Читать онлайн Фарфоровая луна бесплатно

Европейцы, владея пониманием материи и человеческого духа, способны превратить темное беззвездное небо над полем боя в яркий утренний небосвод. Но если бы они пытались осмыслить божественный замысел через материю, то создали бы всемогущую цивилизацию.
Сунь Гань, школьный учитель, который увидел, как сигнальные ракеты озаряют ночное небо над нейтральной полосой

Перевод с английского

Татьяны Шавронской

Глава 1

Суббота, 2 ноября 1918 года

Полин

«Но я вовсе не хочу выходить замуж», – подумала она.

Письмо выпало из рук и плавно приземлилось на пол кабинета. Аккуратный почерк дяди, изящно и сдержанно выведенные кистью иероглифы – все это шло вразрез с хаосом, который царил в душе Полин. Она не стала поднимать письмо и просто уставилась на него так, будто это был не несчастный листок бумаги, а дикий хищник, гремучая змея или ядовитый паук.

Судьба Полин теперь во власти дядиной Первой Жены[1].

Первой Жены, которая даже видеть ее в своем доме никогда не хотела. Ее лицо искажала гримаса недовольства каждый раз, когда она смотрела на Полин. Дядя время от времени действительно порывался написать Первой Жене в Шанхай и попросить подыскать кого-то для племянницы, однако по рассеянности никогда не доводил начатое до конца. Но не в этот раз. В этот раз он вернулся в Китай на похороны своего отца и не забыл попросить Первую Жену нанять сваху для Полин, незаконнорожденной дочери его покойного брата.

Взгляд Полин упал на высокую вазу в углу, на сияющей поверхности которой была изображена хорошо известная ей легенда: госпожа Чанъэ[2] сбегает от деспотичного мужа, прекрасные одежды развеваются на ветру, когда она возносится в ночное небо навстречу полной луне. Она поднимает правую руку, указывая направление. Фарфоровая женщина устремляется к фарфоровой луне.

Воздуха в легких катастрофически не хватало. Полин распахнула окно, совсем не обращая внимания на холодный ноябрьский ветер, который хлестал по лицу и сметал со стола бумаги. Она высунулась наружу настолько, насколько позволяла кованая решетка. Полин хотелось утонуть в неумолкающем шуме, доносящемся с Лиссабонской улицы. Водители грузовиков нетерпеливо жали на клаксоны, две женщины прогуливались и весело смеялись, следом шли их дети, о чем-то щебеча, словно воробьи. Уличные фонари, благодаря которым Париж получил прозвище Город света, ярко мерцали на фоне заходящего солнца. Полин наконец-то смогла вдохнуть полной грудью. Она ощутила аромат свежей выпечки: в бистро на углу готовили вечернее меню.

Полин отошла к креслу, провела кончиками пальцев по полированной поверхности стола, изготовленного из розового дерева. Она поставила дядины кисти для письма на лакированную подставку. Дождалась, когда сердцебиение успокоится. Затем собрала разлетевшиеся по кабинету бумаги и убрала их под мраморное пресс-папье.

Должен же быть способ избежать участи, о которой говорилось в дядином письме.

Ее приданое было скудным, как, собственно, и перспективы найти хорошего мужа. Полин могла стать второй женой вечно пропадающего на работе торговца и находиться под гнетом обиженной первой жены. Или ее сосватают пожилому вдовцу, которому нужна неоплачиваемая сиделка.

Но какую бы участь ей ни уготовила дядюшкина Первая Жена, хуже всего то, что придется вернуться в Китай и отказаться от всего, что ей так полюбилось. Ведь придется расстаться с Парижем, покинуть эту квартиру с французскими дверьми и высокими потолками, попрощаться с соседями по Лиссабонской улице. А также позабыть про «Пагоду», дядюшкин магазин, и весь его прекрасный антиквариат.

Полин поспешила на первый этаж и затем по коридору, который вел в заднюю часть «Пагоды». Теперь большую часть времени магазин был закрыт. Мало кто хотел покупать антиквариат в военное время. Оказавшись внутри, Полин огляделась, словно желая убедиться, что все на том же месте, где было утром.

В магазине не было ни единой вещи, к которой не прикоснулась рука Полин. Она чистила, полировала, оформляла витрины, составляя из предметов антиквариата заманчивые композиции. Полин остановилась у стола, сделанного из вяза. На нем она расставила статуэтки из слоновой кости между яркими фарфоровыми вазами. На другом столе узорчатая посуда с перегородчатой эмалью контрастировала с аскетичными селадоновыми чашами. После стольких лет, проведенных в дядином магазине, Полин могла с легкостью отличить нефритовый диск династии Хань от подделки, изготовленной несколько столетий назад. Она знала, сколько дядя заплатил за каждый предмет в «Пагоде» и как его оценить.

Если бы только Тео был здесь. Он приходился Полин двоюродным братом, и они были очень близки. Иностранцам было сложно выговорить его китайское имя – Дэн Таолин, поэтому парижские соседи вскоре начали называть его Тео. А она сама из Дэн Баолин превратилась в Полин Дэн. Дядя тоже выбрал себе французское имя, и на визитках «Пагоды» значилось: «Луи Дэн, владелец».

В двадцать три года Полин выполняла обязанности экономки, кухарки, бухгалтера и секретаря. Их семья была маленькой, но дружной и состояла из четырех человек: Полин, Тео, ее дяди и его любовницы. Если дядюшка Луи решил разрушить царящую в их доме гармонию, значит, случилось что-то из ряда вон выходящее.

Полин вытащила кусочек замши из нижнего ящика шкафа и вздохнула, увидев свое отражение в стеклянной дверце. Не будь она столь низкорослой и не кажись столь юной, дядя относился бы к ней как ко взрослой. Хотя не стоит отрицать, что небрежное отношение Полин к собственной внешности – это сугубо ее вина. С раннего детства она собирала волосы в косы и носила блузки с ажурными воротниками, из-за которых походила на школьницу. А с чертами лица она ничего не могла поделать. У Полин был маленький нос, по-детски пухлые губы, но при этом четко очерченная линия подбородка и решительный размах темных бровей. Полин сняла с полки нефритового коня и начала полировать его. В это время возможности и последствия сновали в ее голове, как костяшки на счетах.

Полин была важна для дяди Луи. Она избавляла его от дополнительных затрат на наемного работника. Если он отправит Полин обратно в Шанхай и выдаст замуж, кто будет выполнять всю работу в магазине?

Костяшки на счетах встали на место: ее заменит невеста Тео.

Иначе и быть не могло. Судя по всему, Луи или, скорее, его семья уже назначила дату свадьбы Тео. И в этот раз брату не выкрутиться.

Первая жена дяди организовала помолвку Тео много лет назад, когда все они еще жили в Шанхае. В то время со свадьбой никто не спешил, ведь жениху и невесте не исполнилось и пятнадцати. Семья девушки каждый год присылала дяде ее фотографию, которую он вставлял в серебряную рамку, заменяя предыдущую. Затем Луи вручал ее Тео. Сын послушно изучал фото в оттенках сепии, с которого на него смотрела будущая невеста. Черты ее лица были неприветливыми, а серьезные глаза строго глядели из-под коротко стриженной челки. Позы девушки менялись: она то сидела, то стояла. Однажды на фото она устроилась перед камерой, скрестив лодыжки. Ноги ее в искусно расшитых туфлях были выставлены вперед, показывая, что их никогда не бинтовали[3].

– Я попросил твою мать выбрать невесту из более прогрессивной семьи, – сказал Луи, забрав у Тео фоторамку. – Девушка должна уметь носить европейские туфли и сапоги. Жить ей все-таки в Париже.

Когда Тео окончил лицей, Луи хотел забрать его в Шанхай, чтобы сыграть свадьбу.

Но как только Тео исполнилось восемнадцать, и день свадьбы стремительно приближался, он поступил в Сорбонну. И отказался жениться до окончания университета. Луи сразу же отправил телеграмму дедушке в Шанхай с просьбой отложить свадьбу, и тот согласился.

Во время последнего семестра Тео снова отказался жениться, на этот раз из-за войны, которая шла уже третий год. Союзникам требовалось как можно больше военной силы, и для этого в Англию и Францию завозили тысячи китайских рабочих. Тео слышал, что им как раз не хватало переводчиков.

– Китай соблюдает нейтралитет, – заявил Луи, – нет необходимости подвергать себя опасности.

– Я бы стал переводчиком, отец. Это не опасно.

– Твой долг перед семьей, – сказал Луи, – помогать мне с магазином. Жить там, где безопасно. Немцы не бомбили Париж уже больше года.

– Это не значит, что они сдались, – с досадой в голосе ответил Тео. – Половина моих однокурсников записалась в армию. Я должен что-то предпринять.

Едва окончив университет, Тео записался в Китайский трудовой корпус[4] британской армии.

– Французский контракт рассчитан на пять лет, отец, – пояснил Тео, – а британский – только на три. Я выбрал краткосрочный вариант.

В тот день, когда Тео отправился на вокзал, Луи с ним не поехал. Они не разговаривали с тех пор, как в Шанхай была отправлена телеграмма с извинениями за очередную задержку свадьбы.

Полин разрешили проводить Тео, но только до конца Лиссабонской улицы. Она была страшно рассержена на брата, поэтому прощание оказалось неловким и формальным.

– Только не надо ругать меня в письмах, – сказал Тео, и в его глазах блеснула улыбка. – Знаю, ты расстроена, но, пожалуйста, не бойся. Едва увидев твои письма, я сразу же начну скучать по Парижу.

– Я злюсь не только на тебя, но и на Анри, – ответила Полин. – Это он надоумил тебя вступить в Китайский трудовой корпус.

– Не вини Анри, – сказал Тео, и его губы изогнулись в усмешке. – Поверь, я сам в состоянии принять плохое решение.

Его улыбка еще больше рассердила Полин, но в то же время она не смогла удержаться от смеха. Они с братом редко проявляли привязанность друг к другу посредством объятий и поцелуев, как это делали французы. Но в этот раз Полин коснулась ладонью щеки Тео, а он быстро ее обнял. Затем Тео подхватил чемодан и поспешил перейти дорогу. Каждый его торопливый шаг выражал желание как можно скорее добраться до Северного вокзала и сесть на поезд, идущий до Нуаель-сюр-Мер. Тео на мгновение обернулся, он что-то сказал, но Полин не услышала из-за грохота проезжающей мимо повозки. Тео напоследок сверкнул уверенной улыбкой и пошел дальше. В лучах утреннего летнего солнца, высокий и стройный, в костюме из синей саржи, такой красивый со своей сдвинутой набок шляпой-канотье.

Тео не было дома уже полтора года. Дедушка Дэн умер, а старший брат дяди Луи стал главой семьи. И он не собирался потакать прихотям племянника.

Полин вздохнула, напоследок потерла замшей нефритового коня и отложила его. Следом она взяла в руки нефритового кролика и стала полировать его округлые бока. Полин не сомневалась: как только закончится контракт Тео, дядя Луи сразу же отправит его на пароходе в Шанхай. Затем они привезут жену брата в Париж, чтобы она помогала с магазином.

А что касается Полин, если ее судьба сложится именно так, как было описано в письме дяди, то уже к весне она окажется в Шанхае, замужем за совершенно незнакомым человеком. Однако Полин беспокоил не только будущий муж. Если она не поладит со свекрами, то каждый день в их семье будет мучением. Особенно если не удастся родить сыновей. В этом Полин убедилась, еще живя в Шанхае.

– Я уже никогда не смогу привыкнуть к жизни в Китае, – однажды призналась Полин Дениз. – Женщинам в нашей семье строго запрещено разговаривать с мужчинами, которые не связаны с ними родством. А за стены дома вообще можно выходить только в храм помолиться или навестить родню.

– Не все семьи похожи на вашу, – приподняв бровь, ответила Дениз, французская любовница дяди.

В чем-то она была права. Семья Дэн отличалась исключительной старомодностью. Следовательно, когда речь заходила о браке, они предпочитали людей со схожим мировоззрением. Полин была более чем уверена, что Первая Жена дяди постарается подобрать ей крайне приверженного традициям мужа.

Полин просто не могла вернуться в Китай. Не могла, и все. Не после того, как она имела возможность свободно гулять по Парижу, самостоятельно закупаться на рынках и посещать музеи. Без чьего-либо присмотра Полин ходила в кафе, чтобы поболтать с Тео и его однокурсниками. По сравнению с жизнью в Париже, вступить в традиционный китайский брак – все равно что быть погребенной заживо.

Почему дядя этого не понимает? Ему вообще плевать на судьбу племянницы?

Дядя Луи не обязан заботиться о ее чувствах, напомнила себе Полин. Именно она должна подчиниться, потому что находилась в неоплатном долгу перед ним. После смерти ее родителей Луи забрал Полин в свой дом, хотя вполне мог отдать в приют. Пойти против его воли – значит проявить неуважение. Но, возможно, Полин все же удастся убедить дядю позволить ей остаться в Париже и продолжить работать в магазине.

Полин поставила нефритовых зверушек в витрину, затем поднялась по черной лестнице и, миновав их квартиру, направилась прямиком к Дениз. Луи совсем скоро должен был вернуться домой. Его корабль причалил в Марселе. Путешествие из Шанхая длилось целый месяц. Затем Луи предстояло сутки добираться на поезде до Парижа. В своем письме дядя сообщил, что Первая Жена и сваха к его возвращению пришлют телеграмму с известием о подходящей паре и подтверждением, что переговоры завершены и брачный контракт подписан.

Полин остановилась и тяжело опустилась на ступеньки.

Семья Дэн гордилась тем, что всегда выполняла свои обязательства. От этого зависела их репутация как торговцев. Нарушение договора казалось им чем-то немыслимым. Как только брачный контракт заключен, пути назад уже нет. Если Полин не подчинится, дядя потеряет лицо в глазах членов семьи, а также окажется в немилости у родственников ее потенциального мужа. Сплетни тут же дойдут до друзей и деловых партнеров семьи Дэн. Полин не могла так поступить с дядей. Луи имел возможность положить конец сватовству до того, как семьи окончательно договорятся между собой. Если бы она только могла убедить его передумать. Но Луи даже слушать ее мольбы не станет. Так или иначе, Полин всего лишь девушка, к тому же еще и незаконнорожденная.

Однако с Тео все обстояло иначе.

Подобно дедушке Дэну, Луи потакал всем капризам своего сына. Он относился к нему как к равному, ведь именно Тео в будущем унаследует «Пагоду». Если бы только Тео был здесь. Если бы только она знала, по какому адресу послать ему письмо. Раньше Тео писал каждый месяц. В последнем письме он упомянул, что его подразделение переезжает на новое место службы, и попросил Полин не писать до тех пор, пока она не получит от него весточку. Тео обещал дать о себе знать, как только окажется в новом лагере. Но прошло уже больше месяца, а вестей так и не было. Полин знала, что Тео поговорил бы с отцом от ее имени. Он бы обязательно это сделал.

Все, что Полин нужно сделать, – это отправиться на Западный фронт[5] и найти Тео.

Камилль

Камилль выглянула из-за занавесок спальни. Напряжение в ее плечах не ослабло даже после того, как муж вышел за дверь. Утренний воздух разрезал лязг ржавых петель, когда Жан-Поль распахнул садовую калитку. Походка его была кривоватой – последствия пережитого в нищем детстве рахита и недоедания. Жан-Поль свернул на юг, откуда дорога вела в сторону деревни Нуаель-сюр-Мер. Облака заслонили горизонт, приглушив яркий солнечный свет, на мгновение Камилль могла различить лишь силуэт Жан-Поля. Брезентовый ранец за плечами делал его похожим на горбатое чудовище.

Полученное еще в начале войны легкое ранение и такая необходимая в военное время профессия железнодорожника позволила Жан-Полю избежать дальнейшей военной службы. Раньше он приезжал домой между сменами, но по мере того, как росло число жертв и все больше людей уходило на фронт, оставшиеся сотрудники железной дороги были вынуждены работать все дольше, иногда по семьдесят два часа подряд. Но даже такие смены были недостаточно длинными для Камилль.

Несколькими мгновениями позже на возвышении показалась небольшая повозка с осликом. Сосед фермер вез урожай капусты. Старика Фурнье было легко узнать: по его широкой фигуре, облаченной в рабочий комбинезон цвета индиго, и красной повозке – яркие пятна на фоне тускло-желтых и коричневых убранных полей. Будто ожившая картина Сезанна.

Повозка остановилась, и Жан-Поль забрался на нее, устроившись рядом с фермером. Фурнье направлялся на ярмарку в Сен-Валери-сюр-Сомм, что на другом берегу канала за Нуаелем. Жан-Поль выходил на вокзале Нуаель и отправлялся на очередную долгую смену на Северной железнодорожной станции. Камилль не знала, чем именно все это время занимался ее муж, да ей и не хотелось знать. Важно только то, что его не будет дома.

Камилль устало легла на кровать, дожидаясь, пока утихнет тошнота, все внутри перестанет дрожать, а тело поймет, что можно расслабиться, и дыхание придет в норму. Она повернулась к окну, чтобы не чувствовать запаха масла для волос Жан-Поля на подушке и кисловатый пот его тела на простынях. Камилль сменит постельное белье, как только вернется с работы. Если муж уезжал на ночь, то она могла спать одна на кровати, ее ноги скользили по чистым простыням с ароматом лаванды, а тело жаждало… нет. Камилль не будет думать о нем. Или о том, что ей самой пришлось сделать.

Стоя у зеркала, Камилль нанесла еще немного пудры на левую скулу. Со вчерашнего вечера синяк возле линии роста волос немного потускнел. Он не так сильно бросался в глаза, пока она находилась в помещении, вдали от яркого солнечного света. Камилль надела платок и вытянула прядь волос, чтобы та прикрыла пожелтевшую гематому.

На кухне она вскипятила воду и бросила в кружку несколько листочков сушеной мяты. Кофе, который тщательно отмеряли каждое утро, предназначался только для Жан-Поля. Камилль могла обойтись без кофе, но из всех выдаваемых по талонам продуктов ей особенно не хватало сахара. Позавтракав кусочком вчерашнего багета с сыром, Камилль собралась уходить. Она свернула чистый ситцевый халат и сунула его в сумку, намереваясь ехать в город.

