Читать онлайн Анализы, касающиеся пассивного и активного синтеза. Лекции по трансцендентальной логике бесплатно

Часть 1: Предварительные рассуждения к лекциям по трансцендентальной логике.

Аналитический обзор гуссерлевских анализов пассивного и активного синтеза в «Лекциях по трансцендентальной логике». (В. Антонов)

Введение: логика как универсальная теория науки.

Гуссерль начинает с радикального переосмысления логики, отказываясь от её узкого понимания как формальной дисциплины и возвращаясь к её изначальной платоновской задаче – быть универсальной теорией науки и принципиальным основанием научного познания. Логика здесь – не просто набор правил мышления, но наука о сущностных условиях возможности подлинного знания. Она должна раскрыть априорные структуры, нормы и методы, которые делают науку наукой, а не эмпирически сложившейся культурной практикой.

Кризис современной науки, по Гуссерлю, заключается в её наивной автономии: науки утратили связь с философской рефлексией о своих основаниях, превратившись в технически эффективные, но слепые к своим собственным предпосылкам системы. Логика же, вместо того чтобы копировать методы естествознания, должна вернуться к трансцендентальной субъективности – к исследованию того, как сознание конституирует смысл и объективность.

Мышление как тема логики: язык, сознание, интенциональность.

Гуссерль анализирует логос в его многозначности: как речь, мышление и мыслимое. Ключевым является различение:

1. Язык как идеальное образование – слова, предложения, тексты существуют не как физические звуки или знаки, а как тождественные смысловые единства, сохраняющиеся в множестве воспроизведений (аналогично музыкальному произведению).

2. Мышление как смыслополагающий акт – это не абстрактный процесс, а интенциональное переживание, в котором сознание направлено на объект и конституирует его смысл. Например, в суждении «Германия восстанет» смысл («означенное») – не просто слова, а то, что "имеется в виду" в акте суждения.

3. Мыслимое (смысл) – инвариантное содержание, сохраняющееся в различных актах мышления (например, одно и то же суждение может быть выражено на разных языках).

Здесь Гуссерль вводит феноменологическое понятие смысла: смысл – это не психологическое содержание, но имманентный объект сознания, то, что «дано» в акте интендирования. Например, в восприятии дерева смысл – это «дерево как таковое», независимо от того, реально ли оно существует.

Эгологическая структура сознания: акты и фон.

Сознание, по Гуссерлю, структурировано вокруг чистого Я как центра интенциональных актов. В отличие от фоновых переживаний (например, неосознаваемых ощущений), эгологические акты – это те, в которых Я активно направлено на объект:

– Тематические акты – например, суждение или восприятие, где объект является "темой" сознания.

– Фоновые переживания – например, периферийное восприятие пространства, не схваченное тематически.

Эта дихотомия критична для понимания пассивного и активного синтеза:

– Пассивный синтез – это дорефлексивное, «фоновое» конституирование единства опыта (например, синтез временного потока или ассоциативные связи).

– Активный синтез – целенаправленные акты Я, такие как суждение или категориальное восприятие.

Смыслообразование и интенциональность.

Гуссерль подчёркивает, что смысл конституируется в интенциональных актах, а не «прикрепляется» к знакам извне. Например, в восприятии дерева:

1. Перцептивный смысл – «дерево» как интенциональный объект, данный через меняющиеся аспекты (вид спереди, сбоку и т.д.).

2. Объективный смысл – тождественное единство, схватываемое сознанием («дерево как таковое»).

Этот анализ распространяется на все типы сознания: даже в сомнении или желании есть интенциональный смысл (например, «сомневаюсь, что P» или «желаю, чтобы Q»).

Регресс к дотеоретическому сознанию.

Гуссерль настаивает на необходимости регресса от готовых теорий к их истокам в сознании. Наука, даже математика, опирается на донаучные смыслообразующие акты:

– Опыт (например, восприятие пространства) предшествует геометрии.

– Логические законы коренятся в трансцендентальной субъективности, а не в «чистых формах».

Таким образом, задача феноменологии – раскрыть, как пассивные синтезы (например, временнóе единство восприятия) и активные синтезы (например, категориальное мышление) совместно конституируют объективность.

Заключение: трансцендентальная логика как фундаментальная наука.

Гуссерль приходит к выводу, что подлинная логика должна быть трансцендентальной феноменологией, исследующей:

1. Смыслообразование – как сознание придаёт смысл миру.

2. Рациональность – как нормы истины возникают из интенциональных структур.

Только так можно преодолеть кризис наук, вернув им философскую осмысленность.

Примеры и связи:

– Сравнение с Кантом: у Гуссерля «трансцендентальное» – не априорные формы рассудка, но структуры сознания, раскрываемые рефлексивно.

– Влияние на Хайдеггера: анализ дотеоретического опыта предвосхищает «бытие-в-мире».

– Связь с когнитивной наукой: пассивный синтез аналогичен «автоматическим» процессам восприятия.

Ключевые термины: ноэзис/ноэма, эпохé, интенциональность, конституирование, жизненный мир.

Этот обзор показывает, как Гуссерль закладывает основы для феноменологической теории познания, где логика становится наукой о "конституировании смысла" в сознании.

1. Введение.

В этих лекциях я намерен изложить некоторые фундаментальные соображения, касающиеся феноменологической логики. Под словом «логика» я понимаю не подчиненную, теоретическую и нормативную специальную науку в том смысле, в каком её обычно принимают сегодня, даже, скажем, в том смысле, в каком современный математик сформировал логику как особую математическую дисциплину. Логика в полном и универсальном смысле, в том смысле, который мы будем иметь в виду, – это наука, которая сознательно возвращает себе задачу, возложенную на логику вообще с её исторического возникновения в платоновской диалектике: а именно, задачу быть универсальной теорией науки и одновременно принципиальной теорией науки. Принципиальная теория науки означает науку, которая в принципе является наукой о всех науках как таковых.

Логика как теория науки – это, следовательно, наука об априори всех наук как таковых, теория того, что придает им смысл как образованиям практического разума, что они необходимо должны выполнять, если действительно хотят быть тем, чем стремятся быть, – образованиями практического разума. Как чистая, априорная теория науки, логика стремится выявить «чистые» всеобщности согласно сократико-платоновскому методу. Таким образом, она не желает эмпирически следовать по пути так называемых «наук» – культурных форм, возникших фактически и носящих имя «наука», чтобы затем абстрагировать от них эмпирические типы. Напротив, свободная от всех связей с фактичностью, она хочет довести до полной ясности телеологическую идею, которую всегда смутно имеют в виду, действуя из чисто теоретического интереса. Последовательно исследуя чистые возможности познающей жизни вообще, она стремится вывести на свет сущностные формы подлинного знания и науки во всех их основных формах, а также сущностные предпосылки, с которыми они связаны, необходимые методы, ведущие к ним. Во всём этом, таким образом, заключены необходимые нормы, по которым можно измерить, насколько фактическая наука (изначально лишь претендующая на звание науки) соответствует идее науки, в какой степени её особые способы познания являются подлинными способами познания, её методы – подлинными методами, то есть методами, которые по своему принципиальному строю соответствуют чистой и формально всеобщей норме. Смысл «формального» здесь состоит именно в том, что направляющий вопрос касается не отдельной науки с её особыми областями, а цели, смысла и возможности подлинной науки как таковой.

Исторически то, что мы сегодня называем наукой в узком смысле, развилось из логики, а именно – сначала из нормативных ориентиров, разработанных в платоновской диалектике. Классическое выражение, гласящее, что все науки возникли из материнского лона философии, особенно хорошо подходит для логики и, с другой стороны, для наук в том особом смысле, который мы все сегодня имеем в виду.

В более широком смысле мы также называем «наукой» космологические теории доплатоновской эпохи, подобные культурные образования других народов и времён, даже астрологии и алхимии и тому подобное. Но в лучшем случае это зачаточные формы, предварительные ступени науки – и это справедливо в равной мере как для доплатоновской философии или науки греков, так и для древнеегипетской математики, для древневавилонской астрономии.

Наука в новом смысле впервые возникает благодаря платоновскому основанию логики, благодаря радикальному и критическому размышлению о сущности и эйдетических требованиях подлинного знания и подлинной науки, а также благодаря раскрытию норм, согласно которым возникает наука, отныне сознательно направленная на нормативное обоснование, наука, сознательно оправдывающая свой собственный метод. В соответствии со своим замыслом, это оправдание из чистых принципов, то есть логическое оправдание. Наука в новом смысле, таким образом, больше не хочет наивно действовать на основе чисто теоретического интереса. Она стремится обосновать из принципов каждый свой шаг в его подлинности, в его необходимой значимости. Соответственно, в этом случае исходный смысл таков, что логическое усмотрение, касающееся принципов, взятое из чистой идеи возможного знания и метода знания вообще, предшествует методу, предпринимаемому фактически, а также фактическому образованию науки, и направляет его априорным образом; но смысл не таков, что факт какого-либо произвольного метода и науки, возникающих наивно, и тип, считанный с этого факта, должны выступать в качестве нормы, чтобы служить образцом для научных достижений вообще.

Логика Платона возникла как реакция на всеобщее отрицание науки – отрицание, характерное для софистического скептицизма. Если скептицизм отрицал принципиальную возможность чего-то подобного науке вообще, то Платону пришлось рассмотреть именно принципиальную возможность науки и критически её обосновать. Если наука как таковая ставилась под вопрос, то, конечно, нельзя было предполагать факт науки. Таким образом, Платон был приведён на путь чистой идеи. Его чисто идеальная логика, или теория науки, формирующая чистые нормы (а не считанные с фактических наук), имела миссию не только «знать», но и делать возможной фактическую науку и практически направлять её. И именно выполняя это призвание, она действительно помогла создать науки в точном смысле: новую математику и естествознание и т. д., дальнейшее развитие которых на более высоких уровнях – это наши современные науки.

