Читать онлайн Два выстрела бесплатно

Пролог.

Я смотрел на нее и восхищался. Смотрел, как моя девочка храбро идет на встречу нашей непростой судьбе. Адель Берни была великолепной и необыкновенной. Для кого-то она была лишь прохожей, на которую они не обращали внимания в суете жизни, идя за своим собственным счастьем, для кого-то объектом насмешек или ненависти, для кого-то примером для подражания, для кого-то – просто фоном: одногруппницей, соседкой, знакомой, а для меня она стала особенной. Той, благодаря которой я научился жить, той, кто показала мне истинный путь и смысл жизни. Как слепого за руку привела меня к правде. Каких- то пять лет назад я бы не поверил, что скатился до своего нынешнего положения. Но тот я и не знал, что однажды стану… стану другим человеком. Что смогу подняться выше собственных страхов и слабостей, увидеть мир не таким, каким его показывали мне раньше, а таким, какой он есть на самом деле. Она помогла мне открыть глаза и найти опору там, где раньше я видел только глупость. С ней я перестал быть тем, кто просто существует, и стал тем, кто по-настоящему живёт. Адель вручила мне учебник по жизни и показала, где Учитель. И я пошел, чтоб добиться ее расположения, а сам упал на колени перед Ним и получил то, чего на самом то деле не достоин. Спасение от зла и того лицемерного мира, где я жил десятки лет, наивно считая себя лучше. А возвратился к моей милой Адель уже другим. Тем, кто бы мог ее вести и наставлять. И она с улыбкой отдала мне управление. Нет, она не стала моей рабыней, но была ЗАмужем и очень важной частью меня.

Я научился любить мир, даже когда он не отвечает взаимностью. Научился находить счастье даже тогда, когда жизнь висит на волоске и вот-вот оборвётся. Я научился видеть прекрасное в простом: в небе, раскрашенном рукой великого Творца, в травинке, покрытой блеском утренней росы. Я стал замечать то, что раньше проходило мимо меня: смех ребёнка, который бежит навстречу ветру; шорох листвы, будто сама земля разговаривает с тобой тихим голосом; слёзы на лице старика, который прощается с чем-то дорогим, и в этих слезах – не только боль, но и светлая благодарность.

Я понял: в каждом мгновении спрятан смысл, и жизнь не измеряется ни успехами, ни поражениями – только сердцем, которое ты вкладываешь в неё.

Я научился не бояться темноты, потому что в ней особенно ярко виднеется свет. Я научился верить, что в хаосе есть порядок, в боли – рождение силы и рост души, а в этой святой любви агапэ – ответы на вопросы, которые я никогда не мог сформулировать.

Я думал я свободен, но был рабом самого себя. Но сегодня, имея ориентир, я могу бороться. Эта война длинною в жизнь. Я не стану совершенным, но теперь могу приблизиться к этому.

Адель тоже никогда не была идеальной, порой слишком грубой, слишком резкой, будто весь мир обязан ей извинениями, а в частности я. Иногда срывалась, а потом корила себя за это. Наверное, развернись моя жизнь по-другому – я бы ненавидел ее. Презирал бы до конца своих дней, так и не узнав, что в этих искрящихся борьбой глазах можно утонуть.

До встречи с ней я не знал, что можно влюбиться в человека не за то, что он нежный, а за то, что он настоящий. За то, что говорит «нет», когда все ждут «да». За то, что не молчит, когда больно, а рушит все. Моей судьбой стала не та, кого выбирают – а та, в кого влюбляются против воли. Та, кого боятся потерять, даже не успев назвать «своей». Не девушка с милой улыбкой и скромной натурой, а та, чье сердце вечно отбивалось от ритма этого мира. И этот ритм не был дисгармоничным. Я не заметил, как и сам стал под него подстраиваться, желая защитить эту хрупкую драгоценность. Хотя и знал, что она далеко не беззащитна.

С ней нельзя было спокойно существовать. Она всегда жила на грани. Всегда была или слишком громкой, или слишком молчаливой. Её эмоции не помещались в рамки – и, кажется, даже время не справлялось с ней, а порой она не справлялась сама с собой.

И знаете, что еще? Я полюбил её не вопреки всему этому. А за это. И я выбрал её. Выбрал сто раз. И выберу снова, если нужно. В каждом времени. В каждом мире. В каждой жизни. Она величайший подарок, и грани ее характера идеально совпали с моими.

Полюбил ее за каждый острый угол. За каждый раз, когда она говорила: «Я справлюсь», и справлялась, и за каждый раз, когда она не справлялась, кусая руки до синяков и плача от выгорания и бессилия. Я любил ее любой, порой она раздражала, но ни за что в жизни я больше не оставлю эту девушку.

Я лучше умру под руку с ней, чем без неё.

Потому что с Адель всё не просто – никогда не было и не будет.

Но именно в этом и есть её очарование.

Потому что любовь – это не только спокойствие. Это доверие. Это принятие. Это помощь друг другу. Это когда рука об руку проходите все испытания, как бы сложны они не были. Это Адель Берни. Я учу ее не поддаваться эмоциям, она учит меня гореть. Я – её покой, она – мой импульс. Я умею укрощать бурю, она – зажигать искру. Мы даём друг другу то, чего раньше не хватало. Мы разные – в этом и сошлись. Вместе мы стали цельными. Отделились от семей и стали одной плотью. А нить втрое скрученную, нелегко порвать.

Я выбрал идти с ней до конца. Пусть даже это был наш последний путь – другого я бы всё равно не выбрал.

И всё же, во всем этом безумии я чувствовал странное спокойствие. Наверное, так и должно быть – когда стоишь перед чем-то по-настоящему важным, зная, что отстаиваешь правду.

Мы шли рядом – шаг в шаг, дыхание в дыхание.

Без слов. Без сожалений.

Словно всё уже сказано.

В груди билось не сердце – пульс времени. Оно шло на убыль.

Но мне не было страшно.

Все правильно.

Путь указывал свет в моей груди.

И это не путь назад и не бегство вперёд.

Это завершение – красивое, как выстрел в тишине.

Первый был тогда. Второй – сейчас.

Глава 1.

Мы всегда думаем, что сами управляем дорогой. Что жизнь в наших руках, что мы всесильны: стоит захотеть – и всё будет по-нашему. На деле же мы лишь движемся в потоке, и встречные линии пересекаются тогда, когда это им уготовано.

Мы строим планы, расписываем по минутам день, пишем сценарии, убеждаем себя, что держим руль крепко. Мним, что мы здесь короли, решающие свою судьбу и судьбу всего вокруг. И каждый думает, что именно вокруг него вращается планета, что только он может поменять её траекторию. И чем сильнее мы цепляемся за свои карты и маршруты, тем чаще жизнь смеётся, сворачивая туда, где мы и представить не могли поворота. Стоит признаться: иногда наша дорога – всего лишь ниточка в большом узоре, который ткёт кто-то выше нас. И именно там, где мы теряем терпение, где злимся на задержку или случайность, нас обходит беда, которую мы даже не увидели.

Однажды люди перестали гнаться за недосягаемым – за тайнами звёздного неба, за непостижимыми силами, что движут Вселенной, – а остановились и задумались: почему вещи падают? Почему ломаются под тяжестью друг друга? И так величайшая наука – физика – обрела совершенно другой смысл. Люди поняли простые вещи, и только потом смогли объяснить сложные законы. С Богом так же.И это уже величайшее доказательство существования Бога. Хотя… нуждается ли Он в доказательствах? Мне кажется – нет. Порой на мир нужно взглянуть глазами ребёнка, чтобы понять всю суть.

Сначала мы ищем Его в чудесах, в громах и молниях, в необъятности космоса. Говорим: «Покажи нам знамение» или «Сойди с креста». Но это всё не нужно. Чтобы понять, что Бог есть, нужно не с пеной у рта кричать «докажи», а просто оглянуться. И, может, тогда придёт осознание: вот оно – в дыхании ребёнка, в капле росы, в добром слове. Осознав простое, человек открывает для себя и великое. Ведь именно в простоте скрыта глубочайшая тайна: Бог не где-то далеко, а рядом, в самом бытии. Но мы не хотим видеть. Наши сердца окаменели и очерствели, поэтому мы становимся слепыми.

С каждым веком люди становится все более жестокими. Сегодня нормой стало обманывать, лицемерить, бросать тех, кого любим, предавать… Но у каждого из нас остается выбор: следовать современным нормам или найти истину и следовать ей.

Думая обо всём этом, я окончательно успокоилась. Гнев, сковавший поначалу моё сознание, отошёл. На меня по-прежнему кричал черноволосый мужчина, сопровождая свою речь фразами типа: «Права, видимо, купила, курица безмозглая?!» и бурно жестикулируя. Подъехавшие минут пять назад сотрудники полиции пытались унять его, вероятно беспокоясь, что он влезет в драку даже с девушкой. Я смиренно ждала, сев на капот своей машины, наблюдая за размеренно спускавшимися с неба снежинками на землю, полностью сознавая свою вину. Наверное, вождение никогда не было моим. ДТП с материальным ущербом, выезд на встречную полосу в запрещённом месте, и, кстати, повторное. Но, слава Богу, в прошлый раз обошлось без аварии: я просто попала на камеру и заплатила штраф. А вот второй случай…

Я сама ещё не до конца осознала, как это произошло, растерялась. Кочка, которую по непонятным причинам не заметила, рефлекс, поворот руля – и вот я несусь по встречке, а впереди автомобиль. Мне несказанно повезло, что тот самый кричащий мужчина быстро среагировал и, затормозив, съехал на обочину. Однако касательное столкновение всё же произошло. Его гнев можно понять, осудить его за такую бурную реакцию я не могла. Что-то внутри так и манило ответить на оскорбления в свой адрес, и часто я не могу справиться с этим желанием, но… сейчас я не позволила себе даже думать об этом.

– С правами, девушка, можете попрощаться года на полтора, – сказал, подходя ко мне, инспектор ГИБДД.

Разговаривал он тягуче, медленно, растягивая слоги, словно весь мир подождет, пока он договорит. Впрочем, это не особенно раздражало.

Я кивнула.

– Права-то купила? – уже с улыбкой повторил он вопрос вопящего оскорбления в мой адрес пострадавшего в аварии.

Полицейскому явно было весело. Ну хоть кто-то сохраняет оптимизм. Инспектор явно не испытывал ко мне ненависти. На самом деле я была ему благодарна за шутки. Чуточку солнышка и тепла сейчас не помешают.

– Нет, просто растерялась, – улыбнувшись в ответ, сказала я.

– Какая-то ты слишком спокойная, – садясь рядом на капот, произнёс инспектор. – Обычно при таких авариях все взвинченные, нам и наше настроение портят. А от тебя, девочка, прямо и веет покоем. Почаще в аварии попадай.

– Ближайшие полтора года не попаду, извините.

– Точно-точно, – рассмеялся и мой собеседник, открывая папку с документами.

– Так, покажи-ка мне, девочка, купленное водительское удостоверение, СТС, страховку и школьный дневник заодно, – сказал инспектор, самодовольно рассмеявшись.

– Да не купленное оно, – покачала я головой, отталкиваясь от машины и идя к дверце водительского места.

– Все вы так говорите, – наигранно погрозил полицейский мне пальцем с лёгким прищуром.

Все документы были в норме.

– Пусть всё и обошлось достаточно хорошо, но нарушение – есть нарушение. Сейчас составим протокол административного нарушения. Окончательное решение будет вынесено судом, о дате и месте которого вас уведомят. Всё ясно?

– Да.

Оформление заняло около полутора часов. В 9 вечера нас отпустили. Мужчина, и по совместительству водитель второй пострадавшей машины, успокоился, но злобно посматривал на меня. Но я всё равно подошла к нему. Полицейские тут же насторожились. Драки им не нужны.

– Простите, – просто, но искренне сказала я.

Я не питала себя иллюзиями, что сердце брюнета растает и он простит. Но я была виновата в аварии и, хотя бы ради своей совести, должна была извиниться.

– «Простите»? – сквозь зубы повторил за мной мужчина. – Издеваешься?

– Нет.

– Не нужны мне твои извинения, дура. Машинка-то такая дорогая – я догадываюсь, откуда, – с желчью выплюнул мужчина.

Я кивнула, не собираясь спорить. Хотя последняя фраза полоснула ножом по моей гордости.

Не видя больше смысла разговора, я развернулась и пошла обратно к машине.

– Эй, животное, – окликнул меня тот, – держись подальше от дорог, а то в асфальт замурую.

– Что за угрозы, гражданин, – как-то даже лениво вмешался сотрудник полиции, – мне это внести в протокол? Если с госпожой Адель Берни что-нибудь случится, вы будете главным подозреваемым.

– Госпожой? Какая из неё госпожа? Шавка недоделанная! Кругом идиоты. – Брюнет пнул колесо своей же машины и сплюнул.

Я снова промолчала. Не было сил отвечать. Хотя хотелось. Хотелось уже домой. Родители ждут. Как назло, сел телефон – дозвониться, наверное, не могут.

– И как мне эвакуатор вызывать? – пробормотала я себе под нос, покачав головой, чувствуя, как ноги превращаются в вату от усталости.

– Да не обязательно, – услышав меня, ответил инспектор. У него как будто ко мне отцовский инстинкт родился за это время. – Машины рабочие, только чуть помялись, но на ходу. Можешь до дома доехать. Аварийку включить не забудь.

– Спасибо.

И вот наконец я поехала домой, оставляя весь ужас позади. Мы ещё встретимся. В суде, где я полностью признаю свою вину.

Весь день меня преследовало плохое предчувствие. Словно я шла не по привычной солнечной дорожке, а потерялась в тумане. И, казалось бы, вот – интуиция не подвела, и после аварии беспокойство должно пройти. Но оно не проходило. Лишь сильнее вцеплялось ледяными пальцами в душу. Всё вокруг было мрачным. Необъяснимо тёмным, будто затишье перед грозой. Да, даже ДТП – лишь затишье. Моя душа так и предчувствовала: что-то случится. Но до головы ещё не доходило.

Еще 40 минут дороги и передо мной возвысилась многоэтажка, что я привыкла называть своим домом. Оставалась только подняться на третий этаж в уютную трехкомнатную квартирку. Ступая по серым ступенькам, я преодолевала то один пролет лестницы, то другой. На стенах, стандартно выкрашенных в зелёный цвет, виднелись различные надписи, которые кажется я успела выучить наизусть. А одна из лампочек вот-вот перегорит. Она перемигивалась со звёздами, едва видными за окном подъезда.

У моего отца был свой бизнес, который с каждым годом рос. Для всех было загадкой, что такая семья живёт не в центре города в одной из лучших квартир, а предпочитала простую пятиэтажку, окружённую другими зданиями. "Чем неприметнее дом, тем спокойнее будет наша жизнь" – часто повторяла мама с грустной, но такой доброй улыбкой, когда я спрашивала ее об этом, наслушавшись сплетней соседей.

Раньше я не понимала ответа мамы и до меня не доходил его смысл, даже сейчас осторожно ступая по бетонным плитам, не задумывалась о значении тех слов, но правда сама нашла меня значительно позже и при не самых радостных обстоятельствах. Много лет спустя.

Я открыла входную дверь так аккуратно, как могла, чтоб никого не разбудить, если вдруг родители спят. Однако в доме не было тихо, едва я переступила порог дома услышала женский вскрик, а затем какие-то шорохи. Я замерла. Атмосфера была очень странной, леденящей кожу…

Я прислушалась на пару секунд к тишине, а затем аккуратно и медленно, так чтоб пол не скрипел, показалась в комнате мамы с папой. Поссорились что ли, не мог же папа ударить маму?.. Это не в его принципах. Он не такой, нет.

Было темно. И тьма казалась по особенному злой. Мрак – символ ужаса, тайны и страха. И этот страх парализовал меня, ноги приросли к полу. Пусть глаза не успели привыкнуть к отсутствию света, я разглядела, то что разбило мне сердце, поменяло сюжет жизни и оборвало и часть души.

Вот и гроза… То, что казалось чем-то далёким и невозможным, постигло меня. То, что всегда было лишь историей, выдумкой и просто сюжетом фильма или книги.

Я забыла, как дышать, не могла пошевелиться, ведь над самыми близкими и родными мне людьми возвысился ужасающий мужчина с ножом в руках. В его ногах лежала мама в кровавой луже.

Моя мама… Любимая, единственная.

Та, что была неотъемлемой частью моей жизни и дарила заботу и любовь. Мама – та в чьей любви усомниться нельзя, это преступление против семьи и природы.

На кровати лежал отец. Побитый и только потом убитый. Он пытался защитить маму, я уверена. За это и поплатился. Отец всегда бы бросился защищать маму, не важно имел бы он шанс изначально. Он бы отдал свою жизнь ради того, чтобы продлить ее на пару секунд. За это мама и полюбила папу, она не ошиблась в нем. С виду злой и страшный человек, но преданный и добрый внутри. Таких, как он раскрывают не сразу.

Лица родителей еще не успели побледнеть и, если бы не открытые глаза и ранения, они бы вполне могли сойти за спящих людей.

Я тяжело сглотнула, воздуха катастрофически перестало хватать. Ловя кислород ртом, я пыталась прогнать видение. Но нет. Это все происходит в реальности. Здесь на полу моя мама. Там на кровати мой отец. А вот стоит их убийца – его силуэт вырезался из мрака, а профиль освещался холодным светом луны. Серебристое сияние ложилось на резкие черты лица, подчеркивало скулу, обрисовывало линию носа с горбинкой. Казалось, сама тьма отступила, чтобы показать мне его, – чужого, страшного, но до пугающей ясности видимого.

Захотелось впиться ногтями в его лицо и выколоть глаза, оставить шрамы, чтоб ему было больно, также как мне. Чтоб он вопил, так, как моя душа в этот момент. Чтоб по его вискам стекала кровь также, как по моим щекам слезы. Зачем он сделал это?

А я сама выживу?

Я не могла пошевелится с призрением и страхом смотря на громадного мужчину. Руки поледенели. Он стоял ко мне боком – плечи и бёдра развернуты в сторону, корпус не шевельнулся, будто в камне; руки свисали по сторонам, но были напряжены. А затем как в замедленной сьемке его голова медленно повернулась ко мне – движение было отделено от туловища, плавное и намеренное, как будто поворот выполнялся только головой и шеей, а всё тело оставалось неподвижным. Его взгляд неторопливо сфокусировался прямо на мне – холодный, застывший, было в нем что-то нечеловеческое, заставившее меня затаить дыхание.

Захотелось молча умереть, обнимая коленки.

– Адель…– прошептал мужчина. – Его голос станет символом всего самого ужасного и грязного, злого. – Ади. Вот ты где.

Он протянул ко мне руку, она была вся в крови, в крови моих родителей.

Я замотала головой и попятилась, понимая… Я следующая. В голове я тотчас стала молится Богу, чтоб он сохранил меня от этого зла.

«ГОСПОДИ» – вопило все мое существо. «ПОМОГИ, МОЛЮ»

Я рванула назад, ударившись плечом порог входной двери, запнувшись о разбросанную обувь. Я постоянно бросала ее у входа, а мама ругала меня за это. Но больше она уже никогда не упрекнет меня за мою неряшливость… Я выбежала на лестничную площадку. Тяжёлые шаги сзади свидетельствовали о погоне. Немедля ни секунды, я побежала вниз, переступая сразу по 3-4 ступеньки. Каждое мое неловкое движение грозило стать последним, едва я споткнусь и покачусь по бетону, разбивая голову. Но я не могу умереть.

А быть может позволить судьбе убить меня, тогда я скорее встречу родителей?

Я как можно быстрее отогнала ужасные мысли, твердя себе, что они бы этого не хотели. Так что я буду бороться до последнего. Смерть конечно когда-нибудь заберет меня, но точно не сейчас.

Тем временем я уже выскочила на улицу. Все происходящее было мутным и неестественным, будто я смотрю на все со стороны через мутную пленку. Носки сразу промокли, едва коснулись снега. Морозный ветер ударил в голову, не покрытую шапкой, руки сразу озябли. Я споткнулась. Упала, руки уперлись в колючий покров. Колени обнял холодный снег. Тело катастрофически нуждалось в тепле, но головой я этого не осознавала. Я просто поднялась и метнулась дальше.

Я бежала, бежала, бежала… Сзади чувствовала присутствие мужчины. Его скорость гораздо быстрее моей, но я компенсировала свою медлительность отличным знанием окружающего мира. Этот двор я знала лучше убийцы… Все-таки родилась и выросла здесь. Пусть он и не отстает от меня, бежит по пятам… Но возможно я смогу запутать его… Мозг работал и работал, а душа отсутствовала. Она окаменела, но я знала, как только опасность уйдет, чувства выплеснутся наружу. Расчетливость пройдет и уступит место скорби.

От бега легкие жгло. В горле застрял кислород. А я снова споткнулась, на этот раз упала лицом в снег. Этой заминки хватило, чтобы догнать меня.

Все… Конец…

Бежать смысла нет… Я перевернулась и уперлась на локти, уставилась на моего будущего убийцу.

Неужели я больше не увижу солнца и лета? Не возьму ни одной книги в руки? Не обниму подругу? Неужели больше не пожалуюсь на то, как надоело сидеть на очередной лекции. Не открою перед сном Библию? Неужели…

Почему ты сегодня забираешь меня, Господи? Неужели мой час настал? Прошу, я не хочу умирать. Но если на то воля Твоя… Прости мне грехи, за то, что я так и не смогла преодолеть в себе. Спасибо за эти 19 лет прекрасной жизни. И за то, что в один прекрасный летний день ты показал мне Свое лицо и Свою любовь, за то, что назвал Своим дитем, не взирая на мою не совершенность.

Мужчина навис надо мной, занесён руку, но не опускал. По его скулам заиграли желваки. Он кусал губы, морщился, закрывал глаза, открывал… Кажется у него внутри шла настоящая война.

Заминка поселила в моем сердце крохотную надежду.

А затем мужчина резко выпрямился. Он прикрыл глаза и выпустил нож из рук. Оружие беззвучно упало в объятия снега. Убийца потер переносицу и возвёл голову к небу.

Я тем временем продолжала снизу-вверх смотреть на него, тяжело сглотнув и продолжая наблюдать за этими странными действиями.

– Не могу, – прошептал мужчина, и отпрял от меня будто ему дали сильную пощечину.

– Я не могу, – повторил он, в его голосе звучала вина за слабость.

За то, что он не смог меня убить…

Через пару минуту он уже скрылся от моих глаз, оставляя лежать в холодном снегу.

Живую…

Спустя несколько дней.

Ветер гладил мои волосы, будто пытался успокоить… Все что было во мне, кажется, я выплакала за прошедшие дни. Я не понимала, почему убийца пощадил меня. Да и так ли это важно? Он отобрал у меня родителей…

Вот они, родные лежат в двух, стоящих рядом, гробах. Бледные лица, закрытые глаза, чистые одежды. Это уже не люди. Просто оболочки когда-то живых душ. Лишь пустые сосуды, в которых больше не теплится дыхание. Но сердце не хотело мириться с этим. Казалось, стоит протянуть руку, позвать их по имени – и они откроют глаза, улыбнутся, как раньше. Невыносимая мысль о том, что этих голосов больше не услышать, жгла изнутри, и мир вокруг рушился, становясь чужим и холодным.

Слёзы подступали к глазам, но даже они не приносили облегчения. Каждая капля будто впитывала боль, но не отпускала её, а возвращала снова и снова. Хотелось кричать, рвать воздух, лишь бы заставить тишину ответить. Но давит только глухое молчание, тяжёлое, как камень на груди.

А ещё странно ощущать себя живым рядом с мёртвыми. Они – неподвижные, холодные, словно восковые фигуры, а вокруг – люди, которые дышат, моргают, шевелятся. И это несоответствие разрывает изнутри: как будто между тобой и ними стоит тонкая, невидимая грань, и ты понимаешь, что однажды окажешься по ту сторону.

Вот две глубокие ямы, скоро туда отправятся родители, они разделят землю. Куда не посмотришь цветы. В каждом букете чётное количество.

Я покачала головой, вспоминая как часто отец дарил маме цветы, искренняя радуясь, видя ее улыбку. Все взгляды были устремлены на меня. На дочь. Кто-то сочувствовал, кто-то был равнодушен и пришёл для приличия. Но на каждое "соболезную" мне было плевать.

Сестра папы, моя тетя, стояла рядом. Она была той, кто действительно понимал мое горе.

Я не знаю, что происходило вокруг, для меня время застыло, существовали только я и родители.

Мои родители.

Когда их гробы закрыли я не смогла удержаться на ногах и упала на колени. Все вокруг зашептались. Мои глаза были наполнены слезами и пустотой. Глубокой и удушающей пустотой, что грозила уничтожить меня.

Я впилась ладонью в черную землю.

Глаз задергался. Рука затряслась.

Сглотнув, я бросила землю в яму. Затем ещё горсть. И ещё.

Я нервно засмеялась, но не потому что мне было смешно или забавно. Мне был нужен, нет, необходим контраст с мрачной обстановкой вокруг. Иначе я бы не выдержала, и могильщикам пришлось бы капать ещё одну яму.

Единственное, что помогало держаться на плаву – непрестанная молитва, взывание к Богу. Он отвечал. Успокаивал. Чувство особой близости окутало мягкое от побоев жизни сердце. Боль не уходила, но с ней что-то боролось внутри и медленно, но уверенно побеждало.

Кто я без них?

Все будет хорошо.

Я перестала кидаться грязью только тогда, когда тетя положила свою ладонь на мою, призывая остановится. Я сжала кулак, стиснула зубы, чтобы в голос не разрыдался.

На плечо опустилась рука, но не женская, не тети.

– Соболезную вашей утрате, – сказал мужчина. – Мы всей семьёй просим… – он осекся, видимо не хотел продолжать дальше.

В ответ я кивнула. Это, наверное, сотый раз, когда ко мне подходят принести соболезнования.

Но я сильная, справлюсь. Я знаю, что одержу вверх и смогу жить дальше, смогу снова улыбаться и смеяться. Я смогу, не взирая ни на что. И никакой мужчина с ножом в спальне не сможет меня сломать. Я не дамся этому жестокому миру. Мой свет будет продолжать гореть и дальше ради моих родителей и ради Христа, дорого за меня заплатившего. Мой огонь не потухнет, потому что я не позволю.

Потому что все могу в укрепляющем меня Иисусе Христе.

Глава 2.

Кладбище – это тёмное место. С детства я обходила их стороной. Казалось, что тишина заглатывает всё вокруг. И время останавливается. Конец? Я его боялась. До жути. Страшно оказаться живой среди мёртвых. Но, повзрослев, я поняла, что, к сожалению, в нашем мире, находясь в толпе людей, в огромной компании, можно почувствовать, как смерть дышит в спину. Духовная смерть. А она гораздо страшнее физической. Но нужно оставаться сильной и бороться с ней.

А в чём вообще заключается сила? Наверное, в том, чтобы сохранить человечность и любовь в сердце, несмотря ни на что. Легко ненавидеть, сложно любить. Но в этой ненависти и есть слабость и путь к смерти. Хотя для многих людей слабость – это слёзы. Но мне кажется, плакать – это нормально. Более чем нормально. Ведь мы люди, нам свойственны эмоции – и боль, как минимум в этой жизни, неизбежно сопутствует нам. Но Бог и не обещал, что будет легко. Он просто сказал: «Я рядом».