Пока Камилль ехала на почту, солнце наконец-то вырвалось из оков облаков и залило янтарным сиянием горизонт за лесом Креси. На мгновение ей показалось, будто где-то рядом раздались пушечные выстрелы, но Камилль напомнила себе, что боевые действия в их регионе прекратились. Скорее всего, грохот исходил от грузовиков, перевозивших солдат на фронт. За годы войны слух Камилль настроился на реальные или воображаемые звуки артиллерийских залпов. К счастью, с тех пор, как в октябре бои под Камбре закончились, линия фронта неуклонно отодвигалась на восток, дальше от долины Соммы.

В газетах писали, что ситуация обернулась против Германии и ее союзников. Ходили слухи о мирных переговорах, сообщалось о гражданских волнениях в Германии, где правительство оказывало давление на кайзера[6], чтобы он отрекся от престола. Ходили слухи о перемирии, но пока бои продолжались. Однако все говорили, что конец войны близок. Тогда армии демобилизуются, а солдаты вернутся с фронта.

И Камилль бросит работу на почте.

Светлеющее небо обещало ясный солнечный день – большая редкость в это время года. Идти пешком до Нуаеля чуть меньше часа. Но после работы Камилль хотела заехать в шато, вдруг там найдется швейная работа. Поэтому она взяла велосипед и прикрепила к нему маленький самодельный прицеп. Камилль медленно ехала по знакомым фермерским угодьям. Кустарник вдоль дороги был бурый и сырой, лишенный летней пышной листвы. Она проехала мимо шато, едва взглянув на него. С этим местом связано слишком много воспоминаний, и не все они приятные.

Спустя десять минут Камилль оказалась у забора, окружавшего лагерь Китайского трудового корпуса. Во дворе уже было многолюдно. От кухонь поднимался дым и пар, мужчины выстроились в очередь у столовой. Лагерь организовали больше года назад, но Камилль до сих пор не могла привыкнуть к уродливой ограде из колючей проволоки. Он больше напоминал тюрьму.

На почте Камилль надела ситцевый халат и принялась за работу. Она начала с разбора корреспонденции, которая поступила накануне. Сердце Камилль болезненно сжималось, когда в ее руки попадали почтовые листы[7] французской армии. В дни и недели после битв при Росиньоле, Вердене и Сомме известия о трагедиях обрушивались на нее с каждым письмом. Разрушенные семьи, искалеченные жизни. Сегодня, слава богу, таких писем было всего два. Но этого все еще слишком много.

Взгляд Камилль задержался на открытке, адресованной Мари-Франс Фурнье, младшей дочери старика Фурнье, от ее кузины Терезы. Та оказалась смелее других, покинула Нуаель и устроилась работать на завод в Париже. Камилль знала, что Мари-Франс хотела последовать примеру кузины и самостоятельно зарабатывать, но ее оба брата ушли на фронт. И теперь только она и мать помогали обрабатывать поля.

Камилль прочла неаккуратный почерк:

Моя дорогая кузина, я провожу весь день, начиняя артиллерийские снаряды, а вечерами прогуливаюсь мимо магазинов, чьи витрины заполнены изысканными вещицами. Как же весело мы могли бы проводить время, если бы ты только приехала в Париж.

Скучаю и люблю, твоя Тереза

«Если бы ты только приехала в париж». Казалось, будто эти нацарапанные слова предназначались Камилль. Она мечтала вновь увидеть Париж. Получив работу на заводе, Камилль могла бы в выходные посещать все еще открытые музеи и галереи. Стоять перед картинами, которые изменили ее восприятие мира. Но, разумеется, это невозможно, ведь Камилль замужем. А Жан-Поль с презрением относился к женщинам, работающим на заводах.

– Ни одна уважающая себя женщина не оставит дом и мужа, – утверждал он. – На это горазды только представительницы низших слоев общества. Незамужние и готовые работать с грязными иностранцами. Шлюхи.

Однако когда почтовая служба начала принимать на работу женщин вместо ушедших на фронт мужчин, Жан-Поль не возражал, чтобы его жена устроилась туда. В городе эта работа почиталась, платили немного, но прилично. Камилль подозревала, что истинная причина согласия Жан-Поля заключалась в другом. Служба на почте давала мужу шанс завязать дружбу с семьей Дюмон, начальником почты и его женой, которые были видными жителями Нуаеля.

До того как Северная железнодорожная станция стала настолько загруженной, Жан-Поль любил заходить на почту после закрытия якобы для того, чтобы проводить ее домой. На самом же деле, пока она убиралась в подсобном помещении, Жан-Поль беседовал с месье Дюмоном о войне, ценах на продуктах и зачастую о беспорядках, вызванных появлением иностранцев в их маленьком городке. Здесь находились британские, канадские и австралийские солдаты. А также китайские рабочие. Жан-Поль в принципе не любил иностранцев, даже беженцев из соседней Бельгии, а китайцев и подавно. Он ворчал на газетные фотографии бригад, прибывших в Марсель из Индокитая, на рассказы о британских войсках и индийских сикхах[8], марширующих через Францию на фронт. Но все же они были солдатами.

– Одно дело – привозить солдат из наших колоний, чтобы они помогали воевать. Плевать, даже если это коротышки-азиаты, – заявил Жан-Поль. – Но эти китайцы за нас воевать не станут. Копают да таскают. Больше от них толку никакого.

– Рытье окопов, загрузка топлива для танков и транспорта, ремонт дорог и железнодорожных путей после воздушных атак. У войны много граней, Жан-Поль, – сказал месье Дюмон. – Наполеон был блестящим тактиком, потому что понимал принципы материально-технического снабжения армий. Он мог бы управлять современной почтовой системой.

Месье Дюмону нравилось ссылаться на почтовую службу как на образец эффективности.

Он продолжил бубнить, напоминая всем, кто его слушал, о том, что использование китайской рабочей силы на войне освободило больше французов и англичан для ведения боевых действий. Никто бы не стал привозить рабочих издалека, да еще и за такие деньги, если бы в этом не было огромной необходимости. Иностранцы занимались разгрузкой и погрузкой в доках и на складах снабжения, вспахивали и засеивали поля, чтобы фермеры выращивали хлеб, работали на заводах вооружения, чтобы у танков и орудий не кончались боеприпасы.

И хотя Жан-Поль недолюбливал китайцев, он был не прочь заработать на них. Узнав, что иностранные рабочие охотно покупают европейскую одежду, он обшарил шкаф в спальне покойного отца Камилль, а в день зарплаты отправился в лагерь с мешком, набитым вещами.

– Они заплатили именно столько, сколько я попросил, тупые узкоглазые, – хвастался Жан-Поль. – Так хотели это старое тряпье, что даже не торговались.

Спустя несколько дней Камилль увидела высокого китайца, прогуливающегося по главной улице города Нуаеля и поправлявшего лацканы знакомого ей жилета. Но все ее раздражение испарилось, когда Камилль заметила, как бережно мужчина прикасается к парчовой ткани и латунным пуговицам. Его лицо выражало гордость и восторг. Жан-Поль лишь пожал плечами, когда Камилль указала на мужчину в жилете, который муж продал без ее ведома.

– Как дети малые, – с презрением бросил Жан-Поль. – Наряжаются в нашу одежду, но даже не знают, как правильно ее носить. Он напялил жилет поверх этой дурацкой туники.

– Но ведь это ты продал ему жилет, – тихо сказала Камилль и вздрогнула, когда пальцы Жан-Поля сжали ее руку. Но он ослабил хватку и слегка поклонился проходящей мимо пожилой паре: мэру месье Этьену Гурлину и мадам Гурлин.

Камилль покачала головой, вспоминая об этом.

Она закончила сортировать почту, разложив ее по четырем сумкам, а затем оставила их у задней двери, чтобы Эмиль забрал. Поверх Камилль положила сушеную морковку – небольшое угощение для ослика, который тянул почтовую тележку Эмиля.

«Нет, – подумала она, – Жан-Поль без стыда брал деньги у китайцев».

Но он убьет ее, если узнает, что Камилль влюблена в одного из них.

Глава 2

Нуаель-сюр-Мер, 1906 год

В тот год, когда Камилль исполнилось двенадцать, лето наступило рано и прокатилось по долине Соммы, испепеляя поля и леса неумолимым солнцем. Ночи были едва прохладнее дней. Когда Камилль выходила утром на террасу шато, ее босые ноги ощущали приятное тепло каменных плит, не остывших за ночь. А в июле фрукты и овощи в саду, казалось, поспели за одно мгновение. Из садовников в шато был только старик Бастьен, но сил и проворства следить за сорняками и кустарниками ему уже не хватало. Однако нанять кого-то помоложе бабушка позволить себе не могла.

Бастьен собирал и таскал мешками фасоль и перец, огурцы и баклажаны, ягоды и фрукты. Все это он оставлял у дверей кухни. Также ему приходилось рубить дрова для трех старинных дровяных печей, на которых кипели кастрюли, пока кухарка занималась заготовками и консервированием. Бастьен заявил, что сам уже не справляется.

На следующий день Камилль отправилась в огород с корзинкой. Бабушка пригласила на обед гостей, и кухарка готовила террин[9] из свежего гороха.

– Иди скажи Бастьену, что нужно наполнить две миски, – распорядилась кухарка. – Мадам графиня пригласила жену мэра, поэтому стручки гороха и салата латук должны быть идеальными.

– Устроим настоящий званый обед, – кивнула Камилль.

– Да, ma petite[10], – с грустью в голосе сказала кухарка. – Возможно, это наш последний званый обед.

В этот момент Камилль подумала, что речь идет о последнем званом обеде этим летом, ведь оно близилось к завершению.

Однако когда Камилль пришла на огород, то Бастьена там не обнаружила. Над листьями салата с лейкой склонился темноволосый загорелый подросток. Совсем худой, он казался очень хрупким на вид. Светлые глаза юноши того же льдисто-голубого оттенка, что и платок, повязанный на его шее, глядели настороженно и недоверчиво. Он отступил немного назад, будто не знал, что делать. Его заляпанные грязью штаны были закатаны выше колен. Он был босиком, ботинки аккуратно стояли на деревянном ящике рядом с грядкой.

– Здравствуй. Я Камилль Барбье, – вежливо представилась Камилль. – А как тебя зовут?

Но ответить юноша не успел. Услышав ее голос, Бастьен поспешно вышел из-за бобовых стеблей.

– Мадемуазель Камилль, чем могут быть полезен?

Мальчик вновь опустился на колени перед грядками латука, а Камилль последовала за старым садовником, который собирал стручки гороха. Затем они вернулись к латуку, и Бастьен выдернул пучок листьев, срезав корни коротким ножом.

– Батавия, – сказал садовник, положив салат в корзину. – Устойчива к жаркой погоде, остается хрустящей и сладкой. Подождите, пожалуйста, мадемуазель Камилль, возьму еще на всякий случай пучок фризе.

Ненадолго подняв глаза, мальчик взглянул на Камилль. В этот момент она осознала, какой грязной и поношенной была его одежда. И каково ему смотреть на Камилль – ее белое платье в горошек с оборками, синие кожаные туфли, золотой медальон на шее.

Она вышла с огорода с корзиной, полной зелени. Прежде чем повернуть за угол, она услышала, как старый садовник ругает юношу:

– Не подходи к ней и не разговаривай, понял? Это внучка мадам графини, а ты… ты никто.

В ответ послышалось бормотание, Камилль не разобрала слов. Ей стало жаль мальчика. Захотелось обернуться и сказать, что он вовсе не никто. Но нужно было спешить, ведь совсем скоро прибудет гостья. Камилль пришлось отобрать несколько своих рисунков, чтобы бабушка могла показать жене мэра, как хорошо ее внучка справляется с уроками рисования. Об инциденте с мальчиком Камилль позабыла.

Через месяц дочь Бастьена пришла к бабушке Камилль. Ее отец больше не мог заниматься садом и огородом: он перенес инсульт, и вся левая сторона его тела онемела. Бабушка подарила ей серебряную вазу, велела продать ее и заплатить за лекарства для отца. А затем попросила женщину сходить на кухню и взять домой яиц. В надежде узнать больше о состоянии Бастьена Камилль последовала за ней.

– Он вернется, когда ему станет лучше? – спросила она.

– Нет, мадемуазель, ему не станет лучше, – отрезала женщина. – Вашей бабушке придется найти кого-то другого, кто будет заниматься ее садом за гроши.

Кухарка положила дюжину яиц в картонную коробку и спросила:

– А как насчет мальчика, который помогал ему все лето?

– Этот маленький ублюдок Жан-Поль? Он сбежал после того, как отца сразил инсульт. Скатертью дорога.

Иногда, думая о том, как в итоге сложилась ее судьба, Камилль невольно задавалась вопросом: сохранил ли Жан-Поль воспоминания об их первой встрече? Не столкнись они в тот день в шато, счел бы он Камилль заманчивой добычей? Стала бы она частью его планов?

Времена расточительства не вечны.

Еще до рождения Камилль ее дедушка, граф де Бомарше, пережил унижение, продав фамильный дом в Париже. Это случилось почти сразу после того, как он унаследовал титул. Охотничьи угодья и окрестные леса уже пустили с молотка ради уплаты бесконечных долгов семьи. Дедушка и бабушка Камилль переехали в Нуаель-сюр-Мер только потому, что шато было последним оставшимся у них имуществом. Расположенный посреди фермерских земель особняк оказался невообразимо далек от городской изысканности Парижа.

– Я всегда любил это шато, потому что именно тут мне довелось встретить твою маму, – рассказал отец Камилль. – Когда твой дядя Николя вернулся с Мадагаскара, дед Бомарше устроил грандиозный праздник в честь этого события. Николя пригласил всех вернувшихся на родину сослуживцев. Как я узнал потом, твой дедушка хотел, чтобы его дочь присмотрелась к другу Николя, племяннику генерала Бриера де л’Иля.

Но именно ласковая улыбка и скромные манеры молодого капитана Огюста Барбье покорили ее сердце. После свадьбы он снова и снова отправлялся на фронт, участвовал в завоеваниях новых колоний для Франции. Вернувшись из последнего похода и сложив с себя полномочия, Огюст узнал, что его жена скончалась.

Спустя полгода после возвращения Огюста не стало и старого графа Бомарше. Титул не перешел к Николя, потому что тот умер во время службы в Западной Африке. Но не в доблестном бою, а от холеры.

– Из Огюста офицер был так себе, не то, что наш Николя, – говорила бабушка. Как правило, ей было все равно, кто это слышит. Она не скупилась на выражения, даже если сам отец Камилль находился в той же комнате. – Но, кроме Камилль, у меня никого не осталось, поэтому я, наверное, должна принять и ее отца.

Бабушка была настолько властной, что Огюст терялся на ее фоне. Его присутствие в их жизни было едва ощутимым. После того как восторг от возвращения отца прошел, Камилль могла и вовсе о нем позабыть. Однако Огюст, казалось, раздражал бабушку одним лишь своим присутствием. Она сожалела, что погиб ее сын, а не ущербный зять. Сожалела, что они катятся к нищете.

– Мы вынуждены отпустить вас, – сказала бабушка кухарке мадам Трамбле. – Я знаю, что вы хотели уехать в Тулузу к сыну. Теперь у вас нет причин откладывать переезд.

– Я бы так хотела остаться, мадам. Даже за маленькое жалованье, – плакала женщина. – Я работаю у вас с тех пор, как вы были невестой. Но я нужна внукам, ведь их мать так больна.

– Моя дорогая Трамбле. Вы были мне не только кухаркой, но и другом. Но я больше не в состоянии платить даже урезанное жалованье. Экономке тоже.

В итоге бабушка наняла женщину из Нуаеля в качестве универсальной домработницы на неполный рабочий день. Один день она убирала, один день пекла и варила рагу, один день стирала. И даже научила Камилль пришивать пуговицы и удлинять подол юбки.

Бабушка закрыла одно крыло шато. Затем отгородила еще несколько комнат. В конце концов в их распоряжении остались только собственные спальни и гостиная, где они обедали за круглым деревянным столом рядом с фортепиано. Бабушка продала последние из своих величайших сокровищ: гобелены XVI века с изображением дамы с единорогом, которые украшали вестибюль. Золотые и серебряные канделябры уже давно были проданы, а теперь она избавилась от столового серебра и фарфора.

– Кому нужны тридцать шесть столовых приборов Christofle[11] и Sèvres[12]? – фыркнула бабушка. – Мы едва себя можем прокормить, не говоря о том, чтобы устраивать банкеты.

В 1909 году камилль исполнилось пятнадцать. По этому случаю бабушка заказала торт с изысканной глазурью в местной пекарне. На полях позади шато Огюст подстрелил фазана, а экономка приготовила из него рагу. Бабушка открыла бутылку портвейна, чтобы подать к столу. Она хотела устроить в особняке последний праздник.

– Ты теперь молодая леди, Камилль, – сказала бабушка. – Жаль, у нас в погребе не осталось шампанского. Но этот портвейн даже лучше.

У бабушки в тот вечер было на удивление хорошее настроение. Она много разговаривала, искрилась таким отчаянным весельем, и Камилль сделала вид, будто наслаждается этим маленьким праздником, несмотря на то, что совсем скоро им предстояло покинуть шато.

Спустя неделю дом и вся немногочисленная мебель были проданы на аукционе. А через месяц они переехали в коттедж управляющего имением, расположенный в получасе ходьбы от шато. К нему примыкали сад и небольшой участок сельскохозяйственной земли. Это все, что осталось от владений Бомарше. Уже несколько десятилетий никакого управляющего имением не было и дом пустовал, клумбы покрылись сорняками, а по периметру сада рос колючий кустарник.

Они привезли с собой мебель, что пылилась в кладовых шато, а также кухонную утварь, тарелки и столовые приборы. Глядя на двухэтажный коттедж, Камилль думала, как же им уместить здесь все вещи. Пока Огюст руководил разгрузкой повозок, она вошла вслед за бабушкой в их новый дом.

Повсюду царил мрак. Комнаты казались такими маленькими. Весь первый этаж был меньше, чем гостиная в их шато. Камилль вздрогнула, когда поняла, что под подошвами ее туфель хрустел засохший помет грызунов. С потолочных балок свисала паутина.

– Надо было навести тут порядок до переезда, – вздохнула бабушка. – Интересно, есть ли у нас с собой метла?

«Неужели мы теперь никто?» – подумала Камилль.

Жилось в коттедже, к удивлению Камилль, гораздо спокойнее, чем в шато. Бабушка стала менее требовательной и суровой. Она даже пришла к взаимопониманию с Огюстом, спрашивала его совета по поводу ремонта в коттедже и того, как лучше привести сад в порядок. В жаркие дни они втроем сидели в тени под яблоней и пили чай с лимоном и мятой.

