернильница, перо: он любил, когда инструменты молчат и слушают. Линия за линией – письмо князю Королонскому, бывшему правителю дальних земель. Там однажды происходило подобное: резня без выгоды, подписи, которые знают только те, кто видел ночное ремесло магии. Карл изложил детали без театра – сухо, как протокол вскрытия, – и потребовал немедленного ответа: «Любая крупица старых сведений – не роскошь, а кость, которую бросают судьбе; она загрызёт её и, может быть, отвлечётся».

Отложив перо, он на миг прикрыл глаза, мысленно проигрывая грядущую развязку. «Что случится, когда Амелия увидит свиток? – спросил он у себя. – Сколько памяти вернётся? И кого она сочтёт первым врагом ?» На этот вопрос не отвечали ни книги, ни опыт: только встреча.

Он поднялся и велел подать лошадь. Переодеваться пришлось без привычной иронии, но с тем же холодным педантизмом: нижняя сорочка, рубаха с длинным рукавом, кальсоны, бриджи. В зеркало посмотрел и выдохнул, без тени улыбки:

– Боже…

Он накинул длинную верхнюю тунику до колен, подпоясал ремнём; перчатки – простые, без швов напоказ. И – финальный удар по самолюбию – шляпа: маленькая, круглая, с чуть заострённой тульей и закатанными краями. То единственное, чем его умиляла местная мода – знание: мужчины высших слоёв шляп почти не носят. Ему же пришлось надеть – маскировка выше самолюбия. Он сделал это с особым отвращением, как человек, подписывающий временную капитуляцию исключительно ради будущей победы.

– Седлать, – сказал он.

Во двор подали вороного: шея – тетива, уши – острые, как кинжалы, на крупе – свежая щётка. Воздух пах овсом, кожей, железом и небольшой бурей вдали. Карл взял повод, легко, почти молниеносно закинул ногу в стремя и сел. Плащ лёг, как тень. Он тронул коня – и тихий, благоустроенный мир усадьбы отступил. Дорога приняла его, как принимает море корабль: без слов, но с намерением. Начиналась работа.

Дорога занимала два дня пути в одну сторону. Карл держался в седле уверенно, с той экономной грацией, которая идёт от привычки, а не от позёрства; ритм шага, рыси и галопа он чувствовал спиной. Путь его почти не выматывал – в нём было много холодной энергии и дисциплины, что заменяют выносливость, когда силы других истощаются. При всех своих недостатках граф де Валуа относился к природе доброжелательно, к животным – обходительно: он скакал почти всё время галопом, но в меру сил коня, каждые пару часов останавливался, давал лошади тёплой воды из бурдюка, снимал подпругу, массировал шею. То ли он реально испытывал тёплые чувства (хотя себе этого не позволял), то ли действовал исключительно из расчёта – береги средство передвижения, и оно довезёт тебя до цели. Впрочем, в важных делах побудители редко имеют значение – значат лишь последствия.

Преодолев чуть меньше половины пути и дождавшись поздней ночи, он остановился и разбил лагерь. Первым делом развёл костёр: сухой трут, кремень, один точный удар – и огонь послушно поднял голову. Лошадь была накормлена вечером, но Карл всё равно накосил вокруг свежей травы, уложил сноп перед скакуном, присыпал горсткой овса. Сам поужинал почти аскетично – кусок вяленого мяса, ломоть хлеба, немного сыра, вода с вином – и лёг, не раздеваясь, под плащ. Сон пришёл быстро, как приходит стража по звонку.

С рассветом Карл поднялся резко, будто его позвали по имени. Умылся холодной водой из фляги, запряг коня. Некоторое время просто смотрел животному в глаза, проводя ладонью по лбу и морде, – молча, без слов: привычный утренний обряд благодарности за вчерашний труд и авансом – за сегодняшний. Потом одним движением вскочил в седло и взял курс дальше.

Северные окрестности государства радовали бы глаз любому – только не Карлу на марше. Он шёл взглядом сквозь огромные травяные и цветочные поля, луга и леса, мимо ручьёв, озёр и рек; небо было чистым, трава держала на кончиках росу, как звонкие бусины. Природа улыбалась ясной, открытой улыбкой, встречая новый поворот года; всадник же, глухой и одичалый в своей цели, смотрел только вперёд. Иногда ветер, шепча, разлизывал гриву коня – и тот отвечал ему тихим фырканьем, как будто соглашаясь с невидимым собеседником.