По моим щекам стекали безмолвные слёзы. Но каждую из них проливает со мной и Бог – неравнодушный к боли. Я знаю, что Он рядом. И чувствую это. Чувствую поддержку. Чувствую Его любовь. Я согнулась, стоя на коленях перед могилами родителей, сцепив руки замком у сердца, представляя, как образ человека, сотканного из света, сзади обнимает меня и прогоняет тьму, клубящуюся вокруг. Моя скорбь ведь не делает меня слабой. Даже, наверное, наоборот. Внутри что-то меняется, и я понимаю, что не одна.

Когда-то я до жути боялась одиночества. Меня можно было назвать чрезмерно активным ребёнком. Мне страшно было оказаться никому ненужной или всегда оставаться на вторых ролях. Я пыталась найти как можно больше друзей, потому что, быть может, среди них я бы нашла свой гарант защиты от одиночества. А потом я стала меняться. Люди предавали, разочаровывали. Я закрывалась в себе и стала ценить спокойное время без людей. В конечном итоге я поняла, что одиночества не существует. Со мной всегда будет Бог. И Он никогда не отвернётся. В тот момент, когда я это осознала, – окончательно перестала бояться.

– Спасибо, Господи, – шепчу я, сжимая сильнее руки в замочек.

Ответом на мою благодарность был низкий мужской смех. Сначала я подумала, что это ветер, или вообще галлюцинации, но чужой голос, обращающийся ко мне, раздался так отчетливо, что все сомнения отпали.

– А где был твой Бог, когда они умирали?

Я резко обернулась, понимая, что моё уединение нарушено. Медленно стерев слёзы, я повернулась, чувствуя, как влага жжет разгоряченную на морозе кожу.

Мужчина. Около 25-30 лет на вид. Кареглазый. У него были слегка взъерошенные волосы, а две пряди небрежно свисали на лоб. Правильные черты лица с выраженными скулами и сильной линией подбородка. Нос с небольшой горбинкой. От левой брови к линии роста волос тянулся шрам, который легко можно было принять за морщинку. Он сидел на корточках, скажется с призрением смотря на меня. Под ним виднелись пиджак и рубашка. Уверена, образ подобран идеально, соответствуя всем нормам этикета.

И давно он тут стоит? Наверное, да.

– Что? – переспросила я.

– Где был твой Бог, когда они умирали? Когда все они умирали, – мужчина провёл рукой по кладбищу так, словно показывал свои собственные владения, заставляя оценить их величие. – Почему Бог допускает смерть? Может потому, что вся эта религия – бред?

На губах мужчины появилась ухмылка, говорящая: «Я уже победил, что бы ты не ответила.»

Что-то внутри болезненно сжалось. С момента трагедии прошёл всего год. Я смирилась с утратой столь близких людей, но всё равно скучаю.

– Там же, где был, когда умирал Его Сын, – ответила я.

– Да что ты? И где же это?

– Рядом, страдая вместе с Ним.

Мышцы на моем лице сжались, словно мне стало больно.

– Если Он себя спасти не смог, то какой же из Него Бог?

– Мог. Просто не захотел.

– Что? Ему страдать нравится? Твой Бог – мазохист?

– Он не спас Себя, чтоб спасти нас.

Мужчина наигранно удивлённо осмотрел кладбище, а потом сквозь зубы проговорил:

– Не вижу.

– И не увидите, – тихо сказала я, сжимая кулаки.

Нужно быть спокойнее. И ради него тоже Христос взошёл на крест. Любить нужно. Любить.

Мужчина хмыкнул, в его взгляде мелькнула смесь осуждения и раздражения.

– Да, конечно. Он что-то делает, Он рядом, но мы не увидим этого? Удобно, – издевательские аплодисменты прервали тишину кладбища, эхом разносясь по пустым дорожкам.

Я пожала плечами.

– Может, вы просто не туда смотрите?

Мужчина отвёл взгляд в сторону, покачав головой.

– Миллионы лет эволюции, – протянул брюнет с наигранной горечью, – и всё прошло мимо тебя.

Я встала, отряхиваясь от снега. Мужчина встал следом, глядя на меня свысока и скрещивая руки на груди.

– Вы сюда чисто надо мной поиздеваться пришли?

– Может, и так, – оскалился он.

– Тогда соболезновать надо не мне, – бросила я.

Правильно, так ему и надо. Он же обидел тебя? Око за око.

Я уже собиралась уйти, но незнакомец перегородил мне дорогу.

– Знаешь, я рад, что такие, как ты, страдают. Вы это заслужили. Думаете, что вы невинные, идёте к высшему благу, а сами топчитесь по чужим судьбам.

– У вас явно неправильное представление о христианстве.

– Христианстве? – подняв бровь со шрамом, спросил брюнет, а затем пожал плечами и продолжил: – Хотя, в общем-то, да, о христианстве. Так просвети мою грешную душу – в чём я не прав?

– Как минимум, вы не знакомы с этой верой. С учением Христа.

– Я смотрю на результаты. Учил, не учил – этот мир гнилой, люди гнилые. А Ему, – он кивнул вверх, на небо, – всё равно.

– А вы, значит, не такой, как остальные? Не гнилой?

– Получше многих, – кинув, ответил незнакомец, вызвав у меня усмешку.

Я покачала головой.

– Почему вы привязались ко мне? – сделав ещё одну попытку обойти его, сказала я, но он снова сделал шаг, преграждая дорогу.

– Потому что хочу.

– Так обычно рассуждают дети.

– Да плевать, кто как рассуждает. Я тебя ненавижу. И рад, что, – мужчина кивнул на могилы, ткнув указательным пальцем мне в плечо, – тебе приходится смотреть на них и чувствовать боль. Ты это заслужила.

– Чем? Тем, что верю в Бога? Вы серьёзно? – изумленно подняв бровь, спросила я.

Во мне всё взрывалось. Медленно из глубин поднималось жерло вулкана, которое вот-вот могло извергнуться. Мало того, что он вторгся в моё пространство, причём не в самый лучший момент, так теперь ещё и притесняет меня за мою веру?

Такова цена. Христиан будут презирать всегда, ненавидеть. Потому что мы не от мира сего. А если бы были от мира – мир любил бы своё.

Я выдохнула, вспоминая слова Христа и меня тут же стало отпускать. Я зажмурила глаза, молча постояла пару секунд, а затем улыбнулась – так добро, как могла, взглянув мужчине в глаза. Тот скривился, будто моя улыбка была ему омерзительна. Наверное, так и есть. Я напомнила себе быть милосердной. Разве есть бо́льшая честь, чем быть презираемой за того, в кого веришь?

– Не могу ответить взаимностью. Извините, мне пора.

Я снова попыталась уйти, но незнакомец схватил меня за локоть, грубо возвращая на место.

– О, так ты не такая, как все. Всепрощающая, любящая, добрая, да?

Я собиралась уже ответить, пытаясь вырывать локоть из его жесткой хватки, но не успела открыть рот, как мужчину окликнули:

– Эрвин? Всё в порядке?

За спиной этого «Эрвина» стояла красивая девушка примерно моего роста. У неё была шикарная укладка, безупречный макияж. Белый пуховик отлично контрастировал с чёрными волосами. Она казалась идеально красивой в режиме нон-стоп. И очень уверенной в себе. Подбородок чуть задран вверх, а каждое движение – элегантное, неспешное.

– Да, Эмили. Просто… – мужчина выдохнул, продолжая смотреть на меня так, скривившись, словно я лично испортила ему жизнь, а затем грубо отпутил мой локоть, и направился к так называемой Эмили. – Да, не важно.

Девушка заботливо стала поправлять воротник Эрвину, едва он подошел, а я отвернулась, радуясь, что меня оставили в покое. Теперь сюда долетали лишь обрывки их тихого разговора.

– Это что, Ди…

– Давай не сейчас, – грубо перебил Эмили мужчина.

– Ты рассержен? – удивлённо спросила она.

– Нет.

– Эрвин.

– Эмили, не сейчас.

А затем голоса полностью стихли – они ушли.

Я скривилась от интонации незнакомца, от его бестактности, грубости, а потом вернулась к родителям. Но сосредоточиться уже не получалось. Мыслями я всё время возвращалась к минувшему разговору.

БЕСИТ. БЕСИТ. БЕСИТ.

Я накрыла лицо руками. Гнев и раздражительность – самое ужасное, с чем мне приходится сталкиваться, и самое сложное в преодолении. Конечно, постепенно я учусь относиться ко всему спокойнее, но выходит пока плохо. Каждый раз внутри происходит битва. Это моя ахиллесова пята. Когда-нибудь я непременно научусь сдерживаться, а пока очень сложно не ответить на провокацию.

БЕСИТ.

Я подняла голову. Под серыми облаками пролетел чёрный ворон, широко расправив крылья и доверившись направлению ветра.

Вдох-выдох.

Я закусила губу, успокаиваясь. Тишина снова вошла в свои владения, погружая и меня словно в воду, где не слышно ничего кроме собственного дыхания. Каждый звук вокруг – ветер, скрип веток – казались приглушенными. Напряжение медленно сходило на «нет», а мысли замедлили бег. Я позволяла себе растворяться в этой тишине, пока в кармане что-то не завибрировало, возвращая меня в мир, полный забот, обязанностей и суеты. Я достала телефон и ответила на звонок.

– Добрый день, это Аннет Харпер, – послышалось из динамика, -секретарь вашей компании. Генеральный директор просит вас прибыть в офис завтра в 3 часа дня. Ваше присутствие необходимо при обсуждении важных вопросов. Вы сможете подъехать?

– А без меня не выйдет? – прикрыв глаза, спросила я.

– К сожалению, нет. Так сможете подъехать?

– Хорошо, да, смогу, – ответила я, положив трубку.

После смерти родителей в наследство мне перешёл их бизнес. Но тётя, понимая, что я не смогу им управлять, наняла генерального директора, пока я пыталась справиться со своей потерей. Я лишь подписала, не глядя, несколько документов, которые мне принесли. С тех пор больше о бизнесе я не думала. Раз в месяц мне перечисляли дивиденды – часть прибыли компании, и я не волновалась. Хотя не могла не заметить, что доходы значительно выросли за этот год. Директор отлично справлялся со своей должностью. Он получал немалые деньги, а я могла не работать хоть всю жизнь, наслаждаясь подарком от Бога.

Зачем я вообще учусь в университете? Впрочем, не важно – хотя бы одно образование нужно получить.

Последний раз взглянув на фотографии родных людей, отраженных на каменных памятниках, я убрала телефон в карман бежевого пальто и направилась к выходу кладбища, оставляя на белоснежном покрове следы, как подтверждение того, что Изабель и Даниель Берни еще не забыты и на этой земле, есть кто-то, кто о них помнит.

А ведь в итоге туда приходят все. И остаётся только вопрос: какими мы уйдём? Что будет написано в нашей тишине? На что мы растратили свои дни, силы, надежды? Мы сами выбираем, чем наполнить свою жизнь – и именно это становится нашей последней чертой. Одни уходят с любовью в сердце, другие – с грузом сожалений. И всё, что остаётся после нас, – это память о том, кем мы были и что сумели оставить людям, которых любили.

На плечи довил груз осознания, что родители не верили в Бога. Не противились моей вере, хотя часто подшучивали, что все это глупость. И сами… не принимали. Я много раз рассказывала о Христе, но для них это были сказки, совпадения, а теперь… Кажется уже поздно.

Глава 3

Пожилой преподаватель что‑то чертил на доске, бубнил материал себе под нос. Я наклонилась поближе к парте, чтобы сидящие впереди одногруппники прикрыли меня от его взгляда. Я рассказывала своей подруге – Ливи Шейд – про ситуацию на кладбище.

– А потом пришла какая‑то Эмили и он ушёл с ней. Вот.

– Эмили?

– Да.

– Красивое имя, – сказала Ливи, пожав плечами и украдкой глянув на преподавателя, проверяя не смотрит ли он на нас.

– Да она и сама красивая.

– Может, это была его девушка?

– Не знаю, девушка не девушка. Просто он меня бесит, – я неосознанно сжала карандаш в руках и тот треснул. – Блин.

Ливи покачала головой, сдерживая смех.

– Эрвин, Эрвин… До чего ты доводишь мою подругу.

– Ты на чьей вообще стороне?

Ливи всё так же улыбалась, положила руку на мою и посмотрела прямо в глаза.

– Как ты, родная?

Пару секунд я смотрела ей в глаза, думая стоит ли говорить, а затем, пожав плечами, ответила:

– Я скучаю.

– По Эрвину? – нарочито заботливо спросила она.

Я возмущённо толкнула подругу:

– Какому Эрвину? По родителям, конечно.

– Извини, просто меня всегда забавляли твои истории с дискуссиями о конфессиях с другими христианами или атеистами.

– Тебя то они может и забавляют, а я после таких «дискуссий» чувствую себя отвратительно. Эти разговоры чаще бессмысленны. Мне не по душе спорить: потом я начинаю накручивать себя – всё ли сказала правильно, не сделала ли хуже. Я хочу помогать людям, жить, светиться, гореть, а не спорить. А так кажется, будто я рождаю ненависть.

Я поёжилась, вспомнив вчерашний разговор.

– А кто же будет просвещать нечестивых и наставлять их на путь истинный? – с наигранным ужасом в глазах, отпрянув от меня, спросила подруга и театрально положила руку на грудь, будто я её ранила.

– Ой, отстань, – задумалась я. – Мне кажется, этим должны заниматься другие люди, не я.

Ливи уже открыла рот, чтобы что‑то ответить, но нам обеим пришлось выпрямиться и посмотреть в сторону доски.

– А теперь достаём двойные листочки, – привлёк наше внимание преподаватель. – Мал, раздай, пожалуйста, задания по два на парту.

Одногруппник подпрыгнул.

– А че я-то?

– Потому что я попросил, давай‑давай.

Мал закатил глаза, но подошёл, взял листочки и стал раздавать, кривляясь. Он вечно смешил одногруппников своими выходками, которые порой срывали лекции.

Я вырвала из тетрадки, специально заведённой для таких проверочных, по два листа: для себя и для Ливи. Один для черновика, ещё один для чистовика. Мы с подругой были девушками не глупыми, одними из самых способных в группе, так что, не переживая, решали задачи. Я с головой ушла в мир формул и математики. На черновике быстро перестало хватать места, но я как будто не замечала этого и писала поверх старых записей. Никто бы, кроме меня, не понял, где что находится, но это нормально. На моём черновике царил творческий беспорядок, полностью подчинённый мне. Я не могла аккуратно строчка в строчку писать, как на чистовике: руки не успевали за мыслями, и я старалась как можно быстрее записать то, что транслировалось в голове, чтобы не отстать и не ошибиться. Поэтому об аккуратности можно было забыть. Когда все задачи были решены, я аккуратно переписала их на листок, который предстояло сдать преподавателю.

Взглянув на подругу, я поняла, что она ещё не закончила работу, только приступила к последней задаче. Она старательно выводила даже в черновике каждую цифру – аккуратно и чётко. Наверное, она была умной, не потому что родилась такой, как я, а потому что сделала себя такой: училась сутками напролёт, усердно занималась и никогда не ленилась.

Я её любила. Искренне. Даже не знаю за что – задаваясь таким вопросом, впадала в ступор. Просто, когда смотрю на неё – внутри становится тепло. Я очень хочу, чтобы она была счастлива, достигла всего, чего желает в жизни, и нашла достойного парня. У неё вечно какие‑то проблемы с ними. А она явно достойна большего.

Я вернулась взглядом к своему черновику. До конца пары 10-15 минут. Я решила себя занять рисованием на полях: начертила примерную форму пухлых губ, затем затемнила одни участки, осветила другие, добавила детали. Нарисовала нос и глаза той же техникой. Вышло отлично – очень даже реалистично. Но очертание лица никак не получалось: то оно выходило слишком худым, то неестественно широким. И никакие пропорции не помогали. Я раздражённо зачеркнула рисунок и стала выводить бессмысленные узоры.

В итоге я всё же дождалась счастливого момента – нас отпустили. Я проводила Ливи до следующей аудитории и обняла её на прощанье.

– Всё-таки прогуляешь пару? – спросила она.

– Мне нужно в офис.

– Ты же ничего не понимаешь в бизнесе, – недоумённо посмотрела на меня Шейд.

Я пожала плечами.

– Уверена, мне помогут. Генеральный директор неплохо приумножил детище моих родителей. Он знает, что делает. Если он сам не решил обмануть меня и не заставить случайно переписать бизнес на него, то всё будет хорошо.

– Если честно, иногда я не понимаю, почему ты поступила на прикладную математику, а не на экономику. Это гораздо лучше помогло бы тебе в бизнесе. Не будешь же ты всю жизнь сидеть на дивидендах?

– А почему нет?

– Ты бываешь слишком наивной, знаешь? И всё же – зачем математика?

– Ну… обществознание мне никогда не нравилось, а математика… это как отдельный вид искусства. Мне просто нравится эта точность.

– Тебе нравится точность, но ты по натуре философский и творческий человек. Мы дружим лет десять, но ты в некоторых вещах остаёшься для меня загадкой.

– Точно! Ещё одна причина: мы можем продолжать учиться вместе.

–Мне кажется, это не совсем круто, Адель. Не пойми меня неправильно, но в университете рождается конкуренция – это уже не школа.

– Но мы же подруги, какая конкуренция?

– Ади, просто… ты лучше меня в многом и…

– Лучше? Не смеши. Ты гораздо ответственнее и усерднее меня. Я слишком ленюсь.

– Да… ну да, наверное, – подруга отвела глаза и какое‑то время молча смотрела вдаль. – Ладно, я пойду. Удачи в офисе.

Я улыбнулась и направилась к лестнице, затем к раздевалке. Взглянув в зеркало на стене, поправила прядь волос. Почти каждое утро, если смогу заставить себя встать пораньше, я делаю укладку. От природы у меня прямые волосы, но, кажется, волны или локоны на мне смотрятся лучше. На мне были чёрные прямые джинсы и красивая бордовая кофточка с рукавами‑клеш. Она мне очень нравилась.

Я быстро накинула пальто, взяла сумочку с конспектами и направилась к выходу. Обычно я не прогуливаю, так что от пропуска одной пары ничего не случится. Конечно, прогулы мне всё равно поставят. Но за год меня ни разу не вызывали по поводу бизнеса. А значит, скорее всего, там что‑то важное, и без меня никак, придется пожертвовать учебой.

К слову, старостой у нас была Ливи. Мне предлагали эту роль на первом курсе, но я отказалась. Победы в олимпиадах и конкурсах не давали оставаться в тени. Я не люблю публичную деятельность – иначе ко мне бы все шли со своими проблемами. Конечно, я всегда рада помочь, но от излишнего внимания мне очень некомфортно. Я не боюсь людей, у меня нет паники в общении с ними; и нет, я не ненавижу их. Я желаю окружающим счастья – просто, наверное, хочу быть наблюдателем, а не частью этого счастья. Мне так легче.

На самом деле многие могут назвать меня замкнутой – и будут правы. Мне действительно нравится быть одиночкой. Мне сложно знакомиться с людьми. Я сама не поняла, когда стала такой, но не уверена, что должна бороться с этим. Раньше подойти к человеку на улице и познакомиться не составляло труда. Я быстро находила друзей везде. Но в какой‑то момент что‑то изменилось. Теперь я не могу раскрыться перед людьми. Единственное, когда новое знакомство не будет для меня в тягость – это когда я должна помочь человеку. И если за это время помощи мы сблизимся, то отлично. В остальных случаях вряд ли общение продвинется дальше, если оно ни на чём не основано. Я кажусь холодной и равнодушной, и это отпугивает людей. Может, это мой способ защитить себя – не знаю. Иногда мне кажется, что я просто устала от людей.

Может поэтому, кроме Ливи, когда убили родителей, у меня никого не осталось. Но в целом я не жалуюсь. Если того требуют обстоятельства, я выйду из зоны комфорта – как сейчас, идя в офис к совершенно чужим людям. Или как вчера, общаясь с тем мужчиной о вере. Тогда я тоже не чувствовала тягости общения.

Тем временем я уже подъехала к офису. Расплатившись с такси, направилась к двери. Меня встретила секретарша. Она взволнованно, будто я одним своим появлением могла лишить её работы, подбежала ко мне.

– Адель Берни?

– Да.

– Прошу, следуйте за мной, разрешите снять ваше пальто?

Я дала снять с себя верхнюю одежду. Немного я всё же переживала, но волнением ничем не поможешь, и я пыталась взять себя в руки.

Мы поднялись на лифте на пару этажей, прошли по коридору. И вот взору предстала дубовая дверь, а на ней табличка с надписью: «Генеральный директор».

– Прошу вас, – кивает секретарша на дверь, – директор вас ждёт.

Я выдохнула, собралась с мыслями и открыла дверь.

Кабинет дышал солидностью и покоем. Вдоль стен выстроились книжные шкафы, плотно заполненные книгами в разных переплётах. На противоположной стене висел портрет человека с серьёзным и внимательным взглядом. Не знала, кто это, но, наверное, влиятельный и известный деятель. В комнате царил полумрак, создаваемый приглушённым светом настольной лампы, окон не было. Тишина, нарушаемая лишь тихим тиканьем часов, располагала к размышлениям и сосредоточенной работе. Кабинет в целом отличался от остального офиса: тут темно и тихо, в то время как весь офис – светлый и просторный.

Массивный письменный стол из тёмного дерева доминировал в пространстве; его гладкая поверхность скрывала многочисленные ящики и отделения. За ним располагалось кожаное кресло – удобное и обжитое, а в нём сидел…

– ТЫ?! – вырвался у меня удивленный возглас.

Этого не может быть. Нет, нет, нет.

Мужчина медленно поднял голову от бумаг, его брови поползли вверх. Это был мужчина с кладбища… Он откинулся в кресле, скрестив руки на груди.

– Оу, вы знакомы? – затараторила секретарша.

– Оставь нас, Аннет.

– Хорошо, мистер Харрис, – девушка собиралась уже развернуться, но опомнилась и предложила: – А вам что-нибудь принести? Кофе?

– Не стоит.

Девушка послушно вышла за дверь, а я в шоке подошла к столу.

Эрвин Харрис значит…

– Ну, здравствуй, – сказал он, раскинув руки в приветственном жесте, а затем наблюдая за моей реакцией, рассмеялся и положил локти на стол, а кисти сложил у лица, образовав пальцами треугольник.

– Полагаю, эта встреча стала неожиданной. Мир тесен, не так ли?

– Неожиданной? Это мягко сказано. А вчера… вы знали, кто я?

Мой, с ума сойти, гениальный директор какое‑то время молча смотрел на меня. Даже стало неловко от его взгляда, и я отвела глаза.

– Допустим, нет.

– Допустим?

– Я не склонен смешивать личное с рабочим. Так что сохраним субординацию, несмотря на прошлый конфликт.

– Вы просто хотите сделать вид, что ничего не было?

– А что было? Ничего не было. Сейчас я ваш непосредственный руководитель, Адель Ди… – мужчина закусил губу и замолчал, будто забыл мою фамилию.

– Берни, – напомнила я, и затем возмущенно поставила руки на бедра. – Хороший сотрудник, не знает фамилию своего начальства.

– Не обольщайся, девочка. У меня нет цели обмануть тебя и оставить без крыши над головой. Возможно, я не аукционер, но это МОЙ бизнес.

– В документах написано другое, – медленно, как бы угрожающе, протянула я.

– Будем честны: ни дела, ни сам бизнес тебе не нужны. Нас обоих устраивают условия: ты не работаешь, а получаешь процент прибыли; я получаю работу, власть и влияние в обществе, авторитет и опыт ведения бизнеса, пока не получу своё наследство от отца.

– То есть ты здесь директором работаешь уже целый год, чисто чтобы опыт получить?

Не заметно для себя я тоже перешла на «ты».

– Ты многого не знаешь, Адель. И это тебя не касается.

– Замечательно.

Эрвин встал и обошёл стол.

– Садись.

– Куда?

Мужчина кивнул на своё кресло. Я удивлённо посмотрела, но села.

– Знаешь, зачем ты тут?

– Нет.

– Хорошо. Что ты знаешь о бизнесе?

– Это связано с деньгами? – пожала я плечами, почувствовав себя дурочкой, но не подала виду.

Эрвин вздохнул, словно успокаивая себя, прикрыл глаза, глубоко вдохнул, медленно открыл их и посмотрел на меня.

– Бизнес, Адель, – сказал он, – это прежде всего система обмена. Люди создают продукт или услугу, кто‑то их покупает, кто‑то продаёт, кто‑то управляет процессом. Проще говоря: есть идея, есть ресурсы, есть риск и есть результат. Если всё сделать правильно – прибыль; если нет – убытки.

–То есть… это как стратегическая игра? – неуверенно спросила я.

–Не совсем игра. – Эрвин слегка улыбнулся, но взгляд остался серьёзным. – Здесь нет правил, кроме реальных законов экономики и человеческой психологии.

– И что это за правила? – насторожилась я.

Эрвин пожал плечами, а в его глазах родилась искра азарта.

– Выживает сильнейший. Ты должна уметь договариваться, анализировать, планировать на шаг вперёд. И самое главное – понимать, что каждая цифра, каждый контракт, каждый сотрудник – это часть живой системы. Ты ошибёшься – кто-то пострадает, и это неизбежно. И хорошо, если пострадаешь не ты.

Он скрестил руки на груди.

Я кивнула, стараясь уместить всё это в голове. Слова были простыми, но смысл – огромный. Передо мной стоял человек, который понимал не только цифры, но и людей; он управлял не просто компанией, а живым организмом, в котором каждое решение имело свой пульс и последствия.

Ливи права. Мне нужно учится вести бизнес самой, рано или поздно, Эрвин уйдет в упомянутый бизнес отца, и не факт, что я смогу найти ответственного директору на замену. На одних дивидендах до старости не проживешь, и, если вдруг все свалится на мои плечи – я должна быть готова.

– Это очень сложно. Легко прогореть и всё потерять. – Эрвин поставил руки на стол и смотрел мне прямо в глаза сверху вниз, выдергивая меня из мыслей. – А ещё можно лишить сотни людей работы, оставить их в долгах на всю жизнь и себя. Начнёшь брать кредиты, влезешь в ещё большие долги. Далеко не каждый выстоит. Не хватит ума, смекалки… А конкуренты с радостью уничтожат всех, кто даст осечку.

Я слушала Эрвина, что-то внутри съеживалось от страха перед сложным и неоднозначным миром бизнеса, уничтожая решимость, которую я чувствовала мгновение назад. А потом меня пронзила мысль.

Он мной манипулирует.

Ну кончено, я – угроза для него. И мои мысли пятисекундной давности -тому подтверждение. Ему нужен этот бизнес, но не по документам. Хотя это странно. Разве может быть лишней компания? Зачем ему столько вкладывать в то, что в итоге он оставит в пользу наследства и семейного бизнеса? По каким‑то причинам ему важно вести мой бизнес, не становясь владельцем; то есть не обманывая меня, и приумножая мое состояние. А сейчас он пытается внушить мне мысль, что без него я не справлюсь и он – хозяин положения. И скорее всего, понимая к каким мыслям привел меня визит сюда – он старался у меня отбить желание что-то делать в дальнейшем.

Как же все сложно, я в офисе минут десять-двадцать, а уже хочется взвыть.

– Я поняла: делать мне в бизнесе нечего и тебе нужно оставить власть свою, – прервала я его, подняв руку и призывая замолчать.