Благодаря помощи соседей, мальчишек Фурнье, отец избавился от сорняков и кустов ежевики, расчистил старые клумбы и огород и приступил к посадкам. Камилль помогла ему проложить извилистую дорожку от огорода к клумбам. Огюст показал ей, как после обрезки восстанавливаются лавровое дерево и кусты розмарина, научил правильно расстилать солому вокруг овощных грядок для защиты от сорняков.

– Я не всегда был солдатом, – признал Огюст. – Мой отец любил работать в саду, а я помогал ему.

– Бабушка тоже любила наш сад в шато, – сказала Камилль. – Может быть, этот сад сделает ее снова счастливой. Здесь она стала счастливее.

– Она облегчила свое бремя. – Огюст сделал паузу, прежде чем продолжить. – Деньги, полученные с продажи шато, пошли на уплату банковского долга. И у нее остались средства, чтобы жить немного комфортнее, чем раньше. Хотя твоя бабушка никогда не сможет забыть, что она графиня. Из-за этого порой она бывает безутешна.

Факт их родословной был подобно ножу у горла. Для графини первостепенной задачей было найти Камилль достойного мужа. Она заставила внучку вдоль и поперек изучить книгу виконта Альберта Реверана «Титулы и подтверждение титулов», чтобы зазубрить имена всех знатных французских семей и отличать старую аристократию от новоиспеченных выскочек.

В пятнадцать лет Камилль уже была достаточно умна, чтобы понимать, что бабушка выдает желаемое за действительное. К сожалению, она не могла принести в брак фактический титул, который требовали нувориши[13] в обмен на свое богатство. Другим капиталом в виде особой красоты Камилль тоже не обладала. Она не унаследовала ни жизнерадостной улыбки матери, ни властной элегантности бабушки. Камилль была бледной и худощавой девушкой с длинным веснушчатым носом. Ее волосы неопределенного каштанового цвета летом выгорали и совсем не держали локоны.

После школы и по выходным бабушка обучала Камилль этикету. Она полагала, что однажды придет время, когда ее внучке понадобится знать, как правильно вести себя за ужином со знатными особами. Кроме того, бабушка заложила пару тяжелых золотых браслетов, дабы оплатить уроки музыки и танцев в Абвиле, ближайшем крупном городе. Она возила туда Камилль каждые выходные на поезде, а дома по вечерам стояла над пианино, пока внучка послушно исполняла гаммы и простые аранжировки. Откинув ковер в гостиной, бабушка помогала Камилль разучивать десятки изящных па, ругаясь на ее медлительность и крестьянскую неуклюжесть.

– Будь твоя мама жива, бабушка не была бы так строга, – сказал как-то отец, когда застал подавленную Камилль в ее комнате. В тот день бабушка рассердилась особенно сильно. – Она возлагает на тебя все свои надежды, надежды времен ее юности.

Но, возможно, он поговорил с бабушкой, потому что на следующий день она позвала Камилль в гостиную.

– Камилль, ты совершенно не проявляешь способностей ни к музыке, ни к танцам, – сказала она. – Возможно, я слишком поздно начала заниматься твоим обучением.

– Мне нравится слушать музыку и смотреть, как другие танцуют, – со всей искренностью призналась Камилль. – А месье Бертран говорит, что мои рисунки весьма многообещающие.

– Что ж, мир изменился, – произнесла бабушка с видом полной капитуляции, – так что, возможно, все это уже не имеет значения. Да и друзей у нас не так много, как раньше.

Камилль знала, что записная книжка бабушки стремительно сокращается, все имена на плотно исписанных страницах вычеркиваются, а письма на бланках с выгравированным фамильным гербом возвращаются нераспечатанными. Похоже, дедушка из-за многочисленных долгов окончательно разрушил свою репутацию.

– Скорее всего, тебе никогда не придется заправлять слугами или вести домашнее хозяйство, – продолжила бабушка. – Мне давно следовало смириться с этим. Ты должна научиться другим, более практичным вещам.

Уроки этикета, танцев и музыки прекратились. Занятия по рисованию с месье Бертраном нравились Камилль больше всего, ей было жаль, что и от них пришлось отказаться. Однако, по крайней мере, у нее остался запас художественных принадлежностей, поэтому Камилль вполне могла заниматься самостоятельно.

Бабушка послала за мадам Трамбле, которая приехала на поезде из Тулузы. Она учила Камилль готовить и заниматься бытом. Простые традиционные блюда, ничего вычурного. Рассказала, как определить, свежие ли ингредиенты, какие куски мяса использовать для тушения, а какие – для жарки. С прагматизмом женщины, пережившей тяжелые времена, мадам Трамбле показала Камилль окрестности.

– А вот щавель. Не стоит платить за то, что любезно предоставляет мать природа, – наставляла мадам Трамбле. – Он делает вкус супа более пикантным.

Камилль научилась разбираться в грибах, собирать листья одуванчика и щавеля для салата, а также шиповник для чая. Она узнала, как правильно мариновать семена настурции, чтобы использовать их вместо каперсов, и как развешивать пучки трав в погребе для подсушки.

По вечерам бабушка и мадам Трамбле сидели у окна в гостиной, шили и предавались воспоминаниям. Камилль часто слышала, как они разговаривали и смеялись до поздней ночи. Две пожилые женщины уже не относились друг к другу как к хозяйке и служанке, их отношения из формальных превратились в дружеские. Мадам Трамбле уехала, когда сын написал очередное письмо с просьбой вернуться.

Камилль казалось, что бабушка сдалась и окончательно смирилась с тем, что ее семья не сможет выбраться из благородной бедности, – по крайней мере, при ее жизни. После отъезда мадам Трамбле старушка стала угасать, мыслями все чаще возвращаясь во времена молодости. Когда Камилль везла ее в город на маленькой двуколке с запряженным в нее пони, бабушка больше не разражалась горькими тирадами, стоило им проехать мимо шато. Она не сетовала на долги мужа, на бессердечных банковских работников и на то, как не уважает благородное происхождение шато его новый хозяин. Она даже не глядела на свой старый особняк.

Однажды бабушка попросила Камилль свернуть в ворота шато, так как им пора домой. Когда внучка напомнила ей, что особняк им больше не принадлежит, старушка нахмурила брови, пытаясь вспомнить. Ее лицо исказилось от горя, но лишь на мгновение, а затем она выпрямилась с привычным достоинством и больше не выражала никаких эмоций.

После нескольких подобных инцидентов Камилль выбрала иную тактику.

– Мы поедем в шато чуть позже, бабушка, – говорила она. – Сейчас нам нужно съездить в город за покупками.

Или сходить на почту, чтобы отправить важные письма. Или встретить кого-нибудь на вокзале. Неважно, какую отговорку Камилль придумывала, бабушка забывала ее через пару минут.

– Честность не есть добродетель, – согласился отец. – Каждый раз, когда ты напоминаешь бабушке о том, что особняк продан, а ее муж и дети почили, это заново ранит ее.

Шли годы, и бабушка все глубже погружалась в прошлое. Огюст перестал быть лишь фоном в жизни Камилль и взял на себя обязанности по ведению домашнего хозяйства. Он договорился со стариком Фурнье о посадке урожая на небольшом участке рядом с коттеджем в обмен на небольшую часть выручки с продажи. Старый пони умер, и Огюст купил подержанный велосипед, который не нуждался в сене и овсе.

– Не люблю, когда земля пустует, – признался он старику Фурнье. – Посадите тыкву, капусту, маргаритки. Все что хотите.

Спустя несколько лет после переезда в коттедж Огюст перебирал кипу документов, хранившихся в ореховом секретаре бабушки. Там он нашел бумаги, в которых, как ему показалось, говорилось о том, что старушка получила наследство от собственной семьи. Она никогда об этом не упоминала – еще один признак ее стремительно угасающего рассудка.

– Она не говорила о своей семье из-за дедушки, – пояснила Камилль. – Он занял деньги у ее братьев и не вернул. Бабушке было стыдно.

– Но, похоже, ей досталось от матери небольшое наследство, – сказал Огюст. – На следующей неделе я поговорю об этом с нашим адвокатом. Поедешь со мной? Ты никогда не была в Париже, Камилль. Мы попросим мадам Фурнье присмотреть за бабушкой несколько дней.

Первое утро в Париже Камилль с отцом провела, гуляя по берегу Сены и под каштанами на Елисейских Полях, о которых так часто вспоминала бабушка. Они посетили богослужение в Нотр-Даме, а потом Огюст повел дочь полюбоваться витражами Сент-Шапель. Вечером они поужинали в кафе «Англе», которое, по словам отца, когда-то было любимым заведением ее матери.

– Разве мы можем позволить себе это, папа? – прошептала Камилль, глядя на люстры, накрахмаленные белые салфетки и хрустальный фужер, который официант поставил перед ней. «Кир рояль» – так назывался напиток, который заказал отец.

– Не волнуйся, завтра все вернется на круги своя, – ответил Огюст. – Просто я хочу, чтобы моя дочь провела с размахом свой первый вечер в Париже.

– А что мы будем делать завтра? – спросила Камилль.

– Приехав впервые в Париж, ты не должна тратить время в офисе адвоката. Я отвезу тебя в Лувр по дороге на встречу. Он такой огромный, что можно неделю бродить и не увидеть одно и то же дважды.

Камилль никогда раньше не была в музее, за исключением музея в Абвиле, где небольшая коллекция состояла из экспонатов, найденных на раскопках в этом регионе. В Лувре же было представлено искусство со всего мира. Она осматривала залы, уставленные мраморными статуями, оригиналами римских скульптур, которые, как она теперь поняла, некогда украшали сады их замка. Стены были увешаны картинами художников, которые Камилль видела только в книгах об эпохе Возрождения.

А затем, ох, настоящее откровение. Еще картины, но не чопорные портреты генералов на лошадях или женщин в париках и роскошных платьях. Не святые и мученики с тяжелыми веками и пустыми лицами, не благовестники и херувимы. Здесь были пейзажи, написанные грубыми мазками. Золотые поля, проплывающие под ослепительно-голубым небом. Безудержно веселящиеся люди: простые рабочие, мужчины и женщины, танцующие под открытым небом. Тихий канал, мощенный водяной рябью, бросающий блики на стоящие рядом дома. Глядя на эти картины, Камилль ощущала прикосновения солнечных лучей на лице, пританцовывала под веселую деревенскую мелодию, ежилась от прохладного ветра, несущего запах сырости от лодок и причалов. Имена этих художников Камилль раньше не знала. Моне. Ренуар. Сезанн.

Эти картины взволновали Камилль. Вызвали желание помчаться домой и поставить мольберт, чтобы нанести на него цветные мазки, изобразить солнечные блики, колышущуюся пшеницу, буйство ветра, подгоняющего облака.

Затем следующий зал – и еще одно откровение. Фарфор, расписанный одновременно яркими и умиротворяющими цветами. Эти утонченные, искусно выполненные изделия, столь отличные от свободных и радостных картин, которыми Камилль любовалась десять минут назад, восхищали ее не меньше.

Табачные пузырьки из прозрачного стекла размером с большой палец, изнутри расписанные детальными миниатюрами. Ширмы с изображениями богов и богинь в парящих одеяниях. Фарфоровые изделия ярких, но в то же время приглушенных тонов, украшенные цветами, мифическими животными и витиеватыми облаками. Некоторая керамика была строгой, покрытой однотонной глазурью, но от этого не менее изысканной: однородный цвет подчеркивал изящество форм.

Камилль стала узнавать разные вариации одной и той же сцены. Восемь фигур окружили урну. Это боги и богини? Фарфоровая статуэтка женщины в развевающихся одеждах поднималась на облаках к луне. Вырезанные из слоновой кости мужчина и женщина, идущие по мосту из птиц и облаков. Камилль понимала суть европейского искусства, знала о значении лилий и голубей, снопа пшеницы и синего цвета. Однако здесь скрытый смысл образов не давал покоя. Их значения были загадкой, которую она не могла разгадать. Если бы Камилль могла подобрать ключ к этой чудесной таинственной истории.

– Вижу, вы знаток китайского искусства, – раздался голос рядом с Камилль. Обернувшись, она увидела улыбающееся лицо женщины средних лет в голубовато-сером наряде. Из-под ее шляпы выглядывали каштановые кудри.

– Вовсе нет, – ответила Камилль. – Я впервые вижу нечто подобное. У моей бабушки было несколько китайских предметов искусства, но теперь понимаю, что они даже близко не были так хороши, хотя и были яркими и большим.

– Возможно, это была европейская имитация китайского фарфора, – пояснила женщина.

– Похоже, вы очень хорошо разбираетесь в этом, мадам.

– Я работаю в магазине, где продается китайский антиквариат, – женщина порылась в сумочке и протянула Камилль визитку. – Раньше мне просто нравилось любоваться китайским искусством. Теперь же я знаю историю, значение и особенности изготовления каждого изделия. Это делает их еще более прекрасными.

У входа в выставочный зал послышалось шарканье. Камилль обернулась. Там стояли девушка и юноша. Оба китайцы. Их черты лица были так похожи, что не составило труда догадаться – они родственники. Молодые люди мельком взглянули на Камилль, а затем обратили все свое внимание на женщину.

– Вот ты где, Дениз, – сказала молодая китаянка. – Нам уже пора.

Женщина кивнула Камилль на прощение. Эти трое покинули выставочный зал. Звук их шагов постепенно стих. Камилль невольно задумалась о том, что же связывало эту троицу. Женщина сказала, что работает в китайском антикварном магазине. Камилль взглянула на визитку в своей руке.

«“Пагода”. Луи Дэн, владелец».

В тот вечер за ужином, на этот раз в простой брассерии[14] Камилль оживленно рассказывала отцу о картинах импрессионистов и выставочном зале, заполненном предметами китайского искусства. Ее слова вызвали у Огюста одну из его редких искренних улыбок.

– Тогда мне есть что тебе показать, – вдруг произнес отец, – как только вернемся домой и бабушка уснет.

Огюст положил свою руку поверх ладонь Камилль, что делал очень редко.

В середине следующего дня, когда Огюст и Камилль сошли с платформы Нуаель, солнце все еще ярко светило. Огюст заметно устал и опирался на трость. Камилль несла их сумки, беспокоясь о том, как отец сможет в таком состоянии добраться до коттеджа. Но, выйдя из здания вокзала, они увидели старика Фурнье с его ослиной повозкой.

– Жена послала меня за вами, – пояснил он, – чтобы вы точно не опоздали к ужину.

Дома пахло свежеиспеченным хлебом, а улыбка мадам Фурнье свидетельствовала о том, что присмотреть за старой графиней ей не составило труда. Воодушевленная очевидной веселостью Камилль, за ужином бабушка была в приподнятом настроении, устремив слабовидящий взор вдаль.

– Париж, Париж, – бормотала старушка, поднимаясь по лестнице. Даже сейчас она отказывалась опираться о перила, поэтому Камилль осторожно поддерживала ее за локоть. – Я любила прогуливаться по этим великолепным аллеям, когда цвели каштаны. Тогда-то твой дедушка впервые меня и увидел. Я гуляла со своими родителями под навесом из цветов. Платье, я помню его до сих пор: розовое в кремовую полоску с ниспадающими кружевами на лифе.

Когда Камилль покинула комнату бабушки, Огюст пригласил ее к себе. Он убрал масляную лампу и книги с большого сундука, стоявшего у кровати, и открыл крышку. Внутри оказались глубокие лотки, разделенные на секции разного размера. Он протянул Камилль какой-то предмет. Нечто твердое, завернутое в ткань.

Она развернула его и ахнула. Невероятная красота.

– Это… китайский фарфор?

– Из Запретного города[15] в Пекине, – кивнул отец. В его голосе сквозила горькая ирония. – Военные трофеи.

Один за другим Огюст доставал из сундука свои сокровища. Они с Камилль аккуратно разворачивали их и раскладывали на кровати. Она почувствовала легкое головокружение. Статуэтки, вырезанные из нефрита и кораллов, табачный пузырек, сделанный из одного большого граната, набор животных из слоновой кости. Фарфоровые чаши и кувшины, вазы с перегородчатой эмалью, такие блестящие, будто бы инкрустированные драгоценными камнями. В деревянной шкатулке хранился головной убор с цветами, сделанными из кораллов и бирюзы. На стеблях из золотой проволоки порхали бабочки, крылья которых были вырезаны из ярко-синих перьев зимородка. Набор из восьми маленьких тарелочек, на каждой их которых изображены причудливые сцены с людьми и животными.

Они сидели друг напротив друга: Камилль – на турецком ковре, прислонившись спиной к стене, отец – в кресле. В свете лампы черты лица Огюста смягчились, он стал выглядеть моложе. Точно так же, как на свадебных фотографиях, когда его смеющиеся глаза были прикованы к лицу матери.

– Почему ты не показал мне их раньше? – Камилль повертела чашу в руках и поднесла ее к лампе. Свет заиграл на полупрозрачных стенках, фарфор был чуть толще яичной скорлупы.

– Я вернулся домой и узнал, что твоя мама скончалась. А многие из этих вещей, – Огюст указал на сокровища, лежащие на кровати, – предназначались ей. Не было смысла доставать их.

Воспоминания были слишком болезненными: о жене, о боевых действиях в Китае. Впервые Огюст открыл сундук, когда банк выставил шато и прилегающие к нему владения на аукцион. Он договорился с управляющим банка о покупке коттеджа, чтобы и его не выставили на торги. Огюст выручил деньги с продажи длинной нити жемчуга – каждый размером с лесной орех. Жемчуга, который, как он надеялся, будет сверкать на шее жены, а затем на Камилль в день ее свадьбы.

– Все это время, – проговорила Камилль, – я думала, что коттедж принадлежит бабушке. Управляющий банком сказал ей, что одного шато достаточно для погашения долгов и продавать коттедж не нужно.

За эти годы Огюст ни разу не сказал теще, что дом принадлежит ему, даже когда она вела себя оскорбительно и бесцеремонно по отношению к нему.

– Не было необходимости поднимать эту тему, – сказал Огюст. – Мы все – семья. И она – твоя бабушка, она заслужила заботу и уважение. В конце концов, это все достанется тебе, Камилль.

Однако Огюст не заложил и не продал больше ни одного сокровища. Сундук был заперт до тех пор, пока не наступили тяжелые времена.

– Теперь же, после посещения нашего юриста и управляющего банком, – продолжил он, – стало ясно, что наши дела плохи. Оказывается, в наследство от семьи твоей бабушке достало всего несколько вещиц, представляющих сентиментальную ценность. Поэтому мне придется продать часть китайского антиквариата в ближайшее время.