Лошадь звалась Икра – имя с неожиданной лёгкой насмешкой. На Икре Карл пересекал враждебную ему территорию, поэтому принял облик «простого смертного»; де Валуа знали на всём континенте, а маска – лучший паспорт. Прошёл ещё один день: снова накормил, снова огонь, снова ранний подъём, вода на лицо, поение лошади, проверка подпруги – и в путь. Прерывистым галопом он через два часа вышел к густому лесу. По милости Господней внутрь вела всего одна тропа; периметр границы представлял собой непролазную чащу с острыми, как злые мысли, шипами. Лишь одна колея была протоптана – так ровно, будто по ней ходили десятки тысяч людей.

Карл спешился, повёл Икру под уздцы. Тропа змеилась между зарослями, ветви шептались над головой, липкая тень прилипала к плечам. Шли несколько часов; воздух стал плотнее, тише. И вдруг – «фтьюк-фтють» – две стрелы вошли в землю у самых ног.

– Стой! Кто идёт? – спросила стража из-за кустов – голоса сразу несколько, с разной уверенностью.

– Граф де Валуа, – ответил Карл без податливости. – Немедленно доложите Луизу де Кревану о моём прибытии.

«Вот болваны», – подумал он, разглядев фигуры: в латах, но цвета – как помидор и огурец; в руках – гвизармы, держат крепко, но ноги выдают деревню.

– Так точно! – откликнулся один, помоложе, и, покинув пост, исчез в зелени.

Карл отметил вычурные клумбы роз, высаженные вдоль всего аванпоста: нелепо, неуместно – и оттого забавно. Вскоре стражник вернулся, выпрямился, как струна:

– Хозяин будет вскоре, лорд де Валуа. Просит обождать.

– Подождать, – кивнул Карл.

– Что-что, сэр? – переспросил стражник, заикаясь о вежливости.

«Какие же идиоты стоят здесь на постах», – подумал Карл и, презрительно скользнув взглядом, отмахнулся: – Ничего. Забудь. Пойду покормлю лошадь.

Когда спешить некуда и предстоит ждать, Карл начинал видеть мир – будто навёрстывал пропущенное. В памяти вспыхнули виды, проскоченные на скаку: хребты облаков, серебро ручьёв, тонкая паутина на кустах. Он любил лошадей; порой даже разговаривал с ними – так, чтобы не услышал никто.

– Пойдём, Икорка, – сказал он, положив ладонь на тёплую морду, – поедим яблок.

Кстати, вокруг росли яблони – словно посаженные для этого разговора. Карл легко взобрался на низкую ветку, сорвал добрую охапку, спрыгнул, стал кормить Икру, другой рукой нехотя расчёсывая гриву пальцами. Ожидание его не раздражало – наоборот, давало возможность отпустить вожжи мыслей и на миг перестать быть «де Валуа», оставшись просто человеком, у которого есть цель и дорога.

Спустя час к Карлу вышел старый знакомый – начальник восстания, самопровозглашённый король Луиз Благой. Человек простых привычек и умеренности: ежедневно одевался как простой горожанин; пьянство ненавидел, позволял себе немного вина; любил мясо на вертеле и слушал музыку во время трапезы или чтения. В библиотеке его стояли Марк Аврелий и «Государство» Платона с заметками на полях; из наук он баловал себя риторикой, грамматикой, философией и особенно – астрономией: звёзды дисциплинируют мысли. Отдыхал редко; вечер неизменно отдавал жене, Марии Седовласой, о которой говорил робко и тепло, называя «душой». Он отдавал почтение Церкви – полезная привычка для популярности – и высоко ценил учёных.

Встреча, увы, была неприятна обоим – это выдавали челюсти, сдержанные улыбки и тени под глазами.

– Должен признаться, – начал Луиз, – не ожидал, что нашему Иуде хватит смелости явиться на тайную вечерю. Карл, назови хотя бы одну причину, по которой я обязан уделить тебе время. Хотя – не стоит. Стража, проводите графа.

– Не так быстро, – Карл не повысил голоса. – Стоит мне махнуть рукой – и твои розы завянут. И, кстати, – что это за имя такое, «Луиз»? Боже мой, Артур, тебе фантазии не хватило выбрать что-то стоящее?

Градоначальник оторопел: он не ожидал, что Карл начнёт настолько деликатный разговор при посторонних. Лица стражников вытянулись, как у учеников, пойманных на подслушивании. Луиз взял себя в руки, жестом велел сопровождать гостя внутрь и сам последовал в зал, где принимал посетителей.

– Рекомендую без экивоков, Карл, – сказал он уже под сводами. – Ты меня знаешь: дважды не повторяю. Ты насмехаешься, и вообще явился сюда после своего коварного предательства – зачем? Ты был одним из нас. А затем устроил саботаж в сердце битвы. Ты отнял у меня всё: магию, положение, родину. И теперь приходишь, как ни в чём не бывало, да ещё мои вкусы осуждаешь?!

