Читать онлайн День Правды бесплатно
ПРЕДИСЛОВИЕ (обязательно к прочтению)
В ваших руках – необычная книга. История, удивительным образом перекликающаяся с мотивами классической литературы, но перенесенными в Москву 2026 года. Рукопись, появившаяся словно из ниоткуда и повествующая о событиях, которые официальная хроника предпочитает не замечать.
Анализ показал странности материальной формы книги. Почерк меняется от страницы к странице, словно текст писали разные люди. Переплет изготовлен из кожи, происхождение которой не удалось установить, а бумажные листы, хоть и имеют характерную для старинных изданий структуру, не обнаруживает признаков старения. Некоторые читатели утверждают, что отдельные страницы меняют содержание при повторном прочтении.
Повествование начинается со встречи на Воскресенских прудах, где журналист Бескудников и его коллега Штейн становятся свидетелями появления загадочного иностранца – профессора искусства каллиграфии Маэстро Каллиграфа. Далее следуют описания необычайных событий: говорящий кот Грифон, человек в полосатом костюме Скрипач, внезапно возникший театр «Вернисаж Истины». Кульминацией становится «день абсолютной правды», когда все жители Москвы начинают говорить только то, что думают, что приводит к цепи разоблачений в высших эшелонах власти и радикальным переменам.
Многие детали повествования слишком точны, чтобы быть вымыслом. Внезапная отставка ряда чиновников в мае 2026 года, странные технические сбои в работе всех телеканалов – все эти события получили в официальных источниках совсем иное объяснение.
Свидетели утверждают, что видели человека с разноцветными глазами и его необычных спутников в те майские дни. Владелец антикварного магазина на Арбате вспоминает о высоком иностранце, интересовавшемся древними рукописями. Многие москвичи до сих пор говорят о странном чувстве освобождения, которое испытали в тот день.
До майских событий Иван Бескудников был известен как осторожный журналист, избегавший острых тем. Сегодня он возглавляет самое смелое издание в стране, не боясь публиковать правду, какой бы неудобной она ни была. На вопросы о странной рукописи он отвечает лишь: «Правда имеет свойство находить путь к людям, даже когда все дороги кажутся перекрытыми».
М. Островский,
литературный критик,
Москва, 2026 год.
ГЛАВА 1. Странный визит
Никто не сумел бы объяснить, что случилось с московским небом в тот майский вечер. Оно налилось тяжелой синевой, словно чернила в хрустальной чернильнице, и, казалось, готово было пролиться на город. Солнце, однако, продолжало упрямо освещать стеклянные башни делового центра, разбрасывая ослепительные блики, от которых у прохожих начинала нестерпимо болеть голова.
Москва задыхалась от жары. Третий день температура держалась на отметке выше тридцати градусов, что для мая было явлением исключительным. Синоптики разводили руками и говорили об аномалиях, климатологи предупреждали о глобальном потеплении, а обычные горожане искали спасения в тени деревьев и у водоемов.
Воскресенские пруды, некогда тихое и уединенное место, превратились в эпицентр городской жизни. Старые липы, помнившие еще прошлый век, теперь соседствовали с дизайнерскими лавочками из экоматериалов. Вдоль аллей выстроились кафе с причудливыми названиями, где бариста с татуировками и в фартуках из грубой ткани готовили кофе сложнее, чем химические формулы, а названия напитков требовали отдельного словаря.
На одной из немногих сохранившихся старых скамеек сидели двое. Литератор Бескудников, редактор популярного портала современной прозы, и Штейн, владелец рекламного агентства с неизменным планшетом в руках. Они встречались здесь каждую среду уже несколько лет – странная традиция, зародившаяся еще в университетские годы, когда оба были подающими надежды филологами.
Бескудников, худощавый мужчина небольшого роста пятидесяти с небольшим лет, с аккуратно подстриженной бородкой и в очках в тонкой металлической оправе, был одет в льняной пиджак песочного цвета и белую рубашку без галстука – своеобразная униформа интеллектуала. Его собеседник, Штейн, крепкий, коротко стриженный, с цепким взглядом серых глаз, предпочитал функциональность – черные джинсы и темно-синяя рубашка поло подчеркивали его принадлежность к деловому миру, где ценят практичность выше эстетики.
– Литература без души мертва, – говорил Бескудников, задумчиво глядя на рябь пруда, по которой пробегали солнечные зайчики. – Посмотрите, что творится сейчас в издательствах! Конвейер безликих текстов, рассчитанных на алгоритмы продаж.
Он отпил из бумажного стаканчика и поморщился – кофе уже остыл.
– Вчера получил рукопись, – продолжил он после паузы. – Автор – профессор психологии, между прочим. Триста страниц, безупречный язык, выверенная структура… и ни единого живого слова. Словно по учебнику писал. Введение, конфликт, кульминация, развязка – все по науке. А читаешь и чувствуешь, что перед тобой труп. Анатомически совершенный, но безжизненный.
– Душа, душа, – усмехнулся Штейн, не отрывая глаз от экрана, где графики и диаграммы рассказывали ему историю потребительских предпочтений куда более увлекательную, чем любой роман. – Всё это романтические предрассудки прошлого века. Современный читатель потребляет контент порциями, и ему нужна не душа, а правильно выстроенные сюжетные крючки.
Он провел пальцем по экрану, увеличивая какую-то диаграмму.
– Смотри, – он повернул планшет к Бескудникову. – Средняя продолжительность концентрации внимания при чтении – восемь минут. Восемь! А десять лет назад было двадцать. О какой душе может идти речь, когда читатель перескакивает с параграфа на параграф, как кузнечик?
Бескудников нахмурился. Этот спор они вели уже не первый год, и с каждым разом позиции становились все более непримиримыми. Когда-то они вместе мечтали о литературной революции, о текстах, которые изменят мир. Теперь один превратился в хранителя традиций, другой – в адепта нового цифрового порядка.
– Вот потому-то настоящая литература и умирает, – вздохнул Бескудников. – Когда последний раз вы читали книгу, которая заставила вас плакать? Или смеяться до слёз? Или переосмыслить собственную жизнь?
Он обвел рукой пространство вокруг.
– Посмотрите на этих людей. Все уткнулись в телефоны. Листают, скроллят, лайкают. Поглощают информацию, но не проживают ее. Не пропускают через себя. А ведь настоящая литература – это всегда сопереживание, всегда личный опыт.
Штейн оторвался от планшета и внимательно посмотрел на собеседника. В его взгляде промелькнуло что-то похожее на сочувствие.
– Знаете, я вчера просматривал отчёт о читательских предпочтениях. Так вот, запросы на «книги, трогающие душу» выросли на тридцать процентов за последний квартал. Возможно, маятник качнулся обратно…
В его голосе прозвучала нотка, которой Бескудников не слышал уже давно – искренний интерес, не замутненный цифрами и графиками. Возможно, в глубине души Штейн все еще оставался тем юным студентом, который плакал над «Преступлением и наказанием» и клялся написать роман, достойный Достоевского.