Однако в новое время исходное отношение между логикой и наукой любопытным образом обратилось. Науки стали автономными. Они культивировали высокодифференцированные методы в духе критического самообоснования, духе, который стал для них теперь второй натурой; плодотворность этих методов становилась очевидной и несомненной благодаря опыту или взаимному подтверждению согласием всех специалистов. Хотя они и не культивировали эти методы в наивности обыденного человека, они делали это в наивности более высокого уровня, в наивности, которая отказывалась от обоснования метода из чистых принципов, обращаясь к чистой идее в соответствии с предельными априорными возможностями и необходимостями. Другими словами, логика, которая изначально была носительницей метода и претендовала на роль чистого учения о принципах возможного знания и науки, утратила это историческое призвание и, понятно, сильно отстала в своём развитии. Даже великая реформа математики и естественных наук в XVII веке, осуществлённая такими фигурами, как Галилей, Декарт и Лейбниц, всё ещё определялась логическим размышлением о природе и требовании подлинного естественного знания, об их априорно необходимых целях и методах. Таким образом, если совершенствование логики в этих начинаниях ещё предшествует совершенствованию науки и они идут рука об руку, то это существенное отношение изменяется в следующую эпоху, в эпоху, когда науки, ставшие автономными, превращаются в специальные отрасли знания, которые больше не заботятся о логике и даже отбрасывают её с пренебрежением. Но и сама логика в новейшее время полностью отходит от своего собственного смысла и неотчуждаемой задачи. Вместо того чтобы исследовать чистые сущностные нормы науки во всех их сущностных образованиях, чтобы тем самым дать принципиальную ориентацию, она, напротив, довольствуется копированием норм и правил из фактических наук, особенно из высоко ценимых естественных наук.

Возможно, это указывает на более глубокую и значительную трагедию современной научной культуры, чем та, которую принято оплакивать в научных кругах. Говорят, что количество специальных отраслей науки так разрослось, и каждая из них стала настолько обширной в своей особой области знания и методов, что никто уже не в состоянии в полной мере воспользоваться всем этим богатством, наслаждаться владением всеми сокровищами познания.

Недостаток нашей научной ситуации представляется гораздо более существенным, более радикальным в буквальном смысле этого слова; он касается не коллективного объединения и присвоения, а укоренённости наук, которая есть укоренённость в принципе, и их объединения из этих корней. Это оставалось бы недостатком даже в том случае, если бы невероятная мнемоническая технология и направляемая ею педагогика сделали бы возможным для нас обладание энциклопедическим знанием теоретически и объективно установленных фактов в совокупности соответствующих наук.

Отсутствуют центральные идеи, которые легко осветили бы всё мышление в специальных отраслях науки и одухотворили бы все его частные результаты, относя их к вечным полюсам; отсутствует то, что снимает со всех специальных отраслей науки шоры, необходимые лишь для их особой работы; отсутствует способность интегрировать их в единую универсальную связь актуального и возможного знания и тем самым понять эту связь как связь, необходимую в принципе. Но недостаёт ещё многого другого, а именно – отсылки к феноменологическим первоисточникам всякого знания, глубочайшего обоснования всех объективных наук, исходящего из универсальности познающего сознания. Таким образом, отсутствует систематическая фундаментальная наука, которая давала бы предельное понимание всякой теории, исходя из первоначально смыслополагающих источников познающей субъективности.

Если высшая задача познания состоит не только в том, чтобы вычислять ход мира, но и понимать его – как охарактеризовал эту задачу Лотце в известном изречении – то мы должны принять это изречение в том смысле, что мы не удовлетворяемся ни тем способом, каким позитивные науки методологически формируют объективные теории, ни тем, каким теоретическая логика направляет формы возможной подлинной теории к принципам и нормам. Мы должны подняться выше самозабвения теоретика, который в своих теоретических свершениях отдаётся предметам, теориям и методам и ничего не знает о внутренней стороне своего свершения и о мотивациях, его обусловливающих, – который живёт в них, но не имеет тематического взгляда на эту свершающую жизнь саму по себе.

Мы поймём свершаемое как подлинную теорию и подлинную науку только через прояснение принципов, спускающееся в глубины внутренней стороны, свершающей знание и теорию, то есть в глубины трансцендентальной, феноменологической внутренности; это прояснение, исследующее теоретическое смыслополагание и свершение разума в его сущностной необходимости, смыслополагание и свершение, осуществляемые во взаимодействии трансцендентальных связей мотивации. Но только через такое прояснение мы поймём также истинный смысл того бытия, смысл, который наука хотела раскрыть в своих теориях как истинное бытие, как истинную природу, как истинный мир духа.

Таким образом, только трансцендентальная наука, то есть наука, направленная в сокрытые глубины свершающей познавательной жизни, и тем самым наука, прояснённая и обоснованная, – только эта наука может быть предельной наукой; только трансцендентально-феноменологически прояснённый мир может быть миром, в конечном счёте понятным, только трансцендентальная логика может быть предельной теорией науки, только она может быть предельной, глубочайшей и всеобщей «теорией принципов и норм всех наук» и одновременно превращать их в проясняющие и понятные науки. В то время как современные позитивные науки, даже точные науки, сначала наполняют новичка энтузиазмом и действительно духовно обогащают его, в конечном счёте они оставляют его глубоко неудовлетворённым; примечательно, что это так при условии, что он хочет быть больше, чем профессионалом и специалистом, что он хочет понимать себя как человека в полном и высшем смысле и хочет понимать мир, и хочет ставить перед собой и миром вопросы предельного знания и совести.

Мы чувствуем это, и в наше несчастное время мы особенно остро осознаём, что наукам недостаёт философского духа, духа предельной и принципиальной чистоты и ясности, и прежде всего духа той ясности, которую мы называем феноменологической, трансцендентальной ясностью. И именно это является причиной сетований на то, что мы не становимся через них мудрее и лучше, как того, несомненно, требует их притязание.

Но если мы вновь ухватимся за идею логики так широко и широкодушно, как она должна быть понята в соответствии с её первоначальным замыслом, и если мы оживим её трансцендентальным духом, пробуждённым в новое время, но не достигшим чистого самосознания, то мы должны будем сказать, что современным наукам недостаёт подлинной логики как матери их подлинного метода: логики, которая освещает им путь глубочайшим самопознанием познания и делает понятными все их действия.

Соответственно, эта логика не хочет быть просто техникой для неких крайне прагматических свершений духа, которые называют научными, техникой, которую в конечном счёте ориентируют эмпирически на практические результаты. Она хочет вновь предшествовать всем возможным наукам как оправдывающая система принципов всякого объективного оправдания, система принципов, которая понимает себя через абсолютный метод, а именно – для того, что должно считаться наукой и должно быть способно развиваться как подлинная наука.

Насколько науки нуждаются в такой логике, или, вернее, насколько мало они способны возникать как самодостаточные науки и сохраняться в такой самодостаточности, видно по конфликту относительно истинного смысла их оснований, конфликту, который разделяют все науки, как бы точны они ни были. И мы видим, что в истине они полностью находятся в темноте относительно собственного смысла. Конечно, только трансцендентальная логика позволяет полностью понять, что позитивные науки могут осуществить лишь относительную, одностороннюю рациональность, рациональность, которая оставляет после себя полную иррациональность как свой необходимый противовес. Но только всеобъемлющая рациональная наука есть наука в высшем смысле, какой изначально хотела быть древняя философия.

По крайней мере, я хотел бы дать вам взглянуть на некоторые из глубоких уровней этой универсальной логики; и если я не в состоянии сделать эту логику тематической во всей её универсальности, то не только из-за её величия и трудности (а также множества её подчинённых дисциплин), но прежде всего потому, что стало ясно: для того чтобы вывести на свет действительно понятную трансцендентальную логику, с самого начала должна быть проделана огромная трансцендентально-феноменологическая предварительная работа. Даже если, исторически и субъективно говоря, очертания позитивных наук и позитивной, или теоретической, логики были разработаны первыми, феноменологические исследования тем не менее образуют то, что первое в себе, – из чего все основные формы логических структур должны исходить всеобщим образом и согласно понятной мотивации. В этих лекциях мы будем заниматься исключительно такими трансцендентально-логическими основаниями.

2. «Мышление» как тема логики. Говорение, мышление, мыслимое.

Термин «логос», от которого происходит название «логика», имеет множество значений, возникших в результате вполне понятных видоизменений более первоначальных значений греческого глагола λέγω – «собирать», «излагать», а затем «излагать словами», «выражать в речи». В развитом языке λόγος иногда означает само «слово» и «речь», иногда – то, о чем идет речь, предмет обсуждения. Но он также означает и мысль, облеченную в форму предложений, порождаемую говорящим субъектом для коммуникации или даже для самого себя – то, что можно назвать духовным смыслом языкового высказывания, или, иначе, «теоремой» (вне всякой связи с грамматикой), а именно то, что подразумевается под грамматическим выражением предложения, равно как и смысл имен. В частности, в случае универсальных слов λόγος означает универсальное понятие, принадлежащее им как их смысл.

Далее, во многих выражениях λόγος также относится к самому интеллектуальному акту, к деятельности высказывания, утверждения или к другим модусам мышления, в которых формируется смысловое содержание, относящееся к соответствующим объектам или положениям дел.

Однако все эти значения слова λόγος приобретают особый смысл – особенно там, где действуют научные интересы – благодаря идее нормы разума, входящей в это значение. Тогда λόγος означает сам разум как способность, но также и рациональное, то есть очевидное мышление или мысль, направленную на очевидную истину. Более конкретно, λόγος означает также способность формирования легитимных понятий, а это, в свою очередь, означает как рациональное образование понятий, так и само это легитимное понятие.

Наконец, мы упомянем еще более специфическое употребление этих значений, при котором на передний план выходит именно «научный» элемент его смысла: тогда мы имеем в виду научное понятие, научное образование понятий, научное мышление или соответствующую интеллектуальную способность.

Если мы теперь примем это очевидно согласованное многообразие значений слова λόγος в качестве ориентира для формирования первоначального представления о науке логоса, перед нами откроются богатые и тесно связанные темы для теоретического исследования и нормативного применения. Здесь легко наметить естественный ход исследования. Если мы сосредоточимся на второй и третьей группах значений, тема разума как способности правильного мышления, обоснованного очевидным образом как понятийной, научной способности, приведет нас от более общего вопроса о том, как временные акты Я обосновывают соответствующие устойчивые способности, непосредственно к вопросу о природе «рациональных» актов мысли, которые рассматриваются.

Но теперь, прежде чем можно будет рассмотреть специфическое качество этой рациональности, естественно, должно стать темой само специфическое качество мышления, предшествующее всем различиям рационального и иррационального.