– Почему шторы болотного цвета? – вежливо поинтересовался Карл. – У тебя никогда не было вкуса, Артур, но это уже клинический случай: мало света, синие стены – прямая дорога в сумасшедший дом.

– Причём здесь шторы? Какого чёрта тебе надо?! У меня было всё: власть, место в Империи – которой не стало по твоей воле…

Карл слегка приподнял обе губы, опустил брови и тонко пропел:

– М-м-м… бедня-аа-ака. Давай я тебя пожалею?

– Ты с дуба рухнул? Издеваться решил? – рявкнул Луиз.

– Разумеется, – удивился Карл. – Ты полагал, я буду слушать твой плач?

Луиз скорчил грустную маску:

– Карл, ты – моя проблема. Точнее, ты её и создал. Так что слушай, раз пришёл.

– Ха-ха-ха! – Карл усмехнулся. – Твоя проблема в том, что ты исчерпал себя. Жажда власти сделала тебя маньяком. Ты всегда хотел оказаться среди победителей; возможно, ныне тебя зовут мудрым. Но история помнит момент, когда и тени надежды не было, что ты станешь у руля собственной судьбы. Артур, твоя напускная заносчивость на меня не действует: я знаю о тебе больше, чем ты любишь о себе рассказывать. И сделать ты мне ничего не можешь.

– Верхи на корабле фортуны – низы у её подошв, – усмехнулся Луиз. – Действия сами по себе не бывают хорошими или дурными – всё дело в мировоззрении. И сейчас моё имя – Луиз.

– Ахахах! Боже мой, Артур, – Карл рассмеялся искренне, – мне плевать, как ты себя называешь. Твоему эго тесно в этой лачуге: гордец живёт несуществующим, питается тем, что сам о себе выдумает и припишет. Ваша «нынешняя слава» скорее плод воображения, которое ты разносишь по миру, словно саранча – с поля на поле. Сам по себе ты тень – или отражение тени собственных преувеличений. Но я пришёл не морализировать. Я позволил тебе жить – и ты мне должен. Смотри. Что тебе известно? – Он протянул свиток.

Луиз взглянул – и побледнел:

– Невозможно… Чёртова холера… этого не может быть!

– Помнишь «Гения»? – мягко спросил Карл. – Хотя откуда… это держали в тайне.

Луиз вздохнул и заговорил, уже без позы:

– Это был маг-чужеземец, безумный убийца. Он твердил, что простые люди должны служить привилегированным магии. Парализовал жертв, потом творил что хотел. Нападал на политическую элиту, на их родных и слуг – чтобы сеять страх и шантажировать, склоняя их к службе тёмному сообществу. Но его убили; тело сожгли, останки утопили в океане. Им, похоже, управляли: пока его искали, были жертвы – ложно обвинённые пособники, и те, кого приняли за Крейна…

– Что ты сейчас сказал, Артур? «Тёмное магическое сообщество»? – Карл вскинул бровь.

– О, ты удивлён? – Луиз позволил себе улыбку. – Кто бы мог подумать, что мелочь заденет самого де Валуа.

– Я нахожу подобные истории занимательными, – сухо заметил Карл. – Но ты пытаешься водить меня за нос. Я знаю – предателем был ты. Так что говори правду.

– В тот момент я ещё не был завербован! – вспыхнул Луиз, скрещивая руки на пузе. – И помню всё это так же отчётливо, как первый венерический букет. Помочь больше ничем не могу.

– Я оставил тебя в живых не для пошлых шуток, Артур, – голос Карла остыл. – Если информации нет – я камень за камнем разберу всё, что ты построил, сотру каждого, кто тебя знает и помнит. Лачуга, титулы, розы, шторы – всё уйдёт в пепел. Твоя «слава» сгинет, и жизнь потеряет смысл.

– Не получив ответа, ты истеришь, как девка во время кровоблудия? Ха-ха! – Луиз попытался перейти в нападение.

Карл в одно движение схватил его за плечи, вцепился мёртвой хваткой; глаза – холодные, близкие, как лезвие.

– Говори. Иначе убью.

– Клянусь, – прохрипел Луиз, – о «сообществе» я понятия не имею. Меня наделили магией, инструкции приходили голубями. Никого не видел. Может, видел – да не знал, кто это. Даю слово!

– Слово? – Карл прищурился. – Ты правда думаешь, этого достаточно?