Но договорить ему не удалось. По аллее к ним приближался странный человек, привлекавший всеобщее внимание. Это был высокий господин в идеально скроенном сером костюме старомодного покроя. Его лицо казалось выточенным из камня, и только разные глаза выдавали в нём нечто необычное – один чёрный, как грозовое небо над Москвой, другой – зелёный, с золотистыми искрами.
Он шел неторопливо, с достоинством, словно принадлежал к какой-то иной эпохе, где спешка считалась дурным тоном. Вокруг него образовалось пустое пространство – люди расступались, сами того не замечая, образуя коридор. Некоторые оборачивались ему вслед, но тут же забывали о нем, возвращаясь к своим делам.
– Извините, – произнёс незнакомец с лёгким, неопределимым акцентом, остановившись перед скамейкой. – Не подскажете ли, как мне попасть в «Дом Литератора»?
Голос у него был глубокий, с бархатными нотками, от которого по спине пробегал легкий холодок. Бескудников поймал себя на мысли, что этот голос мог бы принадлежать чтецу аудиокниг – настолько выразительным он был.
Штейн оторвался от планшета, глянул на пришельца с недоумением. Что-то в облике незнакомца вызывало смутное беспокойство – словно тревожное воспоминание, которое никак не удается полностью восстановить.
– В «Дом Литератора»? Не слышал о таком заведении. Может, вы имеете в виду «Butler» на Трехпрудном? Итальянский шеф-повар, неплохое меню…
Он машинально открыл на планшете карту города, готовый помочь с навигацией, но незнакомец лишь улыбнулся краешком губ.
– Нет-нет, именно «Дом Литератора», – настаивал странный господин, постукивая тростью с набалдашником в виде головы ворона. – Место, где собираются писатели. Мне назначена там встреча.
Трость выглядела как музейный экспонат – черное дерево, искусная резьба, серебряный набалдашник, в глазах ворона сверкали крошечные рубины. Такую вещь невозможно купить в магазине; она могла быть только унаследована или сделана на заказ мастером старой школы.
Бескудников поперхнулся кофе. Что-то в облике незнакомца, в его манере говорить, в самом упоминании давно не существующего заведения вызвало у литератора странное чувство дежавю.
– Такое заведение существовало лет сто назад, – пробормотал он, вытирая губы салфеткой. – Теперь там ресторана нет.
Он вдруг вспомнил, где слышал о «Доме Литератора» – в классических произведениях русской литературы, упоминавших литературную жизнь начала двадцатого века. Неужели перед ним литературный фанат, решивший разыграть сценку из знаменитого произведения? Но костюм выглядел слишком дорогим для обычного розыгрыша, да и весь облик незнакомца был слишком… подлинным.
Незнакомец улыбнулся, и от этой улыбки обоим собеседникам стало не по себе. В ней не было ничего угрожающего, но было что-то нечеловеческое – словно улыбался кто-то, кто лишь недавно научился этому выражению лица и еще не до конца освоил его.
– Как любопытно, – промолвил он. – А я получил приглашение именно в «Дом Литератора». Значит, времена меняются… Скажите, а писатели в вашей Москве всё так же собираются вместе? Спорят о судьбах мира? Создают нетленные шедевры?
«В вашей Москве» – эта фраза прозвучала особенно странно, словно незнакомец был иностранцем. Но его русский был безупречен, разве что с легким оттенком старомодности, как будто он выучил язык по классическим произведениям.
– Писатели? – удивился Штейн. – Теперь все блогеры. Контент-мейкеры. Колумнисты.
Он произнес эти слова с каким-то особым удовольствием, словно смакуя их модную новизну. Бескудников поморщился – в устах Штейна современные термины звучали как приговор старой литературе.
– Колумнисты? – повторил незнакомец, словно пробуя слово на вкус. – От слова «колумн» – колонна? Интересно. Стало быть, современные литераторы – это столпы общества?
В его голосе прозвучала легкая насмешка, но такая тонкая, что ее можно было принять за искреннее любопытство. Бескудников вдруг почувствовал странную симпатию к этому человеку – он словно разделял его собственное ироничное отношение к современным литературным тенденциям.
Бескудников нервно рассмеялся.
– Скорее от английского «column» – колонка в газете или журнале. Небольшие тексты на злобу дня.
– А, понимаю, – кивнул незнакомец. – Маленькие тексты для маленьких людей с маленькими мыслями. Как прискорбно.
Эта фраза, произнесенная с безупречной вежливостью, тем не менее прозвучала как пощечина. Штейн нахмурился, готовый возразить, но что-то в глазах незнакомца – в этом странном сочетании черного и зеленого – заставило его промолчать.
В этот момент небо над Воскресенскими словно треснуло. Раздался оглушительный удар грома, хотя ни одной тучи не появилось. Листва на липах задрожала, и несколько голубей в панике взлетели с земли. Люди вокруг замерли, задрав головы к небу, пытаясь понять, откуда взялся гром при совершенно ясной погоде.
– Странно, – пробормотал Штейн, глядя на безоблачное небо. – По прогнозу сегодня без осадков.
– Погода в Москве всегда была капризной, – заметил незнакомец с легкой улыбкой. – Впрочем, как и сам город. Он никогда не показывает своего истинного лица сразу.
Он окинул взглядом пруд, аллеи, кафе, словно оценивая произошедшие изменения.
– Простите, – продолжил незнакомец, как ни в чём не бывало. – А в вашей Москве всё ещё сложно с жилплощадью?
Эта фраза, казалось, была брошена мимоходом, но в ней чувствовался какой-то особый интерес, словно от ответа зависело что-то важное.
– Ещё как! – с неожиданным жаром воскликнул Штейн. – Ипотека на тридцать лет, проценты грабительские, цены на недвижимость…
Он вдруг осекся, словно сам удивился своей эмоциональной реакции. Штейн, всегда гордившийся своей рациональностью, вдруг почувствовал, как внутри поднимается волна раздражения при мысли о квартирном вопросе. Три года назад он купил апартаменты в «Москва-Сити» в ипотеку, и ежемесячные платежи съедали значительную часть его немаленького дохода.
– Однокомнатная квартира в приличном районе стоит как небольшой самолет, – добавил Бескудников. – Литераторы теперь обитают за МКАДом, в лучшем случае. А в центре – только золотая молодежь да чиновники.
– Значит, этот вопрос по-прежнему портит настроение москвичей? – с явным удовлетворением заключил странный господин. – Восхитительно. Знаете, я здесь проездом, но, пожалуй, задержусь на неделю-другую. Так сказать, гастроли. В прошлый раз было весьма занимательно.
В его глазах мелькнуло что-то похожее на предвкушение – словно ребенок, ожидающий начала представления. Бескудников вдруг почувствовал озноб, несмотря на жаркий день. «В прошлый раз» – эта фраза эхом отдавалась в его голове, вызывая смутную тревогу.