Смысл нашего рассуждения о логосе ведет нас прежде всего к понятийному мышлению и понятийной мысли. Однако понятийное мышление в общем, до применения нормы, не охватывает все мышление в целом, по крайней мере, если понимать мышление в самом широком смысле слова. Поэтому вернемся к мышлению в самом широком смысле и рассмотрим его пока предварительно.

Поскольку человеческое мышление обычно осуществляется языковым образом, и все рациональные операции практически полностью связаны с речью, поскольку всякая критика, из которой, как считается, проистекает рациональная истина, использует язык как интерсубъективную критику и в результате всегда приводит к высказываниям, то изначально в поле внимания оказываются не только акты мышления и мысли, но и речь, высказывания, высказанные мысли. Таким образом, мы приходим к первой группе значений термина λόγος.

Первая группа значений «логического» может быть сведена к трем рубрикам: говорение, мышление, мыслимое. Естественно, мы можем также говорить и о соответствующих способностях: способности речи, которая мыслится только вместе с говорением, и посредством мышления, относящегося к мыслимому. Таким образом, мы рассматриваем высшие психические существа, людей, и не имеем в виду животных. Только человек обладает языком и разумом, только человек может осуществлять психические акты, подчиненные нормативному регулированию разума – по крайней мере, таково общее убеждение.

Только человек порождает познавательные образования в форме мышления, подобные тем, что существуют в научной культуре, и способен выражать их языком, документируя; только человек имеет нечто подобное литературе.

3. Идеальность языковых явлений.

Однако три указанные выше рубрики остаются весьма неоднозначными; из-за значительной неясности используемых терминов они требуют дальнейшего различения и уточнения. Прежде всего, мы осознаем, что не должны упускать из виду определенное различие, когда речь идет о термине «речь» или «язык». Мы отличаем артикулированное слово, речь, произносимую в настоящий момент как чувственный феномен, особенно как акустический феномен, от самого слова и предложения или от цепочки предложений, составляющих более обширный дискурс. Неслучайно мы говорим именно о повторении одних и тех же слов и предложений, если нас не понимают, повторяя сказанное. В трактате, в романе каждое слово, каждое предложение уникально, и оно не может быть воспроизведено путем повторного чтения, будь то вслух или про себя. Действительно, в этом случае неважно, кто его читает: у каждого свой голос, интонация и т. д. Мы отличаем не только сам трактат (понимаемый здесь в чисто грамматическом смысле как композиция слов и языка) от множества произнесенных воспроизведений, но также и от множества документальных фиксаций, сохраняющихся на бумаге и в печати, на пергаменте и в чернилах, на глиняных табличках клинописью и т. д. Одно и то же языковое произведение воспроизводится тысячекратно, например, в виде книги, и мы без колебаний говорим: «та же самая книга», «то же самое название», «тот же самый трактат»; и, конечно, эта тождественность сохраняется уже в чисто языковом отношении, в то время как она сохраняется и иным образом, если полностью отвлечься от содержания значения, о котором мы скоро поговорим.

Язык как система знаков – знаков, которыми выражаются мысли, в отличие от других типов знаков – предоставляет нам в целом и во многих отношениях тонкие и удивительные проблемы. Одна из этих проблем – идеальность языка, с которой мы только что столкнулись и которая обычно полностью упускается из виду. Мы можем также охарактеризовать это следующим образом: язык обладает объективностью предметных образований, так называемого духовного или культурного мира, а не объективностью чисто физической природы. Как объективное духовное образование, язык обладает теми же чертами, что и другие духовные образования: так, мы отличаем от тысячи воспроизведений гравюры саму гравюру, и эта гравюра, то есть само гравированное изображение, интуитивно считывается с каждого воспроизведения и дана в каждом из них как идентично идеальная. Точно так же, когда мы говорим о «Крейцеровой сонате» в отличие от любого из ее произвольных воспроизведений. Даже если сама соната состоит из звуков, она представляет собой идеальное единство, и ее звуки – не менее идеальное единство; это, например, не физикалистские звуки или даже звуки внешнего, акустического восприятия: чувственные, вещеподобные звуки, которые действительно доступны только в актуальном воспроизведении и интуиции их. Подобно тому, как соната воспроизводится снова и снова в реальных воспроизведениях, так и звуки воспроизводятся снова и снова с каждым отдельным звуком сонаты в соответствующих звуках воспроизведения. То же самое справедливо и для всех языковых образований; действительно, речь здесь идет не о том, что они выражают (какую бы большую роль это ни играло). Если рассматривать их как речь, наполненную смыслом, то, конечно, они также представляют собой конкретные единства «тела» языка и выраженного смысла, но это касается их уже в отношении их самой «телесности», которая, так сказать, уже является духовной телесностью. Само слово, само грамматическое предложение, как мы видели, есть идеальное единство, которое не дублируется в своих тысячекратных воспроизведениях.

Тот, кто выражает себя, живет в действенной практической интенции выразить ту или иную точку зрения. Это не следует понимать так, будто он сначала формирует мнение эксплицитно и лишь затем ищет подходящие слова для его выражения. Мы различаем случаи, когда человек говорит другому коммуникативно, и случаи, когда он не обращается ни к кому, мысля в одиночестве, выражая себя монологически. В первом случае пониманию и со-мыслию другого, к которому обращаются, соответствует речь; в другом случае этого нет.

В уединенном мышлении, когда человек выражает себя самому себе, конечно, не бывает так, что мы сначала формируем мысль, а затем ищем подходящие слова. Мышление с самого начала осуществляется как языковое. То, что в нашем практическом горизонте предстает как нечто, что нужно «оформить», – это еще неопределенная идея образования, которое уже является языковым. Мысль, которую мы имеем в виду и которую внутренне выражаем, уже многозначна, хотя и определена неполным образом.

Всякая осмысленная речь как конкретное единство языкового тела и языкового смысла есть «духовное образование».

Основные обсуждения великих проблем, касающихся прояснения смысла и так называемой трансцендентальной конституции объективностей духовного мира во всех их фундаментальных формах – и среди них языка, – составляют отдельную область. Здесь достаточно отметить, что язык становится темой для логиков в первую очередь только в своей идеальности, как идентичное грамматическое слово, как идентичное грамматическое предложение и связь предложений поверх актуальных или возможных реализаций: совершенно аналогично тому, как темой эстетика является конкретное произведение искусства, конкретная соната, конкретная картина – сама картина «как таковая» и т. д., а не преходящий физический комплекс тонов или физическая вещеподобная картина.

Если бы было обнаружено абсолютно точное воспроизведение произведений искусства всех видов, которое повторяло бы идеальное содержание произведения с абсолютной несомненностью, то оригиналы потеряли бы всю свою ценность научной привилегии для эстетика; они сохранили бы лишь аффективную ценность: подобно оригинальным литературным текстам после того, как они были точно воспроизведены в отношении их языковой композиции.

Мы не в состоянии обсуждать здесь, в какой степени аналогичное справедливо для всех наук о культурных образованиях, а затем, в какой степени необходимо переходить к изучению реализаций в связи с вопросами исторического генезиса духовных образований культурного мира; так, например, в каком смысле лингвистическая теория должна заниматься вопросами акустики, чтобы прояснить генезис словесного состава языков. Но ясно, что с того момента, как лингвист становится грамматистом, перед ним уже стоит слово в его идеальном единстве.

И то же самое справедливо для логика, для логика в первичном смысле, чьей темой является логос как теория. Действительно, это уже требует сосредоточения на том, что выражено языковым образом.

4. Мышление как смыслообразующее переживание.

Теперь обратимся ко второму термину, который мы обозначили: "мышление" – слово, смысл которого должен быть извлечен из контекста, в котором оно так часто употребляется: «язык и мышление». В таком случае этот термин приобретает чрезвычайно широкое значение, почти охватывающее всю психическую жизнь человека: ведь мы привыкли говорить, что «человек выражает свою психическую жизнь в языке».

Однако здесь необходимо быть более внимательными. На самом деле человек не «выражает» всю свою психическую жизнь в языке и не может выразить ее через него. Если принято говорить об этом иначе, то это связано с неоднозначностью самого понятия «выражение» и недостаточной ясностью относительно соответствующих отношений. Мы можем предварительно ограничить это употребление слова «выражение», указав, что каждое слово и каждое сочетание слов, образующее единство высказывания, что-то "означает" – по крайней мере, когда речь действительно является выразительной и функционирует нормально. Конечно, попугай или сорока не говорят в подлинном смысле. Мы также исключаем обманчивую речь или ложь, которая означает нечто иное, чем то, что говорится.

Единству высказывания соответствует «единство значения», а языковым членениям и формам высказывания – членения и образования смысла. Однако это не нечто внешнее или привнесенное в слова; скорее, в процессе говорения мы непрерывно осуществляем внутренний акт «означивания», который как бы сливается со словами, оживляя их. Результатом этого оживления является то, что слова и все высказывание воплощают в себе значение, несут его в себе как смысл.

Нам пока нет необходимости углубляться дальше, и мы можем предварительно ограничить первое и самое широкое значение мышления, а именно: оно должно охватывать те психические переживания, в которых состоит этот акт означивания – акт, в котором для говорящего субъекта (или, аналогичным образом, для слушающего, понимающего субъекта) конституируется значение, то есть смысл, выраженный в высказывании.

Например, если мы выносим суждение, утверждая, что «Германия вновь восстанет в славе», мы осуществили единство внутренне «осмысленного» утверждения с самими словами высказывания. Какие бы другие психические акты ни были совершены для того, чтобы возникли сами слова, и какую бы роль они ни играли в слиянии, порождающем «выражение», мы обращаем внимание только на то, что слито, – на судящие акты, которые функционируют как смыслополагающие, как несущие в себе смысл и тем самым конституирующие в себе сужденческое значение, находящее свое выражение в утвердительном предложении.

Таким образом, многие виды психических переживаний остаются вне рассмотрения. Не учитываются, например, индикативные тенденции, присущие словам, как и всем знакам, – феномены указания «от себя» и «в значение», феномены направленности на означаемое. Также не учитываются другие сопутствующие психические переживания, например те, в которых мы обращаемся к собеседнику, которому хотим сообщить наше суждение, и т. д. – но, разумеется, лишь в той мере, в какой характер обращения сам не выражен в высказывании (например: «Я говорю тебе…»).