Камилль поставила чашку обратно на кровать и взяла в руки другой предмет, флакончик из слоновой кости размером не больше огарка свечи. Его окружала резьба: женщина в платье с длинными струящимися рукавами тянулась к небу, ее ноги парили над землей. На заднем плане покачивались крошечные сосны, а клубящиеся облака двигались навстречу полной луне.

– Мне бы так хотелось сохранить все это, – сказала Камилль. – В Лувре была ваза с подобной сценой. Я бы хотела узнать ее историю.

– Оставь что-нибудь себе.

Склонившись над кроватью, Камилль оглядела все эти изящные предметы и выбрала простой белый кувшин с крышкой. Затем они вместе с отцом осторожно завернули остальные сокровища, убрав их в сундук. Масляная лампа и книги вернулись на свое место.

В своей комнате Камилль поставила кувшин на комод. Из всей отцовской коллекции он казался самым простым и, судя по всему, стоил меньше всего. Отец немного потеряет, если она оставит кувшин себе. Камилль взяла его в руки – округлые формы были немного шершавыми, но в то же время приятными на ощупь. Она так нуждалась в утешении, думая о неизбежном угасании бабушки.

В последний год жизни бабушки Камилль исполнился двадцать один. Бывали моменты, когда старая графиня просыпалась с ясным взором, четкой речью и полным осознанием своей прошлой и настоящей жизни. В эти редкие мгновения она не жаловалась на утраченный титул и богатство, а просто принимала как факт.

– К тому времени, как я вышла замуж за твоего деда, семья Бомарше уже не была богата.

Камилль пришла забрать у бабушки тарелку с ужином и, заметив, что старушка внятно и доходчиво излагает свои мысли, присела рядом с ее кроватью. Такие моменты стали крайне редки.

– Я старалась быть осторожнее с деньгами, – продолжила бабушка, – а твой дед – нет. Например, эта чудовищная картина. Ненавижу, когда она смотрит на меня свысока.

Она указала на картину, написанную маслом, в роскошной позолоченной раме, на которой дед Камилль стоял с хлыстом в одной руке, а другой держал за поводья гнедую лошадь. На заднем плане виднелись шато и сады.

– Это работа выдающегося художника Каролюса-Дюрана, – пояснила бабушка. – Мы не могли себе ее позволить, но твой дед заплатил ему из последних денег. Он даже дал этому человеку надбавку, просто чтобы сделать красивый жест. Вскоре после этого твой дед начал брать кредиты в банке под залог шато.

– Может быть, мне убрать картину, бабушка? Чтобы она на тебя не смотрела. – Камилль встала со стула рядом с бабушкиной кроватью.

– Сиди, сиди. В этом нет необходимости. – Графиня потянулась и взяла Камилль за руку. Когда ум бабушки был ясным, она была ласковой и чуткой, вся горечь испарялась, а ссоры прекращались.

– Хочу, чтобы она напоминала мне о том, как бесполезно держаться за мир, которого больше не существует. А вот эту картину я люблю больше всего. – Бабушка указала на небольшую акварель в рамке, стоявшую на столе рядом с ней. На этой картине Камилль много лет назад изобразила коттедж в весеннее время, яблоневые лепестки парили в воздухе.

– Мы должны были позволить тебе продолжить заниматься рисованием. Ты очень талантлива.

– Все в порядке. Я стала рисовать намного лучше, просто практикуясь самостоятельно. – Камилль погладила бабушкину руку. – Каждый раз, когда отправляюсь за грибами и ягодами, я беру с собой альбом для зарисовок.

– Камилль, выходи замуж за человека, который сможет о тебе позаботиться, – сказала бабушка, – и, если сможешь, найди способ зарабатывать на жизнь своим трудом.

– Зарабатывать себе на жизнь? – в недоумении переспросила Камилль. Бабушка никогда раньше не поднимала этот вопрос.

– Не знаю точно, чем ты могла бы заниматься, – она крепко сжала руку Камилль пораженными артритом пальцами, – но Франция меняется, моя дорогая. Особенно для таких людей, как мы. Война ведь закончится.

– Я умею готовить, – сказала Камилль. – Мадам Трамбле меня всему научила.

– Из-за моей гордыни ты не смогла завести друзей и была так одинока, – продолжала бабушка. – Выйди замуж за фермера, сапожника или жандарма. За доброго и честного человека, для которого твое счастье и благополучие будут важнее гордыни. За того, кто не разочарует тебя, как разочаровал меня твой дедушка, когда нашей семье так нужны были деньги. Но все же, признаюсь, в остальном я была счастлива с ним.

– Потому что он очень тебя любил, бабушка.

– Скажу по секрету, – фыркнула старая графиня, – от любви его было мало толку. Он оставил нашу семью без гроша в кармане. Тем не менее я была счастлива просто потому, что твой дедушка был рядом. Я любила его. Счастье – это не быть любимым, а любить.

Бабушка медленно закрыла глаза. Камилль положила голову на подушку и почувствовала, как бабушкина рука нежно гладит ее по волосам, услышала тихий голос, напевающий колыбельную. Когда Камилль поняла, что бабушка уснула, она на цыпочках вышла из комнаты.

На следующее утро Камилль поехала на велосипеде за священником. Бабушка умерла во сне. Казалось, она просто забыла проснуться. То, что графиня скончалась во сне, было благословением, и Камилль это знала. На глаза навернулись слезы. Весна еще никогда не была такой прекрасной и скоротечной, а великолепие ароматов и ярких красок цветов и побегов не проходило так быстро. Камилль проехала на велосипеде мимо шато, не желая даже смотреть на него. Слишком сильно оно напоминало о бабушке и собственном детстве. Пусть Камилль и часто вспоминала вечера в розовом саду, кружевные скатерти и домашний лимонад, игры в буль[16] и крокет, но по-настоящему она никогда не была счастлива в этом доме. В его стенах между отцом и бабушкой все время царило напряжение.

Камилль поняла, что не чувствует горя в его чистом виде. Она скорбела по бабушке, но в то же время испытывала облегчение. Камилль очень любила бабушку и нещадно ругала себя за подобные мысли. Но все же старая графиня была тяжелым и глубоко несчастным человеком.

Они провели простые похороны в маленькой церкви Успения Пресвятой Богородицы. Приглашать никого не пришлось, весь город узнал и пришел выразить свое почтение. Мадам Дюмон, жена почтмейстера, положила на гроб белую лилию. За стенами церкви весенний ливень оросил землю.

– Месье Барбье, Камилль, – обратилась к ним мадам Дюмон, – я испекла пирог, а еще у нас есть настоящий кофе. Заглянете в гости? Как раз переждете дождь.

Камилль неуверенно посмотрела на отца, который тут же кивнул.

– Замечательно, – сказала мадам Дюмон. – Эдуар, подержи зонтик над Камилль, чтобы она не промокла.

Сын мадам Дюмон смотрел на Камилль из-под длинных ресниц. Эдуар был одним из тех юношей, с которыми бабушка не разрешала ей разговаривать ни в церкви, ни на улице, ни даже на почте, где он работал вместе с отцом. Но бабушки больше нет.

Эдуар сделал предложение Камилль спустя полгода. Рождество она с отцом праздновала в доме семьи Дюмон, где мадам Дюмон почти весь ужин уговаривала их скорее назначить дату свадьбы, чтобы она могла договориться со священником. Однако в начале нового года Эдуара призвали в армию. Он сразу же поступил на службу.

Эдуара убили в первую неделю пребывания в Вердене.

На похоронах Камилль стояла между месье и мадам Дюмон.

– Все восхищались твоей стойкостью, – сказал ей отец, когда они вернулись из церкви. – Как ты вела мадам Дюмон от могилы, сдерживая слезы, чтобы не причинить ей еще больше боли.

Камилль ничего не ответила. Отцу незачем знать, что она скорбит по Эдуару не больше, чем по любому другому юноше, погибшему на войне. В течение нескольких месяцев после смерти бабушки его добрые карие глаза с длинными ресницами и внимание отвлекали Камилль от горестного оцепенения. Вечером, перед уходом на фронт, Эдуар попытался пылко поцеловать ее. Камилль не стала сопротивляться, ведь он мог не вернуться домой живым. Она покорно отвечала, когда язык Эдуара раздвигал ее губы, его руки шарили по блузке. Он прижал ладонь Камилль к своему паху, тихо застонал, а потом ушел прочь в темноту. На следующее утро она видела Эдуара на вокзале, где он, казалось, стыдился даже в глаза ей взглянуть.

Через некоторое время Камилль попыталась воссоздать в памяти лицо Эдуара, но ничего не вышло. Все, что она помнила, – его спина и плечи, когда он садился в поезд, и рука мадам Дюмон, крепко сжимающая ее ладонь в тот момент.

В июне, спустя четыре месяца после похорон Эдуара, Камилль и Огюст отправились на могилу бабушки, чтобы исполнить свой последний долг. Отпевание прошло в их любимой маленькой церкви в Нуаеле, но старая графиня была похоронена рядом с мужем в приморском городке Ле-Кротуа, на территории величественного монастыря Климента Папы Римского. Постоянно занятой из-за войны каменщик наконец-то вырезал имя бабушки на надгробии – внушительном памятнике из черного гранита, увенчанном фамильным гербом. Эпитафия покойного графа, все его имена и титулы занимали так много места, что хватило только на одну скромную строчку для бабушки.

Элизабет-Амандин, графиня де Бомарше

(1840–1915)

– Бабушка часто говорила, что более или менее сносным жизнь в коттедже делали розы «Глуар де Дижон», который росли у нее под окном. – Камилль наклонилась и положила те самые цветы на могилу. – Жаль, что мы не смогли вырезать на камне больше слов. А ведь так хотелось сказать, что она была любима.

– В каком-то смысле это и сказано на ее надгробии. – Отец обнял Камилль за плечи. – Имя Амандин означает «горячо любимая».

Когда Камилль сошла с поезда в Нуаеле, она заметила, как сильно устал ее отец. В течение последнего года Огюсту нездоровилось. У него все время что-то болело. Камилль была слишком занята уходом за бабушкой и поняла, как сильно он ослаб, только после ее смерти. От станции до коттеджа – добрых сорок пять минут пешком. Камилль надеялась, что отец справится, если они будут идти не спеша.

– Капитан Барбье? – вежливо поздоровался мужчина. Темные волосы заблестели в свете заходящего солнца, когда он приподнял фуражку.

– Да, это я, – кивнул Огюст, обернувшись.

Мужчина отдал честь.

– Меня зовут Жан-Поль Руссель. Мадам Фурнье попросила меня подвезти вас домой.

Мужчина слегка поклонился Камилль, а когда выпрямился, она сразу же его узнала. Она видела его в огороде шато, когда они еще были детьми. Это тот самый помощник Бастьена, «маленький ублюдок», который сбежал и которого Бастьен назвал никем. Глаза Жан-Поля были бледно-голубого цвета и контрастировали с темными бровями и усами. Таких глаз Камилль никогда не видела.

Они пошли за Жан-Полем к повозке с осликом, стоявшей через дорогу от железнодорожной станции. Во время ходьбы он слегка прихрамывал.

– Знакомая повозка, – заметил Огюст, – и ослик тоже.

Он погладил животное по носу.

– Все в округе знают повозку и ослика старика Фурнье, – с улыбкой ответил Жан-Поль. – Я помню его еще осленком.

Говоря эти слова, он улыбнулся именно Камилль, чью руку крепко сжимал, помогая забраться в повозку. Она устроилась на груде мешков и с облегчением прислонилась к деревянному бортику. Как же хорошо, что отцу не придется идти пешком.

– Вы родом отсюда? – поинтересовался Огюст, устраиваясь на сиденье рядом с Жан-Полем.

– Да, но я покинул Нуаель, как только стал достаточно взрослым, чтобы записаться в армию.

В начале войны Жан-Поль был ранен в одном из первых сражений при Марне. Демобилизовавшись из-за больной ноги и потери слуха на одно ухо, он решил вернуться в Нуаель. Камилль прислушивалась к разговору мужчин: от новостей о войне до урожая этого года.

– Я хорошо разбираюсь в техническом оборудовании, – сказал Жан-Поль. – Я подал документы на Северную железнодорожную станцию, чтобы стать учеником механика, а пока жду ответа, занимаюсь сельскохозяйственными работами.

– На железных дорогах сейчас не хватает рук, – согласил Огюст. – Они не посмеют отказать храброму ветерану. У вас есть все шансы.

Добравшись до дома, Жан-Поль отказался от предложения Огюста выпить вместе.

– Но если позволите, я как-нибудь загляну к вам, чтобы поговорить об армейской жизни и послушать ваши истории, месье.

На этот раз, когда Жан-Поль улыбнулся Камилль, она улыбнулась в ответ.

Жан-поль был принят на Северную железнодорожную станцию. Он сообщил об этом Огюсту и Камилль, когда приехал к ним с визитом, первым из многих за то лето.

– Мне всегда нравились поезда, – поделился Жан-Поль. – Меня научат ремонтировать локомотивы и другие механизмы.

Жан-Поль стал постоянным и весьма полезным гостем. Он пропалывал грядки, забирался на стремянку для сбора фруктов, даже дрова рубил. Он всегда почтительно общался с Огюстом и был столь же вежлив с Камилль. Без лишних разговоров все поняли, что Жан-Поль ухаживает за ней.

– Жан-Поль очень трудолюбив, – однажды днем сказал Огюст. Он весь день пролежал в постели и почти ничего не ел. Камилль поставила чашку чая на прикроватную тумбочку.

– Ты что-нибудь знаешь о его семье, Камилль? Твой Эдуар принадлежал к семейству Дюмон. А что насчет Жан-Поля?

– Он не рассказывал ни о своем прошлом, ни о семье, – покачала головой Камилль. – Жан-Поль сирота.

– Этот мужчина сражался за свою страну. – Огюст казался задумчивым. – И работа на железнодорожной станции – это надежно. Конечно, не аристократ, которого хотела для тебя бабушка, но, кажется, он достойный человек.

Они оба знали, что, к сожалению, после окончания войны возникнет острая нехватка пригодных для брака мужчин, как трудоспособных, так и нет.

– Я не хочу торопить тебя с таким важным решением, Камилль, – произнес отец, – но мне было бы спокойнее, выйди ты замуж до того, как меня не станет.

Услышав звук открывающейся кухонной двери, Камилль поспешила спуститься на первый этаж. Жан-Поль принес картошку, которую накопал в саду, и спускал ее в погреб.

– Ты не обязан это делать.

– Мне нравится заниматься садоводством, – отмахнулся Жан-Поль, а затем куда серьезнее добавил: – Капитану Барбье сейчас нездоровится. Позволь мне помочь.

После того как Жан-Поль закончил работу в огороде, Огюст спустился вниз. Он настоял на том, чтобы Жан-Поль отдохнул и посидел с ними перед садовым домиком. Камилль вынесла поднос с напитками: пиво для мужчин и лимонад для себя.

К садовому домику можно было пройти от дома через огород по извилистым дорожкам между цветами и грядками. Огюст сам построил его вскоре после их переезда. Камилль подозревала, что он сделал это для того, чтобы иметь возможность хоть где-то спрятаться от бабушки. Сад находился достаточно близко к дороге, и Огюст мог наблюдать за проезжающими мимо повозками и людьми. Иногда он приглашал кого-нибудь из соседей выпить.

Огюст часто засыпал в саду после бокала пива. Именно в такие моменты Камилль видела, как быстро угасает ее отец. Сгорбленный и исхудавший, он выглядел не на пятьдесят, а на восемьдесят. Его лицо было болезненно-бледным, а руки тряслись.

– У него часто бывает отдышка, Камилль, – сказал Жан-Поль, возвращаясь вместе с ней на кухню. – Может быть, ему сходить к врачу?

– Папа отказывается. Говорит, что уже посещал доктора в Париже, и поделать ничего нельзя.

Голова Огюста поникла, а дыхание замедлилось. С таким же успехом можно было представить, что Камилль и Жан-Поль в садовом домике наедине.

– Пойдем, – сказала Жан-Поль, – прогуляемся. До фермы семьи д’Амерваль и обратно.

– Хорошо.

Жан-Поль улыбнулся и взял Камилль за руку.

– Я знаю, что ты была помолвлена, – начал он, – но твой жених погиб.

– Эдуар Дюмон, – ответила Камилль. – Хотя я подозреваю, что он не был готов к женитьбе. Его мать и война поторопили события. Эдуар умер через несколько недель после призыва на фронт, под Верденом.

– Эдуар Дюмон, – задумчиво повторил Жан-Поль. – Все никак не могу вспомнить, как он выглядел.

– Зато я хорошо помню нашу с тобой первую встречу, – сказала Камилль.

И тут же пожалела об этом, когда черты лица Жан-Поля ожесточились, а глаза сузились. Что-то в его взгляде заставило ее поспешно отказаться от своих слов.

– Но я не уверена. Ты, наверное, ходил в школу для мальчиков, а мы, девочки, видели тебя только издалека в учебные дни.

– Они держали нас, мальчиков и девочек, отдельно, чтобы избежать неприятностей. – К облегчению Камилль, он улыбнулся. – Но я помню, как ты шла в школу, Камилль, в белом платье с рюшами и голубыми лентами.

Она никогда не надевала в школу белое платье. Жан-Поль вспоминал тот день в огороде. Он не знал, что она тоже запомнила тот день и того тощего мальчика с грязными коленками. Жан-Поль не хотел, чтобы ему об этом напоминали. И разве Камилль могла его в этом винить? Она почувствовала прилив сочувствия к мальчику, который, как ей казалось, все еще находился внутри этого взрослого мужчины. Камилль хотела дать ему понять, что он вовсе не «никто».

На полях семьи Д’Амерваль близ коттеджа Барбье рос ячмень. В первый год войны только их старший сын был призван в армию, поэтому они смогли собрать урожай. Весной д’Амервали засеяли поле, несмотря на то что в результате воздушной атаки посреди него осталась воронка и был поврежден амбар. Но теперь в семье остались только женщины, и они перестали заниматься урожаем, который кормил их столько лет.

Дверь амбара со скрипом отворилась. Она держалась на ржавых петлях. Стена справа от входа была сильно обгоревшей, а часть крыши над ней обрушилась, превратившись в груду обугленных досок.

– К счастью, другая часть крыши уцелела, – сказала Жан-Поль. – И солома тут хорошая и сухая.