Рука дёрнулась – и из рукава выскользнул маленький карманный пистолет, собственной конструкции Карла: плоский курок, короткий ствол, скрытая пружина. Выстрел – сухой хлопок, запах селитры. Пуля вошла в лучевую кость левой руки. Луиз завыл, рухнул на колено.

– Что за чёрт… почему так больно? Что ты сделал?! – выдавил он, сглатывая крик.

Карл, уже спокойный, потёр ладони – как будто согревал их у печи:

– Это может показаться ироничным, но я ненавижу насилие и прибегаю к нему только при крайней необходимости. Сейчас – именно она. Я задам один вопрос. Ответ – «да» или «нет». Ты навёл на меня магов?

– Что?.. Нет. Боже, нет. Я невиновен!

Что-то в тембре Луиза не вязалось – слишком много театра в голосе человека, которому сильно больно. Карл выстрелил во вторую руку.

– Запомни, – сказал он ровно, – когда дело касается моей безопасности, меры всегда чрезвычайные. Похоже, для меня ты бесполезен.

– Убей меня, Карл… и покончим.

– Убить? – Карл усмехнулся. – Слишком щедро. Ты жаждешь смерти с того дня, как я лишил тебя магии. Но гордец придумал себе декорации, окружил болванами – и поверил в стену, расписанную под мрамор. Живи. Живи, зная, что для меня ты – ничто. Встанешь на пути – испытаешь обещанное. Я всегда держу слово.

Луиз Благой остался на полу; вокруг намокала алая лужа. Карл повернулся и вышел. Цель визита себя исчерпала. Он был уверен: Луиз – или Артур, как его ни зови – замешан в заговоре против него; причин у того достаточно. Но приём и поведение могли означать иное: либо он не при деле, либо – великолепно отрепетированную ложь. Ясно одно: доверять некому. Надо собирать старую команду. Начало положено; остаётся надеяться, что гонец справится и передаст Амелии письмо прежде, чем она убьёт его.

Покидая родные закоулки некогда почти столичного города, ныне превратившегося в сонную лощину, Карл зашёл на кладбище. Для большинства это место – о потере; для него – о странной страсти жить. Здесь даже природа казалась тише, чем где бы то ни было: ветер говорил полушёпотом, трава не смела колыхаться без повода. Он остановился у могил правителей, соседствующих с могилами тех, кто лишил их трона: ирония истории выстраивала пары точнее любого протокола. Карл никогда не понимал, зачем люди обустраивают захоронения – похоже на чувство вины или на эгоистическое неприятие того, что чей-то путь завершён. Усопшие, продолжающие влиять после смерти, – это ловушка догмы: голос мёртвых заставляет живых мыслить чужими мыслями. Он постоял ещё миг, вдохнул терпкий запах сырой земли и, не перекрещиваясь, пошёл к коню. Впереди была дорога – и работа, которую не делает никто, кроме него.

Глава первая. Огонь

Часть вторая. Амелия

«Не стоит зарекаться от суммы да тюрьмы,

иначе говоря: умереть может каждый – от руки каждого».

Ночь стояла безоблачная и безветренная; звёзды рисовали на небе свои древние узоры, будто раскрывали на мгновение тетрадь богов. Свет их был не холоден, а внимателен – словно в каждой точке горела отдельная стихия, непостижимая человеческому уму. Было суперлуние: редкая, огромная, великолепная луна висела так низко, что, казалось, её можно зацепить клинком, – и светила почти как солнце. Середина лета держала тепло; в местных садах уже раскрылись лилии, и воздух был густ от их терпкого, почти благовонного запаха.

Она скользнула в кабинет бесшумно, как тень, что умеет не отбрасывать тень; дверь дрогнула и впустила тонкую полосу сквозняка – это был единственный звук. Окинув комнату быстрым, цепким взглядом, отметила: плотная роскошь старой мебели, настенный ряд охотничьих трофеев, коллекция картин в причудливых рамах, тяжёлый камин, большой письменный стол из резного красного дерева. Подошла к столу, выдвинула один, другой ящик: бумага, бесполезные ей свидетельства, мешочки с песком, перья, чернила. Третий ящик упёрся в замок. По виду – упрямец: отмычкой не взять, а дёргать – поднимать шум. Она наклонила голову, коротко шепнула:

– Ов Кл Инг.

Щёлкнуло, словно в замке отлегло чьё-то сердце. Ящик открылся.

Внутри лежал кортик – короткий двулезвийный клинок ромбовидного сечения. Сталь плоская, ровная, с травлёным орнаментом из виноградной лозы и лавров, среди которых теснились короны и парящие орлы. Рукоять – прямая, золотая, бочкообразная, прямоугольного сечения с фасками; сверху и снизу – конические тульи, усыпанные сапфирами, бриллиантами, рубинами. Ножны – деревянные, в белой коже, с золотым прибором: устье и наконечник зубчатые, рисунки перекликаются с клинком. Амелия взвесила кортик в ладони – и тень удовлетворения прошла по лицу.