Эрвин приподнял бровь; потом качнула головой.

– Не манипулируй мной. Лучше честно говори, как есть. Я не дура и не собираюсь ставить под угрозу ни себя, ни работников, – упрекнула я его. – Ты прав, этот бизнес пока мне не нужен и жить, не вмешиваясь, мне нравится.

Что ж, может то, ради чего меня вызвали в офис, даст мне необходимую базу в ведении бизнеса, благодаря которой в случае увольнения Харриса, я смогу устоять хотя бы первое время? Надеюсь, этого будет достаточно, но… пожалуй, подумаю над этим позже.

– Ладно, – ответил Эрвин на мой упрек.

Он как-то по-новому на меня взглянул. Он ушел в свои мысли, и мне пришлось напомнить ему о нашем диалоге.

– Так зачем тебе я?

Он слегка вздрогнул, но быстро взял себя в руки и продолжил.

– Ты, наверное, заметила, что доходы растут, как и компания. Нам нужно развиваться. Сейчас у меня в планах поглотить более мелкую компанию. Это называется захват компании.

– И как это происходит?

– Одна компания берёт другую под контроль, обычно через покупку, чтобы совместно работать эффективнее или расширить возможности.

– А я зачем нужна? Надо – покупай.

– Во‑первых, ты все еще владелец по документам, и нужна твоя подпись.

– Разве у тебя нет полномочий действовать от моего имени? Я думала, мы подписывали доверенность.

– Есть, но владелец той компании требует встречи именно с владельцем, то есть с тобой. Наверное, будет чувствовать себя так более защищенным, святая простота, – Эрвин покачал головой, усмехнувшись.

– Я не смогу вести переговоры, – напомнила я. – Не имею не малейшего понятия, как это делается.

Все же этот визит мне на руку. Мне предстоит пройти целую сделку. Думаю, успею многому научиться.

– Именно поэтому я вызвал тебя заранее, предполагал такой поворот событий. Мы будем готовиться перед настоящей встречей. Тем более на ней я всё равно буду рядом; ты будешь лишь лицом и почти молчаливым спутником. В основном говорить буду я.

– И когда будет «тренировочная встреча»?

– В пятницу в двенадцать.

Мужчина обошел стол, я молча встала, освобождая кресло.

– У меня университет.

– Переживёшь, – не глядя на меня, ответил Харрис, беря в руки документы, словно уже для себя закончил этот диалог.

– Издеваешься? Я и так прогуляла сегодня пару…

– Значит прогуляешь еще несколько, – перебил меня Эрвин.

– Ты что, смеешься?

– Не привык шутить на рабочем месте. Можешь идти.

Я возмущенно уставилась на мужчину. И сколько я должна буду так пропустить? Я потом как пропуски закрою вообще?

– Я не буду прогуливать пары, одной хватит.

– Встреча важнее – спокойно ответил Эрвин, словно это было самое естественное решение в мире.

Я нахмурилась, отступая на шаг, словно пыталась физически дистанцироваться от его невозмутимости. Я должна перенести нашу встречу на вечернее время.

Нужно попробовать найти компромисс, не нужно горячиться. Спокойнее…

– А как насчёт… – начала я.

– Нет. Это деловая необходимость, – сказал он, перебирая бумаги на столе. – В пятницу в двенадцать. Будешь готова. Точка.

Мне захотелось накричать на него, ударить, сделать хотя бы что-нибудь. Я сжала кулаки.

Спокойнее. Вдох-выдох.

Выживет – уже хорошо.

– Да какое право ты вообще имеешь мне указывать? – взмахнув руками, возмутилась я.

Эрвин тяжело вздохнул, словно я уже достала его и указал ручкой, которой он заполнял документы, на дверь.

– Выйди, закрой дверь с той стороны, прочти надпись на ней и поймешь, – ответил Харрис.

Я вспомнила табличку с надписью: «Генеральный директор» и чуть не упала от ярости и гнева.

Отомстим?

Милосерд…

Я подошла к столу, взяла первый попавшийся лист бумаги и, схватив черный маркер, написала крупными буквами «Козел».

Эрвин настолько был ошеломлен, что даже не сделал попытки мне помешать.

Затем я быстро взяла скотч, отрезала немного, вышла из комнаты и с грохотом закрыла дверь.

***

Эрвин, отойдя от шока, вышел из кабинета. Он посмотрел по сторонам, но заметил лишь как девушка заходит за угол, поэтому решил вернуться и просто не обращать внимания на произошедшее, но потянувшись к ручке двери, он замер, заметя, что поверх таблички с его должностью висит документ, приклеенный на скотч, а на нем красовалось название злополучного парнокопытного животного.

Эрвин неожиданно для себя нервно рассмеялся, проведя рукой по волосам. Он сам еще не решил: злиться ему или нет. Просто не привык, чтоб кто-то делал нечто подобное.

– Ади, Ади…Сумасшедшая, – покачал он головой, все также улыбаясь, сорвал листок и зашел обратно в кабинет.

Он вызвал секретаршу и попросил распечатать копию документа, а затем снова окунулся в работу.

Глава 4

Я долго думала, пойти ли мне в университет, на зло Эрвину не явившись в офис на пробную встречу, или всё же пропустить пары. Рациональная сторона в итоге победила. Эта встреча нужна прежде всего мне, если я не хочу всё испортить. У нас все же одна цель. Заполучить бизнес и продолжить расти.

Обдумывая всё произошедшее в среду, я окончательно поняла, что мир сделок, власти, денег и бизнеса – не мой мир. Он не приносил мне удовольствия. Смогла ли бы я там выжить и приспособиться? Возможно. Хочу ли я заниматься всем этим? Вряд ли. Может быть, есть люди, которым нравится вечно быть в эпицентре событий, подниматься как можно выше и жить на грани. Может, кто-то так чувствует себя лучше, но я предпочитаю покой. Я слишком эмоциональна и нестабильна для этого. И возможно, из-за чрезмерного азарта не смогу вовремя остановиться. К тому же события вокруг полностью будут влиять на моё моральное состояние. Покой мне важнее.

Но вот, 12 часов дня, и я направляюсь к кабинету генерального директора своей компании. На мне теплый молочный свитер и черные джинсы, а распущенные волосы свободно рассыпались по плечам и спине.

– Спасибо, Аннет, дальше дойду сама.

Секретарша, провожающая меня, улыбнулась и поспешила удалиться.

Я выдохнула. Повешенный мной на дверь листок сняли. Интересно, чем он им не угодил. Обидно, что я не могу в собственном офисе решать, что и как будет выглядеть? Мысленно я хмыкнула, а затем раскрыла дверь, совершенно забыв постучаться. А Эрвин был не один и, кажется, занят.

– А без неё никак? – возмущённо спросила Эмили (вроде так её зовут?).

– Никак, – стоя, строго ответил Эрвин, перебирая какие-то бумаги.

– Ты же знаешь, что она сделала, как ты можешь работать с этим человеком, уволь её.

– Иногда ты несёшь чушь. Как по-твоему, я её уволю? Как ты это себе представляешь?

– Не знаю, как-нибудь. Я просто не хочу, чтобы она как-то контактировала с нами.

– Может, хватит, она не…

А потом Эрвин заметил меня и прервал сам себя.

– Адель?

– Привет, – почувствовав неловкость за подслушанный диалог, сказала я.

Эрвин взглянул на часы, а потом кивнул мне и обратился к своей гостье:

– Поговорим потом, я заеду вечером к твоему отцу, заодно всё проясним.

Эмили выдохнула и молча развернулась, лишь мимолётно взглянув на меня, и с грохотом закрыла дверь.

Эрвин потер переносицу, тяжело вздохнул, взглянул в потолок и прошептал:

– Вот обязательно хлопать дверью? У девушек это встроено в сознание?

Я хмыкнула, а потом закусила щёку. Они из-за чего-то, точнее, кого-то поссорились. Жалко.

Мы все втроём встретились на кладбище. Пусть я и не так давно общаюсь с Харрисом, он вроде не самый открытый человек. Значит, эта девушка важна ему, раз он пошёл с ней на могилу… кого-то.

– Что-то случилось? Извини, что подслушала, но какой-то сотрудник плохо поступил? Ты вроде можешь увольнять кого хочешь? – Эрвин молча смотрел на меня, но мыслями явно был не здесь. Я прошла в глубь кабинета и продолжила: – Если нет, разрешаю уволить того, кто поступил недобросовестно. Или это личное? В любом случае…

Эрвин потом покачал головой:

– Не лезь не в своё дело, пожалуйста.

Как грубо… Но вообще, это и правда не моё дело.

Я пожала плечами, настроение было сегодня хорошим, а на душе по-особенному легко. А вот Эрвин наоборот выглядел напряжённым. Моя внутренняя тяга сделать мир светлее и счастливее так и стремилась вырваться наружу. Мне бы хотелось как-то поднять настроение и ему, я задумалась, глядя на картину на стене. А Эрвин тем временем встал, подошёл к вешалке и взял чёрное пальто.

– Поехали, – надевая на себя верхнюю одежду, бросил мужчина. Я нахмурилась, но пошла следом.

– Куда?

– В ресторан.

– Зачем? – удивилась я. – Ты есть хочешь?

– Настоящая встреча пройдёт в ресторане, так что учиться будем там, привыкнешь к обстановке.

В этом есть логика. Мы спустились на первый этаж, вышли из офиса и направились к чёрной машине, припаркованной неподалёку. Эрвин открыл мне дверь и, не дожидаясь, пока я сяду, обошёл машину и сел сам. Я захлопнула дверь сильнее, чем рассчитывала. Раздался довольно громкий хлопок.

– Ой, – скорчившись, сказала я, а когда повернулась, увидела, как Эрвин злобно на меня смотрит. Как будто я не дверцей сильно       хлопнула, а шины ему проколола. Но, подняв руки в жесте «безоружна», я проговорила, отворачиваясь: – Я не специально.

Харрис резко выдохнул, злясь всё больше, но промолчал и завёл машину. Он сегодня ВООБЩЕ не в настроении, судя по всему. Я уставилась на дорогу, думая, что могу сделать. Конечно, это не моё дело, и я не обязана ничем ему, но мне хочется помочь. Может, я не избавлю Эрвина от всех проблем, но какой-нибудь мелочью могу порадовать, да?

Я сунула руку в карман и достала конфету-леденец. Последнюю, между прочим. Закусив губу, я всё не решалась отдать её. Не потому что мне жалко… Конечно, нет. Просто это такой детский жест, а Эрвин серьёзный человек, и это может выглядеть странно. Не представляю, что на деловой встрече, где обсуждается будущее компаний, люди вдруг начнут перекидываться конфетами с блаженными улыбками, приговаривая: «Бизнес, бизнесом, а конфетки по расписанию!» А потом ещё у них отрастут крылья, и они, как феи, с леденцами в руках взлетят к потолку, распевая о счастье бытия. Ха-ха.

Я закусила губу, стараясь не рассмеяться своим мыслям. И тем не менее, это будет странно. Но ведь Эрвин тоже человек. Вроде.

Я мысленно приняла решение: на счёт три даю ему конфету, и будь что будет. Как же это глупо… один, два, …

Нет, лучше до десяти.

Раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять… Или до ста?

Я взвела глаза к небу, наткнувшись правда только на потолок машины, посидела так с минуту. Нужно решиться… а может ничего лучше не делать? Но посмотрев на руки Эрвина, сжимающие руль с такой силой, что виднелись вены, я всё же протянула руку, держа на раскрытой ладони конфету, Эрвину.

Тот, сосредоточенно вел машину, но, краем глаза заметя движение, оторвал взгляд от дороги, уставился на сладость, а потом, подняв одну бровь, посмотрел на меня, как будто я показала ему самый несмешной анекдот на свете.

– Спасибо, не хочу, – отвернулся он, качая головой.

А ещё в его голосе проскочили нотки веселья, а на губах застыла улыбка. Должно быть, от абсурдности моего поступка.

– И не смотри на меня так затравленно.

Выставила себя дурой.

Но в итоге он улыбается.

Ладно, наверное, это того стоило? Эрвин заметно расслабился, перестал сжимать руль, и, немного поёрзав в кресле, принял более удобную позу.

Я убрала конфету в карман и отвернулась, глядя на пролетающие мимо дома и деревья, пытаясь мысленно заставить себя забыть этот неловкий случай.

В тишине мы доехали до какого-то ресторана. Я вышла из машины и направилась ко входу. Эрвин поставил автомобиль на сигнализацию, широкими шагами быстро меня нагнал, открыв передо мной дверь в здание. И пока я заходила, тихо сказал:

– На будущее. Дверь открывает мужчина. Если никуда не спешим – дождись, пока я открою, – тихо, чтоб услышала только я, прошептал Эрвин.

Я кивнула, а затем к нам подошёл хостес и забрал верхнюю одежду. Мы сели за столик, который, оказывается, Эрвин забронировал заранее. Тут же к нам подошёл официант.

– Ты голодна?

– Нет, – ответила я, хотя с удовольствием бы присмотрелась к меню.

Эрвин покачал головой, как будто поняв это, и обратился к мужчине:

– Два кофе и кусочек шоколадного торта, пожалуйста, – сказал Харрис официанту, быстро записывающему заказ.

Кофе я, кстати, не люблю, лучше горячий шоколад. Но ладно, ничего страшного.

Через десять минут нам принесли на подносе две белые чашки кофе, а по середине поставили небольшое блюдце с шоколадным тортом.

Ресторан был погружен в мягкий, приглушенный свет, создавая уютную атмосферу. Деревянные столики из темного дерева стояли друг от друга на почтительном расстоянии, каждый освещен теплым пятном от неярких потолочных светильников. Стулья, тоже деревянные, были просты и удобны.

Я поднесла кофе к губам. Кофейный аромат наполнил лёгкие, и я сделала небольшой глоток, игнорируя горечь на языке.

– Итак, начнём, – сказал Эрвин, откинувшись на стуле.

– Начнём что? – насторожилась я.

– Переговоры, – ошеломил меня мужчина.

– С кем?

– Со мной, – спокойно ответил Эрвин.

– Что? – я поперхнулась.

– У тебя минута, чтобы заставить меня продать тебе компанию.

– Какую компанию? – уставилась я на мужчину.

– Гипотетическую, – Эрвин наклонил голову, наблюдая за мной словно за животным в дикой среде, изучая мои повадки.

Я застыла в шоке.

– Это шутка?

– Это тренировка. Убеди меня продать тебе компанию.

– Как?

Эрвин пожал плечами.

– Придумай.

Я открыла рот, совершенно не понимая, что делать.

– Пожалуйста? – только и сказала я в немом вопросе, раскинув руки.

Эрвин подпер кулаком подбородок.

– Не хочу. Убеди меня.

– Так… – я вдохнула, заламывая руки и хрустя костяшками, в голове ища выход. Сейчас начну нести какой-то бред. – У вашей компании огромный потенциал, можно выйти на рынки существенно вперед и… Я могла бы купить вашу компанию, чтобы приумножить и… – я потерла виски, стараясь понять, что я могу сделать.

– Стоп, – покачав головой, остановил меня Эрвин.

– Но я же ещё не…

– Уже всё. Я окончательно решил не продавать тебе компанию и вести её дальше сам.

– Ну почему? – Мой голос стал резче, чем обычно.

– Потому что ты рассказала, какая у меня перспективная компания и каких высот я могу добиться.

Я начала злиться на саму себя. Оступиться в такой глупости… Я сложила руки на груди, словно пытаясь закрыться от невезения.

– Адель. Первое правило: ты должна быть уверенной. Как ты убедишь человека в том, что тебе нужно, если ты не можешь убедить себя? Никаких пауз, отвода глаз, заламывания рук. Ты должна быть спокойна, собрана и сосредоточена. Не думай, правильно ли говоришь, следи за мной. За моей реакцией. Приглядись.

– У тебя нет реакции, ты как бревно, – упрекнула я его.

– Потому что я побывал на многих переговорах, – усмехнулся Эрвин.

Я кивнула.

– Хорошо, – Эрвин наклонился ближе, протягивая мне блюдце с тортом. – Задание попроще. Продай мне торт.

– Но я ведь должна научиться заставлять продавать, а не…

– Нам нужно научиться вести переговоры и понимать людей. С остальным ты в любом случае не справишься без меня. Начинай.

Я выпрямилась, беря прошедший урок в голову. И, глядя Эрвину в глаза, самым уверенным тоном, на какой способна, заговорила, чувствуя себя тем самым голосом из реклам в телевизоре, протянула торт обратно.

– Это очень вкусный торт… – начала я. – Посмотри на эту нежную глазурь. А аромат… ммм, просто тает в воздухе! Каждый кусочек словно маленький праздник, мягкий, сладкий… Я уверена, тебе хочется попробовать немного…

Эрвин даже не взглянул на торт, сидя с скрещенными на груди руками. На его лице не было написано абсолютно ничего. И как мне понять, какие слова подобрать, чтобы он захотел купить этот несносный торт?

– Нет, – бескомпромиссным холодным голосом отверг он мою «рекламу».

– Ну почему? – откинувшись на спинку стула, спросила я.

– Я не люблю торты, – пожав плечами, ответил Эрвин.

– Ты издеваешься? – возмутилась я. – Как я должна была тебе продать этот торт?

– А ты спросила меня, люблю ли я сладкое?

– Нет… – мои брови непроизвольно дрогнули.

– Второй урок. Слушай. Люди обычно сами рассказывают, где их слабые места.

– То есть мне просто молчать?

– Нет, задавать правильные вопросы и выслушивать ответы, – спокойно покачал головой мужчина, а затем он резко приблизился, на его лице не было гнева, скорее желание показать что-то.

Я замерла, чувствуя, что он анализирует мою реакцию. Каждое движение, каждый взгляд – информация, которую мне нужно научиться закрывать. Мои глаза забегали.

– Держи лицо, резкие движения не должны тебя пугать, – Эрвин снова откинулся на спинку стула, скрещивая руки на груди.

– Смотри на меня внимательно, – сказал Эрвин, когда я накрыла глаза руками, – постарайся прочувствовать меня. Посмотри на меня.

Я раздраженно отняла руки, чувствуя, как сдают нервы.

– Адель, торт – это сделка. И его продажа – твой выигрыш. Плевать, люблю ли я его или нет. Но ты должна мне его продать. Это и есть твой выигрыш.

– А если я ошибусь, как сейчас?

– Никто не заметит, если ты будешь собрана. Ошибка – это тоже информация, которую ты можешь повернуть в свою сторону.

Я уставилась на кофе, проводя пальцем по краешку чашки, собирая мысли воедино и обдумывая план.

– О чём я думаю? – вопросом выдернул меня из раздумья Эрвин.

Я пригляделась к нему. К бровям, губам, глазам, рукам. И ничего. Абсолютно ничего. Он просто застыл камнем, и кажется даже запретил себе думать о чем-то или умело скрыл это.

– Наверное, о том, что я безнадёжна? – чуть подумав, усмехнулась я.

– Хорошо, – согласился Эрвин, и я возмущённо выдохнула. Но он не обратил на это внимания. – Как ты это поняла? По какой эмоции?

– Ни по какой. Ты бревно, – напомнила я ему, изогнув бровь. – Поняла из контекста.

Губы Эрвина растянулись в победной улыбке.

– Именно. Если человек не показывает эмоций, ты можешь понять сама, что он думает и что хочет, сопоставив факты. Попробуем ещё раз. Продай мне торт.

Я выдохнула и надела маску невозмутимости. Поставив локти на стол, улыбнулась. Эрвин тоже закрылся от меня эмоционально.

– Любишь сладкое?

– Не очень, – кивнул Эрвин, в знак ободрения, хотя по-прежнему не выказывал эмоции, не давая мне прочитать его.

– Что ж…

Итак. Что я могу понять из контекста. Точнее не так. Нужно воспользоваться тем, что узнала до этого. Для себя Эрвин бы не купил сладкое, значит логично, что я должна его заставить купить торт кому-то другому. Кому то, кто дорог ему, и он не упустит возможность порадовать этого человека. Это рискованно… Но попробовать стоит.

– Возможно, – аккуратно начала я, но стараясь сохранить дежурную улыбку. – Та девушка, Эмили, оценит этот шоколадный торт. Ей он очень подходит, такой же горький, насыщенный, с небольшой сладкой искрой, от которой невозможно оторваться.

Маска невозмутимости резко слетела с лица Эрвина. Стоило мне упомянуть Эмили, и он уставился на меня, его скулы напряглись, как будто под кожей была сталь. А его взгляд остановился на мне и застыл. Я опешила, моргнула пару раз, но взяла себя в руки и приподняла подбородок.

– Возможно, она оценит этот торт. Не хочешь купить его, чтобы порадовать её? – Я улыбнулась, пододвигая торт ближе к нему.

Он проследил за моей рукой, смотрел секунд пять на торт. Кажется, я надавила на больную тему, это наоборот отпугнуло. Видимо я провалила здание, но Эрвин слабо улыбнулся, кивнув.

– А ты быстро учишься. Не ожидал.

– Прости, если задела, – я склонила голову, словно прислушиваясь к мыслям мужчины.

– Нет, ты молодец. И да, не начни извиняться перед собеседником на настоящей встрече. Она, к слову, состоится завтра. Я заеду за тобой. На встрече ты будешь меньше говорить, больше я. Но в случае непредвиденных обстоятельств – ты теперь не такая беззащитная.

Я глубоко вдохнула, почувствовав, как напряжение постепенно уходит. Эрвин снова взял себя в руки и стал выглядеть привычно невозмутимым. И кажется, у него поднялось настроение.

– Сомневаюсь, что одного урока хватит, – сказала я.

– Конечно, не хватит. Но, владелец нужной нам компании плох в переговорах. Вы будете равны.

– Ауч.

Эрвин хмыкнул.

– Ешь торт.

– Это следующий урок? – заподозрила неладное я.

– Нет, просто поешь.

– А ты реально не любишь сладкое?

– Не люблю.

Теперь понятно, почему он не взял конфету. Надо было предложить ее для Эмили…

Я принялась за торт. Эрвин смотрел на других посетителей, а вернее, сквозь них, задумавшись о чём-то своём. Он всегда скрывал свои эмоции, всегда выглядел собранным лишь иногда показывал саркастическую ухмылку или взгляд, говорящий: «Какие же вы все т.у.п.ы.е.». Наверное, такой принцип поведения выработался с ведением бизнеса, но я всегда была внимательна к мимике, жестам человека и подмечала каждый дернувшийся мускул, как, впрочем, и говорил делать на переговорах Эрвин. Должно быть он тоже подмечает каждую мелочь, но в моем случае – это внимательность к людям, которые мне важны или интересны, в его – необходимость.

И все же, тогда, на кладбище, он не выглядел сдержанным. Скорее наоборот. Что его так вывело из себя, что он на меня накинулся? Что произошло? Эрвин может быть другим, не серьезным и отстраненным, он просто сдерживает себя, и возможно, не увидься мы на кладбище и не поссорившись, я бы его чуть побаивалась и сторонилась. Так и не поняв, что внутри за стеной собранности тоже что-то есть.

– Не любишь кофе? – спросил мужчина, всё также глядя вдаль, когда я сделала новый глоток горячего напитка.

– С чего ты взял?

– Ты морщишься, не сильно, но заметно. И делаешь маленькие глотки, будто не наслаждаешься, а проверяешь кофе на вкус.

– Не люблю, – отставив чашку, призналась я.

Он тоже хорошо читает мимику людей, как я и думала.

– Можем заказать что-нибудь другое. Чай? Горячий шоколад?

Я покачала головой.

– Я люблю горячий шоколад, но думаю пора домой.

Эрвин кивнул, вставая из-за стола.

– Я скину тебе по телефону всю нужную информацию и что может быть полезно на встрече. Будь готова к двенадцати.

Я кивнула и встала следом. Завтра будет тяжелый день.

Глава 5.

Почти пол ночи я сидела, изучая материалы по бизнесу, добродушно (или не очень) скинутые мне Эрвином, периодически заглядывая в поисковик, чтобы понять значение тех или иных слов. После пары часов изучения передо мной вырисовалась следующая картина.

Мой бизнес разросся благодаря стараниям Эрвина и уже даже открылась сеть в нескольких ближайших городах. Бизнес, который Эрвин желает купить, существует только в нашем городе. Он живой, но едва держится на плаву.

Фелтон Лосс, владелец компании, зарабатывает немного меньше, чем тратит. Соответственно, ему приходится влезать в долги, брать кредиты. Развиваться, закупать новое оборудование, технологии или нанимать новых сотрудников он просто не может – не хватает финансов. Его бизнес перспективен, но только при условии, что кто-то более сильный и влиятельный возьмёт его под своё крыло. Иначе компания обречена.

Расклад простой: либо мистер Лосс продаёт бизнес Эрвину (или официально мне), и сможет жить дальше без долгов, с круглой суммой денег на руках, либо он откажется, но через год компания начнёт терять деньги; вложения в оборудование и расширение почти не окупятся. В итоге он всё равно обанкротится.

По сути, предлагая купить бизнес Фелтона, мы спасаем его от худшего будущего. Выигрыш очевиден для всех. Но Лосс может упрямиться. Он строил бизнес с нуля, вложил душу и годы работы, и, по-человечески, отказаться будет сложно. Но мудрым и целесообразным решением будет продать компанию и, возможно, начать другой бизнес.

Я заучила почти каждую строчку документа, который скинул мне Эрвин. Но знать формулировки мало. Надо понимать смысл, чтобы ответить именно то, что будет требоваться, если вдруг меня о чем-то спросят. Я всегда считала себя умной девушкой. Мне легко давалось понять материал в школе, в универе. Я без всяких усилий получила красный аттестат и золотую медаль, заработав их не усилиями, а скорее сообразительностью. Я умела выкручиваться, но в предстоящей встрече… поможет ли мне это? Я совершенно ничего не понимаю в бизнесе, и кажется, нужны годы, чтобы понять все это, а не одна ночь. На фоне опытного Харриса я чувствовала себя глупой и заторможенной. Хотя в сравнении с ним, наверное, так и есть.

На часах три часа ночи, а я как была безнадёжна, так и осталась. А ещё почти не соображала от усталости. Веки тяжелели, движения становились всё более вялыми, а сосредоточиться на изучении уже не получилось физически, я постоянно мысленно отключалась от мира, не осознавая, что больше не учу материал, а нахожусь где-то далеко отсюда. В очередной раз поймав себя на такой «отключке», я раздражённо закрыла компьютер, решив пойти спать. Но сначала нужно почитать Библию. Хотя до ужаса лень. Лень даже дойти до кровати, ноги ломит, я бы уже согласна заснуть прямо на полу.

Но усилиями воли я всё же взяла чёрную книжку с золотыми буквами на обложке и раскрыла. Сегодня как раз я должна прочитать притчи 16 главу. Наверное, я никогда так не радовалась тому, что не поддалась лени. Там было написано:

«Предай Господу дела твои, и предприятия твои совершатся.»

Притчи 16:3

Я застыла, смотря на эти слова. А затем прикрыла глаза, мысленно обращаясь к Богу, прося даровать мне мудрости и устроить так, как будет по воле Его. Даже если Его воля – проигрыш дела. Он знает больше о том, как в конечном итоге будет лучше. И стоит просто довериться Ему.