Он сел и похлопал по месту рядом с собой.

Камилль не хотела туда садиться, но и обижать Жан-Поля у нее тоже желания не было. Поэтому с нервной улыбкой она устроилась рядом и прижала колени к груди. Он накрутил прядь волос Камилль на палец и аккуратно потянул за нее.

– Посмотри на меня и на себя, – задумчиво проговорил Жан-Поль, – ты внучка графини.

Он и раньше целовал Камилль, но только в щеку в знак приветствия или прощания или слегка в губы. Теперь Жан-Поль целовал ее пылко, засовывая язык ей в рот и прижимая ее тело к соломе. Его руки скользнули по бедрам Камилль.

– Жан-Поль, пожалуйста, нет, – сказала она, отвернувшись. – Мы не должны делать этого.

– Ты занималась этим с Дюмоном? – усмехнулся он.

Камилль покачала головой, а Жан-Поль рассмеялся.

– Значит, я у тебя первый. – Он раздвинул ее ноги коленом. – Перестань притворяться, будто не хочешь этого, Камилль. Каждая деревенская девчонка знает, для чего используется этот амбар.

– Я этого не знала, Жан-Поль. Я не в курсе того, в чем сведущи другие девушки. – Камилль боролась, пока он прижимал ее к земле с торжествующей улыбкой.

– Именно это мне в тебе и нравится, маленькая графиня, – сказал он. – Строишь из себя недотрогу, ведешь себя так целомудренно, но это ведь неправда, да? Иначе бы ты не согласилась пойти со мной сюда, не так ли?

И пока Жан-Поль наваливался на нее и кряхтел, все, о чем Камилль могла думать сквозь острую боль, когда сопротивлялась, а затем сдалась: подтолкнула ли она Жан-Поля к этому? Это она дала ему повод? Это ее вина?

– Ну вот видишь, – весело сказала он, скатившись с Камилль, – ты перестала сопротивляться и даже получила удовольствие. Пойдем и скажем твоему отцу, что мы женимся. А если он посчитает, что я недостаточно хорош, то дай ему понять, что для других мужчин ты непригодна.

Глава 3

Шанхай, 1907 год

Первая Жена Луи не возражала, когда дедушка Дэн объявил о намерении открыть магазин в Париже. Обычно она не скупилась на эмоции и выражение собственного мнения, но в этот раз сдержанно промолчала, услышав, что ее муж и младший сын уезжают на десять или больше лет в чужую страну и будут возвращаться в Шанхай лишь время от времени. Первая Жена происходила из семьи торговцев и не сомневалась, что это решение пойдет на пользу бизнесу семьи Дэн. Образ ее мышления был таким же традиционным, как и ее припудренное рисовой пудрой лицо и нарисованные брови.

– Процветание нашей семьи стоит на первом месте, – сказала Первая Жена. – И если мы должны открыть бизнес в Европе, то, очевидно, доверить его можно только члену семьи. Дедушка Дэн оказал моему мужу честь своим доверием.

Если бы мнение Полин имело хоть какое-то значение, она бы умоляла дедушку Дэна позволить Тео остаться в Шанхае. Брат нашел ее плачущей в уголке сада. Полин спряталась от посторонних глаз между кустом азалии и бамбуком.

– Мне даже поговорить будет не с кем, если ты уедешь, – всхлипывала она. – А кто будет запрещать прислуге меня наказывать? Разве ты не можешь сказать дедушке, что не хочешь ехать во Францию?

– Он не передумает, – ответил Тео. – Дедушка вынашивал этот план много лет. Именно поэтому меня отправили во французскую миссионерскую школу. Кроме того, я мечтаю увидеть Францию.

– Я покончу с собой, – отрезала Полин и вытерла нос рукавом. – Прыгну в колодец, и мой призрак будет веками мучить всех, кто живет в этом доме.

Тео рассмеялся и нежно потрепал ее косичку.

– А твоему призраку не надоест столько лет болтаться у одного и того же колодца?

Спустя несколько дней Первая Жена послала за Полин. Та тут же поспешила в ее покои, мысленно готовясь к наказанию. Огромная комната служила одновременно спальней и гостиной, на побеленных стенах не было ничего, кроме пары свитков с ирисами и орхидеями в акварели. Первая Жена отдыхала на кушетке, щеки ее порозовели от самодовольства.

– Твой дядя забирает тебя во Францию, – проговорила она. – Ты будешь заботиться о моем муже и сыне, содержать дом в порядке в этой варварской стране.

Первая Жена почти мурлыкала при мысли о том, что от Полин можно избавиться.

Будь Полин мальчиком, дядя мог бы официально взять ее под опеку. Будь Первая Жена более великодушной, она бы относилась к ней как к собственному ребенку, пусть и не родному. Но Полин – всего лишь плод любви младшего брата Луи и его любовницы, очень дорогой проститутки. Пара погибла в автомобильной катастрофе, когда их дочь была совсем маленькой.

Полин знала, что Первая Жена искренне надеялась напугать ее перспективой жить в чужой стране, поэтому она, опустив голову, смотрела на свои рваные текстильные туфли. Полин изо всех сил пыталась скрыть, как она счастлива внезапному отъезду. Она будет со своим дядей и Тео, единственными, кто обращает на нее внимание. Она будет жить вдали от злобных взглядов Первой Жены, вдали от пощечин главной экономки. В стенах поместья Дэн не было ничего, о чем она бы скучала после отъезда.

Едва покинув покои Первой Жены, Полин тут же побежала в комнату Тео.

– Я еду во Францию с тобой! – воскликнула она. – Твоя мама уже распорядилась, чтобы повар научил меня готовить любимые блюда твоего отца. Я должна записать все рецепты.

Эта новость привела Тео в восторг.

– Я говорил отцу, что мне будет одиноко во Франции, где нет знакомых моего возраста. И ты оказалась единственной, кого семья согласилась отправить с нами. – Он очевидно подтрунивал над Полин, но она даже не подумала обижаться. – А может, богиня милосердия вмешалась и заставила отца пожалеть меня.

Несмотря на слова Тео, Полин знала, что едет во Францию, потому что он попросил.

– Спасибо. Я так тебе благодарна. – Полин опустилась на колени и коснулась лбом пола.

Первая жена была бесконечно рада такому повороту событий. Она никогда не обращалась к Полин по имени и не хотела брать на себя ответственность за воспитание чужого ребенка.

– Мой муж не отправил эту девчонку в детский дом, – часто говорила Первая Жена, – лишь потому, что его непутевый младший брат на смертном одре умолял нас оставить ее. И мой муж оказался единственным, кто согласился. Он не хотел, чтобы умирающий проклял нашу семью.

Сама Первая Жена ехать во Францию не собиралась. Она не хотела менять уют своего двора на тяготы жизни в чужой стране. Могла ли она обеспечить себе достойную жизнь в Европе? Даже дипломаты, командированные заграницу, оставляли жен и дочерей в безопасности – дома в Китае.

Пришло время прощаться. Все собрались на площадке перед домом, где стояли паланкины и тележки с багажом, готовые отправиться на пристань. Тео и Луи встали на колени перед дедушкой Дэном и коснулись лбами земли. Затем Тео сделал то же самое перед матерью. Стоя вместе со слугами, пришедшими посмотреть на проводы, Полин не могла отделаться от мысли, что Первая Жена, хоть и выглядела опечаленной, испытывала облегчение в связи с отъездом младшего сына.

Во время многомесячного путешествия из Шанхая в Марсель Полин и Тео общались только друг с другом. С ними на борту парохода находилась горстка китайцев, таких же торговцев, как и ее дядя, которым было поручено открыть свое дело в Европе. Луи с нетерпением ждал вечера, чтобы сыграть с новыми знакомыми в маджонг, но, как только корабль вышел в открытое море, его подкосила морская болезнь, и он едва мог встать с койки.

Экипаж корабля состоял из французов, и они были в восторге от Тео, китайского юноши, который прекрасно, хотя и довольно формально, говорил по-французски. Корабельный стюард познакомил их с коком, который готовил простой бульон для дяди. Но иногда от одной лишь мысли о еде Луи выворачивало наизнанку.

– Я поем, как только смогу, – сказал он, не потрудившись повернуться. – Идите на свежий воздух и поиграйте.

Предоставленные сами себе, Тео и Полин каждый день носились по палубе. Как только корабль оказался под палящим солнцем Индийского океана, они быстро поняли, что внутри прохладнее. Осмотревшись, Тео и Полин обнаружили уголок, который, похоже, никто не использовал, с парой стульев из гнутой древесины и небольшим столиком.

Тео достал колоду карт. Они были как новые, да еще и с позолотой. Тео и Полин очень любили соревноваться в построении карточных домиков. Покачивающийся корабль еще больше усложнял состязание. Тео никогда не расстраивался, если домик Полин падал и заодно сбивал его постройку. Он просто смеялся.

– Вы когда-нибудь играли в настоящие карточные игры? – спросил кто-то на китайском. Подняв глаза, Тео и Полин увидели молодого человека лет двадцати с небольшим. Он поклонился с преувеличенной вежливостью, даже как-то насмешливо.

– Меня зовут Ма. Я помощник управляющего в парижском филиале «Универмага каменных изделий Вэньчжоу», который скоро откроется.

– Дэн Таолин, – представился Тео. – А это моя двоюродная сестра, Баолин. Мой отец собирается открыть антикварный магазин в Париже.

– Я сразу догадался, что вы родственники, – сказал Ма. – Очень похожи. Та же форма лица, те же скулы.

Кожа Ма была рябой, лицо тонкое и заостренное.

– Нам все время говорят, что мы похожи на бабушку, – вежливо ответил Тео.

– Сыграем в карты? – предложил Ма. – На пенни. Вы знаете, как играть в «Двадцать одно»? Кто ближе всех подойдет к двадцати одному очку, не переходя за его пределы, тот выигрывает.

– Нет. Я не использую эти карты для игр, – сказал Тео. – От перетасовки они теряют прочность.

– Тогда как-нибудь в другой раз, – сказал Ма, пожал плечами и ушел.

В шанхае Полин была на домашнем обучении. Большой зал в доме использовался в качестве классной комнаты. Семья Дэн нанимала репетиторов для сыновей. Девочки и дети слуг могли сидеть в конце класса и тихо слушать учителя Чэна. Дядя хотел, чтобы Полин освоила азы письма и арифметики, поэтому ее освободили от дневных обязанностей и разрешили посещать уроки после обеда.

На корабле Тео взял на себя обязательство быть учителем для Полин. Они оба хотели, чтобы она улучшила знание французского языка до того, как корабль пришвартуется в Марселе. Тео говорил с Полин по-французски, переходя на китайский только в тех случаях, когда не мог объяснить значение слов жестами или указать на предмет. Тео обучил Полин алфавиту. Ей показалась довольно странной система, в которой вместо иероглифов использовались буквы, обозначающие звуки и объединяющиеся в слова.

– В этом и заключается главная особенность западных языков, – объяснил Тео. – Слова можно просто произносить, а не запоминать четыре тысячи символов. Поэтому если ты знаешь, как произносится слово, то узнаешь его на письме. И наоборот. Ну, в большинстве случаев.

Экипаж корабля вскоре понял, что Тео учит Полин говорить по-французски, и все они развлекались тем, что запоминали с молодыми людьми детские песенки. Они разучили «Жаворонок, славный жаворонок»[17] и «Братец Жак»[18]. Еще месяц назад Полин сторонилась бы таких незнакомцев, с их странными носами и волосами столь удивительных оттенков. Она привыкла к миру, обнесенному стенами дворов. Полин выходила за его пределы несколько раз, да и то на рынок с пожилой служанкой, которой нужно было помочь донести свертки.

С каждым днем корабль все дальше уплывал от Китая, прочь от стен прежней жизни. Но только стоя на палубе рядом с Тео и любуясь Суэцким каналом, Полин вдруг осознала: мир внутри этих стен больше не властен над ней.

В течение первых недель пребывания в Париже они втроем жили в семейном пансионе, пока дядя искал здание, подходящее и для магазина, и для проживания. Иногда Тео и Полин ходили вместе с ним, осматривая одно помещение за другим, в сопровождении агента по недвижимости и переводчика, нанятого через китайское консульство в Париже. Зачастую к ним присоединялись один-два человека из небольшой парижской общины китайских торговцев, которые хотели познакомиться с новоприбывшими.

Дяде потребовался всего месяц, чтобы найти подходящее здание.

Едва сдерживая восторг, Полин и Тео стояли на пороге дома номер 53 на Лиссабонской улице, пока Луи отпирал дверь. Они вошли в помещение с высокими потолками. Огромные, во всю стену, окна выходили на оживленную улицу. Деревянные полы были старыми, мощенными широкими досками из того же дуба, что и гладкие столбы и балки на потолке. В помещении не было ничего, кроме длинной стойки с мраморным покрытием. Двустворчатая дверь за прилавком вела в небольшой кабинет. В задней части магазина была еще одна дверь в коридор, который вдоль всего здания вел в кладовую, защищенную черной металлической решеткой.

– Мы будем использовать это помещение для хранения самого ценного антиквариата, – сказал дядя. – Туда допускаются только постоянные клиенты.

– А куда ведет эта лестница? – спросил Тео.

– Наверх, в квартиру. Вы все увидите.

Полин засунула руки глубже в карманы своего утепленного пальто. Паутина на светильниках и потолочных вентиляторах приводила ее в ужас. Полы из дубовых досок требовали чистки и последующей частой обработки воском. Большие окна были все в пыли и усеяны мухами. Ей точно придется полировать их каждый день. Полин понимала, что уборка в магазине и доме – ее обязанность. А еще она должна готовить. Именно поэтому Полин разрешили поехать.

Но в следующее мгновение ужас сменился восторгом, ведь, несмотря на всю предстоящую тяжелую работу, никто больше не будет бить и ругать Полин за медлительность и нерадивость. Здесь нет старых слуг, которые могли бы пожаловаться на нее домоправительнице. Нет Первой Жены. Полин всего двенадцать лет, но в этом доме она главная домоправительница. Единственная служанка, единственная кухарка. Даже если ей придется спать на подстилке в кладовке, это все равно лучше, чем раньше.

– А теперь давайте посмотрим квартиру, – сказал дядя. – Мы пройдем через парадный вход.

Он вывел их обратно на улицу, к двери, расположенной в нескольких шагах от магазина. Это была очень простая и неприметная дверь, выкрашенная в тускло-серый цвет. Полин даже не обратила на нее внимания, когда они проходили мимо. На окрашенной поверхности были прикреплены две латунные цифры. Лиссабонская улица, 53.

Небольшое фойе оказалось достаточно просторным, оно вмещало лестницу и деревянные перила, которые блестели от слоев коричневой краски. Тео не терпелось увидеть свой новый дом, поэтому он поспешил к двери, ведущей на лестничную площадку, и толкнул ее. Они с Полин в смятении уставились на две маленькие комнаты.

– Мы не будем использовать эти помещения, – пояснил Луи, – разве только для хранения вещей. Наша квартира наверху.

Первая квартира находилась над магазином. Здесь была большая гостиная с балконом, выходящим на Лиссабонскую улицу, столовая, а за ней кухня. В другом конце коридора разместилось четыре комнаты и лестница.

– Если спуститесь, то увидите коридор за магазином, – сказала дядя. – Вот эти две комнаты – мои, одна предназначена для кабинета. У вас будут свои спальни, так что выбирайте.

– Я хочу эту комнату, – крикнул Тео и побежал вверх по лестнице. – Посмотрите, здесь есть еще одна квартира! А кто будет здесь жить?

– Мы можем сдать ее в аренду, когда обустроимся, – сказал Луи. – Может, выйдем на улицу и пройдемся по окрестностям? За углом есть рынок.

Оказавшись на улице, Полин вприпрыжку побежала следом за дядей, пребывая в восторге от мысли о собственной комнате. Квартирка была маленькой по сравнению с поместьем семьи Дэн с его лабиринтами дворов и домов, в которых проживали несколько семей и десятки слуг. Там Полин жила в одной комнате с пятью другими слугами. Они спали по двое на одной кровати. И соседка Полин, девушка постарше, согнала ее на кирпичный пол, где она лежала на соломенной циновке, натянув на голову тонкое одеяло и прислушиваясь к шороху крыс в стенах.

Но теперь у Полин была своя комната. Здесь они жили только втроем. Полин не хотела видеть Шанхай до конца своей жизни.

Первое, что сделал Луи, прежде чем занести в квартиру мебель, – распахнул окна и двери, впуская внутрь свежий воздух и прогоняя злых духов.

– Французские ду́хи такие же, как китайские? – поинтересовалась Полин. – Они оставляют дом до того, как в него въедут новые жильцы?

– Думаю, так им и стоит поступить, – ответил Тео. – Особенно учитывая то, что наши собственные боги приехали с нами.

Первым предметом мебели, который занесли в квартиру, стал длинный приставной стол из полированного палисандра с мраморной столешницей. Луи распорядился поставить его в коридоре рядом с дверью на кухню. На стене над ним повесили свиток с именами пяти последних патриархов семьи Дэн. На самом столике стояли бронзовая статуэтка богини милосердия, ярко раскрашенная керамическая статуэтка бога богатства и овальная урна для благовоний, наполненная песком.

– Давайте попросим у богов успеха для нашего магазина, – сказал Луи. Полин и Тео опустились на колени рядом с ним. Только после того, как благовония в урне догорели, Луи разрешил рабочим поднять остальные вещи.

Дядя обставил квартиру мебелью, привезенной в грузовом отсеке корабля. Стулья из вяза с изогнутыми подлокотниками, черные лакированные столы, инкрустированные резными цветами и птицами из талькохлорита[19], высокие складные ширмы, которые можно было натянуть на балконные двери, чтобы спрятаться от солнца. Пейзажи и каллиграфия на длинных шелковых свитках украшали обшитые панелями стены. Единственными европейскими предметами были бра и светильники, установленные на стенах и потолках.

Обустроившись в новой квартире, Луи нанял наставника для Тео, чтобы тот подготовился к поступлению в лицей предстоящей осенью. Молодой репетитор был недавним выпускником Сорбонны и стремился доказать свою компетентность.

Когда Луи сообщил Полин, что та тоже может присоединиться к урокам, она сразу же представила, как будет снова слушать лекции из дальнего угла комнаты.

– Мой отец сказал, что Полин может присутствовать на уроках, но не приставать к вам с вопросами, – объяснил Тео в первый день занятий.

Но репетитор лишь рассмеялся.