Незнакомец приподнял шляпу, которой, казалось, секунду назад у него не было, и продолжил путь по аллее. Его фигура, стройная и элегантная, постепенно удалялась, а тень, отбрасываемая им на асфальт, словно жила своей собственной жизнью – она двигалась не всегда синхронно с хозяином, а иногда, казалось, была чуть больше, чем следовало.
Бескудников и Штейн смотрели ему вслед, не понимая, почему по спине у обоих пробежал озноб. Они молчали, каждый погруженный в свои мысли, пытаясь осмыслить странную встречу.
– Интересный тип, – пробормотал наконец Штейн, нарушая молчание. – Что за бред про «Дом Литератора»? И что значит «в прошлый раз»?
Он попытался вернуться к своему обычному прагматичному тону, но голос предательски дрогнул. Что-то в облике незнакомца заставило его почувствовать себя неуютно, словно он столкнулся с чем-то, выходящим за рамки его упорядоченного мира цифр и графиков.
Бескудников хотел ответить, но слова застряли у него в горле. Внезапно он понял, что именно показалось ему знакомым в облике странного господина. Разные глаза, трость с головой ворона, вопрос о «Доме Литератора» и квартирном вопросе… Все это складывалось в образ, который странно перекликался с литературными архетипами и мистическими персонажами мировой культуры.
Но ответить Бескудников не успел. Невесть откуда появившийся огромный серый кот с желтыми глазами перепрыгнул через скамейку и, кажется, подмигнул им зеленым глазом, прежде чем скрыться в кустах.
Этот кот был слишком большим для обычного домашнего животного. Его шерсть блестела на солнце, а движения были исполнены какого-то странного достоинства, несвойственного кошачьим. И главное – он определенно подмигнул, причем именно им, а не кому-то еще.
– Вы это видели? – прошептал Бескудников. – Кот… он…
– Подмигнул, – закончил за него Штейн. – Да, я тоже это заметил.
Они переглянулись, и в глазах обоих читался один и тот же вопрос: что происходит?
И тут же началось.
Небо, и без того странное, вдруг потемнело окончательно, словно кто-то выключил солнце. Поднялся ветер – резкий, порывистый, он закружил опавшие листья, заставил зонтики над столиками кафе трепетать и раскачиваться. Люди вокруг заговорили громче, показывая на небо, доставая телефоны, чтобы запечатлеть необычное явление.
– Что за чертовщина? – пробормотал Штейн, глядя на небо.
Бескудников не ответил. Он смотрел на удаляющуюся фигуру незнакомца, который, казалось, был единственным человеком, не обращающим внимания на творящееся вокруг. Он шел все так же неторопливо, постукивая тростью по асфальту, а вокруг него словно образовался островок спокойствия – ветер не трепал его одежду, листья облетали его стороной.
И тут Бескудникова осенило. Он схватил Штейна за руку.
– Вы понимаете, кто это был? – прошептал он, указывая на удаляющуюся фигуру.
– Какой-то сумасшедший? – предположил Штейн, пытаясь освободить руку. – Или актер? Может, это розыгрыш для какого-нибудь ютуб-канала?
– Нет, – покачал головой Бескудников. – Это был Каллиграф.
– Кто? – не понял Штейн.
– Маэстро Каллиграф. Странный профессор, изучающий древние тексты. Я читал о нем… где-то.
Штейн уставился на него, как на сумасшедшего.
– Ты рехнулся? Это какой-то персонаж? Выдумка?
– А кот? – возразил Бескудников. – Вы видели кота. Огромный серый кот, который подмигивает. Кто это, по-вашему?
– Грифон, – прошептал Штейн, и его лицо побледнело. – Но это невозможно. Это же… выдумка.
– А что есть литература, как не отражение реальности? – произнес Бескудников фразу, которую сам не ожидал от себя услышать. – Может быть, граница между вымыслом и действительностью не так прочна, как мы привыкли думать?
Вокруг них творилось что-то невообразимое. Ветер усилился до штормового, срывая шляпы и сумки, опрокидывая стулья в кафе. Небо приобрело фиолетовый оттенок, а в воздухе появился странный запах – смесь озона, серы и еще чего-то неопределимого, древнего.
Люди начали в панике покидать Воскресенские пруды. Кто-то кричал о приближающемся урагане, кто-то – о техногенной катастрофе. Телефоны перестали работать, экраны гасли один за другим.
– Нам нужно уходить отсюда, – сказал Штейн, вставая со скамейки. – Что бы это ни было, оно опасно.
Но Бескудников остался сидеть, завороженно глядя на происходящее.
– Вы не понимаете, – сказал он тихо. – Это начало. Начало чего-то… невероятного. Каллиграф появился в Москве. И теперь все изменится.
– Что изменится? – раздраженно спросил Штейн. – О чем ты говоришь?
– О литературе, – улыбнулся Бескудников. – О душе. О том, что реальность и вымысел – две стороны одной медали. И граница между ними только что рухнула.
Он поднял глаза к небу, которое теперь пульсировало, словно живое существо.
– Он сказал «гастроли», помните? В прошлый раз этот странный профессор устроил в Москве настоящий переполох. Разоблачил жадность, тщеславие, лицемерие… Показал людям их истинную сущность. Интересно, что он задумал на этот раз?
Штейн смотрел на друга с нарастающим беспокойством. Бескудников говорил так, словно действительно верил, что какой-то мистический персонаж материализовался в современной Москве. Это было безумием. И все же… тот странный человек, кот, эта внезапная буря…
– Допустим, – сказал Штейн, садясь обратно. – Допустим, это действительно какой-то Каллиграф. Что нам делать?
– Делать? – Бескудников рассмеялся. – Ничего. Мы можем только наблюдать. Мы – зрители на его представлении. Хотя…
Он задумался, потирая подбородок.
– В подобных историях всегда есть люди, которые стали не просто зрителями, а участниками. Летописец. Хранитель истины. Может быть, и нам предстоит сыграть какую-то роль в этой истории?
Штейн покачал головой, не веря своим ушам. Еще час назад они обсуждали тенденции современной литературы, а теперь говорят о каком-то мистическом Каллиграфе, разгуливающем по Москве, как о реальном факте.
– Это какое-то массовое помешательство, – пробормотал он. – Может быть, в воздухе распылили галлюциноген? Или это флешмоб? Или…
Его прервал новый раскат грома, настолько мощный, что земля под ногами задрожала. А затем, так же внезапно, как началась, буря стихла. Ветер утих, небо прояснилось, вернувшись к своему обычному майскому голубому цвету. Только опрокинутые стулья в кафе и разбросанные по аллеям вещи напоминали о недавнем хаосе.
Люди, только что в панике бежавшие с Воскресенских, теперь останавливались, недоуменно оглядываясь. Телефоны снова заработали, и пространство наполнилось звуками уведомлений.