То, что мы выяснили на примере утвердительного высказывания, имеет всеобщий характер. Если мы выражаем желание, например: «Да будет со мной Бог!», то наряду с артикулированным порождением слов будет присутствовать определенное "желание", которое выражается именно в артикулированной организации слов и которое, в свою очередь, имеет параллельный ему артикулированный содержательный момент. То же самое происходит, когда мы отдаем приказ, задаем вопрос и т. д.

В таком широком понимании "мышление" означает каждое переживание, которое в акте говорения принадлежит к первичной функции выражения, а именно – к функции выражения чего-либо; таким образом, это то переживание, в котором конституируется в сознании выражаемый смысл. Это и есть мышление, будь то суждение, желание, волеизъявление, вопрос или предположение.

Сохраним это самое широкое понятие (замечу сразу, что оно не совпадает с традиционно-логическим). Независимо от того, будем ли мы придерживаться этой общности, важно сначала зафиксировать ее и подвергнуть научному анализу.

Мы сразу же фиксируем универсальное соответствие языка и мышления. Теперь оно обозначает для нас две параллельные сферы: они соотносятся друг с другом как сфера возможных выражений и как сфера возможных смыслов, возможных означенных значений. В своем переплетенном единстве они образуют двустороннюю сферу актуального и конкретного высказывания, смыслонаполненной речи.

Таким образом, каждое утверждение есть одновременно речь и актуально означенное значение, точнее – сужденчески означенное значение; каждое выраженное желание есть одновременно оптативная речь и само актуальное желание, актуальное желаемое значение и т. д. В дальнейшем станет ясно, что здесь имеет место не просто дуальность, так что мы должны строго различать между актом означивания и означенным значением, между актом суждения и самим суждением – и так во всех случаях, что приводит к трехчленному отношению.

Мы исследуем, скорее, важный общий характер, присущий всем переживаниям, осуществляющим смыслополагание – везде, где выражения действительно выполняют свою выразительную функцию, то есть в нормальной речи и понимающем слушании.

5. Смыслообразующие переживания как акты Я.

Все такие переживания суть не только модусы сознания вообще, но "акты Я" – и это мы хотим теперь прояснить.

В ходе нашей психической жизни бодрствование – лишь один из типов; помимо него есть и другой – глубокий сон без сновидений, бессознательность. Мы приходим к обоим этим типам в их противопоставлении, представляя актуальные переживания пробуждения, ретроспективно схватывая предшествующие фазы сознания в сравнении с самим бодрствованием. Даже если мы не можем сказать ничего более детального о содержании прошлого и о том, что переживалось в оцепенении, мы можем с очевидностью описать типическую сущность этого контраста.

При оцепенении тоже происходит некое переживание. Но там нет восприятия в подлинном смысле или переживания иного рода; нет познавательной темы, нет суждения; нет объекта эмоционального интереса; нет, строго говоря, объекта, который сейчас любят или ненавидят; нет желания или воления.

В чем же отличительная черта тех переживаний, которые в самом широком смысле (несомненно, непривычно широком) можно охарактеризовать как переживания интереса и которые отмечают бодрствующую психическую жизнь характером бодрствования?

Мы можем ответить: психическая жизнь бодрствует, то есть "Я" бодрствует, и это имеет место постольку, поскольку оно осуществляет в настоящем специфические "Я-функции", то есть выполняет в настоящем «я воспринимаю» – иными словами, обращается к объективному образованию, рассматривает его, видит, погружается в него; точно так же «я вспоминаю», погружаясь в созерцание вспоминаемого объекта; или «я сравниваю и различаю»; в сравнении я узнаю, что два разных воспринимаемых объекта обладают одним типом; или я склоняюсь к тому, чтобы любить, ценить, уважать кого-то, о ком думаю, или же обращаюсь против него с ненавистью и презрением; я осуществляю акт стремления, обдумываю средства, принимаю решение и действую.

Обратите внимание на то, как подчеркивается «я», "эго". В таких бодрствующих переживаниях восприятия, познания, умозаключения, оценки, воления мы находим "Я" как своеобразный центр переживания – как того, кто погружен в него или страдает от него осознанно; это тождественный полюс, центр действий и страстей (последние соответствуют состояниям вроде «мне грустно», «я восхищен», «я счастлив»).

Термин «Я» здесь не пуст, но, с другой стороны, мы не имеем в виду «Я» ни как телесного человека, ни как всю психическую жизнь, собственно, вообще ничего из жизни и живого. Скорее, здесь "эго" выявляется в рефлексии как центр жизни и переживания – центр, к которому относятся восприятие, суждение, чувство, воля. Но мы понимаем это так, что выражения «я воспринимаю», «я сужу», «я чувствую», «я хочу» обозначают одновременно сущностную форму самих этих переживаний, которая дана через их "эго-центрацию".

Здесь "эго" повсюду живет в этих актах как их осуществляющее, как относящееся через эти акты к воспринимаемому объекту, судимому объекту, волеизъявляемому объекту.

"Эго" – не ящик, содержащий «без-эговые» переживания, не доска сознания, на которой они вспыхивают и исчезают, не пучок переживаний, поток сознания или нечто в нем собранное; скорее, "эго", о котором идет речь, может проявляться в каждом бодрствующем переживании или акте переживания как полюс, как "эго-центр" и тем самым как включенное в своеобразную структуру этих переживаний. Оно может проявляться в них как их точка, излучающая вовне или вовнутрь, и все же не как их часть или кусок.

Это видно из того, что для тематического схватывания этой излучающей точки мы должны осуществить своеобразную рефлексию, идущую в противоположном направлении. Мы не находим ее как часть, как нечто внутри переживания или буквально на нем; скорее, структура переживания, его направленная структура, идущая к представленному, к желаемому и т. д., указывает назад на излучающую точку и на направленность этого "эго" к его интенциональной теме.

Здесь также очевидно, что все такие переживания, возникающие в этой отличительной форме "ego cogito", в единстве потока переживания, проявляют "тождественно то же самое эго": "Я", которое воспринимает, тождественно тому "Я", которое затем судит, чувствует, желает, хочет, – и только в силу этой тождественности я могу сказать, что все это "мои" акты.

Любопытная поляризация потока сознания! Все акты переживания центрированы в едином, полностью тождественном полюсе.

Только через рефлексивное схватывание этого центрального "эго" (которое, однако, схватывается лишь как субъект своих актов, как осуществляющий их субъект) всякое другое понятие "эго", даже понятие личного и психофизического человеческого "эго", получает свой смысл – независимо от того, сколько новых определяющих моментов могут включать эти новые понятия "эго".

Сказанное здесь прояснится далее, если мы отметим, что бодрствующая жизнь "эго" содержит не только такие "эготические" переживания, в которых центральное "эго" выступает как актуальный функциональный центр и тем самым придает своим переживаниям форму "ego cogito" (говоря словами Декарта).

Бодрствующая жизнь имеет, так сказать, "фон не-бодрствования" – постоянный и с вечной необходимостью. Когда я актуально воспринимаю объект, то есть смотрю на него, замечаю, схватываю, рассматриваю его, это никогда не происходит без незамеченного, не-схваченного фона объектов. В этом случае мы отличаем то, что замечено вторично, от того, что действительно остается незамеченным.

Вообще, помимо объекта, который первично замечен, которым я занят привилегированным образом при его рассмотрении, есть и другие единичные объекты, "со-замеченные" – будь то данные во втором или третьем порядке со-схватывания. Это происходит так, что при переходе от наблюдения одного объекта к наблюдению другого я, строго говоря, больше не смотрю на первый, не занят им первично, но все же удерживаю его, не выпускаю из внимательного и понятийного захвата – и вместе с ним все, что ранее схватил. Он продолжает принадлежать мне измененным образом, и таким образом я все еще удерживаю его.

Я все еще присутствую там как центральное, актуальное "эго"; как бодрствующее "эго", я все еще отношусь к нему в "ego cogito".

Но в противовес этому у нас есть широкое поле переживания, или, как можно также сказать, поле сознания, которое не вступило в такое отношение с "эго" (или с которым "эго" не вступило в такое отношение): оно может стучаться в дверь "эго", но не «затрагивает» его, "эго" глухо к нему, так сказать.

Таким образом, бодрствующее "эго" со своими переживаниями в специфическом смысле бодрствования – переживаниями "ego cogito" – имеет постоянный, широкий горизонт фоновых переживаний, к которым "эго" не присутствует и «в» которых не пребывает.

Это могут быть ощущения, например звуковые, но "эго" не бодрствует к ним; физические объекты или телесные существа могут появляться в окружающем пространстве как в движении, так и в покое, но "эго" не осуществляет по отношению к ним «я воспринимаю» или «я замечаю»; аффекты могут переплетаться с этими фоновыми переживаниями или их объектами, переливаясь в общую атмосферу благополучия или недовольства; даже тенденции, переживания влечения, могут быть укоренены в них – например, тенденции, уклоняющиеся от недовольства, – но "эго" там не присутствует.

Сюда же относятся вспышки озарения, возникающие фантазии, воспоминания, теоретические инсайты или даже пробуждения воли, решения, которые, однако, не подхватываются "эго".

Только когда "эго" осуществляет их, они обретают форму "ego cogito" – «я занят в фантазии тем, что фантазируется», «я продумываю теоретический инсайт», «я осуществляю пробуждение воли» и т. д.

Таким образом, бодрствующая "эго"-жизнь отличается от не-бодрствующей "эго"-жизни, от "эго", «находящегося в оцепенении» в самом широком смысле, и они различаются тем, что в последнем случае вообще нет переживания в специфическом смысле бодрствования и нет актуального "эго" как его субъекта, тогда как в другом случае именно такое бодрствующее "эго" присутствует как субъект специфических актов.

6. Фоновые и актуальные переживания.

Каждый акт в узком смысле обладает фундаментальной характеристикой быть сознанием чего-то, «интенциональным переживанием». Перцептивное переживание само по себе есть восприятие чего-то, например, дома; когнитивное переживание – это переживание чего-то познанного, как когда дом узнаётся как жилище; в каждом суждении есть нечто – суждённое положение дел; в каждом желании – нечто желаемое, в каждом волевом акте – нечто волеизъявляемое. Это широкое понятие интенционального переживания. Даже фоновые переживания интенциональны. Универсальная жизнь, которая целиком является жизнью сознания, охватывает как специфические акты (те, что относятся к собственно эго-сознанию), так и фоновое сознание.