– Я не возражаю при условии, что ты будешь делать домашнюю работу.

Полин сидела за обеденным столом напротив Тео с карандашом и бумагой. Вскоре репетитор также стал приходить по вечерам каждую неделю и давать уроки французского языка Луи.

Их молодой наставник был совсем не похож на пожилого учителя Чэна, который не считал, что девочкам нужно образование. Полин он уделял почти столько же внимания, сколько и Тео. Пока брат выполнял задания, молодой человек занимался с его сестрой. Она была увлечена уроками и очарована дружелюбием репетитора, поэтому даже не задумывалась о необходимости общения со сверстниками.

Но однажды, стоя на церковной площади, Полин увидела, как девочки из ее района прыгают через скакалку. Их лица были ей знакомы: каждый день она видела, как они выходят из своих домов, слышала, как окликают друг друга и вместе идут в церковь. Полин выглядывала из-за газетного киоска, беззвучно шевеля губами, стараясь запомнить песенку, которую напевали девочки.

Спина к спине, глаза в глаза

Руки пожали, сменили места!

Вдруг девочка с каштановыми волосами и бледной веснушчатой кожей подошла к ней. Улыбаясь, она протянула руку, которую Полин нерешительно сжала и ответила улыбкой. Вскоре она вместе с другими девочками веселилась и прыгала через скакалку, распевая песни.

Родители Лизы Жирар владели фотостудией и магазином фотоаппаратов в нескольких домах от «Пагоды». Как и семья Дэн, они тоже жили в квартирке над своим магазинчиком. Всякий раз, когда Полин приходила к ним домой в поисках Лизы, мадам Жирар осматривала ее огрубевшие от работы руки и с жалостью качала головой. Полин пыталась объяснить, что ее жизнь до переезда была гораздо хуже, что в семье Дэн дети слуг должны помогать родителям до тех пор, пока они не станут достаточно взрослыми и не найдут работу.

Брат Лизы, Арман, был ровесником Тео. Когда тот не был занят магазином или учебой, то вместе с Арманом пробирался в фотолабораторию, чтобы посмотреть, как работает месье Жирар. Иногда ребята даже помогали ему. В мастерской продавали и ремонтировали фототехнику, месье Жирар помог восстановить фотоаппарат, который Тео купил на блошином рынке. С камерой, перекинутой через плечо, Тео водил Полин в общественные сады, фотографировал ее возле фонтанов и цветов, на мосту через Сену или кормящей голубей, порхающих на площади.

Однажды Полин осознала, что незаметно для себя бегло заговорила по-французски, а также начала прекрасно читать.

Первая зима в париже выдалась для семьи Дэн намного холоднее той, к которой они привыкли. Тео жаловался, что от переохлаждения у него болит ухо. Но почему-то только правое, поэтому он натягивал шапку именно на эту сторону. Полин же холод не беспокоил, она совсем не скучала по Шанхаю. За исключением одного момента.

Ей снова хотелось стать незаметной. Когда Полин ходила по улицам Шанхая, никто не обращал на нее внимания. Там она была ничем не примечательна, просто еще одна девочка-служанка. Никто не смеялся и не пялился на нее, как это иногда делали соседские дети, даже после того, как они подружились, а Полин сменила тунику с высоким воротником и свободные брюки на блузку с шерстяной юбкой.

– Мелкая китаеза, мелкая китаеза, – восклицали они, натягивая уголки глаз, смеясь, и показывали пальцем на Полин. А когда она хмурилась и злилась из-за своей беспомощности, ребята распалялись еще сильнее.

Но все же это не шло ни в какое сравнение с той участью, которая ожидала ее в Шанхае без Тео.

Полин часто задавалась вопросом, скучает ли Луи по Шанхаю. Он никогда не выражал сожаления о переезде во Францию. И лишь когда Луи открывал посылки с пластинками из Китая, казалось, что он тоскует по дому. Первая Жена отправляла ему все новинки пекинской оперы. При виде эмблемы звукозаписывающей компании Pathé Orient Records Луи каждый раз расплывался в счастливой улыбке. Он внимательно изучал обложки каждой пластинки, читал вслух имена музыкальных исполнителей, кивал, если узнавал кого-то, и хмурился, когда считал, что тот или иной артист не подходит для данной роли.

– Поглядите-ка, – говорил Луи, – поет Тань Синьпэй. Шестьдесят лет, а он все еще лучший из лучших.

Почти каждый вечер Луи сидел в своем кабинете и слушал граммофон. В окружении китайской мебели и картин он слушал любимую музыку, медленно покачивая головой и восхищенно прикрывая глаза. В эти часы Луи переносился на родину и наслаждался пекинской оперой, читал газеты из Китая месячной давности и выходил на улицу, только чтобы поиграть в маджонг с другими китайскими торговцами.

К счастью, в их жизни появилась Дениз.

Однажды тихим утром она пришла в «Пагоду». Стройная женщина в серо-голубом наряде и черной шляпе с серыми лентами достала из сумочки несколько флаконов для нюхательного табака и спросила Луи, не согласится ли он купить эти сувениры, которые привез ее покойный муж из Китая. На тот момент Луи все еще ожидал первую партию изысканного антиквариата из Шанхая, поэтому выставил только недорогой товар: посредственного качества вазы, выполненные в технике клуазонé[20], старинный фарфор и резную керамику. Благодаря помощи Тео, который выступил в качестве переводчика, Луи купил все флаконы для нюхательного табака.

Уходя, женщина остановилась в дверях и улыбнулась детям, стоявшим у прилавка: высокому и изящному Тео и неуклюжей и кривоногой Полин.

– У вас красивые дети, месье Дэн, – сказала она с печальной улыбкой.

Как только дверь закрылась, Тео перевел ее слова. И почему-то Полин поняла, что эта женщина имела в виду именно то, что сказала, и говорила она о них обоих, а не только о Тео.

В следующем месяце женщина вернулась с парой синих ваз, а еще через месяц – с изысканной полукруглой заколкой для волос, украшенной жемчугом и стайкой крошечных бабочек. Их крылья, сделанные из синих перьев зимородка и обрамленные золотом, трепетали, словно живые. Луи полюбовался заколкой, а затем повел Дениз в кладовую, где проводил инвентаризацию недавно поступившего товара, чтобы показать ей другие образцы заколок и головных уборов, украшенных орнаментом из перьев зимородка. Она восхищалась ободком для волос с маленькими голубыми гортензиями.

– Они так детально проработаны: крошечные лепестки, нефритовые листья, – восхищалась Дениз. – Такая тонкая работа. Мое маленькое украшение для волос выглядит рядом с ними грубо и дешево.

Голос у нее был низкий и немного хрипловатый, совсем не такой, как можно ожидать у женщины столь изящного телосложения.

– Тем не менее очень многим придется по вкусу вещь, которую вы принесли, – сказал Луи. – Я куплю ее.

Польщенный интересом Дениз, Луи провел ее по кладовой, указывая на самые интересные предметы и обещая показать ей следующую партию, когда она прибудет.

В последнюю пятницу каждого месяца семья Дэн с нетерпением ждала, когда стройная женская фигура появится в дверях магазина. Дениз всегда улыбалась Полин, никогда не раздражалась, слыша как Луи говорит на неидеальном французском с сильным акцентом. К тому времени они уже знали, что ее зовут Дениз Латур. Определить ее возраст было сложно, как в принципе с любыми иностранцами. Возможно, ей было около тридцати пяти.

Однажды Луи и Тео отправились к Дениз домой и вернулись со столом из розового дерева, инкрустированным перламутром.

– Как выглядит дом француженки? – с некой долей зависти спросила Полин. – У нее много зеркал в золотых рамах? Мраморные полы?

Тео исполнилось четырнадцать лет. Луи брал его с собой по делам и позволял самостоятельно гулять по улицам. Полин разрешалось ходить одной только до небольшой рыночной площади перед церковью. Дальше Тео должен был сопровождать ее. По крайней мере, до тех пор, пока Полин не подрастет и не научится ориентироваться на улицах.

– У нее довольно неприметная квартира, – сказала Тео. – На стенах нет ничего особенного, шторы выцвели, на полу паркет как у нас, только местами дыры. Дениз сказала, что продает свой антиквариат, чтобы заплатить за квартиру. Она угостила нас чаем и маленькими пирожными. Очень вкусными. Лучше, чем в кондитерской на соседней улице.

В следующем месяце Дениз не пришла, и Луи решил, что ее финансовое положение наладилось. Но шли недели, он волновался, беспокоился и в конце концов послал Тео проверить, все ли с ней в порядке. Тео вернулся с плохими новостями.

– Мадам Латур там больше не живет, отец, – сказал Тео, ворвавшись в магазин. – Хозяин квартиры сказал, что она переехала в район Сантье и работает на швейной фабрике. Но она возвращается в свою квартиру по воскресеньям, чтобы забрать почту.

Луи привез Дениз домой в следующее воскресенье. Он поселил ее в квартире над их собственной. Рабочие установили новую плиту и раковину. Дениз сама поклеила обои и покрасила всю деревянную отделку. Квартира на последнем этаже, как пояснил Луи детям, теперь принадлежала Дениз, и они могли подниматься туда только с ее разрешения.

Для всех французских соседей Дениз была квартиранткой, которая иногда готовила и пекла, а также ходила за покупками. Своего рода домработница на полставки. А если они что-то еще подозревали, то лишь пожимали плечами, не видя в этом ничего этакого.

У китайской же общины Парижа тот факт, что Луи Дэн завел любовницу, вызвал недоумение. И вовсе не потому, что он завел интрижку, ведь для Китая это было обыденностью, а потому, что она оказалась француженкой. Слухи о Дениз распространились очень быстро. В частности, все обсуждали, что она оказалась на удивление заурядной. Дениз одевалась скромно, всегда в серое или голубое. Выглядела как обычная домохозяйка, идя по улице с корзинкой в одной руке. Но вскоре все пересуды сошли на нет.

Дениз, как вскоре узнали Полин и Тео, любила готовить, и именно она изменила их вкусовые предпочтения в сторону французской кухни. Она приносила супы и хлеб, если соседи болели, всегда имела под рукой угощения для друзей Тео и Полин. Именно так семья Дэн узнала, что готовит Дениз изумительно. «Пагода» также извлекла выгоду из ее любви к выпечке: покупатели могли насладиться вкусными пирожными во время чаепития с Луи.

Кроме того, Дениз чрезвычайно интересовалась Китаем.

– Расскажите мне больше о вашей родине, – часто просила она Тео и Полин. – У вас были сады?

Дениз судила о Китае по антиквариату, который продавался в «Пагоде», и представляла его как сказочное место.

Тео рассказал о хаосе, царящем в преддверии Праздника середины осени и Нового года[21]. О матери, старой и изнеженной женщине родом из Пекина. О большой столовой, где они проводили банкеты для всей семьи. Он нарисовал прекрасную картину традиционных домов, в которых они жили.

– В центре каждого двора есть сад, – рассказывал он. – Некоторые сады совсем маленькие и мощеные, в них цветут кустарники или растут небольшие деревья. Османтус и волчеягодник – любимые растения нашей семьи. Двор моего деда – самый большой, с садом камней, бамбуковой рощей и прудом с золотыми рыбками.

Судя по рассказам Тео, Полин невольно подумала, что его воспоминания о доме со временем изменились. А может быть, в поместье семьи Дэн и правда царила идиллия, но только для привилегированных, законных членов семьи. Или же Тео просто приукрашивал для Дениз, говорил ей то, что она хотела услышать.

С появлением Дениз Полин больше не нужно было сопровождение Тео. Она брала девочку с собой в другие районы Парижа. Дениз учила ее делать покупки с умом, грамотно торговаться и консервировать фрукты на зиму.

Когда Полин подросла и похорошела, Дениз отвела ее к портнихе. Если бы она не настояла, то дядя даже не подумал бы, что Полин нужна новая одежда. Скорее всего, он попросил бы Первую Жену прислать какие-нибудь вещи из Китая.

– Ты такая красивая, Полин, – сказала Дениз. – Ты превратишься в очень миниатюрную молодую женщину с тонкой талией.

– Я бы так хотела иметь светлые волосы, – призналась Полин, глядя на себя в зеркало. – И нос у меня слишком маленький.

– Твои волосы темные, словно крыло ворона, глаза сияют умом, а благодаря маленькому носику твое личико всегда будет казаться милым и юными. – Дениз принялась расчесывать ее волосы. – Вы с Тео самые красивые дети, которых я только видела.

– Да, Тео очень симпатичный. Куда бы мы ни пошли, все на него глазеют.

Дениз рассмеялась.

– Возможно, они и на тебя смотрят, ma petite.

Полин и сама не поняла, как благодаря Дениз дом на Лиссабонской улице стал для нее настоящим домом.

– Луи спас меня. Да, именно спас, – призналась Дениз в беседе с Тео и Полин. – Я работала на фабрике по четырнадцать часов в день и жила в крошечной комнате с тремя другими работницами. Я никогда не смогу отблагодарить его и вас за то, что стали моей семьей.

Что касается чувств Луи к Дениз, Полин терялась в догадках. Бывали вечера, когда после ужина он поднимался к ней в квартиру – и там звучала музыка. Иногда пекинская опера или китайские народные мелодии, иногда классическая музыка, оркестр или струнный квартет.

– Они счастливы, – заключил Тео. – Или, по крайней мере, довольны. Нам всем нравится Дениз, а мы – ей. Остальное неважно.

Заглядывая время от времени в гостиную Дениз, Полин часто видела, как они тихо сидят: дядя курит и читает китайскую газету, а Дениз увлеченно занимается рукоделием. В этой сцене было больше теплоты, чем когда-либо между Луи и Первой Женой.

– Вашего дядю что-то беспокоит? – поинтересовалась Дениз. – Это из-за мероприятия по случаю китайского Нового года, которое состоится в магазине на следующей неделе?

Каждый год они украшали «Пагоду» к китайскому Новому году и вечеринке, которую Луи устраивал для избранных клиентов. 1912 год был годом Крысы, поэтому дядя раздавал шелковые веера с изображением серой крысы, сидящей на корточках и поедающей упавшие с дерева красные ягоды восковницы. Над входом в магазин висела пара алых шелковых фонариков с золотыми кисточками, а внутри гирлянды фонариков такого же цвета украшали потолочные балки и светильники.

Помимо магазина, Луи также был занят другими делами. Он много времени проводил в Гильдии китайских торговцев, а когда в «Пагоду» заходили сотрудники китайского консульства, он отводил их в сторону и долго беседовал. Полин думала, что они обсуждают то, что сейчас происходит в Китае. Китайские газеты приходилось ждать неделями, но французские корреспонденты сообщали из Пекина о многочисленных восстаниях против династии Цин.

Однажды после обеда Луи вернулся домой, прошел в свой кабинет и закрыл дверь. Он не выходил оттуда до самого ужина. Луи ничего не говорил, пока Полин не подала еду, затем прочистил горло и сказал:

– Вчера, двенадцатого февраля, в Китае наш император отрекся от престола. Теперь мы – Китайская Республика. Все обошлось без кровопролития. Мирная смена власти. Это было неизбежно и необходимо. Династия Цин ослабла, она пребывала в стагнации. Теперь Китай может вступить в двадцатый век как современная страна.

Он повторил то же самое на французском для Дениз, затем достал из буфета бутылку коньяка. Луи налил каждому по небольшой рюмке и поднял свою.

– Десять тысяч лет процветания Китайской Республике.

– Десять тысяч лет, – эхом подхватили Тео и Полин.

В последующие месяцы в магазин наведывались новые сотрудники китайского консульства, прежние больше не приходили. Однако не все дипломаты были смещены со своих постов. Многие остались, присягнув на верность Китайской Республике. Новые же дипломаты были иной породы. Молодые, свободно владеющие французским языком. Они переезжали целыми семьями.

С визитом в «Пагоду» прибыл китайский посол во Франции. Полин тут же побежала в дальнюю комнату, чтобы вскипятить воду и заварить самый лучший чай. Посол привел с собой дочь, и Полин, пока чай заваривался, оставила заднюю дверь слегка приоткрытой, чтобы через щель разглядеть девушку в дорогом меховом пальто и стильной шляпке. Дочери посла было пятнадцать или шестнадцать лет, примерно столько же, сколько и Полин, но она выглядела гораздо более уверенной в себе. У нее был изящный овал лица, а пухлая верхняя губа слегка подрагивала. Это придавало девушке еще больше пленительного очарования. Глаза, глядящие из-под густых ресниц, были глубокого карего цвета. Нерешительные и робкие, как у лани.

Полин посмотрела на свой выцветший фартук и испачканные чернилами пальцы. Прежде чем достать чайник, дочиста вымыла руки и сняла несчастный фартук.

Когда Тео окончил лицей, Луи повел всех ужинать в кафе «Англе», роскошное заведение, которое даже Дениз оценила по достоинству. Она счастливо улыбалась, выходя из ресторана.

– Давненько я не наслаждалась столь изысканными блюдами. Утиное конфи было приготовлено в настоящем классическом стиле. Спасибо, Луи.

Июньский вечер выдался на удивление приятным, поэтому все единогласно решили прогуляться по Лиссабонской улице. Не спеша они добрались до Сены, и Дениз предложила остановиться на мосту Руаяль, чтобы полюбоваться открывшимся видом. Великолепный фасад железнодорожного вокзала Орсе, огни лодок, пришвартованных вдоль берега реки.

Тео едва взглянул на воду. Праздничный ужин устроили в его честь, но Тео весь вечер был рассеян, суетился, смотрел в свою тарелку и практически не разговаривал. Теперь он произнес:

– Отец, я подал документы в Парижский университет.

– В Сорбонну? – спросил Луи, нахмурившись. – Зачем? Теперь ты будешь работать в магазине полный рабочий день. А через несколько месяцев вернешься в Шанхай, чтобы жениться.

– Отец, я могу поступить в университет и продолжать работать в магазине, – сказал Тео. – Я бы работал как прежде, на полставки. Пожалуйста, отложи свадьбу до окончания учебы.

Далее последовали долгие дни обсуждений, но так или иначе решение было за Луи, так как Тео не мог сам оплатить обучение. Их споры, частые и громкие, эхом разносились по квартире, даже когда дверь в кабинет Луи была закрыта.

Стоя в коридоре, Полин не могла не подслушать.