– Что это было? – спросил Штейн, оглядываясь вокруг.
– Увертюра, – ответил Бескудников. – Первый акт еще впереди.
Он встал и отряхнул пиджак.
– Знаете, что я думаю? Нам стоит проследить за ним. Узнать, куда он направляется. Что планирует.
– Вы серьезно? – Штейн посмотрел на него как на сумасшедшего. – Следить за… за…?
– А что такого? – пожал плечами Бескудников. – В худшем случае мы потеряем время. В лучшем – станем свидетелями чего-то экстраординарного.
Штейн колебался. Вся эта ситуация выходила за рамки его понимания. Он был человеком фактов и цифр, а не мистических совпадений. И все же… что-то в глубине души подсказывало ему, что Бескудников может быть прав.
– Хорошо, – сказал он наконец. – Но если это окажется розыгрышем или массовой истерией, вы мне должны будете ужин в «Butler».
– Договорились, – улыбнулся Бескудников. – А если я прав, то вы перестанете называть литературу «контентом».
Они пожали друг другу руки, скрепляя странное пари, и направились в ту сторону, куда ушел загадочный незнакомец. Москва вокруг них возвращалась к обычной жизни, не подозревая, что в ее недрах уже зародилось нечто, что вскоре перевернет привычный порядок вещей.
А высоко над городом, на крыше одного из небоскребов Москва-Сити, стоял человек в сером костюме. Рядом с ним сидел огромный серый кот с желтыми глазами, умывающий лапой морду.
– Ну что, Грифон, – сказал человек, глядя на раскинувшийся внизу город. – Как тебе новая Москва?
– Суетливая, – ответил кот, прекращая умывание. – Слишком много стекла и бетона, слишком мало души. Но потенциал есть. Материал, так сказать, благодатный.
– Согласен, – кивнул человек. – Люди всё те же. Только игрушки новые.
Он поднял трость, указывая ею на город, словно дирижер, готовящийся начать симфонию.
– Что ж, пора начинать представление. Москва заждалась новых чудес.
ГЛАВА 2. Начало представления
Началось всё с того, что мобильные телефоны обоих собеседников одновременно издали резкий звук и погасли. Бескудников с досадой потряс свой гаджет.
– Батарея села? Не может быть, только что было восемьдесят процентов.
Штейн судорожно тыкал пальцем в почерневший экран планшета.
– У меня там важная презентация для клиента! Я же сохранял…
Он нажимал на кнопки с нарастающим отчаянием. Планшет был не просто инструментом – он был продолжением его самого, его внешней памятью, его связью с миром цифр и данных, в котором Штейн чувствовал себя как рыба в воде. Потерять эту связь означало для него оказаться беспомощным, словно внезапно ослепнуть.
– Наверное, электромагнитный импульс, – предположил Бескудников, пытаясь найти рациональное объяснение. – Или солнечная активность. Я читал, что иногда бывают такие вспышки на солнце, которые могут вывести из строя электронику.
Но Штейн его не слушал. Он снова и снова пытался включить планшет, словно от частоты нажатий на кнопку могло что-то измениться.
Вокруг них другие посетители Воскресенских прудов также обнаружили, что их устройства перестали работать. Кто-то тряс телефоны, кто-то перезагружал, кто-то с недоумением оглядывался, словно ища источник неполадки. Мир, внезапно лишенный цифровой поддержки, казался растерянным, как ребенок, потерявший родителей в толпе.
В это мгновение фонтан посреди пруда, мирно журчавший всё это время, внезапно взметнулся вверх на добрых пятнадцать метров, обрушив на ближайшие столики модного кафе каскад брызг. Посетители с визгом повскакивали с мест. Официант в чёрном фартуке с логотипом «Erwin Pavilion» застыл с подносом, не понимая, что происходит.
Струя воды, неестественно высокая и мощная, не опадала. Более того, она, казалось, обрела собственную волю – изгибалась, словно живое существо, принимая причудливые формы. На мгновение в ней проступили очертания человеческого лица – огромного, с зияющим ртом и пустыми глазницами, из которых лились потоки воды.
– Техническая неисправность… – пробормотал Бескудников, но в его голосе не было уверенности.
Он сам не верил в то, что говорил. Какая техническая неисправность могла заставить воду вести себя подобным образом? Это противоречило законам физики, законам здравого смысла, законам… реальности.
Вокруг фонтана началась паника. Люди бросились врассыпную, сталкиваясь друг с другом, опрокидывая столики и стулья. Кто-то кричал о прорыве водопровода, кто-то – о теракте. Молодая мать схватила ребенка и прижала к себе, прикрывая его от брызг, словно от пуль.
Штейн вдруг схватил Бескудникова за рукав и указал в сторону аллеи, по которой удалялся таинственный незнакомец. За ним, не скрываясь, шествовал исполинский серый кот, причём – и в этом готовы были поклясться оба наблюдателя – на задних лапах. А впереди этой странной процессии, приплясывая и насвистывая что-то неуловимо знакомое, двигался высокий человек во фраке с моноклем на глазу, держащий в руках скрипку.
Это зрелище было настолько сюрреалистичным, что на мгновение даже паника вокруг фонтана отошла на второй план. Человек во фраке двигался с удивительной грацией, словно танцуя. Его длинные руки и ноги, казалось, состояли из резины – они изгибались под невозможными углами, а монокль на его глазу держался вопреки всем законам гравитации.
Кот же, огромный и серый как дымка, шел с достоинством английского лорда, временами поправляя несуществующий галстук несуществующими руками. Его желтые глаза сверкали разумом, совершенно не свойственным животным.
– Я схожу с ума, – прошептал Бескудников. – Это коллективная галлюцинация. У нас что-то подмешали в кофе.
Он потер глаза, надеясь, что видение исчезнет, но когда снова посмотрел на аллею, странная троица все еще была там, удаляясь в сторону выхода из парка.
– Это не галлюцинация, – произнес Штейн голосом, в котором смешались ужас и восхищение. – Галлюцинации не бывают коллективными. И они не оставляют следов.
Он указал на мокрый асфальт, где отчетливо виднелись кошачьи следы – но только от задних лап. Следов передних не было, словно кот действительно шел прямо, как человек.
В этот момент громкоговоритель на столбе, обычно передававший музыку и рекламу местных заведений, вдруг захрипел и из него донеслось:
«Хронограф уже запустил отсчёт… запустил отсчёт… Церемония состоится… Церемония сто лет… Церемония…»
Голос прервался, и динамик разразился дребезжащими звуками старинного вальса.
Эта музыка, старомодная и неуместная в современном парке, звучала как насмешка над всеми гаджетами и технологиями, которые внезапно отказались работать. Она напоминала о временах, когда мир был проще, когда не было интернета, смартфонов, социальных сетей…
Девушка за соседним столиком вдруг вскрикнула. Её длинные волосы сами собой начали заплетаться в косу, хотя никто их не касался. Она попыталась вскочить, но обнаружила, что не может двигаться – словно невидимые руки удерживали ее на месте, продолжая работу над прической.