Уходя, она подцепила раму ближайшей картины, хирургично вырезала полотно и свернула – как свиток. Покинув старую усадьбу градоначальника, вышла к пойменному лугу: половодье расплескало воду, трава дышала мутным зеркалом. Гнилой поваленный ствол лежал у кромки; она стронула его ногой, толкнула в воду, вскочила, прошептала заклятие – и неторопливо, как сновидение, отчалила.

Пристань Фаэля приняла её молча. Узкие тёмные проходы между домами пахли дегтем, пряностями и азартом. Амелия держала путь к лавке скупщика Эмита – продать картину было делом не столько нужды, сколько привычки. На ней был чёрный плащ; на плаще золотыми нитями – старый, забытый почти всеми герб: половина львиного лица и половина вороньего, причём ворон был слеп, и слепота была вышита так тонко, что её невозможно было не заметить. На ногах – штаны из кожи пятнистого дракона, окрашенной в мрачный чёрный; поверх – лёгкий, по-гномьи искусный доспех из ныне неизвестного сплава, позолоченный и обшитый двойным слоем крокодильей кожи по красному бархату так, что лишь кромки выдавали роскошь.

Ночью город не замирал – он менял актёров. У дверей домов терпеливо позвякивали фонари; при входах в бордели стояли разряженные в меха профурсетки – живые вывески для тех, кто днём называл эти места «чайными». На площадях шли кулачные – ночные отличались только тем, что ставки принимались на характер смерти. В тенях сновали голодранцы – просить, красть, выживать; разбойники щупали взглядом тех, кто любил ходить без охраны.

– Тётенька, тётенька! – к ней подлетел мальчишка. – Помогите! Там тятька… сознание потерял!

Амелия не сбилась с шага. «Никакого там «тятьки», – подумала. – Есть ножи, мешок и людская жадность». Мальчишка исчез в переулке; драка стала неизбежной. Амелия остановилась у водостока, выдернула вакидзаси – однолезвийный клинок малой кривизны – и тихо сказала:

– Акрон.

Капля с трубы упала на кромку – лезвие засияло бледно-голубым, прежде всего заметно под лунным светом. Заклятие заострило сталь многократно.

Она растворилась в полосе тени; двое прошли мимо, трое – сзади. Рывок – и всё кончилось прежде, чем успели родиться крики: одному голова слетела, будто её смахнули с плеч пером; другой, лежа, трясся, пока кишки искали дорогу обратно; ещё двое сползали по стене, словно тонули с мозгами наружу. Ночью правил немного, но их достаточно: думать прежде, чем нападать, – редкий талант у тех, кто зовёт себя предпринимателями криминального толка.

Она рассеяла заклятие, убрала клинок. Обыск – деловито, без ненависти: кошели, перстни, амулеты – всё, что теперь называлось трофеем, и никак иначе; напали они. Увидев за углом того самого мальчишку, бросила ему пару медных:

– Теперь уж твой «тятенька» точно без сознания. Лично убедилась.

– И что мне делать, тётенька?

– Не знаю. И всё равно, – сказала и пошла дальше.

Этот ребёнок – один из тысяч купленных и проданных, чтобы служить чьей-то мерзости за миску похлёбки. Жалеть можно всех – но если кидаться спасать каждого, погибнешь первой.

В лавке Эмита толпились трое. Амелия распахнула дверь и таким мягким, певучим голосом, что у двоих мурашки пошли по коже, крикнула:

– Все вон. Лавка закрыта.

Один – по виду охотник, арбалет на плече, улыбка из тех, что не выживают к сорока, – громко засмеялся:

– Разве не смешно? Посреди ночи вламывается разодетая шлюха и срывает мне сделку. Вон за дверь, кукла. Тут мужчины делом заняты.

Второго слова он не успел подобрать: Амелия ударом ветра оказалась рядом; один её клинок прибил его ладонь к прилавку, второй остановился лезвием вверх под его «хозяйством».

– Ещё пискни, – улыбнулась, – и я от уха до уха.

Охотник, надо отдать должное мускулам, не пискнул; но, увидев её ярко-жёлтые, змеиные глаза, застыл.

– Господа, – примирительно поднял руки Эмит, – лавка закрыта. Немедленно.

– Хорошо-хорошо! – сдался охотник. – Только пусть уберёт железки!

– Госпожа Амелия, – простонал скупщик сквозь улыбку, – черти б тебя драли, отпусти моих гостей.