– Я приехал во Францию именно ради тебя, – кричал Луи, – чтобы открыть собственное дело. Бизнес, с помощью которого ты сможешь зарабатывать на жизнь. Чему можно научиться в иностранном университете? Там расскажут про Конфуцианский канон? Нет, ты будешь изучать историю европейских цивилизаций, а не нашей. Ты будешь изучать их поэзию и забудешь «Триста танских поэм»[22].

– Китай больше не экономически отсталая феодальная страна, – угрюмо ответил Тео. – Мне нужно западное образование. И вообще, разве не ты всегда говорил, что образование – это самый важный подарок, который отец может сделать своим детям?

Полин представляла себе выражение его красивого лица, слегка оттопыренную нижнюю губу, как у маленького мальчика, готового закатить истерику. До сих пор она не понимала, что «Пагода» предназначалась для Тео.

– Ты достаточно образован, чтобы обсуждать антиквариат с покупателями и заниматься бумажной работой. – Луи стал говорить тише, но голос его все равно было хорошо слышно.

Через несколько минут Тео вышел из квартиры, хлопнув дверью, и направился в магазин семьи Жирар. Он любил помогать месье Жирару проявлять фотографий или ремонтировать фотоаппараты. Полин часто думала, что, если бы дядя владел не антикварной лавкой, а фотостудией и магазином фотоаппаратов, Тео с радостью бы перенял этот бизнес.

– И вот благодарность за то, что привез сына в другую страну! – Луи вошел на кухню, где Дениз и Полин чистили горох и делали вид, что не слышали спора. – Будь мы в Китае, этот мальчишка даже не подумал бы ослушаться. Полин, не заставляй меня жалеть о том, что я привез тебя сюда.

Спустя неделю молчания и недовольства Тео Луи все же сдался.

– Я отправлю телеграмму дедушке и попрошу отложить свадьбу, – сказал Луи, накладывая себе еще курицы. Он указал палочками из слоновой кости на Тео. – Как только окончишь университет, поедешь в Китай и женишься.

После ужина Полин последовала за Тео в его комнату.

– Если ты женишься, то могу ли я по-прежнему заниматься твоим домом? – прямо спросила Полин. – Даже если я не понравлюсь твоей жене?

– Не переживай, – сказал Тео, – у меня есть четыре года, чтобы что-нибудь придумать. Я не собираюсь работать в этом магазине и не хочу жениться на девушке, которую никогда в жизни не видел. Возможно, через четыре года все изменится. Но, так или иначе, у меня теперь есть возможность посещать университет.

Пока Тео целыми днями пропадал на лекциях и вечерами занимался, Полин все больше и больше втягивалась в повседневную рутину «Пагоды». Это был крупнейший в Париже магазин, принадлежащий китайцам, и соотечественники часто заглядывали сюда, чтобы обменяться сплетнями и попить чай. Работая в торговом зале, а не в подсобных помещениях, Полин чувствовала, что познакомилась практически со всеми членами небольшой китайской общины Парижа: от ремесленников и торговцев до студентов и сотрудников консульства. Они приходили под предлогом посмотреть на новые поставки антиквариата, но вскоре разговоры о флаконах для нюхательного табака и фарфоре превращались в болтовню о политике и местных сплетнях.

– Пришло время рассказать тебе, как вести бухгалтерский учет, – сказал однажды Луи.

– Я уже знаю, дядя, – призналась Полин. – Я весь год вместе с Тео заполняла бухгалтерские журналы. И ты никогда не находил ошибок, да?

Тео не любил заниматься бухгалтерией, поэтому Полин предложила свою помощь. Затем она так часто начала исправлять за ним работу, что в итоге все обязанности легли на нее.

– Прежде чем показать дяде, ты же проверял все подсчеты? Или даже не потрудился? – обратилась она к Тео.

– Отец сам кое-что подправлял, – признался он.

До сих пор Полин ничего не рассказывала дяде, который выглядел то удивленным, то задумчивым.

– Да, конечно, ты ему помогала, – наконец проговорил он.

– Я не против помогать, дядя, – твердо сказала Полин. – Одна семья, один бизнес.

Это была ее жизнь, и она была лучше, чем то, на что Полин могла рассчитывать, когда в детстве дрожала от холода под тонким одеялом на жалкой соломенной подстилке, слушая, как крысы снуют в стенах комнаты.

Глава 4

Воскресенье, 3 ноября 1918 года

Полин

Дениз с грохотом поставила тарелку перед Полин. На обед у них были блинчики с тонко нарезанным окороком, политые сливочно-сырным соусом и поданные с выражением крайней степени неодобрения. Удивительно, как Дениз удалось найти окорок и сливки, несмотря на то что с едой по карточкам все было очень строго.

Полин покорно ела, скромно уткнувшись в тарелку. Когда была помладше, она часто сидела на кухне Дениз и смотрела, как та готовит. В неторопливой манере француженки было что-то успокаивающее. Но сейчас Дениз была слишком взволнована и даже не заметила, как несколько каштановых локонов выбились из туго закрученного пучка.

– Я никогда не хотела замуж, Дениз, – призналась Полин. Она сомневалась в этом решении лишь однажды и очень недолго. Но Полин отбросила эту мысль. – Как только подпишут брачный контракт, моя судьба будет предрешена. Я должна привезти Тео домой, чтобы поговорить с дядей, как только он вернется в Париж.

Полин знала, что Дениз на самом деле не сердится на нее. Наоборот, она боялась, что Луи накажет Полин за непослушание, боялась, что она может пострадать. Ходили слухи, что война скоро закончится, что немцы долго не продержатся. Но тем временем артиллерия продолжала обстреливать прифронтовые города, а немецкие самолеты заходили за линию фронта и сбрасывали бомбы на дороги и железнодорожные пути.

– Может быть, все сложится не так уж и плохо. Вдруг твой муж тоже будет хозяином магазина где-нибудь во Французской концессии[23], где твой французский пригодится.

Очевидно, Дениз надеялась на добрую волю Первой Жены больше, чем сама Полин.

– Кроме того, – продолжала она, – ты подумала, как будет чувствовать себя твой дядя, если с тобой что-то случится?

– Дядя Луи был очень добр ко мне, – сказала Полин, – но я все равно всего лишь внебрачная дочь его брата.

– Не говори так. – Глаза Дениз наполнились слезами. – Луи рассказывал мне о твоих родителях. Твой отец очень любил твою мать и хотел жениться на ней, но семья не позволила.

– Дядя никогда не говорил мне об этом. Первая Жена сказала, что моей матери нужны были лишь деньги отца.

– Семья твоей мамы была очень хорошей, но их постигли тяжелые времена, – сказала Дениз. – У нее не было никакой возможности содержать себя, кроме… ну… Луи видел ее всего раз. Он сказал, что она была милой и воспитанной, они с твоим отцом явно любили друг друга. Она не показалась Луи охотницей за деньгами.

– Возможно, поэтому дядя согласился взять меня к себе. Он действительно был знаком с мамой.

Но Полин так хотелось узнать о своих родителях от Луи, а не от Дениз.

– Молодой женщине небезопасно отправляться одной в зону боевых действий, – заключила Дениз.

– Нуаель не зона боевых действий. Там по-прежнему живут обычные люди. Китайский госпиталь и лагерь не организовали бы там, если бы это было небезопасно.

– Ты понимаешь, о чем я. Молодая китаянка однозначно привлечет уйму внимания, причем не в самом приятном его проявлении. – Дениз сделала паузу и затем продолжила: – Ты уверена, что не можешь отказаться от брака?

– Если я так поступлю, дядя меня выгонит, – сказала Полин, – или, что еще хуже, отправит обратно в Китай. Так или иначе, я не выживу.

Найти работу в Париже у нее не выйдет. Никто из китайской общины не даст Полин и шанса доказать свой профессионализм, после того как она ослушалась своего дядю. Да и ни один уважаемый французский работодатель не взял бы ее на работу. Правда, во время войны на фабриках стали нанимать женщин, однако платили им значительно меньше, чем мужчинам за то же количество работы. Профсоюзы же выступали против того, чтобы женщины и иностранцы отнимали рабочие места у честных тружеников. Полин платили бы даже меньше, чем француженке, при условии, что ее вообще взяли бы на работу.

– Твой дядя оставил тебя на мое попечение на время своего отсутствия, – сказала Дениз после долгого молчания, – и я запрещаю тебе ехать в Нуаель в одиночку. Напиши Тео, в штаб-квартиру Китайского трудового корпуса. Надеюсь, что письмо от него уже в пути, где бы он сейчас ни был.

Выражение лица Дениз изменилось. Гнев ушел, осталась только печаль. Дениз любила Полин и Тео, Луи тоже ей очень нравился. Но его благосклонность имела для нее большое значение.

– Хорошо, Дениз, – коротко ответила Полин. – Ты права.

Она не стала раскрывать Дениз свои планы. Полин не хотела, чтобы вина за ее поступок легла на любовницу дяди.

Полин выглянула с балкона и увидела, как Дениз остановилась на тротуаре и, дождавшись мадам Жирар, отправилась вместе с ней в церковь. Каждое воскресенье они посещали службу, во время которой священник произносил молитвы за мужчин из прихода, сражавшихся на фронте. В том числе и за сына мадам Жирар, Армана. Полин тоже молилась за друга детства, но не в церкви. Она зажигала благовония богине милосердия на маленьком алтаре. Полин делала это, хотя сомневалась, что богиня властна над тем, что происходит за пределами Китая.

После того как Полин настроилась не спорить и не делиться с Дениз своими планами, решимости касательно самостоятельного отъезда из Парижа немного поубавилась. Уверенности Полин хватило ровно на то, чтобы купить билет до Нуаель-сюр-Мер. Она никогда не выезжала из города, никогда не выходила за пределы знакомых бульваров, за мерцающий изгиб Сены. Прибыв в Нуаель, Полин должна была добраться до офиса Китайского трудового корпуса и найти человека, который мог бы рассказать, где работает Тео.

И затем ей следовало бы отправиться туда и отыскать его. Где бы он ни был.

Если потребуется, Полин справится сама, но, возможно, ей удастся убедить кого-то помочь. Кого-то, с кем она не хотела иметь дело.

Полин открыла ящик с канцелярскими принадлежностями в кабинете дяди и достала двойную почтовую карточку голубого цвета с надписью: «Парижская пневматическая почта». Даже если бомбы разрушат надземную часть Парижа, пневмопочта, проложенная под землей, продолжит работать. И хотя с начала войны стоимость пересылки писем таким образом возросла до сорока центов, парижане всегда могли рассчитывать на то, что телеграмма будет доставлена в течение нескольких часов в любой день недели.

Анри, я слышала, что ты вернулся в Париж. Мне нужна твоя помощь. Прошу, встреться со мной у фонтана возле церкви Сен-Сюльпис завтра в полдень. Пожалуйста, приходи, даже если у тебя есть другие дела, это очень срочно.

Полин

Она накинула пальто и надела шляпу. Она хотела отнести телеграмму в ближайшее почтовое отправление. Дорога заняла всего восемь минут. Полин опустила телеграмму в специальный отсек рядом с ящиком для обычной почты. Затем поспешила обратно, не желая, чтобы Дениз заметила ее отсутствие.

«Он придет, – думала Полин, – несмотря на то, что я говорила в прошлом, он придет. Он должен прийти».

«Он должен прийти. Он должен прийти. Он должен прийти».

Каблуки Полин выбивали этот ритм по тротуару. Анри встретится с ней завтра. Безусловно, неспроста единственным человеком, посетившим вчера «Пагоду», был клерк из китайского консульства. Неслучайно он упомянул, что Анри Лю заходил к нему в офис. Анри вернулся. Анри, единственный человек, к которому Полин могла обратиться за помощью, оказался в Париже в самый подходящий момент.

Разумеется, богиня милосердия поможет.

Тео познакомился с Анри в сентябре 1916 года, в начале учебного семестра. Сорбонна пригласила молодого докладчика, журналиста из Шанхая, который по удачному стечению обстоятельств оказался в тот момент в Париже.

– Интервьюер попросил его прояснить противоречивые статьи в прессе о том, собирается ли Китай нарушить свой нейтралитет и вступить в войну, – поделился Тео за ужином. Луи на тот момент был в Марселе, поэтому они с Полин проводили вечер в квартире Дениз.

– И что он сказал? – спросила Полин. – Китай вступит в войну?

Война длилась более двух лет, число погибших было огромным.

– Он был осторожен и отметил лишь то, что многие влиятельные люди в Китае хотят, чтобы мы присоединились к союзникам. Так что, возможно, Китай примкнет к ним в конце этого года.

Журналист Лю Хунму произвел огромное впечатление на Тео. Он был старше всего на два года, но уже успел самостоятельно попутешествовать по Китаю и Европе. Однажды он надеялся возглавить международный отдел газеты «Синьвэнь бао».

– Семья не контролирует его, – грустно произнес Тео.

– Он говорит по-французски? – спросила Полин.

– Да. Он из Шанхая и в детстве ходил в школу, которую основали французские миссионеры. Он просил называть его Анри.

– Как долго этот Анри пробудет в Париже? – поинтересовалась Дениз. – Кажется, он тебя заинтересовал. Почему бы не показать ему достопримечательности?

– Хорошая идея. – Тео заметно повеселел. – Анри сказал, что приезжал в Париж лишь раз, к тому же всего на пару дней. Я пошлю ему в отель телеграмму по пневмопочте.

Анри согласился на предложение осмотреть достопримечательности, поэтому Тео провел весь день в компании нового друга.

Впоследствии, слушая рассказ Тео о том, чем они весь день были заняты с Анри, Полин пришла к выводу, что они больше времени просидели в кафе, общаясь с однокурсниками Тео, а не осматривая достопримечательности.

– Может, мне тоже стоит с ним познакомиться? – поинтересовалась Полин. Ей хотелось лучше узнать человека, который покорил ее брата.

– Да, определенно стоит, – ответил Тео. – Идем со мной завтра. Мы втроем пойдем смотреть достопримечательности.

Тео договорился встретиться у фонтана перед церковью Сен-Сюльпис. Они уже подошли к назначенному месту, когда со ступеней церкви им помахал мужчина. Анри Лю с искренним радушием приветствовал Тео и Полин, а затем настоял на том, чтобы они сначала отправились пить кофе. Так Андри хотел отблагодарить Тео за его доброту. Кофе в маленьком бистро «Тритон», выходящем на площадь, был откровенно ужасным. Очередная жертва дефицита. Но Полин почти не замечала отвратительного вкуса.

Анри не был похож ни на кого из тех, кого она встречала раньше. Хотя круг знакомых Полин весьма ограничен. Она еще никогда не видела таких непослушных волос, как у Анри. Полин казалось, что если бы не его тяжелые брови, то круглое лицо выглядело бы слишком уж по-мальчишески юным. Но больше всего ей запомнилось, каким жизнелюбивым оказался Анри Лю.

И то, что он обратил внимание на нее.

Но внимание было не таким, какое Полин оказывали некоторые бестактные мужчины, с которыми она сталкивалась на улице. Анри не оценивал ее возраст, внешность, здоровье, как делали дядины друзья, будто бы прикидывая, как Полин будет смотреться рядом с их сыновьями. Или, что еще хуже, рядом с ними.

– Так необычно, что ты здесь, Полин, – сказал Анри. – Я встречал в Европе и других молодых китаянок, в основном студенток. Некоторые – дочери дипломатов. Но ты живешь и работаешь в Париже.

– Меня привезли сюда, потому что наша семья довольно бережливая, —проговорила Полин, помешивая кофе. – Я и домработница, и кухарка, и продавец, и бухгалтер.

«Неоплачиваемая», – подумала она, но не решилась сказать вслух.

По правде говоря, Луи давал Полин деньги, но, к сожалению, она жаждала признания собственной важности, а не денег на содержание домашнего хозяйства. Она хотела получать зарплату, как Тео. Подтверждение того, что она ценный сотрудник для магазина и важный член семьи для своего дяди.

– Поверь, ты уникальна, – засмеялся Анри. – Китаянка, живущая в другой стране и свободно говорящая на иностранном языке.

– Я читаю и пишу по-французски, – сказала она, – потому что дядя нанял репетитора для Тео, когда мы только приехали. И этот молодой человек был достаточно любезен, что позволил мне заниматься вместе с ними. Историей, географией, французским и немного английским.

– Когда мы плыли на корабле из Шанхая, она попросила меня говорить с ней только по-французски, никакого китайского, – поделился Тео. – Полин проявила удивительное упорство. Уже через год жизни здесь она торговалась на рынке как коренная парижанка.

– Помогло и то, что Дениз жила по соседству. – Полин просияла, услышал похвалу Тео. – Она везде брала меня с собой, и таким образом я быстро выучила французский.

– Полин слишком скромна. Будь она мальчиком, то уже давно управляла бы магазином вместо моего отца.

Плавно тема разговора сместилась в сторону китайских рабочих, с которыми Анри беседовал в провинции Шаньдун незадолго до приезда во Францию. Компания «Хуэйминь» нанимала сотрудников от имени французского правительства. Первый поток людей прибыл во Францию в конце года для работы на заводах по производству боеприпасов. Со временем их число становилось все больше и достигло десятков тысяч человек.

– Почему китайская компания нанимает рабочих для Франции? – поинтересовалась Полин.

Обычно она держалась на заднем плане, словно ненавязчивый зритель, в то время как друзья дяди или Тео принимали активное участие в разговоре. Она была разговорчива лишь наедине с Тео, поскольку он был единственным, кто ее слушал. Но Анри уделял ей внимание, причем искренне.

– Китай соблюдает нейтралитет, – пояснил Анри, – поэтому, если вербовкой рабочих занимается частное коммерческое предприятие, мы можем отрицать официальное участие китайского правительства в войне. Компания «Хуэйминь» – просто прикрытие для французов. Британцы собираются сделать то же самое.

– Значит, Британия сейчас тоже занимается рекрутством? – спросил Тео.

– Пока нет, но они говорят об этом.

Полин время от времени бросала взгляд на Анри, на его буйные волосы и царапину вдоль линии челюсти, которая появилась, потому что он был неосторожен во время бритья. Его чистая, но слегка помятая одежда выглядела так, будто он небрежно бросил ее на стул перед сном. Кому-то другому такая небрежность могла бы показаться проявлением неряшливости, но для Полин это было подтверждением того, что Анри совершенно не заботился о моде. У него имелась куча других забот, помимо внешнего вида. Полин неосознанно опустила рукава летнего пиджака, чтобы скрыть потертые манжеты.

– Полин, ты пойдешь с нами смотреть достопримечательности? – спросил Анри. – Да? Прекрасно. С чего начнем? В Париже столько интересных мест. Одного дня точно не хватит.