Это я и сделала, чувствуя, как нервозность, тревога и неуверенность медленно покидают сознание и сердце. А потом со спокойной душой легла спать и заснула. Снов не было. Просто миг – и прозвенел будильник. Я совсем не выспалась, но кому есть дело?

Сборы заняли около часа. На серьёзную встречу стоит, наверное, одеться по-деловому, да? Я не нашла ничего лучше, как надеть чёрные брюки и приталенный пиджак поверх блузки. Волосы собрала в высокий хвост, оставив лишь пару прядок не забранными.

Эрвин заехал за мной где-то за сорок минут. Мы подъехали к уже знакомому ресторану и направились в здание. Я нервничала. Мы не приехали заранее, а скорее точь-в-точь, не удивлюсь, если к столику мы подойдём в 13.00. Видимо Эрвин еще и пунктуальный человек.

– Ты готова? – спросил меня он, остановившись у двери.

– Нет, – честно ответила я.

– Отлично, – словно бы это ничего не значило, кинул Эрвин, и зашёл внутрь.

Я выдохнула, убеждая себя успокоиться и не подавать виду, как учил меня Харрис вчера. От этой сделки зависит не только развитие нашей компании, но и судьба мистера Лосса. Конечно, он сам должен выбрать свою судьбу, но может получится достучаться до него?

Мой фокус, цель как-то незаметно для меня самой сместились не на покупку акций и компании, развитии и расширении, а на помощь человеку. Поэтому я и волновалась немного.

А Эрвин как будто и вовсе не переживал, уверенно идя вперёд, ведя и меня.

– Как думаешь, он согласится? – спросила я его.

– Будет странно, если не согласится, я никогда не проигрываю, – уверенно ответил Харрис. – Да и он не может быть таким идиотом, чтоб отвернуться от единственного выхода.

В этих словах не было надменности, он как будто просто констатировал факт. Эрвин был как обычно спокоен и собран. Мне даже стало интересно посмотреть на него в переговорах. А мы тем временем подошли к нужной части ресторана.

Навстречу нам из-за стола встал седой мужчина, его волосы были аккуратно заложены назад, на лице виднелись морщины. Но стариком или дедушкой назвать его было сложно. На нём был безупречно подобранный костюм. Он пожал руку Эрвину, приветствуя его, а потом взгляд мужчины обратился ко мне.

– О, мисс Берни, рад наконец с вами познакомиться, – мелодичным и растянутым баритоном чуть ли не пропел Фелтон, беря меня за руку и целуя её.

Я не привыкла к таким жестам, но внешне не подала виду, оставляя на лице добродушную улыбку. Возможно наш собеседник чтит светские мероприятия и их порядки, этикет…

– Взаимно, мистер Лосс, – ответила я, и, к счастью, мой голос не дрогнул.

Фелтон, продолжая улыбаться, как-то даже слишком широко, чтобы улыбка была искренней. Он предложил нам сесть за стол жестом руки. Я села рядом с Эрвином. На столе стояли пустые тарелки с бокалами. Я молча смотрела то на одного мужчину, то на другого. Завязался непринужденный диалог ни о чем. Они говорили… вернее, больше говорил Фелтон, а Эрвин слушал, вероятно, ища слабые места. Фелтон всё разглагольствовал: то о погоде, то о дороге, то о других совершенно ни к месту вещах.

– Мисс Берни, насколько я осведомлён – вы заинтересованы в моей компании, – наконец решился перейти к делу Лосс.

– Да, – сглотнув и улыбнувшись, ответила я. – Я предлагаю купить вашу компанию целиком.

– Целиком? Не долю, не партнёрство, а сто процентов?

– Да, целиком, – кивнула я, следя за реакцией Фелтона.

Он сглотнул, побледнел, словно ему было жарко. Его губы слегка подрагивали, будто от холода, брови сдвинуты. Он потер ладонями, пытаясь успокоиться.

– Это ваше решение, мисс Берни?

– Наше, – вмешался Эрвин, решив переключить внимание на себя. – Как вы должны знать, я генеральный директор бизнеса Адель Берни.

– Любопытно. Вы ведь ещё недавно, год назад, сами работали в пределах только нашего города, как и я. А теперь хотите выкупить весь мой бизнес?

Эрвин в ответ молчал. Его взгляд был устойчивым, дыхание ровное.

– Назовите сумму, – подняв руки и качая головой, попросил Фелтон.

– Двадцать шесть миллионов, – спокойно предложил Эрвин, скрестив руки на груди.

– Это шутка? – брови Лосса неестественно поползли вверх. – Даже оборудование и лицензии стоят дороже.

– Но ведь не только оборудование делает компанию, правда? Важно, как она живёт, – попыталась я смягчить ситуацию. – А сейчас… ну… ей тяжело. Мы хотим, чтобы всё это продолжало работать. Просто в новых условиях.

– Красиво сказано. Но цифры решают всё, дорогая.

Мне хотелось поморщиться от этого «дорогая». Но я снова промолчала, понимая, что возмущаться будет глупо и по-детски. Сейчас не место и не время для подобного.

– Только если считать по старым отчётам, – не дав мне и рта раскрыть, сказал Эрвин. – Ваши контракты с транспортниками просели на пятнадцать процентов, а последние поставки задержались. Я проверял.

У меня голова пошла кругом от всех этих цифр, и я предпочла просто замолчать и остаться как можно более незаметной. И я смела называть себя физматом?

– Мы уже решаем вопрос с поставщиками. К весне всё стабилизируется, – возразил Фелтон, вероятно веря, что всё получится.

Но будучи уверен в успехе, пришёл бы он сюда?

– К весне вашу компанию начнут разрывать кредиторы, – заметил Эрвин, не отрывая взгляда от седовласого собеседника. Тот не был так искусен в переговорах, и его эмоции читались не сложно.

– Не думаю, что вы настолько хорошо разбираетесь в моей компании, – ответил Лосс, скривив губы, выплевывая каждое слово, будто Эрвин оскорблял его или нападал.

– Достаточно, чтобы видеть тенденцию, – не обращая внимания на тон мужчины, сказал Эрвин.

– Ваша оценка слишком низкая, Харрис. Даже с просадкой двадцать шесть – это издевательство.

– Возможно. Но это не предложение. Это единственный ваш выход. Я не покупаю здания и станки. Я покупаю направление. И вижу, что без поддержки вы не сможете удержаться. Я даю шанс – выйти чисто. Без долгов, без падения.

– Звучит красиво. Только почему мне кажется, что в этом шансе выиграете только вы?

– Потому что вы не привыкли проигрывать. Я это уважаю. Но вы не справитесь и прогорите.

– Вы слишком молоды, чтобы говорить таким тоном, – стукнув по столу кулаком, гаркнул Фелтон.

Эрвин действительно выглядел по сравнению с Лоссом слишком молодо. Их можно было бы назвать дедом и внуком. Но Эрвин казался почему-то мудрее и искуснее в делах бизнеса. Наверное, Лосс привык к старым законам, но вместе с временем меняется рынок, который Фелтону видимо не удалось понять.

– Зато достаточно взрослый, чтобы спасти вашу компанию, – легко отразил атаку Харрис, всё также находясь под маской равнодушия и спокойствия. – При вашей текущей выручке – 1,8 миллиона в месяц – и расходах под два, через полгода вы войдёте в еще больший минус, нежели сейчас. Даже с новыми клиентами вы не вытянете без обновления складов и транспорта.

– У нас запланировано обновление, – возразил Фелтон.

– На кредитные средства. И банк уже не продлил лимит, – кивнул, усмехнувшись Эрвин.

Впрочем, в этой усмешке не было эмоций, скорее запланированная стратегия для манипуляции.

– Откуда вы это знаете? – стал заметно злиться Фелтон.

Эрвин не ответил, продолжая как-то даже по-злому улыбаться, но мистер Лосс и сам знал ответ.

– Значит, копали глубже, чем я думал, – обреченно выдохнув, констатировал Фелтон.

– Я всегда копаю глубже.

Каждое слово Харриса ощущались как выстрел, как жестокий стратегический ход на шахматной доске, приближающие мат, чтобы не делал второй игрок.

– Вы слишком настойчивый и прямолинейный, не замечали? Где же грация… та легкость, что делает движения почти незаметными, а слова – мелодией? – произнёс Фелтон, глядя куда-то вдаль, руки слегка расставив, словно очерчивая невидимую гармонию в воздухе. – Смотрите, как это должно быть: плавно, естественно, как танец мысли, где каждое слово – нота, а каждый жест – акцент. – Фелтон покачал головой, резко опуская руки, а потом повернулся ко мне. – Как вы его терпите? Эту грубость и безобходительность. Эта прямолинейность вводит меня в недоумение. Слишком большой напор и напряжение…

Эрвин никак не отреагировал на критику, а все в нем показывало безразличие к словам мужчины. Но является ли это безразличие подлинным, или он умело скрыл, как были ему неприятны эти слова?

– Эрвин хороший работник, – улыбнулась я, стараясь сгладить обстановку и защитить своего генерального директора.

– Я просто вижу то, чего вы не хотите замечать, – вмешался Эрвин, лишь мимолетно взглянув на меня.

– И всё же… я не уверен. Не допущу ли я ошибку, не сверну ли не туда… Вдруг впереди все же ждет удача, а я просто брошу все и зарою свою судьбу в землю. Я сомневаюсь, стоит ли?

– Это нормально, – сказала я. Фелтон заметно расслабился. – Когда что-то дорого, всегда страшно отпустить. Но иногда, чтобы не потерять, приходится.

– Возможно, мисс Берни. Возможно. Сколько вы действительно готовы заплатить?

– Тридцать миллионов, – произнёс Эрвин. – Финальная сумма.

– Это меньше, чем я вложил в логистику за последние два года.

– И больше, чем получите через год, если всё останется как есть.

– Вы ведь не можете знать, сколько мы получим, – возмутился Фелтон, хватаясь за последнюю надежду.

Надежда…

Странная, сильная и порой опасная вещь. Она теплится где-то глубоко внутри – не даёт упасть окончательно, зовёт встать и идти, шепчет, что всё ещё может измениться. Она как маленький огонёк, который греет сердце, даже когда вокруг холод и тьма, но… если основание этой надежды неверно, если она держится на людях, на обстоятельствах или на собственных ожиданиях, она превращается лишь в иллюзию. Ты идёшь, веря, что впереди свет, а когда приходишь, видишь пустоту. И тогда падение бывает особенно горьким, потому что теряешь не только то, чего ждал, но и то малое спокойствие, что имел раньше. И кажется – это случай Фелтона.

В этом вопросе христианам легче. Мы просто надеемся на Бога и верим Ему. Наша надежда не направлена на человеческие силы и обещания. Она укоренена в Боге, в Том, Кто не меняется, Кто верен вчера, сегодня и вовек. И даже когда вокруг тьма, источник света живёт внутри нас. Внутри и ведёт. И мы надеемся на этот светильник, мы верим ему, потому что знаем – не человек держится за Бога, а Бог держит человека. И тогда надежда перестаёт быть опасной – она становится якорем души, спокойным напоминанием о том, что ты не один и рядом есть свет.

Голос Эрвина выдернул меня из размышлений. Он достал папку с какими-то бумагами и протянул Фелтону. Тот недоверчиво взял листы, но взглянул на какие-то отчёты.

– Прогноз по вашему региону. При текущей выручке в 1,8 миллиона и расходах около двух миллионов в месяц вы ежемесячно уходите в минус примерно на 11%. Если ничего не менять, через полгода финансовая ситуация станет критической. А у вас кредитная нагрузка двадцать восемь миллионов, из них восемь краткосрочные.

– Мы реструктурируем.

– Реструктурировать – это просто дать время. А время – не всегда помогает.

– Иногда помогает, если использовать его правильно.

– А иногда просто откладывает неизбежное.

– Мы же не хотим рушить, – тихо сказала я, стараясь сделать это как можно мягче. – Мы хотим, чтобы всё это дышало дальше. Без надрыва.

Надежда Фелтона – иллюзия, и пока он не упадёт, не поймёт этого. Поэтому нужно помочь ему.

– Вы говорите красиво, мисс Берни. Вы слишком добра для аукционеров в таких высотах в наше время.

«Потому что этих высот добилась не я», – усмехнулась про себя я, но лишь поблагодарила:

– Я просто не умею по-другому, спасибо.

– Это редкость.

Я повернулась к Эрвину, он смотрел на меня каким-то пугающе колючим взглядом, и его челюсть сжалась. Мои плечи слегка напряглись, и я отвернулась.

– Это к делу не относится, – строго сказал он. – Для вас всего два исхода: остаться в минусе лежа под забором или с немалой суммой на счету.

– Вы действительно считаете, что после сделки сможете удержать рынок? – спросил у меня Лосс, игнорируя Эрвина.

– Да, – мягко ответила я. – А для вас это действительно самый лучший выход.

– А если не сможете?

– У нас есть расчёты. Рентабельность по объединённой сети вырастет до четырнадцати процентов за первый год, – ответил за меня Эрвин.

– Оптимистично. А что с клиентской базой?

– В этом регионе у вас 540 активных контрактов, из них 120 с высокой маржей. После объединения с нашей сетью будет 1620, маржа повысится на 3–4%.

– И транспорт? У меня 17 машин, 5 устарели, новые требуют минимум полтора миллиона инвестиций.

– Мы учли амортизацию, пробег и налоговую нагрузку. После интеграции обновление транспорта окупится за два года.

– А если вдруг клиенты уйдут? – спросила я, прежде чем подумать, стоит ли.

– Мы предусмотрели план удержания: бонусы, гарантии, перераспределение заказов, – ответил Эрвин, подняв брови, безмолвно спрашивая, что я творю и куда лезу.

– То есть никто не останется без поставки, – подытожила я, заставляя себя улыбаться.

– Признаться, впечатляет. Но цифры всё равно слишком жёсткие.

– Какая жизнь, такие и цифры. Но вы сохраните компанию целиком и без долгов, – заметил Харрис. – Просто выйдете из игры. Иногда нужно уметь проигрывать, согласны?

– Ваша команда сможет работать спокойно, – кивнула я, не уверенная, что говорю всё верно.

– Сколько вам нужно времени, чтобы интегрировать всё это?

– По прогнозу, – Эрвин на секунду задумался, прикидывая в голове что-то, – шесть месяцев до полной консолидации.

– А если что-то пойдёт не так?

– Тогда корректируем стратегию. Потерь не будет.

– Важно просто дать людям уверенность, что всё будет. Иногда это дороже денег, – тихо прошептала я, не кому-то из них, а скорее себе.

Фелтон засмеялся.

– Мне начинает нравиться ваша мисс Берни. Она задаёт не пустые вопросы.

– Я просто хочу понять, чтобы потом не ошибиться.

– И вы понимаете. Удивительно.

– Именно, – спокойно сказал Эрвин, но я заметила, что первые слова он произнёс сквозь зубы, пока не взял себя в руки. – И это делает её ценным союзником.

– Я должен подумать, – закашлявшись, ответил мистер Лосс. – Как заметила мисс Берни, когда что-то дорого, всегда страшно отпустить. Мне нужно подумать.

Эрвин сжал кулаки под столом и пару секунд молча смотрел на Фелтона, думая о чём-то своём. Потом спокойно произнёс:

– Хорошо. Когда?

– В среду, о времени договоримся позже.

Эрвин кивнул. Его лицо отражало спокойным, но я понимала – он зол.

– Что ж, тогда до встречи. Я ещё немного посижу, если вы не против. Один.

– До свидания, – сказала я.

Эрвин кивнул в знак прощания Фелтону, поднялся и, подавая мне руку, помог встать.

В леденящей тишине, похожей на затишье перед бурей, мы направились к выходу. Воздух буквально звенел от напряжения.

Он шёл впереди – быстро, не оглядываясь, и мне приходилось догонять. Казалось, он идёт не по улице, а сквозь свои мысли, тяжёлые и острые.

Едва мы вышли на улицу, мороз ударил по щекам. Город окутывали серые облака, из которых падали крупные снежные хлопья, словно перья из разорванной подушки. Воздух пах холодом и чем-то чистым.

Эрвин выдохнул облачко пара, пытаясь успокоиться. Я молча ждала, не решаясь вмешаться, позволяя мужчине самому справиться с собой и своей внутренней борьбой с эмоциями. Я не чувствовала ни осуждения, ни неприязни. Возможно только непонимание: что его так раздражило на встречи? Я сложила руки на груди, смотря на дорогу, избегая смотреть на Эрвина, чтобы хотя бы чуть дать ему почувствовать уединение. Не знаю, наверное, отдалиться более этично, учитывая, что мы не близкие люди. Я могла бы, конечно, попытаться ему помочь, но, наверное, пока не стоит.

Люди вокруг бежали куда-то по своим делам, суетливость парила в воздухе, но вот моё внимание привлекла девушка, решительно направляющаяся к нам из белой машины. Я тут же узнала брюнетку. Эрвин, кажется, тоже заметил её.

– Эрвин? Ты закончил? – Эмили смерила меня взглядом сверху вниз, пряча насмешку под улыбкой. – Отец сказал, у тебя деловая встреча.

Обидно. Я вроде не музейный экспонат, чтоб так меня оценивать.

– Зачем ты пришла? – спросил Эрвин, его губы сжались в тонкую линию.

– Хотела предложить пообедать вместе, – она легко улыбнулась, будто всё было естественно. – Мы давно не сидели просто так, без забот. Ты ведь обещал, как-нибудь…

– Без забот? – Эрвин усмехнулся. – Эмили, ты еще не поняла? У нас никогда не будет «беззаботной» жизни.

– Эр…

– Нет. В другой раз. Мне нужно отвезти Адель домой.

– Вызови ей такси, – холодно заметила Эмили.

– Нет.

Я почувствовала себя лишней.

– Эрвин, действительно, просто вы… – хотела согласиться я с брюнеткой, но он перебил:

– Я сказал – нет.

Он резко взял меня под локоть и почти силой поволок к машине, снова злясь. А Эмили на прощание бросил через плечо:

– Найди кого-нибудь другого, Эмили. Уверен, с твоей обворожительностью ты быстро найдёшь, с кем провести остаток дня.

Эмили фыркнула, смотря на нас с неприязнью. Отказ Эрвина должно быть её задел, но она не поддала виду. Демонстративно приподняла подбородок и отвернулась, уходя.

– Мне, вообще-то, больно, – поморщилась я, пытаясь освободиться. – Ты можешь не хватать меня, как чемодан?

Эрвин резко отпустил руку и пнул колесо своей машины.

Я села на капот, глядя, как его грудь сильно вздымается. Страха не было – только странное спокойствие, в противовес ему.

Интересно, сколько людей могут похвастаться, что видели, как Эрвин Харрис, чемпион по сдержанности, выходит из себя? И является ли он этим чемпионом на самом деле?

– Тебе что, никогда не отказывали в сделке? – спокойно спросила я.

– Я похож на человека, которому часто отказывают?

Я хмыкнула.

– Пока что ты похож только на психа, Эрвин Харрис. Пошли прогуляемся.

Глава 6.

Мы шли молча. Я любовалась зимним городским пейзажем. Протянула руку, и одна из снежинок упала мне на ладонь. На секунду передо мной предстала вся её красота и совершенство. Но миг – и на коже лишь маленькая капля воды. Подняв голову, я застала бесконечный танец молекул воды: они кружились, следуя никому неизвестной траектории, и каждая из них шла именно по своему пути, не зная, куда он её приведёт.

На ресницы опустилось пару снежинок, и я сморгнула, чувствуя, как глаза обволакивает пелена влаги – чистой и кристаллической. Я вдохнула зимний воздух, чувствуя, как приятно покалывают лёгкие. Было холодно. Пальто не рассчитано на прогулки. Эрвину, наверное, тоже холодно, но вряд ли мы будем долго так ходить.

Я улыбнулась. Люблю природу. Раньше, в подростковом возрасте, я не понимала её красоты. Она была просто фоном. И, читая классиков, я не понимала, чем они восхищаются. Но когда я пришла к Богу… что-то изменилось внутри. Появилась большая осознанность, что ли. И этот фон обрёл смысл. Гораздо больший, чем я тогда могла себе представить.

Иногда нужно просто приглядеться к ней, к её строению – и поймёшь, что в ней кроется что-то величественное и прекрасное. Я особенно полюбила реки – ту прекрасную гладь воды, что покровительственно несётся метрами над землёй.

Но ведь снег – это тоже вода.

Зимой реки застывают, а точнее, просто скрываются от взора человека. И на смену им приходят не только морозы и голод, но ещё и белоснежный период очищения.

Странно, может быть, соглашусь. Но, глядя на белоснежные хлопья, я не могла перестать думать о том, насколько чудесно их создание.

В каждой из этих снежинок заключена огромная история. Это не просто красивая деталь зимней атмосферы – это отдельный мир, результат миллиардов случайных случайностей. Несчитанное количество молекул воды, которые нашли друг друга в нужное время и при нужной температуре. И каждая снежинка прожила свою историю, полную препятствий: путешествия через облака, мельчайшие колебания температуры и влажности воздуха – и всё ради того, чтобы обрести свою уникальную форму.

Сколько таких разных, совершенно непохожих друг на друга снежинок упало на землю за всю историю нашей планеты?

На самом деле, люди очень похожи на снежинки. Мы тоже проходим каждый свой путь – наполненный проблемами и радостями, горем и счастьем. Каждый человек уникален и несёт в себе следы условий, которые его сформировали. Мы часто не замечаем этих деталей, но именно они бывают решающими.

А ещё мы такие же разные, как снежинки. Каждый идёт своим путём, несёт радости и испытания. Иногда наши пути пересекаются – мы спорим, раздражаемся, не понимаем друг друга. Эти трудности – следствие греха, нарушения гармонии, которую Бог изначально хотел для людей.

Но как молекулы воды, кружась в облаке, находят своё место в снежинке, так и мы можем учиться терпению, прощению и любви. Мы не идеальны, мы несовершенны, и из-за этого сталкиваемся с конфликтами. Но, принимая различия и стараясь любить друг друга, мы, словно снежинки, создаём гармонию, которая отражает Божью истину: несмотря на падение, любовь и милосердие могут проявляться и соединять людей.

Различия между людьми – не наказание, а возможность учиться смирению, терпению и любви. Как снежинка кружится в воздухе и находит своё место, так и мы, через прощение и взаимное уважение, можем строить мир, отражающий Божий замысел о гармонии и добре.

И, по-честному, мне нравилось наблюдать, как люди учатся любить друг друга вопреки всему.

Я посмотрела на мужчину, идущего рядом. Он думал о чём-то своём. Уголки его губ чуть дрогнули – должно быть, в отвращении.

Мы ведь не проиграли сделку. Да, Фелтон пока не согласился продать нам компанию, но и не отказал. А значит, у него по-прежнему есть сомнения, следовательно, у нас есть шанс. У Фелтона есть шанс, если Лосс не упрямится.

Он показался мне доброжелательным и милым человеком. Хотя, наверное, Эрвин моего мнения не поддержит.

И тем не менее для такого человека, как Эрвин – бескомпромиссного, любящего власть, – это ощущалось как проигрыш.

– Что тебя разозлило-то? – спросила я, прерывая молчание.

– Ну, даже не знаю… Может, то, как вы любезничали с Фелтоном? – резко ответил он, будто только и ждал, когда я заговорю.

– А что такого? – спросила я, удивлённо вскинув брови.

– Адель, я понимаю, ты не опытна, но так открыто разговаривать с человеком может быть, как минимум, небезопасно. Ты бы ещё ему свой адрес продиктовала и расписание, чтобы удобнее было тебя пришибить! – взмахнул Эрвин рукой.

– По-моему, он добрый, зачем ему вредить мне? – возразила я.

– Святая простота, – Эрвин провёл рукой по лицу, словно пытаясь стереть с него усталость.

– Ты серьёзно? Я тебя учил не показывать эмоции, быть собранной, а вместо этого ты стала разглагольствовать о жизни, по сути выдавая слабые места. «Когда что-то дорого – сложно отпустить»; «Важно просто дать людям уверенность, что всё будет хорошо. Иногда это дороже денег», – передразнил меня Харрис. – Ты вообще думаешь, что говоришь?

– Что? Обычные фразы.

Зря я начала диалог.

– Обычные? – переспросил он, прищурившись.

– Да.

– Хорошо. Знаешь, что я бы понял о тебе, услышав это? – Эрвин поднял указательный палец. – Первое: ты не отделяешь эмоции и духовные отношения от бизнеса. Второе, – поднялся ещё один палец, – тебе сложно будет принять трудное решение.

– Но я же не говорила о себе, а в целом о…

– Третье, – не дал мне договорить Эрвин, – можно надавить на чувство вины или страх потери.

– Эрвин, ты драматизируешь. В моих фразах нет ничего такого, банальная философия.

– Которой нет места в бизнесе, – выдохнул Эрвин сквозь зубы.

– Ну тогда сам и разбирайся с этим бизнесом, а не нянчись со мной, – повысила я голос, чувствуя, как внутри всё закипает.

– Ты просто дура, – выдал Эрвин, перекрикивая меня. – А если бы он воспользовался этим? Если задержка – лишь для того, чтобы использовать информацию? Что, если он сопоставил факты, проанализировал твою психологию и теперь разрабатывает план, как тебя обставить?!

–А с чего бы ему не подумать, что я тоже манипулировала им? Что я не была искренней, а сказала то, что, по моему мнению, помогло бы ему сделать выгодное для меня решение?

– Потому что видно, когда ты искренняя, а когда нет. Или ты думаешь, не видно насколько фальшивая твоя улыбка?

– А ты у нас король театра, я смотрю, – взмахнула руками я.

– Нет. Я тоже не умею показывать фальшивые улыбки, не умею говорить красивыми речами, как любезно заметил Фелтон. Меня тут же раскусят. И именно поэтому я, в принципе, не показываю эмоций.

– Но он был искренним, я точно знаю. Это видно. Он переживал, – я обняла себя за плечи.

– А ты была невыносимо тупой.

– Эй! А ты – невыносимо черствый, только и делаешь, что лицемеришь, ища выгоды лишь для себя.

Эрвин рассмеялся.

– Да, Адель. Потому что я бизнесмен. И только благодаря этому я богатый.

– Ты богатый? – я тоже рассмеялась.

– Да, представь себе, я богатый, – скривился Харрис.

– Ты бедный. У тебя нет ничего, кроме денег, – бросила я.

– Возьми свои слова обратно, – процедил он сквозь зубы, и в его глазах что-то вспыхнуло.

– Я не люблю лгать, – сжав ладони в кулаки, ответила я. – А ты мог бы быть более обходительным на встрече.

– Если бы я был мягким и обходительным, мы бы не смогли убедить Фелтона продать компанию. А так, если подумать, вышла отличная игра в хорошего и плохого полицейского, – усмехнулся мужчина.

Я остановилась как вкопанная.

– Ты использовал меня?

– А ты думала, я не учту твою эмоциональную природу ради выгоды? -Эрвин рассмеялся зло, захлопав в ладоши, словно аплодируя моей наивности. – Единственное, что мне не понравилось – это то, что ты раскрыла себя больше, чем требовалось, ставя под угрозу себя и, соответственно, меня.

– И к чему привела твоя тактика? Компанию мы не купили.

Мне было обидно. Обидно, что Эрвин срывается на мне. А что он ожидал? Что я идеально проведу всю встречу, не допустив ни одной ошибки? Конечно нет. Это первая деловая встреча в моей жизни, на подготовку к которой у меня было всего несколько дней.