– Что происходит? – кричала она, паника в ее голосе нарастала с каждой секундой. – Помогите! Кто-нибудь!
Но никто не спешил на помощь. Посетители кафе, уже напуганные фонтаном и отказавшей электроникой, в ужасе наблюдали за происходящим, не решаясь приблизиться. Кто-то снимал происходящее на телефон – один из немногих, который еще работал, но с перебоями.
– Что здесь происходит? – выдохнул Штейн, пятясь к выходу из парка. – Это какой-то флешмоб? Реклама? Съёмки фильма?
Он цеплялся за рациональные объяснения, как утопающий за соломинку. В его мире, мире цифр и алгоритмов, не было места для самозаплетающихся кос и котов, ходящих на задних лапах. Должно было существовать логичное объяснение – спецэффекты, проекции, актеры в костюмах…
Бескудников не ответил. Он смотрел на странное марево, возникшее над прудом. В дрожащем воздухе проступали силуэты давно снесённых зданий – старая Москва проглядывала сквозь ткань времени, как рисунок на старинной гравюре.
Он видел купола церквей, которых уже не существовало, контуры особняков, уступивших место современным зданиям, даже фигуры людей в одежде прошлых эпох – они двигались как призраки, не замечая современной Москвы, словно существовали в своем собственном временном пузыре.
Это было похоже на наложение двух фотографий – современные Воскресенские и те же места, но столетней давности. Причем изображение прошлого становилось все четче, словно проступая сквозь тонкую ткань настоящего.
А над всем этим, прямо на фоне окрашенного в багровые тона неба, возникла объёмная голограмма – афиша, парящая в воздухе. Большие буквы гласили:
ЦЕРЕМОНИЯ НЕОСПОРИМОЙ ПРАВДЫ
ВЕРНИСАЖ ИСТИНЫ. СЕГОДНЯ В 20:00
МАЭСТРО КАЛЛИГРАФ
Ниже мелким шрифтом было добавлено: «Билеты продаются в кассах и онлайн. Эксклюзивные NFT-токены ограниченной серии».
Это сочетание старинного и ультрасовременного – театральное представление и NFT-токены – выглядело как изысканная насмешка над всей цифровой эпохой. Словно кто-то говорил: «Смотрите, я знаю все ваши новейшие технологии, но они для меня – лишь новые игрушки, новые декорации для вечного спектакля».
– Что за ерунда? – пробормотал Штейн, доставая запасной телефон из внутреннего кармана пиджака. – Сейчас загуглю это представление…
Он всегда имел при себе запасной телефон – привычка, выработанная годами работы в рекламном бизнесе, где потеря связи могла стоить миллионных контрактов. Этот телефон был старой моделью, без новейших функций, но надежной, как швейцарские часы.
Но стоило ему включить устройство, как на экране без всякого поискового запроса появилась та же самая афиша.
Он нажимал на разные кнопки, пытался закрыть изображение, перезагрузить телефон – ничего не помогало. Афиша оставалась на экране, словно выжженная на нем.
Бескудников почувствовал, как по спине пробежали мурашки.
– Что за Церемония неоспоримой правды?
– Это кто? Зарубежная звезда иллюзиона? – предположил Штейн, безуспешно пытаясь открыть любое другое приложение на телефоне. – Новый Дэвид Копперфильд? Хотя странно, что я о нём ничего не знаю. Мы в агентстве работаем со всеми крупными гастролёрами.
Он говорил быстро, нервно, пытаясь найти логичное объяснение происходящему. В его мире каждая знаменитость имела свою маркетинговую стратегию, каждое событие было частью какой-то рекламной кампании. Даже самые вирусные, самые неожиданные акции всегда имели автора, бюджет и цель.
В этот момент на экране телефона Штейна возникло сообщение:
«Дорогой Аркадий Аполлонович! Вам забронировано место в первом ряду. Ваш покорный слуга, Скрипач».
Текст сообщения был набран старомодным шрифтом, напоминающим печатную машинку, и сопровождался изображением билета с печатью и витиеватой подписью.
– Какой ещё Аркадий Аполлонович? – взорвался Штейн. – Меня зовут Дмитрий! Что за чертовщина с этим телефоном?
Он был на грани паники. Мир вокруг него рушился, превращаясь в какой-то сюрреалистический кошмар, где техника отказывалась подчиняться, а незнакомцы присылали сообщения, обращаясь к нему по чужому имени.
Бескудников уже не слушал. Его взгляд был прикован к скамейке напротив, где сидел благообразный старичок с аккуратно подстриженной бородкой, в старомодных круглых очках. Старичок что-то писал в блокноте перьевой ручкой, время от времени поднимая глаза и с интересом наблюдая за происходящим. Встретившись взглядом с Бескудниковым, он слегка кивнул и улыбнулся, словно старому знакомому.
Было что-то неуловимо знакомое в этом старике – не то в чертах лица, не то в манере держаться. Он выглядел как человек из другой эпохи, но при этом совершенно естественно вписывался в окружающую обстановку. Словно он был здесь всегда, наблюдая за сменой времен с мудрым спокойствием.
– Вы знаете, кто это? – Бескудников дёрнул Штейна за рукав, указывая на старика.
– Первый раз вижу, – отмахнулся Штейн, всё ещё воюя с телефоном. – Слушай, может, это вирусная реклама? Какой-нибудь новый сервис стриминга запускают? Или сериал?
Он осёкся. Над Воскресенскими прудами раздался звук, похожий одновременно на хлопок гигантской пробки от шампанского и раскат грома. Тревожно закричали птицы. Ветер внезапно усилился, закружив опавшие листья в маленькие смерчи.
Этот звук был настолько громким и необычным, что на мгновение все замерли, подняв головы к небу. Даже паника вокруг фонтана, который все еще бил с неестественной силой, на секунду стихла.
И в этот самый момент все электронные табло на ближайших зданиях, все экраны смартфонов у посетителей кафе, даже дисплей на кассовом аппарате – всё это одновременно замерцало и высветило одну и ту же фразу:
«ПРАВДА СУЩЕСТВУЕТ, ДАЖЕ ЕСЛИ ЕЁ ОТРИЦАЮТ МИЛЛИОНЫ»
Эти слова, появившиеся словно из ниоткуда, произвели эффект разорвавшейся бомбы. Люди в панике смотрели на свои устройства, не понимая, что происходит. Кто-то бросил телефон на землю, словно тот внезапно раскалился. Кто-то кричал о хакерской атаке, о вирусе, о конце света.
А фраза продолжала светиться на всех экранах, пульсируя, словно била в такт с чьим-то гигантским сердцем.
– Я ухожу отсюда, – решительно заявил Штейн, поднимаясь. – Этот розыгрыш чересчур затянулся.