Так, например, в состоянии бодрствования у нас постоянно есть визуальное пространство, наполненное и присутствующее в сознании. Если мы обращаем внимание на отдельное дерево в открывающемся перед нами ландшафте, то этот ландшафт как пространственное поле с множеством объектов дан сознанию и существует для нас. Иными словами, в целом и во всех отдельных чертах фоновые объекты являются для нас объектами благодаря тому, что они являются, благодаря тому, что в соответствующих переживаниях они обладают характером интенциональных переживаний. Каждое явление есть явление того, что в нём является: переживание явления дома в ландшафте – это именно явление этого дома, независимо от того, обращаем мы на него особое внимание или нет.

Таким образом, эгоический акт в узком смысле – это особая форма осуществления интенциональных переживаний. Отмечу, что изначально я ввёл термин «акт» в «Логических исследованиях» именно для этого самого широкого понятия интенционального переживания; в таком значении он теперь обычно употребляется в литературе. Поэтому теперь я подчёркиваю: «эгоический акт» или «акт в ограничительном смысле», когда речь идёт об актах, обладающих особой формой осуществления.

В жизни сознания происходит постоянное преобразование модусов осуществления: актуальные переживания, эгоические акты, теряют эту форму осуществления и принимают изменённую форму, и наоборот. Это справедливо для всех типов переживаний сознания. Познавательные акты, акты удовольствия, волевые акты не просто исчезают, когда мы перестаём осуществлять их с позиции эго – они становятся фоновыми переживаниями.

Здесь очевидно, что фоновые переживания, в отличие от соответствующих им актов, претерпевают сквозную модификацию, хотя и сохраняют нечто существенно общее, так что мы вынуждены продолжать говорить о тех же суждениях, желаниях и т. д. Конечно, они не тождественны. Это не как если бы вещи в комнате просто переместили от окна в тёмный угол, где они остались бы неизменными. В момент, когда фоновое переживание становится актуальным, то есть когда эго начинает осуществлять через него акты, оно как переживание претерпевает полную и сущностную трансформацию. И наоборот. И всё же даже суждение, отодвинутое на задний план, остаётся суждением об этом и том; фоновое восприятие – восприятием того же самого.

Сущностной чертой переживания является то, что оно остаётся сознанием того же самого при переходе от одного модуса осуществления к другому. Чисто через свою собственную сущность и при смене модусов они обосновывают сознание единства и тождества того, что дано в них сознанию; возникает своего рода совпадение – совпадение именно по их интенциональному содержанию как содержанию, данному в них. Эта ситуация делает понятным наш способ говорить об актах, которые становятся латенными, а затем вновь актуальными.

Контраргумент, возникающий в фоне сознания во время конфликта, изначально является латентным актом; его интенциональность (которая приводит к идее такого-то аргумента) – это скрытая интенциональность, пока мы, так сказать, не «вмешиваемся» и не актуализируем её, то есть не осуществляем явную аргументацию, аргументацию соответствующего содержания, исходящую из центра эго.

7. Взаимосвязь выражения и означивания как единство эгоического акта.

Нашей темой было прояснение мышления, мышления вместе с речью, мышления, осуществляющего смыслополагающую функцию в речи. Всякий раз, когда мы действительно говорим или участвуем в дискурсе, слушая и понимая его, эта актуальность заключается в осуществлении эгоических актов в определённом нами смысле. Прежде всего это касается мышления, придающего словам смысл. Говорящий нечто подразумевает в произносимых словах, и этот акт подразумевания, это «мышление», принадлежащее речи, есть акт (или единая связь актов), осуществляемый эго. То, на что эго интенционально направлено в этих актах, есть то, что эго подразумевает в произнесении этих слов, то, что слова как дискурс «выражают».

Далее отметим, что даже те переживания, в которых слова сами производятся для нас как говорящих, переживания, в которых слова даны сознанию и существуют для нас, обладают характером эгоических актов, и [отметим], что наш анализ соответственно также научил нас чему-то относительно специфического модуса языкового сознания. Слова как реально произносимые слова не возникают в фоне, удалённом от эго; как говорящие, мы порождаем их, и через это порождение направлены на них в актах, а не в латентной интенциональности.

Более того, если говорят, что мы подразумеваем или выражаем то или иное словами, то даже это синтетическое единство акта подразумевания со словами принадлежит кругу специфического участия эго. В вербальном сознании слова обладают характером знаков; в них присущ характер указания; от них исходят индикативные тенденции, направленные на подразумеваемое и завершающиеся в содержании значений. Это переплетение принадлежит интенциональному составу единства вербального и языкового сознания, и эта особенность очевидно производит следующее: выражение и выражаемое, вербальное и смысловое сознание не просто juxtaposed, разъединены, но составляют единство сознания, в котором конституируется удвоенное единство слова и смысла.

В тот момент, когда мы концептуально устраняем эти индикативные тенденции и освобождаемся от них, у нас больше нет слов вообще – у нас есть бессмысленные звуки, как у попугая в его так называемой «речи»; у нас есть знаки, которые ничего не значат, и тогда они вообще перестают быть знаками, не говоря уже о выражениях.

Даже эта интенциональность, объединяющая сами слова и смысл, переживание слова и мышления, обладает характером актуальной интенциональности; чистое эго присутствует здесь. Эго схватывает слово в его рассмотрении; оно улавливает его индикативную тенденцию; оно добровольно позволяет ей направлять себя, инициируя осуществление мышления; оно позволяет ориентироваться на мыслимое как на подразумеваемое словами.

Но здесь мы не намерены сами слова! Мы можем также намеревать слова в других актах; мы можем заинтересоваться ими, как мы привыкли говорить, делая их нашей «темой» в этом интересе, возможно, делая их нашей теоретической темой, как это бывает у грамматистов. В этом случае мы осуществляем теоретические суждения и соответствующие им теоретические дискурсы, дискурсы, которые оперируют новыми словами; очевидно, тогда проявляется различие между словами, которые являются нашей грамматической темой, и словами, которые мы используем для выражения себя на эту тему, для выражения наших мыслей относительно них.

Оба типа слов даны сознанию принципиально по-разному: в одном случае акты, направленные на них, суть акты интереса, в другом – нет. В самом широком смысле, но не в буквальном, обычном смысле, мы могли бы говорить об интересе именно для того, чтобы сказать, что акт вообще осуществляется, то есть что в нём эго присутствует для соответствующего интенционального объекта, что эго направлено на что-то в акте. Но нормальное понятие интереса означает больше – оно означает тот своеобразный модус осуществления актов, при котором данное в них сознанию является темой для эго.

Если сами слова не даны сознанию тематически в каждом текущем дискурсе, у них всё равно обязательно есть тема, а именно та, что заключена в подразумеваемом с помощью слов. Таким образом, смыслополагающий акт есть интендирующий акт в специфическом смысле тематического акта, который в модусе интереса направлен на тему, заключённую в содержании акта.

Актуальность указания, присущая слову в сознании реального дискурса, получает уточняющее определение через наше прояснение черты тематических актов. Слово как бы указывает away от себя на выражаемое как тематический смысл. Этот анализ, очевидно, касается любого типа знака или, точнее, актуального означивания, будь оно языковым или неязыковым. Определённый императив, твёрдое указание на его тематическое интендирование, твёрдо присущ каждому знаку согласно его сущности как знака.

Если же наш интерес всё же обращён к самому знаку, то тематическое предпочтение знака противоречит его функции; оно происходит в нём вопреки ей; и чувствуется, что это «вопреки» имеет феноменологический характер.

Мы пришли к пониманию, что ни в каком интенциональном переживании, ни даже в каком-либо акте нельзя обнаружить смыслоконституирующую функцию – ни относительно знаков вообще, ни, соответственно, относительно речи. Только акты в модусе тематических актов, акты интереса в специфическом смысле, могут функционировать таким образом; только акты, через которые данное в них сознанию обладает для эго преимущественным характером тематического интендирования.

Естественно, этот характер тоже подвергается фоновым модификациям, как и всё, что мы демонстрируем в реальном дискурсе относительно структур, но именно как модифицированный; модификации могут быть дарованы всем актам, а значит, и актам дискурса. В этом отношении не требуется никакого дальнейшего специального разъяснения. Останемся в сфере бодрствующей активности, которая единственно плодотворна для нас. То, что я утверждаю, что я выражаю в речи, есть моя тема, моё «что я интендирую» в момент текущего говорения.

Если я что-то утверждаю, то мой тематический акт есть суждение, и у меня есть моя индикативная тема, индикативное интендирование. Точно так же, если я выражаю желание, то моё желание есть тематический акт, желание осуществляется как моё optative-интендирование; в вопросительном дискурсе вопросительный акт имеет тематическую форму и т. д.

В целом, соответственно, существует множественность актов, осуществляемых говорящим в данный момент, актов, синтетически связанных друг с другом, образующих единство одного акта. У нас есть не только непрерывная последовательность актов при продвижении вдоль дискурса в его отдельных словах и предложениях – непрерывная последовательность актов, связанных друг с другом и тем самым конституирующих для говорящего единство дискурса, построенного из смыслонаполненных слов и предложений, и который теперь является единым осмысленным дискурсом.

Не только, говорю я, у нас есть эта множественность, продвигающаяся вдоль дискурса, но она также принадлежит каждому поперечному сечению, так сказать, к разнообразию; то есть она принадлежит каждой части дискурса и, возможно, каждой части слова, поскольку оно всё ещё есть дискурс, всё ещё наделено смыслом. В каждом месте у нас есть организация акта согласно слову и смыслу, таким образом, сама синтеза, проистекающая из всеобъемлющего акта, а именно из индикативного акта, который приписывает связанным актам одновременно разное место и функцию.

8. Тема, интерес, указание.

В конце нашей последней лекции мы охарактеризовали весь комплекс выражения и означивания как единство эгологического акта. Теперь мы можем сразу же продолжить эту линию рассуждений, чтобы придать мышлению необходимую глубину – ту глубину, в которой проявится новый и в то же время особо отличительный способ осуществления эгологических актов в целом. Если мы сравним способ осуществления, в котором центральное говорящее «Я» выполняет слово-конституирующий акт, с одной стороны, и смысло-конституирующий акт – с другой, то столкнёмся с резким контрастом. Последний мы также назвали актом значения или интенции. Например, то, что выражается в пропозициональной речи, вроде «геометрия есть наука о пространстве», есть то, что говорящий «имеет в виду» в суждении. Но в то время как он «имеет в виду» суждение «посредством» слов, сами слова в данном случае он не имеет в виду. Они даны «Я» совершенно иначе, нежели то, что высказано в суждении. В последнем, так сказать, пребывает "terminus ad quem", и благодаря этому оно обладает особой приоритетностью по отношению к слову, хотя взор «Я» был направлен и на слово.