– Научись думать, прежде чем открывать свой поганый рот, – сладко сказала Амелия. – Иначе язык отрежу.

Клинки исчезли так же тихо, как возникли. Клиент с ватагой испарились со скоростью гепарда. Эмит тяжело вздохнул.

– Какого дьявола ты творишь? – начал он своей вечной, липкой нотацией. – Врываешься ночью, срываешь сделку, пугаешь клиентов… Назови хоть одну причину, по которой мне стоит вообще с тобой работать!

Амелия не слушала; облокотившись о стойку, лениво изучала новые витрины. Потом метнула ему холщовый мешок. Скупщик поймал, развязал, вгляделся – и голос у него стал мягче воска:

– Картина… Шарля де Франко? Где… где ты её…

– Неважно. Плати, или я найду другого, – отрезала она.

– Тише, принцесса, тише… сорок тысяч крон.

– Меня устраивает. И – комната. Ночью бродить не хочу. На сегодня хватит крови.

– Комната есть. Но это тебе не корчма, – буркнул он по инерции.

– Вот именно, мой милый мешок дерьма: не первый и для тебя – не последний раз. Несите горячую воду. Ванну.

– Ты в край обнаглела, ведьма! Я… я…

– Забыл, кого я вытащила из пасти кровососов? По закону ты обязан помогать спасителю до конца жизни. И барахло твоё таскаю я – по твоей же цене. Совет: будь разборчивее в риторике, когда разговариваешь со мной.

– Ладно, – сдался Эмит. – Будет вода.

Она поднялась на второй этаж. Комната – обычная: узкое окно, деревянная кровать, столик, готовый развалиться, большой деревянный таз. Разделась; на пороге появилась служанка с вёдрами.

– Благодарю. И принесите бутылку вина, – Амелия улыбнулась и кинула пару серебряников.

– Вы очень щедры, госпожа, – смутилась девушка.

Вода была горячей в меру – расслабляла мышцы, расправляла мысли. Стук в дверь.

– Разрешите?

– Входи.

Служанка внесла поднос: кубок и бутылка – Эмит постарался, выбрал хорошее. Амелия рассмеялась, качнула головой. Глоток красного согрел изнутри; она провела ладонью по телу, остановилась на длинном, тонком шраме от пупка до солнечного сплетения. «Как же ты родился?» – привычная игра воображения заняла её на минуту. Потом она вылезла из таза и уснула – быстро, как вырубают свет.

Утро она встречала водой и движением: выпила, размяла плечи, прошлась на руках, сделала пару сальто, расчёсывая по ходу волосы до конца; оделась и спустилась.

– Доброе утро, – бросила, – есть что выпить, Эмит?

Ответа не последовало мгновенно.

– Эй, скупщик. Мне кричать? – она стукнула кулаком по стойке.

– Тише, тише, воительница, – отозвался он из дальнего угла.

– Вообще-то я ведьма, – поправила Амелия.

– По тому, как ты машешь своими «дайсе», – хохотнул Эмит, наливая, – больше похожа на нервного самурая.

– Хватит хохотать. Наливай.

Он поставил бокал из красной глины с пятью геральдическими лилиями.

– Нашла то, что искала?

– С чего решил, что я что-то ищу?

– Влетела ночью, сорвала сделку, едва не пустила на тряпки моего постоянного. Слухи ходят: ты ищешь нечто важное и оставляешь горы трупов. Картина складывается.

– Разочарую: море волнуется ветром, народ – слухами. Всё, что мне нужно, у меня есть. А планами я не делюсь с жадными трусами. Отвяжись и дай насладиться вином в тишине.

– Я, может, и жадный, но не трус! И не смей…

Она молча встала, взяла кинжал, и клинок коснулся его горла – едва-едва. На лбу выступил пот.

– Если не трус – вызываю на дуэль. Посмотрим, на сколько хватит.

– Амелия, прошу… прости… да, я трус, – сглотнул Эмит. – Не могу.

– Вот и отлично. Живой ты полезнее. – Она убрала сталь, осушила бокал и вышла, не простившись.

Дорога к конюшне лежала вдоль рядов лавок. На обочине она заметила мальчишку – сжался клубком, плачет над поломанной игрушкой.

– Роунди, – шепнула.

Деревяшка срослась, блеснула свежим лаком, будто её только что вынули из рук мастера. Мальчик ахнул и, забыв плакать, понёсся прочь.

– За сколько отдадите муромскую скаковую? – спросила она, войдя.

– Прекрасный выбор, – обрадовался конюх.

– В лошадях разбираюсь. Сколько?

– Шесть тысяч крон. Ни монетой меньше.