Он сделал несколько шагов в сторону выхода из парка, но вдруг остановился, словно наткнувшись на невидимую стену. Его лицо исказилось от удивления и страха.
– Я не могу уйти, – прошептал он. – Что-то не пускает меня.
Он протянул руку вперед, и она словно уперлась в невидимое препятствие. Штейн с силой надавил, но рука не продвинулась ни на сантиметр дальше.
– Что за черт? – выдохнул он, отступая назад. – Что здесь происходит?
Бескудников не двигался с места. Старичок напротив жестом подозвал его к себе. Литератор, словно в трансе, встал и направился к нему через аллею.
Он двигался как во сне, едва осознавая, что делает. Что-то в этом старике притягивало его, словно магнит. Какое-то странное чувство узнавания, словно они были знакомы всю жизнь, хотя Бескудников был уверен, что никогда раньше его не видел.
– Э, ты куда? – окликнул его Штейн, но Бескудников не обернулся.
Приблизившись к старику, он с удивлением обнаружил, что тот рисует в блокноте. На странице проступал удивительно точный набросок – Воскресенские пруды, таинственный господин с тростью, кот, идущий на задних лапах…
Рисунок был выполнен с мастерством профессионального художника – каждая деталь была на своем месте, каждая линия дышала жизнью. Но самым удивительным было то, что на рисунке были изображены не только события, которые уже произошли, но и те, которые, казалось, еще только должны были случиться – на заднем плане виднелось здание с вывеской «Вернисаж Истины», к которому стекалась толпа людей.
– Кто вы? – выдохнул Бескудников.
Старичок поднял на него ясные глаза. В них читалась мудрость, накопленная за долгие годы, и какая-то светлая печаль, словно он видел слишком много, чтобы оставаться беззаботным.
– Называйте меня Летописцем, – ответил он с лёгкой улыбкой. – Я просто наблюдаю. Каждый раз, когда он возвращается, мне позволено быть здесь. Своего рода привилегия.
Его голос был тихим, но четким, с легким акцентом, который невозможно было идентифицировать. Не иностранный акцент, скорее – акцент другого времени, словно человек пришел из прошлого и еще не полностью адаптировался к современной речи.
– Когда возвращается… кто?
Бескудников задал этот вопрос, хотя где-то в глубине души уже знал ответ. Все происходящее складывалось в единую картину, которая казалась невозможной, абсурдной, но при этом странно логичной.
– Сами знаете, – старичок захлопнул блокнот. – Он всегда выбирает интересные времена. Переломные. Когда души людей обнажены, как нервы. Когда добро и зло так перемешаны, что не отличить одно от другого.
Он говорил с уверенностью человека, который видел это не раз. В его словах не было страха или удивления – только спокойное принятие происходящего, словно речь шла о смене времен года или о приливе и отливе.
Бескудников почувствовал, как земля уходит из-под ног. Все, что он считал реальным, стабильным, понятным, вдруг оказалось хрупким и ненадежным, как карточный домик. Мир, в котором он жил, внезапно расширился, включив в себя измерения, о существовании которых он даже не подозревал.
– Вы хотите сказать… это не представление? Не реклама? Не розыгрыш?
Голос Бескудникова дрожал. Он цеплялся за последние крупицы рационального объяснения, хотя уже понимал, что происходящее выходит за рамки обычной логики.
Старичок аккуратно спрятал блокнот во внутренний карман потёртого, но элегантного пиджака. Его движения были неторопливыми, выверенными, словно у человека, у которого впереди вечность.
– Видите ли, молодой человек, человечество любит повторять, что история движется по спирали. Но никто не задумывается, кто именно раскручивает эту спираль… и с какой целью.
Эти слова прозвучали как откровение. В них была глубина, которая заставила Бескудникова вздрогнуть. Он вдруг почувствовал себя маленьким и незначительным перед лицом сил, о существовании которых даже не подозревал.
Старичок – Летописец – встал и, слегка поклонившись, направился к выходу из парка. Его походка была легкой, почти невесомой, словно годы не оставили на нем своего отпечатка. Он двигался сквозь толпу как призрак – люди расступались перед ним, не замечая его, словно он существовал в другом измерении.
Бескудников хотел окликнуть его, задать ещё десяток вопросов, но обнаружил, что не может произнести ни слова. Горло словно сжала невидимая рука, не давая вырваться ни единому звуку. Когда способность говорить вернулась к нему, старичок уже скрылся из виду, растворившись в толпе так же незаметно, как и появился.
На скамейке, где только что сидел загадочный «Летописец», лежала книга в потёртом кожаном переплёте. Бескудников машинально поднял её. Книга была теплой, словно живое существо, и странно тяжелой для своего размера.
На первой странице каллиграфическим почерком было выведено:
«История всегда повторяется дважды: первый раз в виде трагедии, второй раз в виде фарса. Москва, 2026 год. Начало представления».
Эта надпись, сделанная чернилами, которые, казалось, еще не успели высохнуть, вызвала у Бескудникова странное чувство дежавю. Где-то он уже слышал эту фразу о повторении истории… Маркс? Гегель? Кто-то из философов.
Бескудников осторожно перевернул страницу. Следующий лист был пуст. И следующий за ним. И все остальные. Вся книга состояла из чистых страниц, за исключением первой с загадочной надписью.
А над Воскресенскими прудами тем временем собирались тучи, которых не было в прогнозе погоды. Они были странного фиолетового оттенка и двигались против ветра, словно повинуясь какой-то иной силе, нежели законы природы.
Штейн, оставшийся в одиночестве после ухода Бескудникова, наконец сумел преодолеть невидимый барьер и теперь спешил к другу, лавируя между паникующими посетителями парка.
– Что это за книга? – спросил он, подойдя к Бескудникову. – И кто был этот старик?
Его голос звучал напряженно. События последних минут поколебали его уверенность в рациональном устройстве мира. Он, привыкший контролировать ситуацию, вдруг оказался в положении, когда все его знания и опыт оказались бесполезны.
– Он назвал себя Летописцем, – тихо ответил Бескудников, не отрывая взгляда от книги. – И, кажется, я знаю, кто он такой.
Внезапное озарение поразило его, словно удар молнии. Все кусочки головоломки встали на свои места. Странный господин с разноцветными глазами и тростью, кот на задних лапах, человек во фраке со скрипкой, «Дом Литератора», Вернисаж Истины, церемония неоспоримой правды… и теперь Летописец.
– Это какие-то особые персонажи, – прошептал он. – Каллиграф, Грифон, Скрипач… Они ожили. Они здесь, в Москве.
Штейн посмотрел на него со смесью жалости и беспокойства.
– Ты спятил? Это литературные персонажи? Выдумка?
– А как ты объяснишь все это? – Бескудников обвел рукой Воскресенские пруды, где продолжал бушевать хаос. – Фонтан, который превращается в водяное чудовище? Кота, который ходит на задних лапах? Сообщения на всех экранах одновременно?