– Купим, – спокойно сказал он. – Если ты не заметила, общая прибыль твоего бизнеса с моим приходом значительно возросла. Я не хочу оскорблять талант твоих родителей – когда-то они были одними из самых крупных бизнесменов, но скатились на рынке и стали обычными, мелкими предпринимателями, живущими в страхе. Как думаешь, кто их убил? Конкуренты? Потому что они открыли дверь, куда не следовало, и потеряли головы на эмоциях? Или, быть может, это чьи-то обиды? В любом случае, я не собираюсь, как ты, чахнуть над могилой погибших. Этой компании нужен я, и со мной она получила гораздо больше, чем с Берни. Наша компания сейчас жива благодаря мне.

– Не смей говорить о моих родителях! И это не наша компания, а моя и моих родителей.

Я отвернулась, чувствуя, как на глазах появляются злые слёзы, но заставила себя собраться, аккуратно смахнула капельки соленой влаги с щек и снова повернулась к нему.

– Это моя компания, а твоё имя в документах – всего лишь символы, – зло бросил Эрвин, но потом выдохнул, глядя мне в лицо.

Он сжал зубы, прикрыв глаза.

– Да, но моё имя на бумаге даёт власть. Почему бы мне не найти нового генерального директора, Эрвин Харрис? – сказала я, скривив губы.

– Потому что ты не сможешь найти нового директора, – спокойно покачал головой Эрвин, – который не воспользуется твоей слабостью и незнанием. Который не подставит тебя и не развалит бизнес. И в итоге ты потеряешь всё.

– А почему бы тебе меня не подставить? – усмехнулась я.

– У меня есть свои причины.

– Какие?

– А вот это уже не твоё дело, – резко поправил воротник пальто и отвернулся.

– Ещё как моё. Это мой бизнес, я имею право знать!

– То, что ты являешься официальным владельцем бизнеса, не даёт тебе полномочий требовать от сотрудников разглашения их личной информации, – холодно ответил он. – Статья 86 Трудового кодекса, если мне не изменяет память.

– Прекрасно, – не выдержала я.

– Закон – полезная штука, особенно когда знаешь его, – усмехнулся он, заметно успокаиваясь.

– Ещё скажи, что ты его исполняешь, – буркнула я, даже не подумав, что говорю.

Эрвин усмехнулся.

– Это что за улыбка? – насторожилась я.

Он быстро стёр её с лица.

– Так, Эрвин, ты что, мой бизнес нечестно ведёшь? – Я чуть не упала.

– Милое ты дитя. Бизнес и честность – это антонимы.

–Серьёзно? Ты издеваешься?! И что мне теперь делать с этой информацией?

– Просто забудь, – махнул рукой Харрис, видимо, уже пожалев о сказанном.

– Я точно тебя уволю после этой сделки, – произнесла я безэмоционально, пытаясь переварить услышанное.

Эрвин выдохнул, секунд десять молчал, потом, глядя вдаль, сказал:

– Так, Адель. Давай так. Ты не лезешь, туда, куда тебя не просят, а сейчас я довожу тебя до твоего скромного домика, и мы расходимся. Ты получаешь очередные деньги на карту, ходишь в свою церквушку на окраине, веришь, что дядя на небе тебе внемлет. Можешь даже помолиться, чтобы меня сбила машина за моё непристойное поведение. А я буду заниматься своими делами, веря в своих богов – в деньги и власть.

– Козёл, – буркнула я, развернулась и пошла.

Эрвин шёл за мной несколько шагов, гулко ступая по утоптанному снегу. Его дыхание выбрасывало в холодный воздух белые клубы пара, как выстрелы – резкие, короткие, раздражённые. Я, не оглядываясь, ускорила шаг, хотя от злости и усталости ноги дрожали.

– Козёл, – повторила я тише, будто для себя, и сжала кулаки в карманах пальто.

– Это комплимент? – раздалось позади.

Я остановилась. Не потому что хотела ответить – просто голос Эрвина прозвучал неожиданно легко, без раздражения, без той металлической холодности, к которой я привыкла. Он догнал меня через несколько секунд, встал рядом, не глядя.

– Ладно, прости, – выдохнул он, будто слово это вырвалось случайно.

– Что? – удивилась я. Мои брови взлетели вверх. Это было самое неожиданное событие за день. Хотя нет. За всю жизнь.

– Не заставляй меня это повторять.

– Совесть проснулась? – неуверенно спросила я, прищурившись.

– Нет, – Эрвин чуть усмехнулся, – считай, я устал быть злым.

Он взглянул на меня, и впервые за всё наше знакомство на его лице мелькнула улыбка. Не язвительная, не снисходительная, а живая. Тёплая. Настоящая.

Я смотрела на него, не веря в то, что вижу. Даже его глаза изменились – в них больше не отражался холодный блеск хищника, только усталость и… что-то похожее на грусть.

Что за перемены? Они пугают.

– Ты… улыбаешься, – тихо сказала я.

– Ну да, – он пожал плечами. Иногда полезно. Даже мне.

Я отвернулась. Почему-то стало не по себе. Как будто этот человек, которого я привыкла видеть каменным, вдруг показал трещину – и сквозь неё выглянул кто-то живой. Мне не хотелось это видеть. Мне стало страшно.

– Не надо, – прошептала я.

Я не готова.

– Что – не надо? – удивился он.

– Не улыбайся так. Это… неправильно.

– Почему? Определись, ты хочешь, чтобы я был человеком или чудовищем?

– Хочу, чтобы ты хотя бы был честным, не больше – сглотнув ком в горле, ответила я.

– Честность? – Эрвин рассмеялся. Сначала тихо, потом громче. Но это был не резкий, саркастичный смех, а живой, тёплый. Я посмотрела на него, он откинул голову, закрыл глаза и просто смеялся. Этот смех почему-то больно резанул по сердцу.

Я скривила губы.

– Что смешного? – спросила я, глядя сквозь снег под ногами.

– Ты. Ты всерьёз думаешь, что мир можно изменить честностью. Что слова вроде «доброта», «любовь» и «вера» что-то решают в бизнесе. Ты словно из другого времени, Адель.

Эта лёгкость, с которой он говорил о таких вещах, выводила меня из себя.

– И?

Эрвин пожал плечами.

– Это глупо.

Я покачала головой.

– Тебе хоть раз было по-настоящему больно, Эрвин? – спросила я, почти шипя. – Ты сам то хоть раз любил кого-то не ради выгоды? Терял, не считая проценты и контракты?

Он замолчал. Улыбка медленно сошла с его лица. Секунду он просто стоял, глядя в пустоту впереди, потом тихо сказал:

– Было.

– И что ты сделал?

– Я просто живу дальше. Адель, я не умею жить чувствами. Они мешают.

– Да, зато ты умеешь ими торговать, – сказала я с горечью, качая головой.

– Каждый выживает, как может.

Мы стояли молча. Вокруг тихо кружились снежинки – те самые, о которых я думала пару минут назад. У каждой – свой путь, своя история. И в этот момент я вдруг остро почувствовала: мы с Эрвином тоже часть этого вальса. Только наши траектории слишком разные, и всё равно – по какой-то причине – пересеклись.

И у Эрвина… тоже есть свой путь. Уникальный.

Интересно, какие испытания в своей жизни прошёл этот человек? Что сделало его таким, какой он есть? Сколько предательств он пережил, сколько раз его кидали на деньги, и конкуренты подбирались слишком близко? А какие проблемы были в личной жизни?

Я закусила губу, поняв, что на самом деле никогда до этого момента не видела Эрвина настоящим. Единственная эмоция, которую он всегда не мог сдерживать – это гнев и раздражительность. Но я раньше ни разу не видела, чтобы он просто искренне улыбался, смеялся. Не саркастично и надменно, а от души. Кто вообще когда-либо видел его настоящим? Родители в детстве? Они тоже бизнесмены, и я не знаю, какие у них отношения; может, он ничего о них не знает.

Почему же сейчас он позволил это со мной? Мы – никто друг для друга.

– Знаешь, – тихо сказала я, понимая, как нелепо звучит, – ты похож на лёд. Холодный, ровный, прочный. Но внутри – всё та же вода. Просто замёрзшая.

Эрвин усмехнулся краем губ, снова не зло – просто будто от бессилия.

– Ты не представляешь, насколько ты непохожа на всех, кого я встречал.

– И слава Богу.

– Я должен тебя возненавидеть. Должен буду и непременно это сделаю. Считай, просто перед этим хочу показать… что я тоже человек, а не только бревно.

Эрвин кивнул в сторону машины, и мы направились к ней молча. Только хруст снега под ногами и дыхание, превращающееся в пар, заполняли пространство между нами.

– Ты ведь правда собираешься меня уволить? – вдруг спросил Эрвин, когда мы сели в машину.

– Возможно, – ответила я, хотя это не была правда.

– Ну что ж, – Эрвин снова улыбнулся, – наконец-то в тебе просыпается деловая хватка.

– Ты неисправим.

– Возможно, – он чуть склонил голову, улыбаясь.

Я отвернулась, пряча взгляд.

– Перестань, – сказала я глухо. – Не смей.

– Что, опять? – уже раздражённо спросил он. – Нельзя улыбаться?

– Не нужно, – просто повторила я, съёжившись.

Эрвин пожал плечами, его улыбка медленно угасла, но след тепла остался.

– Ладно, – тихо произнёс Харрис.

Я закусила губу и сильно зажмурила глаза, чувствуя вину. Нельзя так отвратительно вести себя с ним… Но страх сближения оказался сильнее.

Мы ехали молча, и каждую секунду мне хотелось вылезти из движущейся машины, чтобы оказаться как можно дальше. Я отвернулась, прижавшись лбом к стеклу, чтобы не видеть Эрвина. Он не пытался разговаривать, и мне казалось, что я причинила ему боль своей реакцией.

Но я не могла. Просто не могла…

Хочется закричать, вопить, вцепиться в волосы. И я почти вылетела из машины, как только мы остановились у моего выхода, но с ужасом услышала открывающуюся вторую дверцу. Зачем он пошёл за мной?

– Адель! – окрикнул он меня

– Что?

– Всё нормально?

– Отвали, пожалуйста, от меня.

Эрвин приподнял брови, не ожидая такой грубости. И дома я обязательно дам себе пощёчину за неё.

Я раскрыла подъездную дверь, срываясь почти на бег, но споткнулась и повалилась на пол, услышав жалобный писк.

Я огляделась. Эрвин с широко открытыми глазами смотрел на меня, держась за перила, у самого низа лестницы, не ожидая, что я упаду. Я же взглянула в сторону и увидела белоснежного котенка с белой шерстью и голубыми глазами. Он смотрела на меня с недоверием. Я протянула руку, и котенок тотчас ласково поддался, забыв о том, как я влетела на него. Он забрался ко мне на колени, пачкая, трясь головой об меня. На улице было холодно, вот видимо котенок решил поселиться в теплом подъезде. Я ответила на ласки бедного животного, и тот с еще большим рвением прильнул к моей руке. Я улыбнулась, в ту же секунду поняв, что теперь буду жить не одна.

Глава 7

В тишине я сидела на кровати на краю и гладила нового питомца. Котёнок оказался девочкой. Я назвала её Тайгой. Из-за окраса и цвета глаз. Её внешний вид был таким же холодным, как зимняя тайга. Она словно отражение морозного дня. А краткое имя – Тая. Звучит ласково, такой характер у неё и был. Нежный. И мне казалось, что мы нашли друг друга. Что она – моё отражение тоже.

Я замкнутая, недоверчивая, равнодушная. Не собираюсь подстраиваться под других и мнение других людей для меня пустой звук. Со мной просто невозможно классно проводить время.

Но это для людей, которые никак не связаны с мной, которые не играют важной роли в моей жизни. С людьми, которых я люблю – я ласковая, весёлая, внимательная. И я сделаю все, чтобы любимый человек был счастлив. Я готова разделить каждый свой день с ним и получать от этого дня все. Я многое прощу, буду пытаться наладить отношения до последнего, я надежная и искренняя. я всегда обниму и поплачу вместе, если вижу, что человеку, которого я люблю, плохо. я напрямую скажу, если мне что-то не нравится, а не буду играть в угадайку и устраивать качели.

К другим людям, я конечно, не отношусь как к животным, генерирующимися вокруг. Но именно такое впечатление часто обо мне и складывается. Возможно из-за излишней отстранённости.

Хотя если честно я не ощущаю себя как грустного и равнодушного человека. И когда, слышу от кого-то о себе такое – очень удивляюсь. Потому что внутри меня полно любви к миру, которую… я просто, наверное, не хочу показывать. Но вокруг я вижу свет и добро. Научилась видеть.

Люди, которым удавалась пробиться к моей сути часто говорили, что в начале со мной невозможно общаться, и, если бы не какая-нибудь случайность или не обстоятельно жизни – я бы так и осталась в их глазах злой снежной королевой.

Чтож, чужое мнение на самом деле меня мало волнует. Я знаю каким огнем в серцце живу. И он меня греет. Этого достаточно для моего счатья.

Мне часто говорили, что я выгляжу равнодушной и холодной в начале общения, и очень сложно подобраться к моей сути. Если бы не случайный события – в их глаза я бы так и осталась снежной королевой.

Тая на секунду открыла глаза и потянулась. Вчера вечером отмыла её – вырывалось животное с зверской силой, но в итоге я справилась. Кошка быстро меня простила, и в итоге мы заснули вместе в обнимку.

Нужно будет сегодня заехать потом купить всё для кошек.

С Эрвином вчера мы расстались, снова поссорившись. Он хотел сегодня провести ещё пробный урок, но в это время у меня собрание в церкви, а потом не сможет Эрвин. Он очень разозлился.

– Бизнес важнее молитвы, – возмутился он.

– Для кого как, – ответила я.

– Пропустишь один день – ничего с тобой не случится, не спустит на тебя Бог метеорит в гневе.

Я осталась непреклонна. Если университет я готова пропустить, то церковь – нет. Я обязана прийти. И даже не потому, что так нужно. Мне самой хотелось. Церковь – это тело Христово. И меня тянуло туда как магнит. Пусть я не обрела там кучу друзей, но быть просто частью этого мира, безмолвным наблюдателем, мне нравилось. К слову, уже пора выходить.

Я последний раз потянулась к кошке и поцеловала её в макушку, ни капли не брезгуя, и вышла из квартиры. Стала спускаться по до ужаса знакомым пролётом. Краем глаза, в ящиках для почты, в своей ячейке я неожиданно для себя заметила конверт.

Я изрядно удивилась. Не квитанция, не реклама, а… конверт.

Я нахмурилась, вытаскивая его и распечатывая.

Внутри не было огромного текста, который я почему-то ожидала увидеть. Всего один маленький листок, а на нём два коротких предложения:

«Далеко не всё, что скрыто, мертво. Первое предупреждение.»

Я раздражённо кинула конверт с запиской обратно.

Бред какой-то. Дети балуются, не иначе.

На собрание я немного опоздала. Села на заднюю лавочку, успокаивая прерывистое дыхание после улицы.

На кафедре проповедовал наш пастор – Натаниэль Рэй. Его голос разносился по всему залу, проникая в сознание людей и обращаясь к их сердцам.

Я взглянула на других членов церкви, чьи глаза были устремлены к проповедующему. Передо мной сидел председатель молодёжи – Томас Брайт. Весёлый, открытый человек. Он наклонился вперёд и поправил капюшон одному из членов церкви. Тот даже не обернулся. Я закусила губу, пряча улыбку. Меня восхищало это – разные люди, ничем не связанные. Но такое доверие… Что прикосновение не напугало, а выглядело естественным и обычным.

– Давайте обратимся к священному писанию. Евангелие от Иоанна, 1 глава, 5 стих: «И свет во тьме светит, и тьма не объяла его.» Братья и сёстры, сегодня нам нужно оставаться бдительными, чтобы тьма не затмила нас. Каждый из нас однажды был там – в этой тьме. Но знайте: Бог не перестаёт быть светом, даже если мы Его не видим. Мы не можем отменить рассвет только потому, что закрыли глаза. Он всё ещё рядом. Он – в самом сердце той боли, где мы думаем, что остались одни. Держите взор на Свет. Помните апостола Петра? От Матфея, 14 глава, 28–31 стихи: «Пётр сказал Ему в ответ: Господи! если это Ты, повели мне прийти к Тебе по воде. Он же сказал: иди. И, выйдя из лодки, Пётр пошёл по воде, чтобы подойти к Иисусу; но, видя сильный ветер, испугался и, начав утопать, закричал: Господи! спаси меня. Иисус тотчас простёр руку, поддержал его и говорит ему: маловерный! зачем ты усомнился?»

Пётр шёл по воде, глядя на Иисуса. Пока смотрел – стоял твёрдо. Но когда посмотрел на волны – начал тонуть. Не потому, что волны стали выше, а потому, что взгляд сместился со Света на тьму. Мы часто делаем то же самое. Мы видим бурю и забываем, Кто стоит рядом. Но даже когда Пётр тонул, Иисус не отвернулся. Далее читаем 32 стих: «И, когда вошли они в лодку, ветер утих.»

Друзья, не бойтесь бури, когда с вами Тот, Кто повелевает ветрами! Возможно, ты сейчас стоишь именно там – в месте, где холодно, пусто, где вера трещит по швам. И ты не чувствуешь Бога. Ты не видишь, не слышишь. Но, друзья, как бы ни было сложно, идите к Нему. И даже если оступитесь – воззовите к Нему: «Боже, спаси меня», и Он протянет руку. Не оставит тонуть. Господь не обещал, что путь к Нему прост – он будет тернист, и, возможно, даже сложнее, чем был бы без Него. Вам придётся взять крест и идти. Но помните: после креста – воскресение. И иногда Бог допускает в нашу жизнь бурю, чтобы мы научились ходить по воде. Но когда увидите волны и ветры, помните, Кто простирает к вам руку и Кто сильнее любой непогоды. А ваш свет – это Иисус Христос.

Я закусила губу, дослушав проповедь, понимая, что эти слова особенно важны для меня. После смерти родителей всё казалось тёмным. И когда я смотрела на Христа, внутри что-то оживало. В тот момент я и поняла, что без Него жить не хочу. Слишком… темно. Через чур темно. Христос и есть Свет, а в темноте я умираю. Потому что свет – это жизнь.

«В Нём была жизнь, и жизнь была свет человеков.»

Собрание закончили привычно – поделившись друг с другом свидетельствами, спев пару песен прославления, объявлениями и молитвой.

Я медленно вобрала в лёгкие воздух, готовясь приветствовать членов церкви. Учитывая мою несоциальность, порой это давалось трудно. С девочками мы обнимались, улыбаясь, спрашивая друг друга о чём-то. Я не была ни с кем близка, поэтому глубокойсти разговоров позволить себе не могла. С мужчинами мы обменивались рукопожатиями. Спустя же шесть минут я всё же смогла выйти на улицу, вдыхая морозный воздух.

Я остановилась у крыльца, глядя вдаль, думая о смысле Бога в моей жизни.

Но моё внимание привлекли крики – я взглянула в сторону. Метрах в десяти от меня ругались мужчина и женщина. Они кричали друг на друга: мужчина сжал кулак, женщина махала руками, явно не в состоянии сдержаться.

Знаю, по-хорошему стоит просто отвернуться и не слушать. Но я не могла отвести взгляд. В каждом крике и движении – отчаяние. Каково жить в нём? Ужасно… А эти люди борются не только против друг друга, но и против собственной пустоты внутри.

Мне стало страшно, когда мужчина в ответ замахнулся на девушку. Я вскрикнула. Но страшно мне стало не только за неё, но и за то, на что способны люди, когда внутри… нет любви. И как люди, не имея её в сердце, теряют самих себя.

Так люди живут без Бога? Каждый сам за себя, без мира, без любви? Я уже и забыла, каково это. Иногда мне кажется, что меня просто отрезало от жизни до прихода к Богу.

Я мысленно поблагодарила Бога за то, что воззвал ко мне и постучал в мою дверь.

А впрочем… Кого люблю я? Кто у меня есть? Только один человек. Ливи…

Мне захотелось написать подруге о том, как я её люблю. Я достала телефон, отключая беззвучный режим, который ставила на время проповеди, и с ужасом обнаружила три пропущенных звонка от подруги и десятки сообщений.

Что-то внутри меня замерло в тревоге за близкого человека. Внутри всё сжалось в нехорошем предчувствии. В голове пронеслось тысячи возможных событий, и многие из них я стремилась сразу отмести, чтобы не вогнать себя в отчаяние.

Я трясущимися пальцами набрала подругу…

– Он… он опять ушёл, Адель, – послышалось на том конце.

И затем… безудержные рыдания.

Глава 8.

Я застыла, слушая рыдания подруги, чувствуя, как щемит в груди. Сердце, казалось, стремилась втянуться в одну крошечную точку, в районе груди.

– Что случилось, Ливи?

Девушка, чуть ли не задыхаясь, ответила:

– Он сказал, что я просто тень. Сказал, что я вторичная.

– Кто? – я подняла взгляд к небу, не веря в то, что услышала.

Вторичная? Тень? А кто это у нас такой особенный и неповторимый нашелся?

– Лукас! – ошарашила меня Ливи.

– Чего?! Ты снова с ним общаешься?! – чуть ли не закричала я, широко открыв глаза от удивления.

Не ожидала такого поворота событий.

– Ну… – подруга замялась.

– Та-ак, где ты? – спросила я, теря переносицу, смеясь.

Смеясь от шока, разумеется, защитная реакция.

– Я… ну, около его дома.

Мои брови, кажется, поднялись еще выше, выше линии роста волос или, возможно, они вообще вспорхнули в космос, желая постигнуть великое. Но я решила поднять этот вопрос позже.

– Хорошо, встретимся на кресте, через полчаса.

– На кресте? – переспросила медленно и недоверчиво подруга.

– Да, – ответила я.

– Ты уверена? Но это же твое место. Личное… уединенное и все такое, разве нет?

Я вымученно улыбнулась, взглянув на небо, вспоминая, сколько всего связано с этим местом.

– Ага, а еще там всегда легче быть искренним. Помнишь, когда мы с тобой там были в последний раз?

Подруга рассмеялась, видимо, тоже окунувшись в воспоминания, подчиняясь ветрам, уносящих нас обоих в прошлое, ностальгии.

– На выпускном в 9 классе… такой закат красивый был. У тебя еще телефон сел, а у меня было 10 процентов, и мы судорожно пытались наснимать видео, пока он не вырубился.

– Да… Только мы с тобой и закат.

– Как будто вечность назад. Лет 5 прошло. Хорошо, встретимся на кресте, до встречи.

Ливи положила трубку, и я убрала телефон, попутно доставая из кармана билет в кинотеатр. Сегодня премьера фильма, на который я хотела давно пойти. Целый год ждала премьеры. Но, судя по всему, уже не успею в кинотеатр. Я повертела головой, а затем наткнулась на девушку, недавно ругающуюся с мужчиной. Она сидела на лавочке, грустная, с поникшей головой. Ее недавнего собеседника и след простыл. Я направилась к ней.

– Здравствуйте, – сказала я и протянула ей билет, склонив голову.

Та, стирая слезы с глаз, удивленно уставилась на мою руку, будто я была инопланетянином.

– Я купила, хотела сходить, но появились важные дела, что билету пропадать? – объяснилась я.

– Спасибо… – незнакомка часто заморгала, а ее губы дрогнули в еле заметной улыбке.

Я вложила в руку подарок и пошла в сторону набережной, не смея больше задерживаться, смущая девушку.

Пусть немного развеется, ей это нужно.

Крест…

Так мы называли место на набережной. Площадка, выложенная кирпичами, вокруг памятника – поклонного креста, установленного на высоком берегу реки, на месте, где когда-то находилась башня нашего острога, построенного для обороны города. Это был памятный знак, посвященный защитникам города от захватчиков, пришедших около 5-6 веков назад.

Ну а для меня это было просто тихое отдаленное место, с красивым видом на реку, где можно посидеть и подумать о себе, жизни.

Иногда стоит просто уйти от всех, и тишина даст гораздо больше ответов, чем тысячи слов, мудрые советы или люди, которые сами не слышат ничего.

Тишина – это не пустота. Это пространство, когда наконец чужие голоса и крики перестают заглушать, и ты слышишь себя. Там, где нет никого, кроме тебя, становится ясно все: что было правильно, а что нет. Приходит такое понимание о всем, что будто рождаешься снова.

Иногда нужно выйти из суетливой трассы жизни и позволить себе не гнаться за ответами, а тихо и молчаливо дождаться, пока они придут сами. Чистые и искренние. И они будут самые-самые правильные. У меня всегда так было.

Невозможно вечно находиться в социуме. Конечно, общаться – это важно, очень важно для человека, но порой «социальная зарядка садится». И я всегда очень любила «заряжаться». И еще больше ценить тишину я стала, когда в ней стал слышаться не только мой голос, но и голос Божий. Тихий, ненавязчивый, как веяние ветра. И не нужно никакого грома с неба. Чаще Бог работает совсем по-другому. Стучит тихонько в дверь и ждет: впустит ли Его человек?

И есть три типа людей. Первые, услышав стук, решают, что их домашние дела важнее, и игнорируют его, так и не подойдя к двери. Есть те, кто подходят и смотрят в глазок. Они видят Его. Видят Свет и истину, но потом закрывают глазок и уходят в привычную и полюбившуюся им сердцу тьму. А есть те, кто открывают и впускают Бога в свою жизнь. И, наверное, это самые счастливые люди. Потому что в их жизни спустя годы кромешной тьмы, наконец, все вдруг становится ясно и светло.

Он – путь и истина. И Он – выход. С Ним жизнь фактически сложнее. Осуждение со стороны людей, непонимание, заповеди… Приходится нести этот крест, спотыкаясь и ранясь о преграды на пути.

Но вместе с тем, с Ним жизнь становится как-то проще. Если научиться доверять Ему – все становится настолько простым, что нет ни переживаний, ни страха. Спокойнее что ли. Он дарит покой и любовь.

Пусть в нашей жизни становится больше испытаний, но… Он сказал: «В мире будете иметь скорбь, но мужайтесь: Я победил мир». А Он… Он рядом. И это ценнее всего на свете.

Уходя к кресту, я не только отдыхала от людей, но и слушала моего Бога. Слушала, что Он мне поведает, в молитве разговаривала с Ним, а потом включала христианские песни и просто ходила взад-вперед по площадке, смотря вдаль, на творения, созданные Словом, просто думая о своей жизни.

Даже Христу, пока Он был на этой Земле во плоти, нужно было уединение. Он уходил в горы, в пустынные места – в одиночество, или вернее в уединение. Ведь он был не один, а с Отцом. Молился и просто восстанавливался. И если это нужно было даже Богу – что говорить о нас? Раньше меня сильно волновала моя любовь к одиночеству. Что я закроюсь окончательно от мира и стану дикой. Но факт, что даже Христу нужно было иногда отдохнуть от всех и просто побыть одному, успокоил меня.

Через полчаса я уже ступала по набережной. Неширокая кирпичная дорожка вела к самому поклонному кресту. Он величественно возвышался над рекой. Я подошла к кресту, и облокотилась на камень, на котором и располагалась эта махина.

Я смотрела вдаль, любуясь открывшимся видом. Река казалась застывшей до весны. Ее полностью скрыл от глаз лед, а тонким слоем лежал снег. А вдали реку разделял маленький остров. Он тоже был замершим, белоснежным, только коричневые ветки кустов и деревьев контрастировали с окружающим миром.