Тот факт, что вы удерживаете в уме слова (как и объекты вообще) в специфических актах, ещё не означает, что акты направлены на слова через их интенциональное полагание. Конечно, мы можем приписать им и различение как интенцию, но тогда [это произойдёт] лишь в соответствующим образом изменённых актах. Мы можем проявить особый интерес к словам, как иногда говорят, можем сделать их своей «темой» через этот интерес, как, например, поступаем мы, грамматики. Тогда они становятся нашими теоретическими темами; по отношению к ним мы осуществляем теоретические суждения и соответствующие им теоретические дискурсы, развёртываемые в новых словах. Здесь особенно ясна разница между словами, которые являются нашими грамматическими темами, и словами, которые мы используем, чтобы высказать наши теоретические мысли об этих темах. Оба даны сознанию принципиально различным образом: в одном случае акты, направленные на них, суть акты интереса в узком смысле этого термина, в другом – нет.

Можно, конечно, говорить в самом широком, хотя и не общепринятом смысле об интересе «Я» по отношению к каждому акту. Ведь «Я» как чистое «Я» поглощено каждым актом и интересом; оно направлено на что-то и поглощено этим. Но нормальное понятие интереса означает больше; оно означает особый способ осуществления акта, благодаря которому в этом понятии интереса нечто даётся сознанию – даётся в особом модусе темы, темы, на которую направлен взор.

Выражения «интенция» или «значение» время от времени используются в общем смысле для всех актов, чтобы изобразить направленность «Я» на интенциональное содержание, и по этой причине необходимо отличать тематическую интенцию, или тематический акт, от интенции или акта вообще. Таким образом, в каждом дискурсе присутствует тема с потенциально множеством особых тем, только вот сами слова дискурса как раз не являются темами. Тема пребывает в том, что имеется в виду в словах. Смыслополагающий акт – не просто второй переплетённый акт, но переплетённый как тематический акт, акт интереса. Различные способы его осуществления, на которые указывают слова «интерес» и «тема» – где первое отсылает к «Я» и его действию, а второе нет – очевидно принадлежат переживаемым актам даже вне ассерторического дискурса. Здесь также становится ясно, что существуют разные степени интереса и, с другой стороны, модусы интереса, которые не сводятся лишь к различиям в степени. Так, интуитивное восприятие объектов и событий окружающего мира может быть более или менее интересным;

«Я» имеет в них свою тему, но поглощено ими с большей или меньшей интенсивностью. С другой стороны, хотя «Я» имеет свою первичную тему в этих предметах, на которые оно направлено, оно может не только замечать дополнительные события, но и проявлять к ним интерес. Однако тогда они становятся вторичными темами, интересами второго порядка.

Если мы теперь на мгновение вернёмся к особой сфере выражения, нас поразит любопытная взаимосвязь между функцией смысла как тематической и функцией указания – взаимосвязь, фундаментальный характер которой становится понятным только теперь. Выраженное более полно, слово в нормальном дискурсе указывает away от себя и на смысл, то есть слово направляет интерес. Слово-знак, само по себе не являющееся предметом интереса, служит для привлечения внимания к смыслу как к тому, что имеет значение для «Я».

Этот анализ, очевидно, подходит для любого рода знаков или для актов, в которых они осуществляют свою означивающую функцию – будь то лингвистические знаки или другие типы знаков, например сигналы лодочника. Момент, когда наш интерес направлен на сами знаки и задерживается там (нарушая эту нормальную функцию), как, например, когда он направлен на письменные знаки или на флаг, служащий сигналом, аномально проявляется в самом переживании. Чувствуется, что это, так сказать, идёт против естественного хода вещей и что нарушается не просто привычка, но привычная определяющая цель, практический императив.

Таким образом, мы также получили более глубокое понимание essentialной структуры живой речи, прежде всего знание о том, что смыслополагающее мышление не может быть любым актом, но лишь таким, который обладает общим характером тематически интендирующего акта – будь то в других отношениях сужденческая интенция, презумптивная интенция, интенция сомнения, интенция желания или волевая интенция.

9. Регресс от теоретического логоса к дотеоретической смыслообразующей жизни сознания.

Теперь мы хотим выйти за узкие рамки, в которых до сих пор ограничивалось наше исследование, а именно – за рамки мышления как смыслообразующей функции, присущей высказываниям. На самом деле, каждый шаг наших предыдущих анализов внутренней работы, совершающейся в языковом мышлении, уже указывал на общий характер сознания, выходящий за эти узкие границы. Теперь же мы хотим войти в область наибольшей общности, где речь уже идет не о словах и высказываниях, но – в расширенном смысле – о смысловой данности, а также о различиях между рациональным и иррациональным, которые относятся к особой теме всякой логики.

Как мы уже говорили в самом начале, подлинная тема логики отсылает к наиболее содержательной и, так сказать, возвышенной группе значений – к группе значений слова «логос», связанных с разумом, особенно с научным разумом, и с достижениями, которые в нем осуществляются. Соответственно, она относится ко всей языково оформленной структуре, которую выражают рубрики «научная теория», «научная система». Таким образом, логика должна охватывать принципы и теоремы, дедукции и доказательства во всей их систематической взаимосвязи, точно так же, как они были бы объективно представлены в идеальном учебнике – как духовное достояние человечества. Как я уже отмечал ранее, термин «рациональное» является нормативным термином. Рациональное – это истинное, подлинное; это то, к чему стремится даже иррациональное, человек, поскольку он мыслит иррационально, но чего он лишен в своей неясности и путанице из-за неподлинного, иррационального метода. Соответственно, мы можем сказать, что логика относится к науке в подлинном смысле или, иначе выражаясь, она с самого начала хотела и хочет быть универсальной теорией науки, наукой о сущности подлинной науки вообще. Под рубрикой науки человечество стремилось систематически познавать мир или, в специализации исследовательских интересов, познавать какой-то особый тип бесконечно открытой области мира. Эта изначально неясная руководящая идея науки должна была быть прояснена и заострена. Существенные черты подлинной науки, те, с которыми истинность ее методов и теорий связана регулятивной необходимостью, должны были быть выявлены и, благодаря своей ясности, признаны в этой настоятельной необходимости. Таким образом, целью было одновременно получить очевидную норму для всех процедур практического разума в основании подлинной науки и, опираясь на это, подняться к еще более высоким достижениям истины.

Поскольку здесь постоянно речь идет о модусах осуществления и результатах этого осуществления – о субъективной деятельности ученых и об объективной структуре духовных образований, следующих из нее (а именно, теорий), – усилия по прояснению и научному познанию, относящиеся к теории науки или логике, должны быть двоякими: направленными, с одной стороны, субъективно – на познающую деятельность, а с другой – объективно – на теорию.

Однако только в Новое время стало видно (или, вернее, сначала лишь смутно ощущаться, а затем и очевидно осознаваться), насколько эта двойственная структура требует глубоких и всеобъемлющих исследований, если мы действительно хотим понять сущность научного достижения как сущность достижения разума. Как только систематические части наук были получены в определенной наивной очевидности (как уже в античности – евклидова геометрия, начала астрономии и механики, а оттуда – определенные твердые и точно сформированные теории, чья познавательная ценность казалась неоспоримой благодаря этой наивной очевидности), понятно, что эти модели были концептуально закреплены, и внимание преимущественно фиксировалось на том, что было объективно доступно – на многообразных формациях теории. Сначала считалось, что теории состоят из предложений, они продвигаются от истинных предложений к истинным предложениям; инсайт схватывает истину и тем самым оправдывает притязание на истинность.

Предложения, чья истинность непосредственно очевидна, через дедукции приводят к выводам, которые становятся очевидными в своей зависимой истинности. Весь связующий комплекс, составленный из элементарных дедукций и произведенный в своем единстве, сам является единством истины как теории. Эти целостные образования, построенные из отдельных предложений, действительно являются языково-выразительными формациями, но языковой элемент в них (например, варьирующийся в зависимости от национального языка) здесь несущественен. В этом варьировании чисто языкового элемента выделяется чистая мысль, чистая значимость, тождественное предложение или, как еще говорят, суждение. Только к последнему привязана очевидность и предикация истинности или, возможно, ложности. В этом смысле не только отдельное предложение, но и целостное единство теории является сложным суждением.

Таким образом, логика была направлена на теорию теории; она рассматривала эти чистые единства значимости и исследовала их в своего рода описательно-классификационной манере. Систематически различались общие формы этих значимостей – формы суждений и их элементов, а также формы связей, через которые возникают сложные суждения: элементарные формы суждений, такие как «S есть P», «все S есть P», «некоторые S есть P», «если S есть P, то Q есть R» и т. д. Сюда же относилось систематическое построение тех форм комплексов суждений, которые называются дедукциями. Затем можно было исследовать эти формы, чтобы увидеть, в какой мере они дают общие условия возможной истинности или ложности суждений, сформированных таким образом. Если исследовать формы дедукции подобным образом, становится очевидным, что нельзя произвольно связывать предложения с дедукциями или формы предложений с формами дедукций, а именно, поскольку очевидно, что дедукции определенных форм в принципе ложны и что с точки зрения истинности допустимы лишь определенные формы дедукций. Всякая дедукция с формой «если все A есть B и все B есть C, то все A есть C» корректна относительно следствия, но если бы она гласила «не все A есть C», дедукция была бы ложной. Отсюда можно было увидеть, что формам суждений, как и формам чистых пропозициональных мыслей, принадлежат законы формы, которые, в зависимости от обстоятельств, говорят, что суждения и образования суждений таких-то чистых форм противоречивы раз и навсегда, они в принципе ложны; другие же не противоречивы и по своей форме могут быть истинными.