Штейн молчал. Он не мог найти рационального объяснения происходящему, как ни старался.
– Допустим, – сказал он наконец. – Допустим, ты прав. Что нам делать? Уходить отсюда? Звонить в полицию? В психушку?
– Нет, – Бескудников покачал головой. – Мы пойдем в Вернисаж Истины. На церемонию неоспоримой правды.
Он сам не понимал, откуда взялась эта уверенность. Но что-то внутри него, какое-то шестое чувство подсказывало, что именно там, в Вернисаже Истины, они найдут ответы на все вопросы.
– Ты с ума сошел? – возмутился Штейн. – Идти прямо в логово… кого? Этих странных персонажей?
– Каллиграф – это не просто странный персонаж, – задумчиво произнес Бескудников. – Скорее, сила, восстанавливающая равновесие. Помнишь, что сказал Летописец? «Он всегда выбирает интересные времена. Переломные». Может быть, наше время – одно из таких?
Штейн хотел возразить, но в этот момент его телефон, который он уже считал безнадежно испорченным, внезапно ожил. На экране появилось новое сообщение:
«Ждем вас в Вернисаже Истины, господа. Представление обещает быть незабываемым. P.S. Не забудьте книгу. Она вам пригодится. Скрипач».
Они переглянулись. Телефон знал о книге, которую Бескудников держал в руках. Он реагировал на их разговор, словно кто-то подслушивал каждое слово.
– Я не пойду, – твердо сказал Штейн. – Это безумие.
Но даже произнося эти слова, он уже знал, что пойдет. Любопытство, этот вечный двигатель человеческого прогресса и причина многих бед, уже разгоралось в нем, вытесняя страх и сомнения.
Бескудников улыбнулся, словно читая его мысли.
– Конечно, пойдешь. Ты же не хочешь пропустить главное представление года?
Он бережно спрятал книгу во внутренний карман пиджака и направился к выходу из парка. Штейн, поколебавшись секунду, последовал за ним.
А над Воскресенскими прудами тучи сгущались все сильнее, приобретая причудливые формы. В их очертаниях можно было разглядеть то профиль человека с острой бородкой, то кошачью морду, то еще что-то, неуловимое и странное.
Москва замерла в ожидании представления, которое обещало быть поистине незабываемым.
Тем временем, в километре отсюда, в здании, которое когда-то было обычным театром, а теперь носило имя «Вернисаж Истины», шли странные приготовления. Рабочие устанавливали декорации, которых не было в плане мероприятий, осветители настраивали приборы, которых никто не заказывал, а в гримерной примерял костюм человек, которого никто не нанимал.
Человек во фраке, тот самый, которого видели на Воскресенских, суетился вокруг, отдавая распоряжения, которые все почему-то беспрекословно выполняли.
– Всё должно быть готово к восьми, – говорил он, поправляя монокль. – Маэстро не любит опозданий. И да, освободите первый ряд полностью. У нас будут особые гости.
Директор театра, солидный мужчина с залысинами, пытался протестовать.
– Но у нас сегодня нет никаких мероприятий! Здание арендовано под частную выставку современного искусства!
– Теперь есть, – улыбнулся человек во фраке. – Церемония неоспоримой правды. Аншлаг гарантирован.
– Но кто вы такой? Кто дал вам право…
Человек во фраке повернулся к директору, и тот внезапно замолчал. Что-то в глазах незнакомца, скрытых за стеклом монокля, заставило слова застрять у него в горле.
– Можете называть меня Скрипачом, – сказал незнакомец, слегка поклонившись. – Я администратор маэстро Каллиграфа. И поверьте, сегодняшнее представление станет самым знаменитым в истории вашего заведения.
Он достал из кармана пачку билетов и протянул директору.
– Распространите среди ваших друзей и знакомых. Особенно среди тех, кто имеет влияние в городе. Они не пожалеют.
Директор механически взял билеты, не понимая, почему он это делает. Что-то в голосе Скрипача, в его манере держаться заставляло подчиняться без вопросов.
– А теперь извините, у меня много дел, – Скрипач хлопнул в ладоши. – Нужно подготовить сцену для появления маэстро. Он любит эффектные выходы.
И он удалился, напевая себе под нос странный мотивчик, который, казалось, принадлежал другой эпохе.
Директор остался стоять с билетами в руках, не понимая, что произошло. Но странным образом он уже не сомневался, что сегодня вечером в его центре действительно состоится какое-то представление. И что оно действительно будет незабываемым.
А в городе тем временем начали происходить странные вещи. В фонтане на Манежной площади вода внезапно превратилась в шампанское. В зоопарке все клетки оказались открыты, но ни одно животное не покинуло своего места – они просто сидели и смотрели на посетителей с каким-то новым, пугающим разумом во взгляде. В метро все эскалаторы вдруг начали двигаться в обратную сторону, вызвав панику среди пассажиров.
И над всем этим, на электронных билбордах, на экранах в витринах магазинов, даже на дисплеях банкоматов появлялась одна и та же афиша:
ЦЕРЕМОНИЯ НЕОСПОРИМОЙ ПРАВДЫ
ВЕРНИСАЖ ИСТИНЫ. СЕГОДНЯ В 20:00
МАЭСТРО КАЛЛИГРАФ
Москва готовилась к представлению, не зная, что это представление изменит ее навсегда.
ГЛАВА 3. Церемония в Вернисаже Истины
К семи часам вечера дождь всё-таки обрушился на город. Он хлынул на Москву без предупреждения, вопреки всем прогнозам метеорологов, и был настолько яростным, что казалось, будто небеса разверзлись. Потоки воды смывали с улиц мусор, заливали подземные переходы, превращали проспекты в стремительные реки.
И лишь возле одного здания в центре Москвы дождя не было вовсе – невидимый купол словно защищал территорию вокруг старинного особняка, на фасаде которого переливалась огнями вывеска, появившаяся словно из другой эпохи: «Вернисаж Истины». И лишь немногие прохожие, прячущиеся от ливня, замечали странность: здание занимало место, где ещё вчера стоял серый, давно знакомый москвичам заурядный театр по адресу Триумфальная площадь, 2.
Прохожие, спешащие укрыться от ливня, с удивлением замедляли шаг, оказавшись в зоне этого необъяснимого метеорологического феномена. Они задирали головы, пытаясь понять, как такое возможно: граница между проливным дождем и совершенно сухим пространством была настолько четкой, что казалась нарисованной. Некоторые даже протягивали руки, чтобы пощупать невидимую преграду, но ничего не обнаруживали – только поразительный контраст между водяной стеной и сухим воздухом.
Здание Вернисажа Истины, которое, по воспоминаниям старожилов, никогда не существовало на этом месте, а по документам градостроительного комитета было обычным театральным зданием, выглядело так, словно простояло здесь всегда. Его фасад в стиле позднего модерна, с лепными украшениями и витражными окнами, казался одновременно и старинным, и удивительно свежим, будто здание построили вчера по чертежам столетней давности. Массивные двери из темного дерева с бронзовыми ручками были гостеприимно распахнуты, а по обе стороны от входа стояли швейцары в алых ливреях с золотым шитьем.