– Полин может показать тебе все на следующей неделе, пока я буду на занятиях, – выдал Тео, вскочив со стула. – Из-за войны магазин работает только три дня в неделю.

В свободные дни Луи играл в маджонг в зале Гильдии китайских торговцев недалеко от Лионского вокзала, а Дениз проводила время в церкви, собирая посылки с едой и сигаретами для солдат.

– Не могу отказаться от столь щедрого предложения, – произнес Анри. – Но согласна ли ты, Полин?

Она взглянула на Анри и кивнула. Полин была слишком счастлива и не могла сердиться на Тео за то, что он самовольно распорядился ее личным временем.

– Если дядя разрешит, – ответила она.

– Конечно, разрешит, – прошептал Тео, когда Анри отошел к стойке, чтобы заплатить за кофе, – ведь мы ничего ему не скажем.

– Вокруг памятников куча мешков с песком, – сказала Полин, когда они с Анри встретились на следующей неделе. – А Лувр в целях безопасности перевез самые ценные шедевры в другие города. Но коллекция настолько огромна, что все равно есть на что посмотреть.

– Мне говорили, что Париж – очаровательный город, – ответил Анри. – Весна считается лучшим временем для посещения, но сейчас осень, а я по дороге сюда проходил мимо общественного сада, и цветы там все еще цветут. И витрины магазинов. Чудеса!

– Ты о чем? – поинтересовалась Полин. – Окна и витрины заклеены. Таков закон.

– Именно! – воскликнул Анри. – А Париж превратил это в художественный проект.

Окна домов и витрины магазинов заклеивали полосками коричневой бумаги, чтобы уменьшить количество травм от осколков стекла во время воздушных налетов. Многие парижские магазины сделали это весьма необычным способом. Некоторые вырезали из бумаги цветочные и решетчатые узоры, арки и колонны. Для «Пагоды» Полин вырезала из бумаги ивовые деревья, арочные мосты и пагоды, превратив витрины в выставку китайского искусства цзяньчжи[24].

– К счастью, нас не бомбили с тех пор, как в январе над городом появились цеппелины[25].

По счастливой случайности бомбы не повредили Нотр-Дам, его арочные анфилады и летящие контрфорсы по-прежнему радовали глаз. Полин немного рассказала об истории собора и показала Анри готические розы[26], огромный орган и гаргулий, примостившихся на крыше.

– Жаль, что я не могу поподробнее рассказать обо всех этих резных скульптурах, – сказала Полин. Она указала на балюстраду над западным фасадом собора. – Думаю, для католиков они имеют немаловажное значение. Наверное, это святые.

– Вообще-то, эти статуи изображают двадцать восемь царей Израиля и Иудеи.

– Откуда ты это знаешь? – удивилась Полин. – Ты ведь никогда не был в Нотр-Даме.

– Я учился во французской иезуитской школе в Шанхае, помнишь? Один из священников был поклонником религиозной архитектуры.

– И ты позволил мне болтать, хотя, очевидно, знаешь гораздо больше? – возмутилась Полин.

– Но мне так понравилась твоя экскурсия, – признался Анри. – Я не хотел тебя перебивать.

Его улыбка была дружелюбной и располагающей, а не ехидной. Полин не смогла сдержаться и засмеялась.

– В следующий понедельник в консульстве состоится торжественное мероприятие, – сказал Анри. – Мне разрешено пригласить гостей. Ты пойдешь со мной? И Тео, конечно, тоже. Предполагается, что это будет грандиозное событие – Праздник середины осени.

– Нас никогда не приглашали на мероприятия в консульство. Даже дядю, – проговорила Полин. – Откуда у тебя приглашение?

Анри, казалось, немного смутился.

– Я работаю в «Синьвэнь бао». Посол хочет выслужиться перед моим редактором.

Тео обрадовался приглашению Анри, а Луи и вовсе пришел в восторг. Для его сына это была возможность завязать знакомства с элитой китайской общины Парижа. Однако он слегка удивился, когда узнал, что приглашение получила и Полин.

– Что ж, со стороны молодого месье Лю было весьма любезно пригласить и ее, – проговорил Луи, прочитав записку от Анри. – Он знаком с тобой, Полин?

Тео подмигнул Полин из-за спины отца.

– Я устроил Анри экскурсию по городу и пригласил Полин пойти с нами.

– Не знаю, стоит ли мне принимать приглашение, – сказала Полин. – Это такое грандиозное событие, а я даже не знаю, как правильно себя вести в светских кругах.

– Полин, chérie[27], ты должна пойти, – почти возмутилась Дениз. – Сходишь туда и все мне расскажешь. Когда еще представится возможность побывать на таком роскошном мероприятии в посольстве?

– Тео может все тебе рассказать.

– Мужчины не способны понять и подметить то, что важно для женщин, – твердо заявила Дениз.

– Но что мне надеть?

Дениз перешила для Полин одно из своих платьев из голубовато-серого шелка с вышитыми крошечными фиалками. Она избавилась от пышной юбки, сделав ее прямой, изменила лиф, добавила накидку, переделала рукава, сделав их расклешенными у запястья. Полин, совершенно не разбираясь в вопросах моды, покорно сидела на примерке, благодарная Дениз за ее щедрость.

– Очень похоже на платье от Doucet[28], – сказала Дениз, отступая. – Я о том, что было в прошлом номере журнала La Mode Illustrée[29]. Помнишь его? Этот серо-голубой цвет так тебе идет.

Дениз закрутила волосы Полин в пучок и убрала длинную челку со лба. Она закрепила прическу украшением для волос, позаимствованным в магазине, – гребнем, украшенным цветами из аметиста и перьев зимородка.

– Элегантная молодая леди, – с восхищением воскликнула Дениз, но затем с сожалением добавила: – Это платье напоминает мне о временах, полных надежды. Я надевала его на свой свадебный завтрак.

– Дениз, ты не должна была его перешивать, – потрясенно охнула Полин. – Теперь я чувствую себя ужасно!

– Не переживай так. Я сохранила это платье из сентиментальности. Но на самом деле, когда бы мне еще выпала возможность его надеть? Оно и так уже вышло из моды.

Как и обещал Анри, Тео и Полин попали на мероприятие без проблем, хотя приглашение было одним на всех. Он просто протянул его у ворот консульства, и служащий пропустил их.

– Анри, – прошептала Полин. – Он даже не взглянул на приглашение.

– Мы китайцы, – усмехнулся в ответ Анри, – это наше консульство. К тому же мы прилично одеты, а ты выглядишь особенно прелестно. Почему они не должны пропускать нас?

Войдя в холл консульства, они столкнулись с однокурсниками Тео. Другие китайские студенты из Сорбонны были из богатых семей, только они могли позволить себе отправить сыновей за границу. Молодые люди с энтузиазмом поприветствовали Анри и Тео, а вот увидев Полин, изумились. Она встречала их раньше и сейчас удалилась при первой возможности. Полин прогулялась по длинному коридору роскошного особняка в стиле бель-эпок[30], окруженного ухоженным садом.

Среди позолоченных зеркальных рам и хрустальных люстр мебель и декоративные украшения консульства демонстрировали лучшие образцы китайского искусства. В фарфоровых урнах, покрытых глазурью с изображением драконов и фениксов, располагались орхидеи и папоротники. Пара позолоченных мраморных львов охраняла подножие изогнутой двойной лестницы; по случаю праздника на огромном шелковом гобелене, задрапированном в бельэтаже над вестибюлем, была вышита сцена из легенды о Чанъэ. Облаченная в бело-золотые одежды, она взлетала к луне, вышитой серебряной нитью.

Людей в консульстве стало больше – как французов, так и китайцев. Гостей любой национальности. Полин напомнила себе, что это торжество выполняет дипломатическую функцию. Оглянувшись на вестибюль, она с облегчением увидела, что Тео и Анри отделились от остальных молодых людей.

– Давайте поднимемся наверх, – предложил Анри. – Я ненавижу толпы, если только там не происходит что-то, о чем я могу написать. Например, бунт или забастовка.

– Тот мужчина смотрит на нас, – сказала Полин, обратившись к Тео, когда они последовали за Анри. – Почему он кажется мне знакомым?

– Думаю, он был с нами на корабле, – ответил он, быстро оглядевшись, – но я не уверен. Много лет прошло.

Изогнутая мраморная лестница вела к большому мезонину, откуда открывался вид на первый этаж особняка.

– Столько людей на нас смотрят, – прошептала Полин, поднимаясь по лестнице. – Ненавижу это. Почему они так ведут себя?

– Здесь очень мало китайских девушек, – пояснил Тео. – Вот поэтому они и глазеют на тебя.

Анри распахнул одно из французских окон, и они вышли на большой балкон, который тянулся почти по всей ширине особняка. Они втроем стояли у каменных балюстрад балкона между высокими терракотовыми урнами, обвитыми плющом. Внизу, в саду, на деревьях висели яркие красные фонарики, золотые кисточки которых трепетали при каждом дуновении ветерка. Ворота, ведущие к извилистой подъездной дорожке, были распахнуты, и сопровождающие помогали гостям выйти из автомобилей и карет. Полин узнала в нескольких из них клиентов «Пагоды».

– А вот и мадам Чан, – произнес Анри, указывая на женщину, выходящую из машины. – Это жена заместителя госсекретаря Чана. Поговаривают, у нее роман с его клерком. Очень по-французски, не находите?

В поведении мадам Чан не было ничего, что могло бы навести на мысль о ее возможной неловкости из-за скандала. Изысканная прическа прибавила ей несколько сантиметров роста, и она уверенно шла по вымощенной дорожке рядом с мужем. Великолепные меха были накинуты поверх модного вечернего платья из китайской шелковой парчи.

– Наверное, заместителю госсекретаря Чану следовало оставить жену дома в Китае, – заметил Тео. – Когда мы только приехали в Париж, сотрудники консульства не брали с собой ни жен, ни дочерей.

– Так было раньше. Во времена старой империи, – проговорил Анри. – Многие жены новоиспеченных дипломатов говорят на европейских языках, поскольку посещали иностранные школы в Китае или даже учились за границей.

– Что насчет тебя, Анри? – поинтересовалась Полин. – Ты изучал французский язык в миссионерской школе, а другие языки знаешь?

– Миссионеры также учили нас английскому. А затем я поступил в Шанхайский университет Святого Иоанна. Там было еще больше английского. Мой отец позаботился о том, чтобы я прошел все языковые курсы, которые они могли предложить. А дома он обучал меня китайскому языку. Все это очень пригодилось мне в работе.

– Университет Святого Иоанна – элитное место, – заметил Тео. – Твой отец, должно быть, гордится.

– На самом деле он мой приемный отец, – сказал Анри.

– Приемный, – повторила Полин. – Во сколько лет тебя усыновили?

– Кажется, в шесть. Я сирота, поэтому не знаю настоящей даты своего рождения.

– Я подумала, что, возможно, ты был его незаконнорожденным ребенком, и поэтому он решился на усыновление. – Слова сами собой слетели с губ. Полин в ужасе зажала рот рукой. – Ох, это было очень грубо с моей стороны. Прошу прощения.

– Это вполне обоснованное предположение, – улыбнулся Анри. – Иногда бывает и так.

– Как отец нашел тебя, Анри? – поинтересовался Тео.

– Я продавал конфеты по приказу человека, который заставлял уличных оборванцев работать на него. Отец купил у меня немного конфет, и я спросил, может ли он купить еще, ведь хозяин пригрозил сломать мне ноги, если не продам достаточно.

– Зачем же калечить ребенка? – охнула Полин.

– Если нищий ребенок выглядит максимально несчастным, у него больше шансов вызвать жалость у людей, – пояснил Анри. – В итоге мой приемный отец купил меня у этого человека.

– И теперь ты журналист «Синьвэнь бао», – сказал Тео.

– Отец хотел, чтобы я им стал. Я всем ему обязан, поэтому сейчас нахожусь здесь. Хотя, подозреваю, он знал, что меня интересует журналистика, поэтому настоял именно на этой профессии.

Анри так откровенно рассказывал о своем страшном детстве и тяжелой жизни, которая была ему уготована, если бы его не пожалел добрый человек. Анри не стыдился своего прошлого.

– Я бесконечно рад, что вы оба пришли сюда со мной, – сказал Анри. – Вскоре я отправляюсь в Англию, а затем вернусь в Шанхай. Но следующей весной снова приеду во Францию. Я планирую поехать в Нуаель-сюр-Мер, чтобы написать статью о рабочих Китайского трудового корпуса.

– Ты знаешь, где нас искать, – сказал Тео. – Всегда в «Пагоде».

Только тот, кто знал Тео так же хорошо, как Полин, мог уловить горечь в словах, сказанных притворно непринужденно. Она взглянула на Анри, чтобы понять, услышал ли он тоскливую нотку в голосе Тео. Полин тут же покраснела и отвернулась, желая спрятаться от пристального взгляда Анри.

1 В традиционной китайской культуре не поощрялось, но и не запрещалось многоженство. Как правило, наличие второй жены могло быть обусловлено необходимостью родить наследника. На количество возможных браков накладывало ограничение финансовое положение мужчины, поэтому многоженство было характерно для высших слоев общества. Вторая жена не считалась официальной, была наложницей и находилась в подчинении у первой жены. Однако существовала и другая форма сожительства под названием «две главные жены». В связи с тем, что жена обязана заботиться о родителях мужа, она всегда должна находиться дома. Следовательно, если служба ее супруга была связана с разъездами, то он мог построить семью и вести быт с еще одной женщиной в другом месте. Но несмотря на то что они находились далеко друг от друга, вторая жена не считалась официальной. Таковой она могла быть признана, только если родила наследника раньше первой. – Здесь и далее прим. пер.

2 Чанъэ – персонаж китайской мифологии, богиня Луны.

3 «Лотосовые ножки» – китайская традиция, целью которой было искусственно уменьшить размер ног женщины путем перелома арки стопы и ее перевязывания. Идеальная длина ноги не превышала семь сантиметров. Маленькие стопы нравились мужчинам и обеспечивали удачный брак.

4 Китай принимал формальное участие в Первой мировой войне. Примерно 175 тысяч китайских рабочих было завербовано в ряды армии Франции, Великобритании и России. Они занимались рытьем траншей при строительстве оборонительных сооружений и дорог, ремонтировали танки, собирали снаряды и перевозили боеприпасы. Также китайцы занимались готовкой, уборкой и хоронили погибших.

5 Западный фронт – один из фронтов Первой мировой войны, располагающийся на территории Бельгии, Люксембурга, Лотарингии, Эльзаса, рейнских провинций Германии и северо-востока Франции.

6 Кайзер – германский титул монарха. Соответствует титулу «император».

7 Почтовые листы использовались до XIX века, так как конверты считались за дополнительный лист бумаги, тем самым повышая стоимость за пересылку. Почтовый лист представлял собой обычный лист, который сворачивали и запечатывали так, чтобы на обратной стороне можно было написать адрес.

8 Сикхи – религиозно-этническая группа, проживающая преимущественно в Индии. Последователи сикхизма. Эта религия возникла на пересечении индуизма и ислама.

9 Террин – блюдо из овощей, мяса или рыбы, нечто среднее между запеканкой и паштетом.

10 Моя милая (фр.).

11 Christofle – фирма, производящая столовые приборы.

12 Sèvres – мануфактура по производству фарфоровых изделий.

13 Нувориши – внезапно разбогатевшие представители низшего сословия.

14 Брассерия (фр. «пивоварня») – кафе, где подают пиво и традиционные французские блюда.

15 Запретный город – дворцовый комплекс, служивший резиденцией для двадцати четырех правителей династий Мин и Цин. В Запретный город не допускались простые люди, так как там проживала семья правящего императора и их прислуга.

16 Буль – французская игра в шары. Суть игры заключается в том, чтобы подкатить металлические шары как можно ближе к маленькому шару, который лежит в центре игровой площадки.

17 Alouette, gentille alouette – французская народная песня.

18 Frère Jacques, Frère Jacques – французская народная песня XVIII века.

19 Талькохлорит – природный материал, используем в строительстве или декоре.

20 Клуазоне – это техника создания перегородчатой эмали на металлических предметах.

21 Речь идет о китайском Новом годе. Постоянной даты у праздника нет, день зависит от лунного календаря.

22 «Триста танских поэм» – антология стихотворений китайских поэтов эпохи Тан.

23 Французская концессия – французский квартал в Шанхае. Он представляет собой несколько улиц в европейском стиле. На данный момент этот район считается одним из самых престижных.

24 Цзяньчжи – техника вырезания из бумаги фигурок и картин. Цзяньчжи заключается в том, чтобы вырезать фигуры из цельного листа бумаги, склеивать нельзя.

25 Цеппелин – тип дирижабля с жесткой структурой, которая подразумевает то, что его аэродинамическая форма удерживается вместе металлическими кольцами и газовыми отсеками.

26 Роза – большое круглое окно в готическом стиле. Для него характерен фигурный переплет в виде звезды или распустившегося симметричного цветка.

27 Милая (фр.).

28 Doucet – французский модный дом. Его деятельность была сосредоточена в основном на женской одежде в духе рококо. Первая мировая война значительно повлияла на деятельность модного дома. Жак Дусе, присоединившийся к семейному делу в 1874 году, не смог идти в ногу со временем. Модный дом Doucet был закрыт в 1932 году.

29 La Mode Illustrée (фр. «Иллюстрированная мода») – еженедельный журнал мод, созданный писательницей Эммелин Рэймонд в 1860 году. В журнале были представлены гравюры и черно-белые иллюстрации, а также статьи на нравственные темы: о воспитании детей, о труде и рукоделии и так далее.

30 Бель-эпок (фр. «прекрасная эпоха») – период европейской истории с 1871 по 1914 год. Архитектура в период «прекрасной эпохи» отличалась смешением разнообразных стилей: неовизантийского, неоготического, классицизма, модерна, ар-деко и так далее.

Вход для пользователей

Меню

Читать онлайн Фарфоровая луна бесплатно

Глава 1 Суббота, 2 ноября 1918 года

Глава 2 Нуаель-сюр-Мер, 1906 год

Глава 3 Шанхай, 1907 год

Глава 4 Воскресенье, 3 ноября 1918 года

Вход для пользователей

Глава 1

Суббота, 2 ноября 1918 года

Глава 2

Нуаель-сюр-Мер, 1906 год

Глава 3

Шанхай, 1907 год

Глава 4

Воскресенье, 3 ноября 1918 года