– Будет шесть. С седлом и седельной сумкой, – сказала Амелия.

– Отменно, госпожа! – закивал он и уже через минуту вывел снаряжённую кобылу.

Амелия села в седло и направилась на вулканическое плато. Путь был долг и небезопасен: тропа петляла сквозь высокие леса, накрытые плотной кроной, лунный свет терялся в зелени. Факелы здесь не любят – с ними ты, как свеча на блюде, для любой местной твари. Амелия вынула из сумки метательные ножи, пару коротких бомб и флакон «зелья ночного волка» – оно будило все пять чувств до предела. Выпив, она сразу поняла: вокруг жизнь – белки скачут по ветвям, где-то дальше бродят лисы и волки. Опасности – рядом нет.

Амелия – персона редкая, с которой легенды уживаются охотнее, чем биографии. Из древнего дворянского рода давно распавшейся империи; когда-то у неё было всё – земля, власть, семья, цель. Теперь – видения, что возвращаются, как лихорадка. Она помнила, как утопила в крови целый город; не помнила – что у неё были муж и ребёнок. Помнила герб – и никого, кто стоял за ним. В ней жили две женщины: одна знала манеры и иногда ими пользовалась; другая подменяла смысл яростью и холодной решимостью. Она владела любым оружием так, будто тренировалась с ним жизнь – даже если брала его, как казалось, впервые. Стихия? Да. Какая – решали обстоятельства. Несомненно одно: красота её не требовала милости зрителя; рост средний, линии безупречные, длинные ноги и шея, белая кожа с персиковым отливом, кошачьи черты лица – и глаза, в которых отражались ответы, прежде чем прозвучали вопросы.

Несколько дней пути – и лес кончился. Открылись вулканические кратеры. Это была окраина мира: людей здесь почти не было. Земля молодая – рождённая постоянными извержениями подводных вулканов, которые накидывали породы на океанское дно и выталкивали горы. У подножий жили горстки ремесленников – варили вулканическую соль. Остальные – рыли норы и днём прятались, вылезая ночью. Дом Амелии стоял на вершине одной из гор: светлый, при этом закрытый, в асимметрии прямых линий – как формула, выписанная рукой упрямого архитектора.

Поднимаясь по извилистой дороге через ухабы и острые камни, она уловила чужой запах – не отсюда. Меч вышел из ножен сам собой; выглянув из-за угла, увидела разодетого гонца с нелепым красным пером на шляпе. Меч исчез; в ладонях – два коротких клинка. Рывок, кувырок – и резкие, уверенные полосы по ногам. Парень рухнул на колени и заорал.

– Стой! Меня прислал Карл де Валуа!

– Не знаю такого. Прощайся с жизнью.

– Письмо! Просто прочти письмо!

Жак, дрожа, вытащил конверт и заслонился им, как щитом. Печать – та самая, четырёхликая, крылатая – вспыхнула внутренним светом. Из письма потянулись дымные клубы, в которых рождались и гасли очертания, а невнятный шёпот шуршал, как песок. «Жуткое зрелище», – успел подумать гонец. Амелия рухнула – и провалилась в чёрный, как обсидиан, сон.

Она пришла в себя ночью; луна спряталась за пасмурь, темнота стала гуще. Воспоминания пошли лавиной. Вспомнила себя при графе де Валуа – всё: тёмные дела и светлые, интриги и склоки, без которых земля дышать не умеет, кровь и дисциплину. Поняла природу своей силы: хозяин, даже отпустив, держал на виду, как человек держит на ладони нож – не чтобы резать, а чтобы помнить, что он есть.

– Говори, гонец, – произнесла тихо, и в голосе её было железо. – Зачем он послал тебя за мной?

– Да, госпожа! – Жак сглотнул. – Грядут тёмные времена. Краски сгущаются над континентом. Призраки прошлого подбираются к его светлости Карлу де Валуа. Больше… увы… не могу. Он желает посвятить вас лично.

– Смотри мне в глаза, когда я говорю с тобой, смерд, – её голос не повышался, но камни слышали.

– Простите. Граф предупреждал: с вами – осторожнее.

– Ты, видимо, не понимаешь – почему. По его приказу я стирала с карты целые кварталы магов. Эти руки, – она подняла ладони, – забрали сотни жизней и искалечили тысячи. Мы били тех, кто вообразил себя выше остальных; мы были их ночным кошмаром. Когда долго убиваешь, душа трескается. Даже если ты шёл по долгу – от прежнего тебя остаются обрывки.

Грохотнул вулкан; рассвет стал невероятным: серый пепел вспыхнул в лучах солнца красно-розовым, склоны окрасились пурпуром, воздух загудел – прекрасное и прозаичное зрелище, в котором у человека отнимают слова.