– Адель.

Я обернулась. Моя любимая девочка стояла, обнимая себя за плечи через белую куртку. Ее губа подрагивала, а зеленые, яркие и самые красивые на свете глаза покрыла пелена слез, вот-вот собирающихся покинуть недолговечную обитель.

Я покачала головой и, сделав шаг вперед, просто крепко ее обняла. Мы стояли так минут десять, не меньше. Я съеживалась от боли, когда грудная клетка подруги вздрагивала от рыданий. Я гладила ее по светлым волосам, пытаясь успокоить. У меня у самой из глаз потекли слезы.

Я все так же, обнимая ее, повела к лавке, когда ноги невыносимо затекли. Подруга словно очнулась. Она провела рукой по лицу, поправляя растрепанные волосы.

– Расскажешь?

Подруга с минуту молчала.

– Я… вчера же была встреча одноклассников.

Я удивленно приподняла брови.

– Встреча одноклассников? Я не знала.

– Ну… говорили не всем.

Я кивнула. Расстраиваться не стану. То, что одноклассники меня не любили – не секрет.

– Мы пошли в клуб. А потом все так закрутилось, завертелось. Мы с Лукасом решили поехать на ночь к нему.

Я потерла переносицу, пытаясь переварить все услышанное. Ливи неверующая, но даже для нее такая легкомысленность обычно не свойственна.

Лукас – наш бывший одноклассник. В средней школе между ними что-то было. И я по наивности своей все время подкалывала их и всеми фибрами души желала, чтоб они были вместе. Смотрела, как парень заботится о подруге в каждой мелочи, как бережно относится и что говорит – и пищала от счастья, радуясь. Иногда радуясь даже больше, чем Ливи. Они вечно смеялись с моей реакции, и мы небольшой компанией просто проводили время вместе, ходя домой к Лукасу и играя в видеоигры.

Но в итоге Ливи сама же его и бросила. Я была удивлена, и очень. Спрашивала, почему? Но она не хотела говорить. Я ее не осуждала и поддержала решение, но все не могла понять. А Лукас… У него сносило крышу. Он злился. И сначала мне было его искренне жаль. Ну, до тех пор, пока он не стал прилюдно называть мою подругу потаскухой, а его дружки не стали писать Ливи в личные сообщения оскорбления. Мое отношение к парню изменилось, и я чувствовала лишь отвращение. Защищала ее как могла от него. А потом – она мне все же открылась. И мое отвращение к Лукасу возросло еще в сотни раз. Оказывается, все прекрасные отношения между подругой и ее парнем, что меня так умиляли – были иллюзией.

Таких, как Лукас, обычно называют нарциссами, или просто лицемерами. На людях – милый мальчик, а наедине – типичный абьюзер. «Ну ты же меня любишь, тогда сделай, что я говорю», «Извини, ты такая милая, когда тебе больно, поэтому я причиню тебе дискомфорт». Относился к ней, как к собаке, вообще не воспринимал ее как человека, забывая, что и у Ливи есть чувства. А когда она ушла – резко полюбил до сумасшествия, пытался вернуть, а когда понял, что не получится – открыл свое истинное лицо. Выпустил уязвлённое эго.

Но если у Ливи хватило ума бросить его тогда, что же сейчас переклинило? Что за реакция?

– Я встала утром и решила приготовить нам завтрак, раз уж все так сложилось. Подумала, мы уже оба взрослые люди, не подростки. Может, что-то выйдет. Лучше, чем было. Старалась быть милой, но он просто рассмеялся мне в лицо, сказав, что я просто тень… Тень, понимаешь?

– Ты не тень, Ливи. Это он слепой просто, раз не видит в тебе того, что вижу я.

Подруга улыбнулась, но ее улыбка быстро потухла.

– Просто… он прям по больному ударил. Иногда мне кажется, что я лишняя в этом мире. Как будто всегда найдется кто-то лучше. Даже когда стараюсь быть впереди… не выходит, понимаешь? Как будто если вдруг я исчезну – никто не заметит.

Я покачала головой и, глядя на реку, сказала:

– Я где-то слышала такое… Знаешь, наша жизнь как огоньки. Когда потухнет один – темнее станет всем. И никогда не знаешь, когда именно твой огонек останется единственным лучом света, который сможет увидеть кто-то другой.

– Тогда я огонек на отшибе, который почти никому не нужен.

– Глупость.

– Не глупость, Адель. Ты просто не знаешь, каково быть второй. Не знаешь, каково, когда выбирают кого угодно, но не тебя, когда больше всего боишься оказаться снова в чьей-то тени – и видишь, как это происходит раз за разом.

– Ливи, ты много добилась в учебе, сама. В олимпиадах постоянно места занимаешь. Подожди, еще взойдет твоя звезда. Станешь вообще самой богатой и успешной девушкой мира, – я провела рукой по небу, словно рисуя ей будущее.

Подруга сквозь слезы рассмеялась.

– А ты?

– А что я?

– Что будешь делать ты?

– Я? Не знаю, но вряд ли буду работать по профессии. Хочу заниматься тем, что будет приносить мне счастье, деньги все равно есть. Какая разница уж.

– Думаешь, так бывает?

– Бывает по-всякому, я бы хотела жить так. Хотя, если честно, мне кажется, что впереди будет сложно. Такое ощущение, что что-то серьезное и важное намечается. Будет очень-очень сложно. Но я устою, если буду смотреть на Свет. И ты смотри на Свет тоже, – я улыбнулась.

– Ты про своего Бога, что ли? – скривила губы Ливи.

– Мой Свет – это Бог, – я пожала плечами. – С лучше. Но… может, и для тебя Он станет светом, – я с надеждой посмотрела на подругу.

Мне очень хотелось, чтобы она пришла к Богу и была так же счастлива с Ним, как я. Возможно, кто-то скажет, что я навязываю ей веру… Но мне просто хотелось увидеть ее в раю. Да и ей будет с Ним гораздо лучше. Но… это ее выбор.

– Бог меня никогда не слышал, сколько бы я к Нему не обращалась, – Ливи скривила губы.

– Может, ты просто не слышала ответ? Он может отличаться от того, что ты ждешь.

– А может, Он просто молчит, пока разговаривает с тобой? – Ливи фыркнула, сморщившись от отвращения.

– Он вездесущ, Он может быть со многими людьми одновременно, – подняв брови, ответила я.

– Глупости.

Я покачала головой.

– Просто, это все очень тяжело, понимаешь?

– Понимаю, солнце, понимаю.

Я снова потянулась к подруге, и та обняла меня в ответ. Мы соприкоснулись боками голов и просто молча смотрели на водную гладь.

Что ж…Мы разделяли не только радость и боль, но и тишину.

Глава 9.

Итак. Новый виток моей жизни начался совсем неожиданно. Я не поняла, когда это произошло. И вообще – произошло ли. Знала лишь то, что через час состоится вторая встреча, на которой мы должны убедить Фелтона продать нам его бизнес. Я стояла перед зеркалом, рассматривая себя. Надела тот же костюм, что и в прошлый раз. Непривычно видеть себя в одежде делового стиля. Она мне вовсе не идет. Я кажусь слишком неестественной.

И всё же что-то поменялось. Что-то важное. Но что?

И я говорю уже не о внешнем виде, а о чем-то другом. О чем-то важном.

Я закрыла дверь на ключ и стала спускаться на улицу, где меня ждал уже подъехавший Эрвин.

Я открыла подъездную дверь, сразу заметив мужчину, упершегося спиной о машину и скрестившего руки на груди. Он смотрел куда-то далеко, задумавшись и не замечая меня. Я, ступая по снегу, скрипящему под ногами, направилась к генеральному директору.

– Садись, – даже не поздоровавшись, кивнул Эрвин, всё также не глядя на меня.

Значит, всё же он меня заметил, просто не посмотрел. Обиделся, что ли? Хотя в прошлый раз вышло с ним некрасиво. Ощущение будто я возвела между нами стену. Вроде бы ничего не делала, а вроде и разрушила всё тёплое, частица которого успела зародиться между нами. Как всё запутано, непонятно. Как вообще понять этот мир? Как понять себя? Его?

Я уже собиралась садиться, как к моему подъезду подъехала машина, а из нее выскочил мужчина. Он вытащил букет с заднего сиденья. Большой букет алых роз.

Повезло кому-то. Мне цветы никогда не дарили. Но я рада за ту девушку.

Курьер повернул голову, а заметив меня, громко спросил:

– Извините, а квартира 29 в этом подъезде? – А потом уставился в какие-то бумаги. – Дом написали, а подъезд нет. И ведь на подъездах не написано, какие квартиры в них. Не люблю старые постройки, не охота каждый подъезд проверять! – посетовал курьер.

– Это моя квартира, – приподняв брови, сказала я.

Курьер аж подпрыгнул от радости.

– А, вот и отлично. Вот, получите и распишитесь! – Курьер протянул букет, почти сунул мне его силой, и мне пришлось прижать цветы к себе. А потом мужчина протянул мне листы бумаги. Я уставилась на него, раскрыв глаза, думая, как с цветами в руках он ждет, что я распишусь. А курьер, глупо улыбаясь, протягивал бумаги, видимо, не догадываясь о моей проблеме.

Я посмотрела на Харриса в немой просьбе.

Эрвин покачал головой, коротко выдохнув, и забрал у меня букет.Я благодарно кивнула, отдав чужой подарок, и расписалась о получении.

Курьер, улыбнувшись еще шире, пошел обратно к машине, кинув на прощание.

– Повезло вам с парнем. Такой букет красивый. Да и фирма у нас не дешевая. Не скупится на вас. Если бы только я мог такими букетиками девушку радовать, – мечтательно проговорил мужчина, удаляясь.

Я улыбнулась мужчине, и тот, смотря на небо, махнул рукой и направился к машине, наверное, вспоминая свою девушку.

Так. И от кого это? Упомянутого курьером «парня» у меня нет.

Я повернулась к Эрвину: мужчина с отвращением смотрел на букет, как будто это мусор, чтобы пол подметать. Мне захотелось этим же букетом треснуть его по голове, но я сдержалась.

Забрала букет и, улыбнувшись, втянула аромат.

Эрвин закатил глаза, а затем раскрыл заднюю дверь машины.

– Положи на заднее, я не собираюсь ждать, пока ты этому венику будешь вазочку подбирать.

Я приподняла бровь и поудобнее взяла цветы, рассматривая их и гладя кончиками пальцев лепестки.

– Сам ты веник, дай порадоваться.

Мужчина снова закатил глаза.

– Я в машине, давай быстрее.

А затем Эрвин развернулся и стал обходить машину, направляясь к водительскому месту.

Я скорчила в спину мужчине рожицу и показала язык. А он, как всегда, не вовремя повернулся. И удивленно приподнял брови. А я не нашла ничего лучше, чем просто отвернуться.

Послышался грохот закрывающейся дверцы.

Я снова уткнулась в розы носом. Мои любимые цветы, между прочим.

Я просунула руку к цветам, корчась и извиваясь, пытаясь не уронить большой букет.

Безумно хотелось узнать, от кого цветы. Может, у меня наконец появится спутник жизни?Романтичная ты моя душа, куда спешишь…

Где-то должна быть открытка. Должно быть провалилась среди цветков.

Так и есть! Кончик конверта проглядывал среди алых «сестричек».

– Ай! – вскинулась я, когда шип вкололся мне в кожу безымянного пальца. Пошла кровь. Странно… Обычно шипы обрезают.

Я всё же достала за краешек конверт. Черный, как ночь. У меня появилось плохое предчувствие.

Я быстро присела и положила букет прямо на снег, слыша гулко бьющееся сердце.

Подул сильный ветер, опаляя мои щёки.

«Истина ранит сильнее, чем ложь, Адель. Готовься».

Я перестала дышать. Что. Это. Такое. Вообще.

Я до крови закусила губу, вспомнив записку из почтового ящика. Что-то не так. Не так.

Мой взгляд судорожно забегал из стороны в сторону. Я сунула конверт в карман, не заботясь, что он помнется.Упала на колени и стала перебирать цветы.

Тридцать.

Я застыла, смотря уже сквозь цветы.

Глупости. Это уже паранойя. Я, наверное, обсчиталась, вот и всё!

Я снова стала судорожно пересчитывать цветы, уже не заботясь, что могу повредить бутоны, жестоко отделяя их друг от друга.

Тридцать. Ровно тридцать.

С моих губ слетел выдох.

Четное количество. Четное! Я, конечно, не суеверная, но в древности четное число ассоциировалось со смертью и завершенностью, в отличие от нечетного, которое связывалось с жизнью. Эта традиция также объяснялась тем, что один цветок преподносится усопшему, а другой – его проводнику в загробный мир. Но я христианка. Моя загробная жизнь – новая Земля, обещанная моим Господом. А мой проводник – Иисус Христос, убитый, распятый на кресте и воскресший на третий день. И мне все равно сколько цветков фактически подарили.

Но… это похоже на угрозу. Я много раз видела в сериалах и книгах, когда девушкам посылали намеренно четное количество цветов, предупреждая о том, что их собираются убить. Играли так с жертвами.

Но это же фильмы… Кому сдалась моя смерть?

А что значила прошлая записка? Та, что из почтового ящика. Может, это были вовсе не дети?

«Далеко не всё, что скрыто, мертво. Первое предупреждение».

Предупреждение о чем? Что не мертво? Что скрыто?

Я никогда не была идеальна, и, конечно, в моей жизни есть вещи, которых я стыжусь. Я много натворила аморального до принятия Христа. Но от этого сама же и страдала. Я всегда старалась не вредить другим людям, но о своем сердце заботилась редко, позволяя просачиваться тьме в него. Но Христос меня исцелил. И я Ему, бесспорно, благодарна за это.

Но кому вообще понадобилось мне угрожать?

Я тихая и счастливая затворница, никого не трогающая. Живу себе спокойно, предпочитаю уединение, особенно после смерти родит…

Стоп. Что?

Нет.

Нет.

НЕТ. НЕТ. НЕТ.

Я бы не удивилась, если бы сейчас померкло небо. И гора бы не дрогнула так, как дрогнуло моё тело сейчас.

О, Боже… Что это значит?

Неужели убийца моих родителей все же вернулся?..

Кажется, я стала задыхаться, глаза раскрылись так широко, что веки стали болеть.

Этого просто не может быть. Это неправильно. Он пощадил тогда меня. Нельзя спустя год передумать и решить убить. Ведь нельзя, да?..

Я не хочу умирать. Еще не время. Не сейчас…

– Адель, всё хорошо? – эхом проник мужской голос в мою голову.Я едва ли различила этот звук за стуком молоточка ужаса по стенкам моего сознания.

На мое плечо опустилась мужская рука. И это по-настоящему выдернуло меня из застывшего состояния.

Я резко повернула голову назад, напрягшись всем телом. Сердце забилось часто-часто, где-то в горле, причем так громко, словно оглушая мое сознание, а губы дрожали, но не от холода.

Мужская рука – местами кожа на ней огрубела, с небольшими мозолями, должно быть, от постоянного заполнения бумаг. Я перевела взгляд с чужой руки наверх, к ее владельцу.

Эрвин.

Его брови чуть взлетели вверх, а в глазах читалось беспокойство.

– Д-да… – промямлила я, возвращаясь в реальность, неуверенная, что отвечаю на тот вопрос, который задавали.

Харрис помог мне встать, наблюдая за реакцией и мимикой, пытаясь поймать мой взгляд.

– Нам пора… Ложи букет, – Харрис кивнул на раскрытую дверь машины, – и поехали.

Я отрешенно посмотрела на букет. О нет… я с собой это не возьму.

Я рассмеялась – истерически – и просто швырнула букет в мусорку, стоящую около лавки, где любили сидеть бабушки, сплетничая.

Эрвин удивленно уставился на меня, но промолчал. Он настороженно следил за мной, заподозрив что-то неладное.

– Адель, если что-то слу…

– Давай просто уедем и всё, – перебила я Харриса. И не дав задать новый вопрос, продолжила: – То, что я делаю с моими букетами, тебя не касается никаким образом. За собой следи, пожалуйста, а не за мной.

– Ангел, я лишь хочу помо…

– Я не просила, – прошипела сквозь зубы я. – И что за «ангел»?

Эрвин ничего не сделал плохого… Но перестала себя контролировать. От страха.

Год назад я с таким большим трудом перестала оборачиваться по сторонам после каждого шороха, после произошедшего с родителями. А теперь паранойя снова вернется ко мне?

Мне страшно. До ужаса. До леденящих кончиков пальцев. До дрожи. До мурашек по спине.

Кажется, что тьма подобралась ближе, чем я думала.

Я сжала кулаки, шепча себе:

«Не бойся, ибо Я с тобой, ибо Я – Бог твой. Я укреплю тебя, и помогу тебе, и поддержу тебя десницей правды Моей».

Как мантру цедила сквозь зубы, вбивала себе в голову библейский стих, пока наконец страх не ушел, и я не поверила в то, что сказал мой Бог.

Мысленно поблагодарила Отца Небесного за то, что в часы тревоги мне есть куда обратиться, а затем села в машину.

Харрис, искоса настороженно поглядывая на меня, тоже сел.

– Извини, – сказала я Эрвину.

Харрис ничего не ответил, только завел машину и, обхватив крепко руль, тронулся с места. Никакой реакции, но я и не ждала ничего.

Было немного стыдно, что я сорвалась на него. Пока плохого он мне ничего не сделал.

Что ж. Лучше сосредоточиться на предстоящей встрече, а потом уже… а потом уже разобраться с этими бредовыми посланиями.

А пока надо взять себя в руки. ВЗЯТЬ СЕБЯ В РУКИ.

Я психанула и закрыла лицо руками, пытаясь успокоить бешеное сердцебиение.

Эрвин шумно выдохнул, но промолчал.

В воздухе витало напряжение, которое лишь усугубляло мое состояние. Мне нужно отвлечься. Иначе я просто сойду с ума.

Вдох – выдох.

Ничего против воли Божьей со мной не случится. А если случится… ничего. Быстрее попаду в вечность, да?..

Не так уж и сильно я Богу доверяю, как думала. И что делать?

Молитва.

Это мой выход. Надо поговорить с Богом. Только Он может мне помочь. Успокоить.

Я закрыла глаза, теря виски и обращаясь к своему Создателю:

«Господи… Мне страшно».

Честно, открыто. Ничего не скрывая. Бог знает каждый уголок души моей, сосчитал каждый волос на моей голове. Если кому-то я могу довериться – так это Ему.

Он слышит меня, я это знаю. Чувствую всем своим существом.Он рядом. Я не одинока. И всё пройду, устою, ведь Тот, кто со мной, повелевает бурями – не буду бояться шторма. Да?

Глава 10

Машина мягко качнулась, когда Эрвин повернул на повороте. Водил он необычно мягко и осторожно, без лишних рывков. Это успокоило.

Букет.

Тридцать роз.

Записка.

Пальцы подрагивали, я пыталась дышать ровно. Мне нельзя расклеиться. Нельзя. Сейчас будет деловая встреча. И если я не возьму себя в руки – все испорчу.

Вдох – выдох.

Повторить.

Слова молитвы теплились где-то внутри. Но еще не успели захватить меня полностью. Мне казалось, что меня тянуло в обе стороны, разрывая. Одна – вопила, что мне конец, что все это неспроста и скоро ко мне придет тьма. А вторая шепотом, гладя по волосам, напоминала, что свет внутри меня, и никто не способен его отнять.

Свет…

Я старательно вслушивалась в мягкую мелодию этого шепота. И это помогало. Какая-то сторона меня даже радовалась испытаниям. В такие моменты иногда цепляешься за этот шепот с особым рвением, и нет ничего более прекрасного, чем находиться в мире с ним. В сокровенном уединении, растворяясь в нем, просто безмолвно доверяя свою жизнь, и доверяешь, что тебя держат на орбите в пустоте.

– Я проанализировал прошлую встречу, – сказала Эрвин. – Фелтон перестает нормально соображать, когда на него давят. Когда я говорил прямо, ему было очень некомфортно, это выбивало его из колеи, и он пытался разбавить разговор философскими размышлениями, нападками на меня и мою безэмоциональность.

Отлично, отвлечься сейчас не помешают.

Вдох – выдох.

В путь.

– И? Кому понравится, когда на него давят, – водя пальцем по дверце машины, сказала я, – и прут как танк. Эрвин-34. Модель… сколько тебе лет?

– 24, – ответил Эрвин, искоса поглядывая на меня.

– А ну вот. Танк-34, модель выпуска 2001 года, сборка суровая, без сгибов по корпусу. Прямолинейность – 120 мм лобовой брони, рикошетит любую хитрость. Давление на собеседника – 8 бар в стандартном режиме, до 12 в споре.

– Откуда у тебя такие познания в военной технике и ее характеристиках?

– Уроки ОБЖ были очень интересными, – пожала я плечами. – Учитель – бывший военный. Получил какое-то ранение и пошел в школу. Урокам по военной тематике он оказывал особое внимание.

Эрвин покачал головой и продолжил:

– Мне не важно, естественно ли поведение Фелтона, мне важно, что оно есть.

– А что нам дает факт наличия его такого поведение?

– Адель, мы живем в информационный век. Постиндустриальное общество царит. В нем самое ценное – это информация. Проводя аналогию, ты сейчас просто бездарно выкидываешь еду, когда хочешь есть. У нас есть информация, и мы в ней нуждаемся, чтобы удовлетворить свои потребности.

– Я поняла, что ты самый умный. Выкладывай уже, что ты придумал, – я закатила глаза.

– Так вот, проанализировав поведение Фелтона, понятно, что, когда он находится под давлением, ему сложно соображать. Это может стать рычагом давления. Стоит надавить и…

– Главное не дави слишком сильно, чтоб он просто не сбежал от тебя и твоих гениальных методов.

Эрвин кивнул.

Он убрал руку с руля и показал мне три пальца:

– Три этапа. Если соблюдем все – он не должен оказаться. Первое: Фелтон – романтичная натура. Ему нравится разглагольствовать и играть с эмоциями. И со своими, и с чужими. Нам нельзя подпустить его на его территорию. Иначе потерпим поражение. Наше правило – безэмоциональность. Полная. Не дать Фелтону эмоциональный контроль. Понятно?

– Вроде да, – кинула я. – Не давать волю эмоциям. Быть холодной и расчетливой. Ну… бревном.

Эрвин закатил глаза.

– Второе, – в воздух полетел второй палец. – Подача. Такая цепочка: ситуация – факт. Никакого обсуждения.

– Никакого обсуждения, хорошо, – сказала я, кивнув.

– И так. Третье. Предложение. Технически это должно звучать как партнерство, но психологически – как безальтернативный вариант. Не угроза, а логическая необходимость. И если сможем в достаточной степени надавить, психология Фелтона сыграет против него. Все же ты оказалась не бесполезна. Его психология и самые уязвимые места открылись не без тебя.

Я заулыбалась и хотела уже ответить, но он, поняв это, тут же продолжил:

– Но я по-прежнему считаю, что ставить себя под угрозу было необоснованно тупо.

Я закатила глаза, скрестив руки на груди.

– Подумаешь.

Эрвин хмыкнул и взглянул на меня, остановившись на светофоре. Я смутилась, когда он не отводил взгляд уже минуту.

– Что?

– Ничего. Просто думаю, какой вредной ты была, когда была маленькой. Наверное, очень- очень вредной.

Я скривилась.

– С чего такие вопросы? – сквозь смех удивления спросила я.

– Не знаю, – протянул Эрвин, задумавшись. – Из-за глаз, наверное, – Эрвин вернул взгляд на дорогу, обгоняя кого-то.

– А что у меня с глазами?

Тушь что ли растеклась.

– Яркие. Как будто детские.

– А почему тогда я была вредной?

Эрвин посмотрел наверх, качая головой. А уголок губ приподнялся в улыбке.

– Потому что из голубя не вырастет орел.

– Что за странный пример.

Эрвин тихо рассмеялся, а в его глазах искрилось что-то неведомое мне. Я прищурилась, всматриваясь в эти искры.

– А ты кто? Орел что ли? – спросила я, хмыкнув, не совсем понимая его игру.

– Это вряд ли. Может… ворон? – пожал плечами Эрвин.

– Твоя душа такая же темная, как его оперение? – спросила я, повысив тон голоса, словно изрекаю приговор.

– Или я также верен только себе самому?

Сказать на это мне было уже нечего.

– И все же что случилось? – спросил Эрвин.

– Ты о чем?

– О букете. Что поклонник не так любезен тебе?

Я закусила губу.

– Типо того. Спасибо, но это не стоит беспокойства.

– Ага, не стоит. Как же, – покачал головой мужчина.

– Ладно. Мы почти подъехали. Соберись с мыслями, вряд ли будет легко.

Что ж. Да начнутся голодные игры.

Как там Эрвин говорил? Безэмоциональность, без обсуждений, бескомпромиссность. Выглядит легко, на практике я, должно быть, взвою.

– Не волнуйся, я рядом буду, просто поменьше открывай рот, и я сделаю все за тебя.

– Как грубо, – смутилась я.

– Ты мило картавишь, – вдруг выдал этот мужчина. Я повернулась, а он смотрел на меня с легкой улыбкой.

Я нахмурилась. С детства не произношу букву «р». Точнее неправильно произношу. Я как будто мурчу, когда говорю. И в целом мне все равно. Но когда люди обращают внимание, мне становится некомфортно. Хотя чаще люди говорят, что это мило. Ну, как Эрвин сейчас. И, как правило, я говорю «спасибо». Но сейчас хотелось ответить.

– Ой, спасибо, конечно… Всю жизнь мечтала звучать как сломанный мотор, – буркнула я, скрестив руки.

Эрвин коротко посмеялся и покачал головой.

– Нет. Как будто француженка. Это не слышится несуразно, наоборот. Тебе идет даже, – пожал плечами Эрвин.

Я закатила глаза.

– Ага. Француженка. Погоди, еще багетов куплю и обложу ими всю кухню.

– Ты невыносима, – сказал Эрвин, но в общем-то без злости.

К тому времени мы уже подъехали к нужному месту.

Итак. Все будет отлично. Я уверена. Ну или нет. Мы просто опозоримся так, что нас вышвырнут с планеты, а наши имена войдут в учебники, как синоним слова «неудача» … Но в целом не стоит так драматизировать.

Мы вышли из машины. Эрвин, идущий к входу в здание, выглядит уверенно. Хотя кто его знает, что на самом деле у этого мужчины в голове. Эрвин уверен в своих силах, а вот я… не особо. Объективно. Что ж. На все воля Господа, не так ли?

– Мистер Харрис, мисс Берни. Рад вас видеть, – встретил нас в ресторане Фелтон.

Я приветливо улыбнулась, а руки мужчин встретились в крепком рукопожатии.

– Дорога удивительно свободна, не заметили? В это время все возвращаются после работы, час пик.

– Да, довольно удивительно. Повезло. Навигатор вел почти без пробок. Хотя мы уже морально готовились застрять где-нибудь на мосту.

Мой генеральный директор кивнул:

– Вечная лотерея. То ли проскочишь, то ли три часа жизни потеряешь.

– Да… Рад, что ваша поездка прошла без приключений.

Меня, наверное, стошнит скоро от обмена этих чрезмерных и даже лицемерных любезностей.

Эрвин, прошу, скажи уже что-то наподобие "Приступим к делу".

– Да, без приключений, – кивнул Эрвин.