Бескудников сам не понимал, как оказался здесь. После странных событий на Воскресенских он вернулся домой, принял холодный душ, выпил крепкого чая и убеждал себя, что всё произошедшее – следствие переутомления, а может, и начинающегося нервного расстройства. Однако книга в потёртом переплёте, которую он машинально забрал с собой, лежала на столе как вещественное доказательство.
Он долго не решался прикоснуться к ней, словно опасаясь, что она может обжечь пальцы или исчезнуть, доказав тем самым, что была лишь галлюцинацией. Но книга оставалась материальной, осязаемой, с легким запахом старой кожи и типографской краски. В конце концов, любопытство победило страх.
Когда он всё же решился открыть её, то обнаружил, что страницы пусты. Все, кроме первой, с той загадочной надписью. Бескудников пролистал книгу несколько раз, надеясь найти хоть какой-то текст, но безрезультатно. Разочарованный, он закрыл её и отправился на кухню, чтобы сварить себе еще кофе – голова была тяжелой, а мысли путались.
Вернувшись в комнату с чашкой в руке, он с удивлением обнаружил, что книга раскрыта, хотя он точно помнил, что оставил ее закрытой. Но что поразило его еще больше – на страницах стал проступать текст – строчка за строчкой, будто невидимый автор писал прямо сейчас. Буквы появлялись словно из ниоткуда, складываясь в слова и предложения. Это было похоже на проявление фотографии в растворе, только вместо изображения возникал текст.
Бескудников, забыв о кофе, который теперь остывал на столе, наклонился над книгой, жадно вчитываясь в появляющиеся строки. Он успел прочитать лишь первый абзац:
«В тот вечер, когда в Москве снова появился Каллиграф, в Вернисаже Истины готовились к самой необычной церемонии за всю историю заведения. Билеты были распроданы, хотя никто не мог вспомнить, как именно он их приобретал…»
Слова завораживали, затягивали, словно водоворот. Бескудников почувствовал легкое головокружение, как будто книга высасывала из него энергию, используя ее для создания текста. А затем буквы начали расплываться, словно от влаги, и вскоре страница снова стала девственно чистой, как если бы на ней никогда ничего не было написано.
Бескудников моргнул, протер глаза, думая, что это зрительная иллюзия. Он перевернул страницу, потом еще одну – все чистые, без единой буквы. Но на последней странице книги проступили чёткие слова, написанные тем же каллиграфическим почерком, что и надпись на первой странице:
«Приходите в Вернисаж Истины сегодня в 19:30. Ваше место в партере зарезервировано. С уважением, администрация».
Он захлопнул книгу, словно она была ядовитой змеей, готовой укусить. Это уже выходило за рамки любых рациональных объяснений. Книга, которая пишет сама себя и приглашает на представление в странный театр? Бескудников почувствовал, как его охватывает паника. Он был рациональным человеком, редактором, привыкшим к логике и порядку. Все происходящее противоречило законам реальности, которые он знал и которым доверял.
Он решил не идти никуда. Запереть двери, выключить телефон, может быть, выпить снотворное и лечь спать пораньше. Утром все наверняка встанет на свои места, и эти странные события будут казаться просто дурным сном.
Но вопреки всем решениям, в 19:15 он обнаружил себя одетым в свой лучший костюм, с книгой в кармане, выходящим из такси прямо перед зданием Вернисажа Истины. Как именно он принял решение поехать, как вызвал такси, как добрался сюда сквозь ливень – все это осталось за пределами его сознательной памяти, словно кто-то стер эти воспоминания или, что еще страшнее, управлял его действиями.
И вот теперь он стоял перед старинной постройкой, которая, казалось, не изменилась с тех пор, как была построена в начале прошлого века. Вокруг спешили нарядно одетые люди, и никто, похоже, не удивлялся внезапно возникшему зданию Вернисажа Истины.
Публика была разношерстной: элегантные пары в вечерних нарядах соседствовали с молодежью в модных джинсах и футболках, солидные бизнесмены в дорогих костюмах – с творческой интеллигенцией в свободной богемной одежде. Всех их объединяло одно – странное выражение лиц, смесь предвкушения и легкой растерянности, словно они сами не до конца понимали, зачем пришли и чего ожидать.
– Бескудников! Вот так встреча! – послышался знакомый голос.
Литератор обернулся и с удивлением увидел Штейна, одетого в строгий вечерний костюм с атласными лацканами. Его обычно деловой вид сменился образом светского льва – идеально уложенные волосы, дорогие запонки, туфли ручной работы. Он выглядел так, словно собирался на премьеру в Большой театр, а не на представление неизвестного артиста.
– И ты здесь? – Бескудников не скрывал изумления. – После всего, что случилось на Воскресенских, ты решил прийти?
Он внимательно вглядывался в лицо друга, ища в нем следы той тревоги, того потрясения, которое они оба испытали несколько часов назад. Но вместо этого увидел лишь приподнятое настроение человека, предвкушающего интересный вечер.
Штейн недоуменно поднял брови.
– О чём ты? А, ты про тот дурацкий розыгрыш? Забудь. Видимо, какая-то рекламная акция. Кстати, не поверишь – мне прислали VIP-приглашение на это шоу. Говорят, артист мирового класса, использует новейшие технологии голографических проекций. Наше агентство может получить контракт на его рекламную кампанию в России.
Он говорил быстро, с энтузиазмом, как всегда, когда речь заходила о потенциальных клиентах. Его глаза блестели, но не от страха или тревоги, а от предвкушения выгодной сделки. Он был похож на охотника, почуявшего добычу.
Бескудников внимательно вгляделся в лицо собеседника – оно выражало только деловой энтузиазм и лёгкое нетерпение. Ни тени той тревоги, которая охватила их обоих на Воскресенских.
– Ты ничего не помнишь? – осторожно спросил Бескудников. – Ни странного человека с разными глазами, ни кота, идущего на задних лапах, ни афиши в воздухе?
Он наблюдал за реакцией Штейна, пытаясь уловить хоть проблеск узнавания, хоть тень воспоминания о тех сюрреалистических событиях. Но лицо друга оставалось безмятежным, только в глазах мелькнуло что-то похожее на беспокойство – не о странных событиях, а о психическом состоянии самого Бескудникова.
Штейн снисходительно улыбнулся.
– Дружище, тебе стоит меньше работать. Или сменить кофе на что-нибудь более безопасное. Какой ещё кот на задних лапах? Ты что, переутомился?
Бескудников хотел возразить, но не успел – массивные двери Вернисажа Истины распахнулись еще шире, и нарядная толпа устремилась внутрь, увлекая их обоих в своем потоке.