Так возникла аристотелевская силлогистика, а затем и более поздняя, более или менее чисто сформированная формальная логика. По своему ядру, которое одно только и полезно, она фактически предлагает начала учения о формах и учения об обоснованности суждений, относящихся к чистой форме, а значит, и начала теории возможных форм теорий. Традиционная логика не достигла ничего большего в отношении теории теории; с другой стороны, в отношении исследований, субъективно направленных на сущность научного мышления, было сделано очень мало, то есть в связи с критикой познания. Со времен Локка тщетно пытались продвинуться вперед с помощью психологии познания и теории обоснованного рационального познания, построенной на ней. Но натурализм этой психологии не смог постичь сознание и достижение сознания изнутри, и, хотя он претендовал на обоснованность во внутреннем опыте, он даже не смог разглядеть эту особенность сознания; натурализм этой психологии получил воздаяние в своих абсурдных теориях познания, возникших здесь – абсурдных в самом строгом смысле; абсурдность этих теорий действительно ощущалась, но тщетно пытались ее прояснить. Совершенно непонятным в Новое время был этот союз между чистыми идеальными теориями формальной логики значимостей, с одной стороны, и теориями гносеологических исследований – с другой.

Предложения, теории каким-то образом возникают из внутренней стороны осуществляющего мышления; но как именно выглядит это внутреннее мышление, что оно собой представляет и что оно осуществляет как так называемая «очевидность» – это остается неясным.

Только с феноменологией у нас впервые появились пути доступа, методы и инсайты, которые делают возможной подлинную теорию науки – благодаря ее радикальному возврату к смыслообразующему сознанию и всей сознательной жизни. Именно феноменология серьезно вопрошает назад от готовых предложений – к мыслящему сознанию и к более широкой связи жизни сознания, в которой эти образования конституируются; и она вопрошает еще глубже – от всех типов объектов как субстратов возможных теорий – к переживающему сознанию и его существенным характеристикам, которые делают переживающее достижение понятным. Она позволила нам беспредпосылочно увидеть интенциональность как ту самую черту, которая составляет фундаментальную сущность сознания. Она разработала методы раскрытия скрытой импликации одного сознания в другом – импликации, которая повсюду дана с этой чертой, – и тем самым сделала понятным, как объективность как истинное бытие всякого рода формируется в субъективности жизни сознания как достижение, а затем формируется как более высокий уровень достижения, который присутствует как теория.

Если вернуться от мертвой, так сказать, и объективированной теории к живой, текучей жизни, в которой она возникает очевидным образом, и если рефлексивно исследовать интенциональность этого очевидного суждения, дедуцирования и т. д., то сразу же станет ясно, что то, что предстает перед нами как достижение мысли и могло проявиться языково, опирается на более глубокие достижения сознания. Так, например, чтобы исходить из актуальной очевидности, всякая теория, относящаяся к природе, предполагает природный опыт – то, что мы называем внешним опытом. Таким образом, все теоретическое знание в конечном счете отсылает назад к опыту.

При ближайшем рассмотрении мы видим, что уже под рубрикой «опыт» осуществляется смыслообразующее достижение – причем высоко разветвленное, сложное и даже покрытое широко понимаемой рубрикой разумного и неразумного, причем только рациональная операция, сформировавшаяся в определенной свободной спонтанности, может функционировать как верифицирующее основание подлинной теории.

Невозможно понять, что такое мышление (которое является высокоорганизованным достижением) в специфическом смысле – чтобы оно могло быть выражено языком и универсальными словами и чтобы оно могло дать науку, теорию, – если мы не вернемся назад, за пределы этого мышления, к тем актам и достижениям, которые составляют самую обширную часть нашей жизни. Ибо в этой обширности находится не только дотеоретическая жизнь, но и доязыковая жизнь, которая сразу же утрачивает свою изначальную, примитивную особенность с каждым выражением.

И поэтому я ставлю задачу наших дальнейших лекций: раскрыть этот обширный, великий мир внутренности сознания под руководящим взглядом теории науки и, начиная снизу и поднимаясь вверх, показать, как подлинное мышление во всех его уровнях возникает здесь, как оно мотивировано и строится в своем обоснованном достижении.

Мы хотим заняться великой, универсальной темой смыслообразования. Мы назвали мышление смыслообразующим. И мы уже отличали это смыслообразующее мышление от того, что мыслится в нем, или, как можно также сказать в этой корреляции, от мысли. Так, например, отличают указывающее мышление, указывающее интендирование – и, с другой стороны, само суждение; optative интендирование – и само желание; волевое интендирование – и само волевое содержание в интенции. Слово «интендирование» или «означание» используется для обоих; точно так же специальные слова «суждение», «желание», «решение», «вопрос» и т. д. двусмысленны. В психологическом, логическом, этическом языке Нового времени оба они неразличимо смешаны, хотя ясность и отчетливость различий, необходимых здесь, не только полезны, но и фундаментальны для всех этих дисциплин; эти различия также имеют решающее значение, особенно для чистых разграничений исследовательских областей логических дисциплин.

То, что здесь постоянно возникают искушения к смешению, показывает с самого начала, насколько важно прояснение различия. Занимаясь таким прояснением, мы сразу же открываем важные инсайты. Так, мы отличаем интендирование и интендированное значение, смыслообразующий акт и сам смысл (который тематически дан сознанию в смыслообразующем акте). Это справедливо в целом. Когда тематический акт привязан к словам, то, что имеется в виду в акте, называется смыслом слова или даже его значимостью, потому что слово означает. Но независимо от того, имеет ли акт такую функцию придания словам значимости и, возможно, способность придавать словам значимость, он имеет в себе смысловое содержание. Соответственно, мы должны освободить понятие смысла от его отношения к выражениям. Выражаясь совсем обобщенно, всякое интенциональное переживание как таковое обладает своим интенциональным смыслом: последний становится именно специфически означенным смыслом, когда эго становится субъектом, который тематически осуществляет акты и становится субъектом тематического интереса.

Давайте теперь войдем в эту сферу большей общности – в общую сферу смыслообразования и смысла; без всестороннего изучения этой сферы все попытки прояснить логику в специфическом смысле безнадежны.

10. Восприятие и перцептивный смысл.

Начнем с любого внешнего восприятия. Если мы наблюдаем неизменный объект в покое, например, стоящее перед нами дерево, мы скользим по нему взглядом, то приближаемся к нему, то отдаляемся, перемещаемся то сюда, то туда, видим его то с одной, то с другой стороны. В этом процессе объект постоянно дан нам как неизменный, как тот же самый; мы видим его именно таким; и все же малейшее изменение внимания учит нас, что так называемые перцептивные образы, способы явления, аспекты объекта непрерывно меняются. В постоянном варьировании способов явления, перспектив, то есть в непрерывном изменении самого переживания восприятия, у нас есть сознание, которое проходит через них и связывает их, – сознание одного и того же объекта. Это варьирование дано сознанию, и все же оно в определенном смысле скрыто; в нормальной установке, естественной установке, направленной вовне, на вещи, мы не замечаем это варьирование осознанно.

Я говорил о повороте внимания. Точнее, я говорил о тематическом повороте взгляда и еще точнее – о рефлексии. Фактически мы говорим о рефлексии во всех случаях, когда в любом переживании сознания изначально задано нормальное направление тематического взгляда, то есть необходимая тематическая установка, служащая отправной точкой, от которой мы должны отвлечься, чтобы ухватить нечто новое в нашем переживании. Так обстоит дело с внешним восприятием.

Внешнему восприятию присуща базовая тематическая установка, а именно установка, направленная на внешний объект, который мы без лишних раздумий называем объектом восприятия. Обычно и изначально мы считаем, что внимательное восприятие, то есть эта нормальная тематическая направленность на внешний объект, принадлежит самому понятию внешнего восприятия. Но в любой момент возможна рефлексивная перемена тематического взгляда, и тогда сами перцептивные образы становятся доступными для схватывания и схваченными. В их варьировании мы затем очевидно усматриваем сквозное единство перцептивного переживания. Как бы мы ни представляли его себе временно расчлененным, мы находим его составленным из восприятий (и оно не может быть мыслимо иначе). Каждое из них имеет свое содержание явления, постоянно изменяющееся, и каждое имеет свой объект, являющийся «здесь во плоти». Но этот объект один и тот же во всех фазах и отрезках непрерывного единого восприятия; он тот же самый благодаря сквозному «совпадению» явлений, осуществляемому в самом восприятии. И он тот же самый для сознания! Не сами явления, согласно их содержанию, совпадают; они, конечно, всегда различны и разнесены во времени; и все же есть определенное «совпадение», выражающееся в этой очевидности, а именно, что в каждом из этих измененных явлений является то же самое дерево, и перцептивное интендирование, сквозное тематическое интендирование, направлено на этот в целом тот же самый объект. Теперь мы обозначим этот данный сознанию идентичный в непрерывности явлений объект предварительным понятием: смысл или объективный смысл восприятия. Заранее замечу: точно так же всякое переживание сознания несет в себе свой смысл. Это значит, что вместо того, чтобы наивно осуществлять переживание, мы можем сделать любое переживание тематическим, рефлексируя над ним; и тогда – будь то относительно временных отрезков его изменчивой непрерывности, будь то в сравнении с другими отдельными переживаниями – мы всегда можем обнаружить, что они делают возможным очевидное сознание тождественности содержания, что два сознания интендируют одно и то же. В каждом случае мы называем этот интендированный одинаковый объект объективным смыслом этих переживаний. Пока мы остаемся в рамках восприятия. Объективный смысл в нашем примере – это воспринимаемое дерево как таковое; оно интендируется во всех восприятиях очевидным образом.

Но теперь крайне важно избежать одного недоразумения. Воспринимаемое дерево, пока мы живем в наивном восприятии, естественно и просто дано нам как существующая реальность: по крайней мере, в нормальном случае восприятия, который здесь предполагается, то есть когда нет мотивации для сомнения или отрицания. Конечно, это не исключает того, что мы можем оказаться обманутыми. Если бы это было не так, если бы восприятие не обладало своей неоспоримой легитимностью, которая может быть подтверждена дальнейшим опытом, дерево существовало бы как действительная часть природы. И наоборот: если дерево действительно существует, восприятие обладает своей демонстрируемой легитимностью в форме возможных актов подтверждающего удостоверения. Оба положения очевидно эквивалентны. Теперь важно отметить, что объективный смысл восприятия – это отнюдь не то же самое, что действительный воспринимаемый объект, смысл восприятия дерева – отнюдь не то же самое, что действительный природный объект, дерево. Когда мы говорим о смысле, нас вовсе не интересует, осуществил ли воспринимающий легитимное восприятие, которое он или кто-либо другой может подтвердить новыми опытами. Мы спрашиваем лишь о том, что перцептивные переживания несут в себе по своей сути и что они как восприятия несут в себе неотвратимо, независимо от того, каким будет суждение об их легитимности, признающее ее или оспаривающее. Иначе говоря, мы не спрашиваем, имеет ли это дерево – дерево, которое воспринимающий наивно видит (и не просто данное ему в общем виде, но полагаемое им с уверенностью в его существовании), – место в природе, в совокупности реальностей, которые следует полагать легитимно.