– Отлично, – улыбнулся Фелтон. – Знаете, я всегда считал, что подготовка – половина успеха. Но, конечно, иногда неожиданности делают всё гораздо интереснее, – Фелтон посмотрел Харрису в глаза и наклонил голову.

Эрвин слегка напрягся.

– Главное, чтобы эти «неожиданности» не превратились в катастрофу.

– Согласен, – кивнул Фелтон. – Хотя, знаете, некоторые катастрофы тоже иногда полезны…

Эрвин усмехнулся, но промолчал. Его губы скривились.

Кажется, этот диалог все же не был банальным обменом любезностей…

Фелтон повернулся ко мне, взгляд его стал более серьезным:

– Адель, если можно, я хотел бы поговорить с тобой наедине.

Я раскрыла рот и в надежде посмотрела на Эрвина, стоящего уже за спиной Лосса. Тот раскрыл глаза от удивления и качал головой в знак отрицания.

– Оу, наверное…

– Нет, – бескомпромиссно ответил Эрвин, таким голосом, каким, наверное, отдавал приказы в офисе.

Фелтон развернулся.

– Мистер Харрис, иногда проще разобраться, если разговор приватный. Это всего несколько минут.

– Я генеральный директор компании мисс Берни, – не выказывая никаких эмоций, ответил Эрвин. – Решения такого рода мы принимаем совместно с Адель. Не раздельно.

– Понимаю, мой юный друг. Просто есть детали, которые удобнее обсудить без посторонних, – Лосс провел рукой по седым волосам.

– Мы можем пройти через всё прямо сейчас совместно. Нет смысла делить процесс, – приподняв бровь, ответил Харрис вызывающе даже как-то смотря на Фелтона.

Как на букашку, не стоящую внимания. Он расставил пошире ноги и скрестил руки на груди, приподнял подбородок. Всё его тело кричало – я тут главный, а все остальные присутствующие – нет. И я не удивлюсь, если он умышленно встал в такую позу, пытаясь языками жестов влиять на решение Фелтона.

А мне было не по себе. Я смотрела то на Эрвина, то на затылок Фелтона.

Эрвин же не оставит меня одну, да? Правда? Я не смогу без него. Тут не прокатит как на уроках литературы, когда не прочитал книгу и пытаешься ответить на вопросы учителя в общих чертах, не зная сюжета, вливая в ответ тонну воды.

В бизнесе я не понимаю вообще ничего. Как я должна буду уговорить Фелтона продать мне то, о чем я не имею ни малейшего представления? А той информации, что присылал мне Эрвин перед первой встречей несказанно мало, чтоб вести полноценные деловые переговоры.

– Я оцениваю ситуацию иначе, – ответил Эрвин, явно борющийся за то, чтоб присутствовать на встрече. – Деловые вопросы такого уровня требуют присутствия всех сторон.

– Эрвин, это не контроль, это просто удобство. Я не хочу создавать неудобства…

– Кому удобнее? Вам? Вы несказанно глупы, если думаете, что мы пойдем у вас на поводу, – грубо перебил его Эрвин. – Я считаю, что лучше обсудить вместе.

– Вы не понимаете, – взмахнул руками Фелтон. – Десять минут наедине – и мы можем получить результат, который иначе займет гораздо больше времени. Я уверен, мисс Берни справится без вашего надзора. Вы можете противиться сколько угодно. Мое слово – либо я разговариваю с Адель наедине, либо никак.

– Я сказал нет, – процедила сквозь зубы Эрвин.

– Эрвин, – тихо позвала я мужчину.

Он посмотрел на меня, глаза Харриса так и излучали гнев. Весь его план рушился. Вообще все рушилось.

Я обошла Фелтона и подошла к своему генеральному директору.

– Ты не пойдешь, – наклонив голову, тихо, но четко сказал мне Эрвин.

– Эрвин, – покачала я головой.

– Ты не справишься, глупая, – Эрвин грубо взял меня за локоть.

– Я… верю. Я пойду. Справлюсь.

Глава 11

– Нет.

– Почему?

– Ты дура? – сквозь зубы прошипел Эрвин, сжимая мою руку всё сильнее.

Наверное, останется синяк.

– Всё будет нормально, – сказала я.

Я справлюсь. Не понимаю, откуда у меня взялась такая уверенность. Просто… справлюсь.

Я доверяю Богу. Я верю Ему. Если будет Его воля – справлюсь. Нет – значит, это к лучшему.

– Да ты идиотка, ты вообще ничего не можешь без меня, – вдруг выдал мужчина.

Мои брови сами собой взлетели вверх от этих слов.

Обидно, между прочим. Слова порой ранят сильнее любых клинков.

– Отпусти меня! – скривив губы и чувствуя, как появляется озлобление.

Эрвин прорычал что-то нечленораздельное, но отпустил мою руку.

– Ты не пойдёшь туда одна, – ткнул указательным пальцем мне в плечо Эрвин.

– А у нас есть выбор? – взмахнула я руками.

– Да не сдался мне этот бизнес с такими условиями.

– Ага, Ваше Светлейшество, лучше ничего, чем маленький шанс? – взмахнула я руками.

– Ты понимаешь, что всё испортишь?

– Что испорчу? Максимум – мы провалим задание. Но если я не пойду, даже шанса не останется. Таково условие Фелтона.

– Чертов с два я буду идти у этого жалкого пустозвона на поводу, -прорычал мужчина. – Ты не готова.

– Извините, что прерываю вас, но время не резиновое, вы уже пять минут спорите. Эрвин, дорогой, не убью же я твою ненаглядную.

– Я не…

– Заткнись, пожалуйста, – тихо сказал мне Эрвин.

Я возмущённо выдохнула.

В воздухе так и висело напряжение. Эрвин был безумно зол, когда всё ускользнуло из его рук, и события перестали подчиняться ему. Эрвин потерял контроль над ситуацией, а для такого человека, как он, это как конец света.

«Адель, если можно, я хотел бы поговорить с тобой наедине.» – прозвучало как выстрел. И это выстрел попал точно в цель. Он нашёл слабое место, брешь в нашей стороне.

Случайно? Или Фелтон из прошлой встречи это понял? Как и Эрвин пришел к выводу, что мы порознь слабы, основываясь на нашем поведении?

Эрвин с трудом сдерживал себя. Наверное, внутри него зверь рвал и метал всё, я чувствовала это на подсознательном уровне. Наверное, он обвинял себя в том, что не предусмотрел такой поворот событий, или то, что допустил его возможным. Он не хотел отпускать меня. Тяжело быть бизнесменом.

Мне и самой было страшно. Смогу ли я справиться вообще? Вряд ли. Но попробовать стоит, да? Хуже, чем есть – ничего я не сделаю.

Губы Эрвина дрожали, а по лицу ходили жилки.

– Эрвин, я справлюсь. Чему-то я уже научилась. Может, с Божьей помощью, я справлюсь всё же, – я успокаивающе положила руку на его плечо, но немного отошла в сторону Фелтона.

– Божьей помощью, – Эрвин усмехнулся.

– Ну да, – я пожала плечами. – Что смешного?

– Забавно смотреть, как ты веришь в того, кого просто не существует.

– Существует, – уверенно сказала я, задирая подбородок.

– В зубную фею тоже веришь?

– Ага, и в Деда Мороза, – саркастично ответила я.

Эрвин покачал головой.

– Ты реально думаешь, что Ему есть дело до мелких человеческих ошибок и путей? – Эрвин кивнул в небо. – Даже если, допустим, теоретически он есть?

– Как минимум, тех, кто ищет Его волю, Он направляет в верную сторону.

– Как? -усмехнулся Харрис, смотря на меня как на умалишённую.

– Ну, по-разному. Может через Библию, например. Или через совесть.

– Библию написали люди. Совесть – это биология, открою тебе страшную тайну. Совесть – это набор программ в мозге, которые помогают нам жить вместе, понимать других и соблюдать правила группы. Она формируется обществом, – занудно стал говорить мне Харрис, как будто я пятилетняя девочка. – В общем, совесть – это би-о-ло-ги-я. А Бога придумали люди, чтобы манипулировать обществом.

– Считай, как хочешь, Харрис. Вера – это выбор. Я свой сделал. Я верю в Бога и всё тут.

– Ладно. Посмотрим, что сможет сделать твой Бог. – На лице Эрвина появилась злая улыбка. – Посмотрим, как ты облажаешься, неопытная глупая, наивная девочка. Пусть этот проигрышный путь в деле станет моим выигрышем хотя бы частично.

Я закатила глаза и направилась к седовласому мужчине. Фелтон улыбнулся и жестом указал мне на дверь, и мы скрылись в VIP-комнате. Я лишь перед входом обернулась. Эрвин стоял по середине зала, где мы расстались, положив руки в карманы, и наблюдал за нами, вероятно в голове обдумывая, какие убытки уже понёс из-за несостоявшейся сделки и что делать дальше.

Самое время для молитвы? Я прикрыла глаза, прося Отца Небесного быть со мной и помочь мне, хотя бы во свидетельство с Эрвином.

– Спасибо, что согласились поговорить без свидетелей, – прокашлявшись, обратилась ко мне Фелтон.

– Это рабочая необходимость, мистер Лосс, ведь так? – улыбнулась я ему.

– Зовите меня Фелтон. Так проще, – махнул рукой мужчина и жестом указал на кресло напротив, и я села.

– Хорошо, – кивнула я.

– Эрвин вас очень оберегает, – заметил Лосс.

– Я уже говорила на прошлой встрече – он хороший работник. Ответственно подходит к делу.

– Да. Полезное качество. – Фелтон задумчиво кивнул. То есть вас связывают только рабочие отношения?

– Да, – ответила я, хотя и удивилась. – Но я немного озадачена, какое это имеет отношение к бизнесмену?

Фелтон усмехнулся и откинулся на спинку кресла.

– Думаю, нам стоит немного лучше друг друга узнать, чтобы было комфортнее работать, – пожал плечами мужчина.

В голове тотчас всплыли уроки Эрвина. Не раскрывать себя перед оппонентом. Это опасно. Вот чего хочет Фелтон? Моей ошибки? По-моему, он несколько сложнее, чем Эрвин предполагал. И более мудрый. Одурачил нас обоих. Но что делать? Нужно уйти от разговора.

– Вы привыкли работать с людьми, которым доверяете? – не дождавшись ответа, промолвил мужчина.

О, новая атака? Я с прошлой ещё не разобралась.

Я медленно кивнула, думая, как выйти из ситуации.

– Понимаю, – Фелтон улыбнулся уголками губ. -Я же вижу, что вы знаете, как вести себя… даже если на самом деле не знаете ничего. – Он сделал паузу, потом добавил с лёгкой иронией: – А это… редкий талант.

О… Плохи дела. Кажется, Лосс всё понял. Хотя стоило понять сразу, что мы не сможем отыграть с Эрвином этот спектакль.

Мои глаза забегали по сторонам.

Нужно взять ситуацию в свои руки. Не выдавать мимикой своей растерянности.

Я не ответила.

Фелтон лишь продолжил всматриваться.

Вдох – выдох.

– Адель, я знаю, что вы ни капли не разбираетесь в бизнесе. Харрис пытался это скрыть, но вы оба – преступления для театра. Хотя наблюдать… весьма забавно.

– А вы, значит, актёр хороший? – буркнула я.

Фелтон усмехнулся, скрестив руки на груди и наклонив голову в бок, смотря на меня, как хищник на добычу.

– Интересно наблюдать, как вы пытаетесь держать лицо, когда даже не понимаете, где находитесь.

Я промолчала, не хотелось голосом показать свой страх.

– Интересно… – сказал Фелтон, словно размышляя вслух. – Иногда я удивляюсь, как люди так наивно пытаются спрятать свои слабости. Думают, что я не вижу их. – Он рассмеялся, и добавил: – Но я слишком хорошо научился понимать человеческие эмоции. Потому что сам варюсь в них уже столько десятилетий. Я тоже многое прятал. Долго держал всё внутри, старался не показывать слабость…

Я слегка приподняла бровь. Я думала, что этот мужчина сам ничего не понимает. Может, всё то, что он показывал, – была лишь роль? Может, Фелтон просто умело выбрал позицию, где нам с Эрвином казалось, что мы лидируем в переговорах? Тогда он очень умен. Но почему тогда такой человек почти на дне в бизнесе? Значит, не такой уж он мудрый? Как все противоречиво.

– Знаете, Адель. Иногда хочется просто признаться: «Я устал. Не знаю, смогу ли отпустить или нет», – сказал мужчина тихо, почти шепотом. – И никто не даст тебе понять, что это нормально. У вас такого не бывало?

Кажется, у меня ком в горле. Я не успеваю понять, что говорит, а точнее какой подтекст в словах Фелтона, как он уже снова бьёт молотком по голове.

– У меня постоянно, и вот теперь, – сказал Фелтон, не отводя взгляда, – я должен решать. Нужно отпустить или держать. И страх… страх, что потеряешь всё, давит до костей.

Я промолчала.

– Своего рода, приходиться носить десятки масок, кричащих: «Я держу всё под контролем. Я знаю, куда идти и что делать» или наоборот, чтоб дать противнику почувствовать себя победителем и ослабить бдительность. Но я больше не хочу, – Фелтон вскинул руки.

Слишком резко. Я чуть не вздрогнула. Что он имеет в виду?

– Я не хочу притворяться, – стуча пальцем по столу, словно ставя после каждого слова точку, чётко произнёс Лосс.

– Что вам нужно? – прямо спросила я, поняв, что нет смысла что-либо скрывать.

Лучше прямо и сразу обсудить все как есть.

– Мне нужна честность. Открытая позиция. Без фильтров и без… давления извне. Именно поэтому я и попросил разговор тет-а-тет. Надеюсь, вы понимаете. Мистер Харрис… весьма сложный. С ним это не удастся, – Качая головой, произнёс Фелтон. – Основная часть бизнеса находится на Эрвине, я прав?

– Да, – ответила я, хотя бизнес не частично, а полностью на Харрисе.

– Понимаете, Адель. Мне уже не 20 и не 30 лет. Я устал от всей этой фальши. Наверное, мне пора уже на покой. Но довериться и некому. Каждый пытается урвать кусочек, получить выгоду. Сложно винить их, ведь это здоровая позиция в бизнесе. Но мне не хватает честности.

Фелтон хлопнул ладонью по столу. К чему он вообще ведёт?

– Кажется, я становлюсь более аутентичным. Впрочем… мне кажется, вы честный человек, я прав? – спросил мужчина

– Стараюсь быть, – ответила я.

Между нами повисло молчание. Фелтон кусал губы, заламывал пальцы. Он переживал, собираясь с мыслями, будто решаясь на что-то. Я молча ждала, плохо понимая, что происходит.

– Понимаете… я долго держал в себе эти сомнения. Долго молчал. Жены у меня нет. Как собственно и детей, и настоящих друзей. Я слишком поздно понял, что одинок. Но уже поздно что-то делать, да? – Фелтон стал серьёзным. – Позвольте ли мне дерзость говорить открыто и без масок. Как есть. Без прелюдий и просить у вас того же?

Он смотрел мне в глаза. А сам он перестал излучать поэтичность, к которой я уже успела привыкнуть. В его глазах читался многолетний опыт и пережитое горе. А сейчас… его слова были похожи на исповедь.

Я кивнула.

И вот теперь до меня стало доходить. Это… отчаянье. Фелтон просто оказался запутан в собственных образах и масках. Пытался понять суть своего положения в жизни. Но лишь раз за разом натыкается на преграды и тупики, не в силах наконец найти ответы.

– В погоне за успехом в карьере я не понял, что смысл жизни не в деньгах. А в чём ваш смысл? – Фелтон взглянул мне в глаза, без озорства, просто открыто, проникая в душу.

На интуитивном уровне я поняла, что не буду лгать. Не сейчас.

– Смысл моей жизни – это любовь и вера, – немного смущенно ответила я.

– А деньги?

– Мне сложно судить. Я никогда не чувствовала в них недостатка. Но пока финансов у меня достаточно, смысла в них я не заметила.

Фелтон задумался.

– Согласен. В деньгах счастья не так уж и много. Люди готовы рвать друг другу глотки ради них, а по сути это просто бумажки. В могилу их не унесёшь, – Фелтон усмехнулся. – Только я это понял к 50, а ты…

– К двадцати.

– Вы очень молоды. Откуда у вас бизнес?

– Наследство.

– А для него не рано? Если я правильно понимаю… примите мои соболезнования.

Я вымученно улыбнулась, но рада, что жалеть меня он не собирается.

– Так о чём вы хотели поговорить?

– Я хочу поговорить с человеком, который не ищет выгоды себе. Поэтому ответьте, честно – зачем ты хочешь забрать мой бизнес?

– Если честно, мне он не нужен. Это решение принимал Эрвин.

– Почему вы ему помогаете?

– Я владелец бизнеса, вы сами потребовали встрече со мной, – пожала я плечами, не понимая вопроса.

– Нет. В чём ваша цель? Почему вы хотите этого сами?

Я задумалась.

– Вы можете уйти в огромные долги и разрушить не только свою жизнь, но и своих работников. Понимаете?

Фелтон улыбнулся.

– И всё? Из-за других людей? Вы слишком… нравственны для мира бизнеса, милая. Будем честны. Актриса из вас так себе, ещё при первой встрече было понятно, как безнадёжно вы ничего не понимаете. Без Эрвина… – Фелтон взглянул на потолок, будто подбирая менее оскорбительные слова. – Не продержалась бы и дня.

Что ж. Наверное, это правда.

– Почему вы сомневаетесь в продаже своего бизнеса, если понимаете, что это ваш единственный выход? А вы ведь понимаете, я права? – решила я перевести тему.

– Мне страшно, – Фелтон откинулся на спинку.

Я приподняла бровь. Из уст пятидесятилетнего мужчины, в статном костюме, было странно слышать слова типа «мне страшно». Они казались слишком детскими для него.

– Я растил эту компанию много лет. Это моё дитя, – Фелтон постучал себя по груди.

– Понимаю, но иногда дети уходят из родительского гнезда, не так ли?

– Дело не только в этом… – протянул Фелтон. Он потянул галстук, освободил шею, и слегка прокашлялся.

– А в чём же? – спросила я, поддавшись впредь, показывая участие.

– Кто я без своей компании? – вдруг спросил Фелтон.

Мои брови сами собой поползли вверх.

– Я не личность, не человек, лишь одно – я остался бизнесменом. Кто я, когда лишусь и этого в своей жизни? – вскинув руки, спросил Фелтон, сглотнув. – Понимаете?

Он выдал это почти с отдышкой.

– Кто я, когда лишусь этого? – тихо повторил он, больше себе, чем мне. – Я всю жизнь был хозяином. Решал, руководил, строил. Без этого я… ничто.

Глаза мужчины стали каким-то дикими.

– Вы человек, мистер Лосс, – спокойно сказала я. – Не только бизнесмен.

Сложно жить без смысла, не зная, зачем встаёшь, зачем ешь, зачем дышишь. Это вгоняет в отчаянные чувства. Страшно застрять в этой пустоте.

– В моём возрасте… если падаешь, уже не встаёшь. Понимаете? – Фелтон наклонился ко мне, словно от этого я смогу прикоснуться к его мыслям.

– Понимаю, – кивнула я. – Поэтому вы и сомневаетесь.

– Да, – он провёл пальцами по столу, как будто проверял его на прочность. – Я сомневаюсь. Не в вас. Не в сделке. В себе. В том, что смогу отпустить. Или что не смогу. В том, кто я такой. Зачем буду существовать дальше? Наверное, глупо говорить это двадцатилетней девочке, но я просто не смогу молчать. В вас я заметил толику света, он притягивает, даже не знаю почему. Но если не вы меня поймёте, то кто?

Я молчала. Думаю, мистеру Лоссу просто нужно выговориться. Снесло крышу от долгого одиночества и лицемерия.

– Я боюсь, что как только подпишу бумаги… всё начнёт рушиться. И я буду стоять в стороне, ничего не решая. Бывший владелец. Бывший кто-то. – Он поднял на меня взгляд. – Вы представляете, каково это – стать бывшим?

Я снова промолчала.

Фелтон задержал на мне взгляд чуть дольше обычного, будто пытаясь найти ответ в моих глазах. Надеюсь, он нашёл там поддержку.

– Адель, – начал он медленнее, – я не хочу, чтобы мою работу выбросили на помойку. Или переписали под кого-то. Или превратили в ещё одну бездушную машину по зарабатыванию денег.

– Всё не так, мы…

– Слова, – вздохнул он.

Я сжала губу, понимая, что не могу даже этих слов говорить. Это обещание, которое я не могу дать, ведь вести бизнес дальше вряд ли буду

– Скажи честно, – резко перешёл Фелтон на «ты». – Если я подпишу… действительно ли это спасёт? Или вы просто оттянете конец?

– Мы спасём компанию. Но есть плата за это спасение.

– Если уйду? – голос его едва дрогнул.

– Если перестанете мешать ей расти, – сказала я без осуждения, чувствуя, как покалывает сердце от боли, но сказать честно сейчас необходимо. – Даже сильное дерево гибнет, если его всё время стягивать верёвками.

Не знаю почему, но мне хотелось плакать, смотря на мужчину. Возможно, я слишком эмпатична. Но я не могу переносить рассказы о чужих страданиях и боли, а тем более смотреть в глаза страдающим. Глаза, полные чего-то ужасного и пугающего.

Что там Эрвин говорил? Фелтон любит играть на эмоциях своих и чужих. Не подпускать Лосса на его территории… А плевать. Лучше рискну, но, если Фелтон искренен – выслушаю, и ему станет легче. Человеческая душа стоит выше всего. Выше шанса заполучить какой-то бизнес.

– Я не хочу умереть «никем», понимаешь? А это единственное, что у меня осталось и скоро падёт, какими бы иллюзиями я себя ни питал.

Мужчина закрыл лицо руками, будто от усталости.

Всё внутри меня сжалось от сострадания. Я потянула руку, чтобы погладить мужчину по плечу и показать, что сейчас он не одинок.

– Фелтон, вы не умрёте никем. У вас будет много лет, чтобы найти смысл, другой, вечный.

– А что есть вечность? – Фелтон резко убрал руки и сцепился в мои запястья. Я вздрогнула.

– Вечность? – Я задумалась. – Полнота существования без начала и конца.

Фелтон отпустил мои руки и откинулся на кресло, рассмеявшись.

– О чём ты говоришь? – усмехнулся, – словно на какой-то религиозный бред.

– Для кого-то бред, для кого-то ответ, – я пожала плечами.

– Я просто боюсь стать никем.

Я осторожно помассировала запястья, чувствуя, как кровь возвращается.

– Вы говорите: «кто я без своей компании?». А кто вы с ней? Сейчас вы – кто? Человек, который держит компанию, не даёт ей расти, потому что боится отпустить. Человек, наполненный сомнениями и сожалениями. А затем компания рухнет, и вы окончательно потеряетесь в этих дебрях.

– Не рухнет, – он покачал головой. – Я не дам. Я придумаю что-нибудь.

– Мы оба знаем, что это не так. Вы даёте ей рухнуть, держа её в руках, словно воздушный шар, в перчатках, в которые вшиты иглы.

Он молчал, глядя куда-то сквозь меня.

– Чувствую себя потерявшимся подростком. Чем я занимаюсь в 50 лет, я слишком стар для этого всего.

– Вы достаточно молоды, чтобы бояться будущего. Которое нужно найти.

Он опустил голову, его пальцы сцепились в замок на коленях.

– Я просто… я устал. Устал бороться с собой, устал бояться. Но и отпустить – страшно до костей. Я полюбил эту компанию, но не могу не замечать, как она проваливается. Я не такой талантливый бизнесмен. Пару удач в молодости, а потом годы поддержания достигнутого. Я не приумножил компанию ни на долю. А сейчас вовсе стал портить её. Только и умею, что видеть реальное положение вещей. Но не использовать эту информацию. Не получается. Это мучает. Я вижу, но не знаю, что делать. Вижу, как всё рушится, а руки связаны бессилием.

– Я знаю, что страшно, – сказала я, чувствуя его искреннюю боль. – Но подумайте: какой страх сильнее? Страх потерять то, что вы любите, или страх, что эта любовь медленно умрёт у вас на руках, потому что вы не можете отпустить? Подумайте о том, что сможете сделать со своим временем, со своей энергией, со своими знаниями, когда перестанете быть скованным ежедневной рутиной.

– А что я смогу? – он поднял взгляд, и в нём мелькнула искорка любопытства, почти надежды.

– Всё, что угодно. Вы можете писать книги. Или путешествовать. Открыть для себя новые грани этой жизни. Найти истинный смысл. Не цели ради целей, не путь ради пути, а тот самый вечный итог. И когда найдёте его, возможно, станете счастливым. А потом станете свободным от всего этого.

– Свободным? От чего? От себя самого? – он горько усмехнулся.

– От себя самого, – подтвердила я. – От своих слабостей. Наша душа – значимая часть нас. Теперь пришло время дать этому значимому расти.

Он покачал головой.

– Я всю жизнь был волком-одиночкой. Никому не доверял. Всё делал сам. А сейчас… Сейчас вы просите меня отдать всё это в чужие руки. Да и я вообще скатился. Ума не хватило в молодости найти близких людей, которые стали бы моей семьёй, а теперь говорю с маленькой девочкой о том, что сам себе боюсь сказать. Хотя… может, потому я и открылся тебе. Потому что ты не угроза. Эрвин – да. А ты… нет. Ты не станешь пользоваться этим против меня. Ты слишком плохо понимаешь, как все это использовать. И твоя «нравственность» не позволит тебе сказать это все Эрвину, зная, что он обратит это мне во вред.

Что ж, тут он прав. Я не смогу сказать это все Эрвину.

– Вы попали в этот мир случайно. И этой случайностью… я не могу не воспользоваться. Конечно, можно было просто высказаться любому прохожему, кто согласится постоять минут десять и просто выслушать. Но… даже не знаю. Простите, что гружу своими проблемами.

– Фелтон, я не стану никому рассказывать всё это, – покачала головой я.

– Спасибо.

– Но тогда я прошу вас довериться, – продолжала я. – Довериться не мне, а… будущему. И вашему собственному выбору. Вы можете либо цепляться за прошлое, либо шагнуть в новое.

Фелтон закрыл глаза. Долгая, тягучая пауза заполнила кабинет. Я не стала её нарушать. Он должен был принять решение сам.

– Я не уверен.

– Думаю, вы уже давно знаете правильный ответ, просто нужно признаться самому себе в нём, не так ли?

– Да, ты права, – сказал он наконец, его голос был низким и ровным. – Я… я готов попробовать. Готов поверить вам. То есть будущему. Если вы действительно сможете сохранить то, что я построил… Если моё дитя не умрёт, а обретёт новую жизнь… тогда я готов найти свою собственную жизнь, свободу и всё, о чём вы там говорили. Но как вы это нашли?

– Я в христианстве. Знаете… Когда-то я тоже была как вы. – Я улыбнулась, смотря на руки, поддавшись ностальгии. – Не могла понять в чем смысл. Вечность. И все казалось странным, непонятным. Я очень боялась одиночества. Сходила с ума в этом состоянии, не понимала зачем вообще существую. Но ко мне протянули руку, и теперь я стою на ногах, точно зная, в чем смысл.