– Вставай. Уходим, – сказала она.

– Госпожа… вы перерезали мне ноги. Я не могу идти.

– Райхил, – шепнула она, и раны затянулись чисто и быстро. – Я вылечила. Шрамы останутся. Хочешь гладкость – проси своего господина.

– Благодарю, – Жак вскочил в седло.

– Дальше – каждый своей дорогой. Я найду его сама. И пришпорь: пепел уже идёт, – добавила она.

Гонец умчался. Амелия неспешно вошла в дом и, оглянувшись, произнесла:

– Аутбоут.

Пепел и лава, должно было, обтекут дом, как вода камень. Она собрала вещи, и теперь всё обрело смысл: корни мандрагоры, яд иглобрюха, кровь бабочек, мышиное молоко, редкие смолы, стеклянные ампулы – не нелепая кладовка, а библиотека решений. Всплыли заклятия, связки, приёмы – память возвращалась, как море на приливе. Она раскрыла портал и шагнула – прямо в Фаель, накрытый пеплом. Улицы, дома, деревья – в серой муке; воздух пах газом и серой; гул стоял непрерывный, будто сам город дышал через маску.

Она хотела проститься с Эмитом. Не потому, что сентиментальна, – в прошлом у неё на это не было времени, – а потому, что понимала: без её тени над дверью он долго не протянет. Стоя у входа, на секунду позволила себе грусть. «Спокойная» жизнь – слово для чужих людей – закончилась. Клинок сверкнул; на деревянной створке остался знак: пол-лика льва и пол-лика ворона. Видевшие этот герб обходят места стороной. Она открыла портал и исчезла.

Через некоторое время Эмит подошёл к лавке, увидел знак и понял: больше он её не увидит.

– Вставай. Уходим, – сказала Амелия.

– Простите, госпожа… вы порезали мне ноги. Я не могу идти.

– Райхил, – произнесла она. Раны затянулись, оставив тёмные шрамы. – Я вылечила ткани. Шрамы – проси у своего господина.

– Безмерно благодарен! – Жак вскочил в седло, ещё не веря ногам.

– Дальше – порознь. Я найду его сама. И пришпорь: пепел накроет быстро.

– Благодарю, госпожа! – Он рванул с места. Амелия неторопливо вошла в дом.

– Аутбоут, – сказала она, и дом будто накрыли невидимым колпаком: и пепел, и лава обойдут стороной. Она начала собирать вещи. С памятью вернулись смыслы – зачем в сундуках корни мандрагоры, яд иглобрюха, кровь бабочек, мышиное молоко; какие зелья они складывают; какие техники вспоминаются телом быстрее, чем умом.

И, прежде чем открыть портал, она на миг задержала ладонь над столом – словно вспоминала нечто важное, что должно быть записано здесь.

Полевой «лёр-док» Амелии (из памяти, что вернулась)

– Запомни, ведьма: магия не чудо, а бухгалтерия. Всё стоит чего-то, и с процентами.

Антикор. Васильковый порошок (корень василька, дикий латук, экстракт белладонны, ягоды остролиста, конопля). Впитывает следы чар и вспыхивает, если магия была – даже через годы. Не горит – значит, либо чисто, либо очень умно замаскировано. Побочка: сушит слизистые, ворует сон.

«Лисья ведьма». Живой полуразложившийся труп колдуньи, обросший рыжей шерстью; разум – на уровне инстинкта; умеет простые чары. Никогда не берёт глаза и щитовидную железу – если забраны эти части, ищи другую руку.

Гибрид («конструкт»). Два–три вида твари, сшитые волей мага. В природе не держатся вместе – значит, перед тобой продукт ремесла. Признак: разный «почерк» ран на одном месте преступления.

Печать Четырёх Ликов. Человек с копытами; по бокам – лев и вол; над ними – орёл; четыре крыла, два – прикрывают тело. Старый знак. Тянет не власть, а обязанность.

Ключевые формулы. Ов Кл Инг – тишинный взлом без следа. Акрон – гиперзаточка за счёт влаги (вода – как валюта). Райхил – чистое заживление плотских ран (шрам остаётся, чтобы помнили). Аутбоут – обход стихии (снять с себя внимание пепла, воды, огня – но не навсегда). Роунди – мелкий чин для предметов, не для людей: чинит, но не воскресит.

Цена. Любая крупная формула берёт жизнь – твою, чужую или отложенную. Не плати – заплатят те, кого любишь. Плати – и помни счёт.

– Если сомневаешься: сожги. Пепел – честнее следов.