Я улыбнулась и посмотрела на Фелтона. В его глазах появилась надежда. Он тоже улыбался. И я тотчас все поняла. Поняла почему столкнулась с Эрвином. Почему последние недели таскаюсь по всем этим встречам. Ради этой надежды в глазах.

– Что ж спасибо за этот разговор. Я согласен продать бизнес.

– Пусть Эрвин вам не нравится, но он сможет приумножить ваше детище, и своего не упустит, Фелтон. – Немного запоздала сказал я. – Мы оба это знаем.

– Что ж… хорошо. Харрис должно быть уже подготовил документы, иначе он бы не был собой. И где мне подписать?

– Думаю, он вам всё покажет и объяснит.

Фелтон поднялся, выпрямился. В его глазах по-прежнему читалась усталость, но уже другая – усталость от принятого решения, а не от борьбы.

– Полнота существования… без начала и конца, – тихо повторил он, словно пробуя слова на вкус. – Что ж. Да будет так.

Он протянул мне руку. Я крепко пожала её, чувствуя твердость его ладони.

– Спасибо, Фелтон. Это правильное решение.

– Надеюсь, Адель, – он слабо улыбнулся. – Надеюсь. Пойдёмте, а то Эрвин вконец разволнуется за вас.

Я покачала головой, улыбаясь. Надеюсь, Фелтон найдёт суть этой жизни.

Мы вместе вышли из VIP-комнаты и направились к столику, за которым сидел Эрвин.

Он встал, едва заметив нас. Его взгляд падал то на меня, то на Фелтона. Наверное, он по нашей реакции пытался понять, как все прошло.

Я шла за спиной Фелтона совершенно глупо корчилась, показывая, что мы выиграли. Широко улыбалась, сжала кулаки и слегка трясла ими, в знак победы.

– Ну что ж, мистер Харрис. Нам предстоит подписать много бумаг, как я понимаю.

Эрвин приподнял бровь.

– Да, конечно. Предлагаю встретиться завтра и обсудить все детали.

– Договорились, напишите моему менеджеру, до завтра.

Фелтон, положив руки в карманы брюк, направился к выходу, приветливо улыбаясь всем. Чуть не присвистывая.

Я улыбнулась. И не скажешь, что десять минут назад он плакал. Да, плакал… Когда он говорил о своих сомнениях, из его глаз по морщинистым щекам текли слёзы. Я тактично промолчала. Но я никогда еще не видела настолько отчаянных слез.

Глава 12

Может, это и прозвучит банально, но помогать людям – это прекрасно. И дело тут не в том, что «я такой хороший, вау, можно поставить галочку в воображаемом списке внутри». Вовсе нет. Если человек думает подобным образом, когда помогает людям, – знайте: он помогает только себе и своему эго, не более. А на того человека, которому он помогает, скорее всего, ему плевать с высокой колокольни.

Была бы возможность помогать людям не помогая – только чтобы потешать своё чувство «хорошести», – он бы это делал, послав окружающих в дальнее пешее путешествие. А может, и в космическое, чтоб земля принадлежала только ему одному.

Смысл помощи людям не в том, что ты удовлетворяешь чувство нравственности внутри. А в том, что другой человек улыбнётся и сможет продолжить путь благодаря твоей помощи. И только это по-настоящему важно.

Так проявляется любовь к ближнему. А любовь… мне кажется, это смысл и суть всего света. Из любви рождается всё. И даже Бога на наше спасение, на жертву Христа, сподвигла тоже любовь. Любовь не ищет своего. Любящему человеку тщетны тщеславие и самолюбие. Просто смотришь на человека – и всё внутри тянет к нему, шепча: «Я могу ему помочь. Он будет чуточку счастливее, а его жизнь может стать чуточку светлее».

И я не могу по-другому. Не могу оставаться равнодушной к чужой проблеме. Это кажется мне чудовищным. Это равнодушие – по сути, полное отсутствие любви. Между словами «духовная смерть» и «равнодушие» можно смело ставить знак равенства.

Что ж, тот, кто хоть как-то борется со злом вокруг и в себе, – ещё жив и способен сделать шаг во свет, как бы далеко во тьме уже ни находился. Если ниточка, сотканная из огня и добра, ещё тянет его обратно к источнику жизни – он не потерян. Но чем дальше человек уходит, тем сильнее эта ниточка натягивается. И никогда не знаешь, насколько прочна твоя нить огня. И никогда не знаешь, когда твой шаг станет последним, когда она оборвётся.

И это опасно. Но если ты всё ещё вспоминаешь об этой нити – пора обернуться. Пока не поздно. Пока есть шанс. Пока ты способен это сделать. Взять шаг обратно. Следовать за нитью, за самой жизнью. За любовью.

И когда он выходит из тьмы и идёт к свету – он постепенно становится светом. Свет не позволяет ему делать плохие поступки, а наоборот – толкает на поступки добра. И это просто кажется естественным. Это становится частью, неотъемлемой частью тебя.

И этот свет уже не скрыть. И, зажёгши свечу, не ставят её под сосудом, но на подсвечнике – и она светит всем в доме.

И каждый шаг, наполненный светом, не позволяет оставаться равнодушным. Он тянет на то, чтобы дарить любовь, теплящуюся внутри.

Я вытерла слёзы, думая о Фелтоне. Кажется, в моей груди родилось солнышко. А под его светом расцвели цветы прекрасными бутонами. Их зелёные листочки подарили кислород. И я просто дышу этим счастьем.

Счастьем за Фелтона. Я не могу перестать видеть перед глазами его улыбку сквозь слёзы. Знаю, как порой тяжело отпустить то, что любил больше всего на свете. Знаю, прекрасно понимаю… Но иногда отпустить – лучше. Иногда стоит освободить место в сердце для чего-то нового – гораздо лучшего прежнего.

– Ладно, сдаюсь, ангел. Ты что сделала? Крылья ему показала, и он в благоговении решил сделать всё, что ты скажешь? – повернув руль и припарковавшись у моего дома, спросил Эрвин.

– Вообще-то ангелы – это духи-служители, – снова вытирая слёзы, ответила я.

Эрвин посмотрел на меня, не комментируя мои всполохи эмоций. Не то чтобы не замечая, а просто не осуждая и принимая. От этого мне становилось так спокойно. Будто рядом с этим человеком я могу быть собой – открытой и честной. И он спокойно это примет.

– Чего? – спросил он.

– Служители, – повторила я.

– В смысле?

– Ангелы приходят к людям, чтобы помочь, а не командовать. Чтобы донести важную весть. Но они никому не ломают волю и ничего не внушают. Так что я никого и ничего не заставляла делать, если уж на то пошло.

Эрвин покачал головой.

– Я был уверен, что ты проиграешь. Ты же ничего не знаешь, наивная двадцатилетняя девушка, которая не смыслит ничего в жизни.

– Я знаю кое-что большее, чем ведение бизнеса, Эрвин Харрис, – я улыбнулась. – И аккуратнее, а то я решу, что ты меня оскорбляешь.

– И тем не менее, как?

– Поговорили по душам, – я пожала плечами.

– Что за бред? Это же деловая встреча, – нахмурился Эрвин. – Я тебя столько учил, как вести переговоры, не говори, что всё это ты просто выкинула. Ты устроила сеанс психолога?

Я закатила глаза.

– Я просто поговорила с ним по душам. Искренне и честно.

– Это то, о чём я думаю? Ты дура?

– Хватит меня обзывать, – возмутилась я.

– Ты дура, – уже не спрашивал, а констатировал факт Харрис.

– Эй! Всё же прошло хорошо! Он продал бизнес нам.

– Пока бумаги не подписаны, кто знает, что он придумает и сделает. Мы уже обсуждали, как опасно открываться перед собеседником искренне, потому что это можно будет использовать против тебя.

– О нет, не начинай, – чуть ли не прошипела я, закрывая руками глаза.

– Адель, я надеюсь…

– Нет, нет, нет, хватит, – отрезала я и силой распахнула дверцу, выбираясь из машины.

– Я надеюсь, ты не говорила никаких данных о себе!

– Если захочет – он и так их узнает. Разве не так?

– Адель, ты до беспамятства невыносима! – Эрвин заблокировал машину и пошёл за мной.

Я ускорила шаг, пытаясь скрыться от этого…

Вот только сидела, считая, размышляя о благом – и на! Только подумала, что Харрис добрый и классный парень, и тут как тут тёмная сторона этого мужчины.

– А ты безчувственный, эгоистичный и… просто настоящий козёл! – выкрикнула я, поворачиваясь и спотыкаясь, идя по рыхлому снегу.

Эрвин не отставал.

– Адель.

– Не иди за мной!

– Хочу и буду.

Я быстро открыла подъездную дверь и с силой попыталась захлопнуть, а затем стала взбегать по лестнице. Эрвин успел удержать дверь и шёл следом.

– Я не эгоистичный, я просто разумный человек! А вот ты…

– Хватит идти за мной!

– Нет, милая, я договорю. Ты ведёшь себя как ребёнок, не замечаешь? – Эрвин уже изрядно начал злиться.

Ну и пусть злится.

– Я веду себя как человек, уставший от твоего занудства и давления. О великий просветлённый ум, – я издевательски подняла руки в жесте благоговения, наконец дойдя до своей двери.

– Давления? С каких пор разум – это давление? Если тебе не нравится правда, это не значит, что я козёл. Это значит – пора послушать умных людей. Хотя о чём это я, – Эрвин скрестил руки, – я же говорю с человеком, верящим в «дядю на небе». О каких извилинах вообще может идти речь.

– Оооо… – провыла я, доставая ключи. Руки дрожали от злости, и я никак не могла нормально ими попасть в замок.

– Что «о»? Ты сама лезешь туда, где ничего не понимаешь! И ещё и не хочешь слушать тех, кто понимает!

– Да ты всё время только и говоришь, что я идиотка! Мне это надоело! Даже у моего терпения и милосердия есть пределы! – выкрикнула я.

– Да потому что ты ведёшь себя как… – Эрвин сжал губы, не желая повторяться в оскорблениях. – Как человек, не желающий пользоваться разумными советами.

– Ну вот и отлично, – бросила я мужчине и наконец справилась с ключами. – Разговор закрыт.

Я стала открывать дверь, стараясь успеть, пока хоть немного себя контролирую.

– Стой, – бескомпромиссным тоном заявил Эрвин и положил ладонь на дверь, не давая открыть.

Я чуть ли не топнула ногой и отступила на шаг, увеличивая дистанцию. Руки бессильно упали вниз. Я поджала губы и с презрением смотрела на генерального директора.

Я закипаю. Хочется вцепиться в волосы и заорать. Нужно успокоиться… нужно…

– Хватит сбегать, – упрекающе посмотрев на меня, прошипел мужчина.

– Хватит давить.

– До тебя не доходит по-другому!

– Я сама прекрасно понимаю, что можно было сказать «нет». У меня есть голова на плечах, если ты не заметил.

– Ты ей не пользуешься, – отразил нападение Эрвин.

Я взмахнула руками.

– Замолчи! Просто замолчи!

– Ты всё усложняешь, – Эрвин наклонился и ткнул меня в плечо, кривя губы и хмурясь.

– Я? Я усложняю? Да это ты цепляешься чуть что! Всё прошло хорошо, но ты опять недоволен!

Меня понесло. Я стала просто высказывать ему всё, что было на душе.

– Да потому что мне плевать не получается, ясно?! – он сорвался на крик, перебивая меня. – Мне не плевать на тебя. На компанию. И на тебя!

– И это не даёт тебе права так со мной разговаривать! А я не кукла – у меня тоже есть чувства! – тяжело дыша, ответила я.

Эрвин шагнул ко мне.

– А как с тобой разговаривать? Как с хрупкой вазой?

В голове мне вдруг всплыли стихи из Библии, первого Петра: «Также и вы, мужья, обращайтесь благоразумно с жёнами, как с немощнейшим сосудом». И я отвела глаза, смутившись.

– Как с человеком, – тихо сказала я.

Эрвин резко выпрямился.

– Тогда начни им быть.

Я резко подняла голову, выдохнув от удивления и возмущения.

– А я, по-твоему, не человек?

Эрвин усмехнулся.

Когда-нибудь я так быстро разочаровывалась вообще в людях? Хотя о чём я думала? Мы буквально познакомились на кладбище, где он смеялся над моей верой, говоря, что рад, что я страдаю.

Но нет, конечно. Браво, Адель. Аплодирую стоя. Пара милых фразочек – и ты уже смотришь на человека, даришь ему солнышко. Жизнь ничему не научила? Быть мудрее и не привязываться ко всем?

Я сжала зубы и кулаки, чтобы слёзы не выкатились.

– Отойди.

– Нет.

– Да что тебе ещё надо? Недостаточно меня оскорблял? Отойди.

– И что, ты просто уйдёшь? И мы больше не встретимся? – приподняв бровь, спросил Харрис.

– Именно.

Он рассмеялся.

– Да… может, оно и к лучшему. Хоть не нужно будет трястись из-за какой-то встречи.

– О ну да. Вы бесспорно выше меня, мистер Харрис. Может, вам кофе принести, чтобы не утруждать вас мыслями о жажде пить?

– Я не говорил, что выше тебя. Я просто умнее и вижу дальше.

– Это называется «надменность».

– Это называется «опыт», – склонив голову в бок, сказал Эрвин.

– Это называется «гордыня», – ответила я тем же жестом.

– О, зато в тебе этого нет, святая наша, – покачал головой, слегка улыбаясь, ответил Эрвин.

Он выхватил у меня ключи и стал сам открывать двери.

– Что же, не смею задерживать ваше светлейшество, прошу проходить.

Эрвин силой, чуть ли не ломая, опустил ручку двери вниз. Что-то щёлкнуло.

– Конечно есть. Я не безгрешна. У меня много косяков, – уже не в состоянии закрыть рот, тараторила я. – Я слишком раздражительная, не могу себя контролировать, но я пытаюсь. Пытаюсь стать лучше. А ты… ты просто…

Эрвин хмурился, слушая меня – точнее, не слушая. Я сама уже не понимала, что говорю. А мужчина смотрел в пол, будто прислушиваясь к чему-то. Он сжал губы, часто заморгал, а потом его лицо стало серым, а глаза расширились от осознания.

– Твою ж… – он резко сделал шаг ко мне и толкнул так, что я полетела назад, а он – следом.

Я замахала руками, пытаясь остановить падение, но всё равно упала, вскрикнув от боли. Харрис приземлился на руки, но быстро оттолкнулся, чтобы не упасть на меня, а рядом.

Я тяжело дышала, хотела возмутиться и наорать на Харриса, но мой взгляд упал на дверь, из которой торчала стрела.

Стрела.

Эрвин, не говоря ни слова, быстро встал, стараясь обходить опасную зону. Я хотела подняться следом, но он жестом приказал мне сидеть на полу. На этот раз я послушалась. Он прошёл к двери напротив моей квартиры и стал её рассматривать, затем открыл – она оказалась не запертой. Харрис долго всматривался во что-то с особой придирчивостью, провёл рукой по волосам, развернулся и подошёл к моей двери, всматриваясь в стрелу.

– Что это, твою мать, Адель, – сквозь зубы прошипел Эрвин.

А моё сердце ухнуло в пятки.

Глава 13

– Можешь вставать, – сказал Эрвин, и я медленно поднялась.

Грудь мужчины тяжело вздымалась. Брови сошлись на переносице.

– Что это?.. – тихо спросила я, обняв себя за плечи.

– Это я у тебя должен спросить. Кому ты дорогу перешла?

– Я? – переспросила я, не уверенная что точно расслышала все правильно.

Все плыло перед глазами.

– Если бы я кому-то дорогу перешёл, датчики с стрелами устанавливали не мне, а я. Мне бы просто не посмели.

– А ну да…

Эрвин поднял руку и пощупал стрелу.

– Тут записка.

Мои глаза расширились ещё сильнее. Даже веки заболели, и в следующую секунду я уже знала, что последует дальше.

– С чужим не играют, – стал читать Харрис, разворачивая листок. – А эта улыбка чужая… Не тронь чужое. Уходи… что за бред?

Эрвин нахмурился. А я, чувствуя, как сердцебиение всё ускоряется, быстро подошла к мужчине и выхватила записку из его рук. В этот раз это был целый лист А4. Мелким, аккуратным, но чуть неряшливо дрожащим почерком он был исписан до краёв – будто элегантная рука торопилась угнаться за слишком быстрыми мыслями:

«С чужим не играют. Это чужая улыбка. Не тронь чужое. НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОЖЬ, УХОДИ, НЕ ТРОЖЬ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ. Иначе я помогу тебе уйти.»

– Иначе я помогу тебе уйти, – прочитала вслух я конец письма, и мой собственный голос прозвучал так, словно приговор вынесен и все уже решено.

Должно быть повторяющиеся слова будут сниться мне в кошмарах.

Эрвин приподнял бровь. Он наклонил голову, присматриваясь к моей реакции.

– Истерики не будет?

Я промчала, глядя в одну точку перед собой.

– Адель.

Я медленно подняла глаза на Харриса.

– Это не первая угроза? – догадался он.

Вопрос только: как?

– Тот букет? – продолжил Эрвин, внимательно всматриваясь в мои глаза.

Его голос уже не был зол, как пару минут назад. Он говорил спокойно, наверное, боясь, что мне сорвёт крышу. И он не далек от истины.

– Букет. Открытка, – с большим нажимом повторил Харрис.

Я молча достала из кармана конверт и протянула его мужчине. Так и не достала подаренную открытку из пальто после прошлой встречи.

Эрвин медленно взял из моих рук черную бумагу и принялся читать:

– "Истина ранит сильнее, чем ложь, Адель. Готовься". Так… Ещё записки были?

– В почтовом ящике.

Эрвин кивнул пару раз.

– Я отойду буквально на пару минут. В датчике была всего одна стрела. Ты в безопасности, хорошо? – тихо сказал он, сжав мое плечо, заглядывая в мои, должно быть, пустые и отрешённые глаза.

– Да…

Эрвин ещё пару минут смотрел на меня, а затем отступил на шаг, разжав плечо, развернулся и размашистыми шагами направился по лестнице вниз, а я снова сползла спиной по стене, слушая эхо его шагов.

Что. Это. Всё. Значит?

*Примечание от автора: Всё описанное далее – исключительно образный язык, с помощью которого Адель передаёт своё внутреннее состояние. Звезда, свет и другие образы – только метафоры её эмоций и переживаний, а не реальные видения, мистические события или богословские концепции. Пожалуйста, учитывайте это при чтении.

В голове было пусто. Может, это такая защитная реакция организма на стресс. Но я не могла ни кричать, ни плакать. Просто смотрела в одну точку, ощущая, словно падаю в бесконечность. В черную пустую бесконечность. И я не смогу выбраться из нее. Не смогу. Это невозможно. И самое страшное – что у этой бесконечности нет дна. Я не могу просто закрыть глаза и ждать пока разобьюсь и это просто закончится. Я буду падать вечность. В темноте и этой чудовищной пустоте. И они будут медленно меня убивать и приносить боль. Но никогда не смогут убить. Всегда приближаясь чуть ближе к концу, но никогда не переходя эту грань. И чем дольше я падала, тем меньше понимала, кто я, где я, почему я…

А… кто я?

Так… а действительно, как меня зовут вообще? Зачем зовут?

Что это за место?

Я стала поворачивать головой, пытаясь понять хоть что-то.

Дверь. Стены. Надписи на этих стенах.

А на каком они языке? Что за язык?

А что в груди так быстро бьется? Так стучит неприятно… Это вроде сердце… А чьё оно? Моё? Стучит то в моей груди… Мое… А его создал Бог.

Значит оно не мое, а Бога, а я им просто пользуюсь.

Точно…Бог.

Что такое Бог? Нет… Кто такой Бог. Вот это я понимаю. И не головой, а где-то глубже. Очень хорошо… Бог…

Это…

Бог – вседержитель всей и всякой жизни. Он Сам источник этой жизни. Он дарует и забирает ее по Своему усмотрению.

Бог – это и есть жизнь.

Это свет.

Я подняла руки и стала массировать виски, хватаясь за знакомую мысль.

В черной бесконечности вдруг родилась звезда. Яркая и огромная. Будто пришел Сам Христос. Вернее, не звезда. На самом деле, я не могу объяснить, что это. Она будто нематериальна, это невозможно изобразить, но… И я называю этой звездой – потому что это единственное, что я могу привести в пример, но знайте, это далекий и несовершенный пример. Но… мне больше не темно. И эта звезда притягивает. Она… Она тянет меня к себе. И она такая прекрасная, но уничтожает своим светом всякую тьму и всякое несовершенство.

Я тоже несовершенна. И она может уничтожить меня. Но я все равно улыбаюсь. Эта звезда… Этот свет. Мой любимый свет. И я любима этим светом в ответ. Любима гораздо больше, чем ненавидима ему моя порочность, и я не буду уничтожена. Ведь в этом свете не только ярость и непринятие тьмы, но и милость ко мне. Такой незначительной и грязной, по сравнению с этим совершенством, но просто безусловно любимой. В этом свете безграничная любовь. Чистая и совершенная. Эта любовь неспособна мириться с тем, что пожирает мою душу и разрушает меня.

И я знаю – звезда уничтожит все темное во мне, но сохранит мою душу и всю оставшуюся вечность будет прибывать со мной в единстве, если я только позволю этому свету войти в меня. Если сама сделаю шаг навстречу протянутым полосам света в благодати. Если соглашусь принять его так же, как он принимает меня – без условий, без страхов. Это мой выбор: не прятаться, не сопротивляться, не продолжать падать, а открыть себя этому сиянию, чтобы оно могло сделать меня живой. И я уже не падаю, я лечу к звезде. Ближе… Ближе… Там моё счастье. Там я буду всегда улыбаться. Там всегда будет светло.

Адель.

Меня зовут Адель. Я вижу это имя… Не знаю где, просто вижу. Или слышу. Слышу везде и ниоткуда одновременно…

Я Адель… Адель… Бер… Или Д… Ди… Ладно, остановимся на имени.

Еще не время.

Нужно открыть глаза. Я непременно вернусь к этой звезде. Я непременно к ней вернусь и буду там жить. Вечность. А пока… Пока не время. Мне нужно вернуться в черную бесконечность. А потом я вернусь домой.

– Адель, – Эрвин тормошит меня, держа за плечи.

Я немного заторможено соображаю, но с трудом фокусирую взгляд на мужчине.

– Всё нормально?

–Да-а, – протягиваю я, накрывая щеки ладонями.

Чувство потерянности и страха исчезло так же быстро, как и возникло.

– Ты знаешь кто это делает? – спросил Эрвин.

– Нет, но догадываюсь, – на последнем слове мой голос дрогнул.

– Кто?

– Убийца моих родителей, разумеется, кто ещё, – ответила я, и нервно усмехнулась, не веря во все происходящее.

Эрвин приподнял бровь, минуту молча смотрел на меня, потом часто заморгал и отвернулся.

– У тебя странная реакция на всё это. Зная тебя, ты должна была бы бегать по подъезду, крича, как сумасшедшая, а не стоять как вкопанная. Возможно, тебя это все повредило психологически… В общем-то это не было покушением.

Мои брови поползли вверх. Эрвин взглянул на меня и на стрелу.

– Иди сюда.

Я молча сделала шаг вперед. Эрвин взял меня за плечи и прижал спиной к двери, прямо под торчащую из нее стрелу. Я как-то машинально стала вырываться и пытаться отойти, словно что-то могло снова сделать попытку меня убить.

– Адель, – сильнее прижимая меня к двери, повысил голос Эрвин, – успокойся, я же сказал: в датчике была только одна стрела. Ты в безопасности.

– Да, точно… – мои мышцы расслабились.

– Это не покушение, – сказал Эрвин, глядя на стрелу надо мной.

– В смысле? Ты издеваешься?.. В мою дверь прилетела стрела… – мой голос из безэмоционального стал постепенно переходить в истерический. Кажется, я прихожу в себя. – СТРЕЛА! Ты что, не понимаешь?!

– Стрела прилетела выше твоей головы минимум на десять сантиметров, – тоже повысив голос, но без злости, только чтобы я услышала, перебил меня Эрвин.

– Что?

Для большей наглядности он одной рукой поставил палец на дверь, где заканчивалась моя макушка, а второй рукой развернул меня, чтобы я могла увидеть разницу. Затем освободившейся рукой он показал мне расстояние между моим ростом и стрелой.

– Если бы тебя хотели убить сейчас – точно бы учли твой рост. И не промахнулись бы.

– А как она вообще тут оказалась? – спросила я, подразумевая под словом «она» стрелу.

– Видимо, к ручке прикрепили кое-что. Когда открываешь твою дверь, запускается пружинный механизм, и датчик стрелы срабатывает. Дверь, – Эрвин показал на дверь напротив, там давно никто не живёт, – взломали и установили датчик со стрелой. Замаскировали.

– Ничего не поняла, – призналась я. Голова шла кругом.

– Ладно, в целом это тебе и не нужно знать все. Важнее – зачем это сделано. Что чужое ты забрала, Адель?

– Я? Я ничего не забирала у того убийцы. Вообще ничего. Что у меня чужого? Моя жизнь? Он только это хотел забрать.

– Успокойся, мы разберёмся.

– Мы? – удивилась я.

Эрвин усмехнулся и пожал плечами.

– А что ты без меня-то со всем этим будешь делать, милая?

– Я…

Я посмотрел на Эрвина, не веря в то что услышала.

Мужчина скрестил руки на груди, его брови были расслаблены, а плечи расправлены. Ноги расставлены на ширине плеч, он смотрел на меня, слегка наклонив голову вбок. Все в нем кричало: «Это все ерунда, справлюсь в два счета.»

Эрвин в самом деле собирается мне помогать? Зачем? И могу ли я вообще ему доверять? Эрвин Харрис – стратег и бизнесмен до промозглы костей. Он делает только то, что выгодно ему. А если я умру – наследников у меня нет и Эрвин найдет способ прибрать все к своим рукам. Моя смерть ему выгодна. Хотя. Может и не совсем. Нервотрёпка с судами ему вряд ли на руку. Не знаю.

Как все сложно. Но справедливости ради, я не справлюсь сама. И даже если Эрвину в теории нельзя доверять, об этом я подумаю непременно позже. Пока мне ничего не остаётся, как просто поверить ему и его доброй части души, которая непременно должна существовать. И как бы не было сложно довериться – у меня просто нет выбора, потому что я действительно наивная двадцатилетняя девушка, ничего не понимающая в мире. Мне бы хотелось вопить во все стороны света, что я – сильная, что справлюсь со всем, но я не стану обманывать себя. Сила – это не обязательно способность решить все свои проблемы, иногда – это способность признать, что сам ты сделать ничего не можешь и попросить о помощи тех, кто справиться со всем в состоянии. И порой второе требует куда большей воли.

У меня проблемы с доверием. Мне очень сложно доверять кому-либо. Но я не настолько глупа, чтоб рисковать своей же жизнью из-за этого. И я признаю, что не в состоянии что-то изменить в сложившейся в моей жизни ситуации. Я признаю это, и найду в себе на это силу воли, не смотря на то, как контроля над собственной жизнью у меня больше нет. В этом мы с Эрвином все же похожи.

Сложно управлять машиной. Но еще сложнее, когда твои глаза завязаны, и ты вынужден, отдать управление кому-то другому и просто сидеть рядом, доверяя видящему свою жизнь, гадая, не посадил ли на водительское сидение, такого же слепого, как и ты сам. А когда разговор заходит о людях – такой уверенности нет и не будет.