Нам безразлично, происходит ли в сфере возможных полаганий объекта, подлежащего обоснованию как легитимный, такое полагание, которое согласуется или не согласуется с нашим восприятием в его смысловом содержании. Как бы то ни было, несомненно, что восприятие имеет в себе то, что ему является как таковое, имеет свой интендированный в восприятии объект, и что несколько восприятий с разными перцептивными содержаниями согласуются в нем очевидным образом и согласно очевидной тождественности. Мы можем выразить это и так: восприятие есть интенциональное переживание и имеет имманентно, в себе, интенциональный объект как неотделимый смысл. Если мы выносим суждение об этом смысле, то мы судим о чем-то, что может быть очевидно продемонстрировано и, следовательно, обладает бытием, но имманентным бытием, даже если позже окажется, что восприятие было обманчивым. Смещая наше словоупотребление, говорят о воспринимаемом объекте только там, где претендуют на суждение о реальности, как во всех нормальных перцептивных суждениях об окружающих вещах, а не просто об имманентных объектах, например, о воспринимаемом дереве как таковом. Никто не станет спорить, что в реальности нет соответствия этому дереву, которое я, например, во сне вижу перед собой как действительно здесь и во плоти.

То, что обозначается там как «дерево», очевидно, есть имманентный смысловой содержание самого восприятия, а смысловое содержание – это не дерево, не вещь как таковая; то есть это не вещь в фактической природе. Следовательно, здесь произошел сдвиг значения, и – поскольку все подобные сдвиги обычно обозначаются в письменной форме кавычками – я также привык выражать этот сдвиг как различие между «деревом» в кавычках и деревом просто. Это весьма похоже на то, как мы говорим, например: «Сократ – философ», а в другой раз: «Сократ» – это имя собственное». В последнем случае мы используем кавычки, чтобы яснее показать, что говорим не о самом Сократе, а о слове «Сократ».

Таким образом, наши рассуждения привели нас к фундаментальному различению, сначала в отношении особой фундаментальной формы сознания, которую мы называем восприятием.

(1) Полное, конкретное переживание восприятия. У нас не было повода говорить о многом, что сюда относится; например, когда речь шла о тематическом восприятии, о моменте направленности на объект, исходящей от чистого Я. В частности, затем:

(2) Изменчивое многообразие явлений, аспектов, необходимо принадлежащих каждой фазе восприятия, но объединенных в непрерывности восприятия посредством своеобразного синтеза, своего рода «совпадения», синтеза, благодаря которому феноменально различаемые и, возможно, совершенно различные аспекты образуют единство в очевидном сознании того же самого объекта. Я – переживающий – знаю о бытии этого переживания и о его различных модификациях только благодаря рефлексивному изменению перспективы, через которое я тематически схватываю его и затем тематически сужу о нем.

(3) Этот же самый объект, объект в кавычках; то, что является одним и тем же являющимся объектом в каждом из этих явлений, то, что означает каждое явление, интенциональный объект как таковой.

Введение понятия смысла неясно. Сначала смысл вводится как интенциональный объект, то, что мыслится или интендируется как таковое. Это двусмысленно, как и объект в кавычках. Когда я осуществляю феноменологическую редукцию, я имею для каждого «акта» его интендированный объект, интенциональный объект, который содержит в себе все модусы бытия, который есть «бытие».

Но затем это сводится к расколу между интенциональным содержанием и интенциональным модусным характером, что сначала выглядит как различие между двумя компонентами. Интенциональное содержание в этом смысле, «материя», «качество», есть также «интенциональный объект», то, что просто представлено, что там модусно квалифицировано.

Это совершенно иное понятие смысла и интенционального объекта. Все это прояснится в дальнейшем изложении, но с самого начала нужно двигаться правильным путем и проводить различия, даже если они пока лишь предварительные.

Часть 2: Анализ пассивного синтеза: к трансцендентальной эстетике.

Самоданность в восприятии.

Аналитический обзор части 2.

В данном фрагменте Гуссерль исследует фундаментальные структуры восприятия, раскрывая его трансцендентально-феноменологическую природу. Центральной темой является пассивный синтез – дорефлексивный процесс, посредством которого сознание конституирует объекты как единства в потоке явлений. Ключевой проблемой выступает неадекватность внешнего восприятия: пространственный объект никогда не дан целиком, но всегда лишь через перспективные абрисы (аспекты), отсылающие к бесконечному горизонту возможных явлений.

Самоданность и горизонтность восприятия.

Гуссерль подчёркивает, что восприятие – это "постоянное притязание на осуществление невозможного", поскольку объект не может явиться во всей полноте своих свойств. Например, стол воспринимается лишь с одной стороны, тогда как его задняя часть, внутренняя структура и другие аспекты остаются "соприсутствующими" в сознании как пустые интенции. Это "существенное противоречие" между данным и не-данным структурирует саму возможность восприятия трансцендентных (внешних) объектов.

Здесь Гуссерль вводит понятия:

– Ноэзис (активная сторона сознания): смешение эксплицитного схватывания аспектов и пустых указаний на возможные восприятия.

– Ноэма (смысловая сторона): объект как тождественное X, объединяющее актуальные и потенциальные явления.

Этот анализ перекликается с кантовской идеей о том, что вещь-в-себе недостижима для сознания (Кант, Критика чистого разума), но Гуссерль идёт дальше, показывая, как интенциональность конституирует объект через горизонты ожиданий.

Роль кинестезиса и свободы.

Особое внимание уделяется кинестетическим мотивациям – движениям тела (глаз, головы, перемещения в пространстве), которые организуют поток явлений. Например, поворот головы актуализирует новые аспекты стола, связывая их в единый синтез. Гуссерль отмечает, что сознание обладает свободой ("я могу") управлять этими процессами, но сами явления зависят от закономерностей синтеза.

Этот момент развивает идеи Беркли о роли телесного опыта в восприятии (Трактат о принципах человеческого знания), но Гуссерль добавляет трансцендентальное измерение: кинестезисы не просто сопровождают восприятие, а конституируют его временнýю и пространственную структуру.

Esse и percipi: различие имманентного и трансцендентного.

Гуссерль противопоставляет:

– Имманентные объекты (например, переживание боли): их esse совпадает с percipi – они даны абсолютно, без горизонтов.

– Трансцендентные объекты (например, стол): их esse принципиально превышает percipi, так как они являются только через абрисы.

Здесь явно полемика с картезианским дуализмом и британским эмпиризмом: если Декарт сомневался в достоверности внешнего мира (Размышления о первой философии), а Юм сводил его к пучкам впечатлений (Трактат о человеческой природе), то Гуссерль показывает, что трансцендентность – не недостаток, а сущностная черта восприятия, обеспечивающая конституирование объективности.

Идея "полного определения" и проблема скептицизма.

Гуссерль признаёт, что полное знание объекта – это "идея в бесконечности", недостижимая из-за бесконечности горизонтов. Однако это не ведёт к скептицизму: в практической жизни мы достигаем "оптимумов" (например, рассматривая дом с "удобной" точки зрения), которые позволяют считать объект данным "достаточно". Этот момент предвосхищает хайдеггеровскую концепцию Zuhandenheit (Хайдеггер, Бытие и время), где вещи раскрываются в соответствии с прагматическими интересами.

Критика "абсурдных" допущений.

Гуссерль отвергает возможность адекватного восприятия трансцендентного объекта даже для "Бога" – это противоречило бы самой сути пространственности. Такой аргумент направлен против схоластических представлений о божественном интеллекте, схватывающем вещи целиком (ср. Фома Аквинский, Сумма теологии).

Генетическая феноменология и конституция смысла.

В завершении фрагмента намечается переход к генетической феноменологии: исследованию того, как в истории сознания складываются интенциональные системы, позволяющие конституировать мир. Это связывает анализ пассивного синтеза с проблемами интерсубъективности (позже развитыми в артезианских размышлениях).

Заключение.

Гуссерль раскрывает восприятие как динамический процесс, где объект конституируется через "смесь исполнения и пустоты". Его анализ предвосхищает многие темы современной философии сознания (например, enactive cognition), оставаясь в рамках трансцендентальной парадигмы. Ключевой вывод: трансцендентность – не ошибка восприятия, а условие его возможности.

Источники для углублённого изучения:

1. Husserl, E. Analysen zur passiven Synthesis (1918–1926).

2. Kant, I. Kritik der reinen Vernunft (1781).

3. Heidegger, M. Sein und Zeit (1927).

4. Merleau-Ponty, M. Phénoménologie de la perception (1945) – развитие гуссерлевской теории телесности.

§1. Изначальное сознание и перспективное абрисирование пространственных объектов.

Внешнее восприятие – это постоянное притязание на осуществление того, что по самой своей природе оно не в состоянии осуществить. Таким образом, в нём заключено, так сказать, существенное противоречие. Моя мысль скоро станет вам ясна, как только вы интуитивно ухватите, как объективный смысл проявляет себя как единство в бесконечных многообразиях возможных явлений; и при более внимательном рассмотрении – как непрерывный синтез, как единство совпадения, позволяет этому смыслу являться, и как сознание всё новых возможностей явления постоянно сохраняется поверх фактических, ограниченных потоков явлений, трансцендируя их.

Начнём с того, что аспект, перспективное абрисирование, через которое неизбежно является всякий пространственный объект, проявляет его лишь с одной стороны. Как бы полно мы ни воспринимали вещь, она никогда не дана в восприятии со всеми своими чувственно-материальными характеристиками сразу, со всех сторон. Мы не можем избежать того, чтобы говорить о тех или иных сторонах объекта, которые действительно воспринимаются. Каждый аспект, каждая непрерывность единичных абрисов, сколь бы далеко она ни простиралась, предлагает нам лишь стороны. И для нас это не просто констатация факта: немыслимо, чтобы внешнее восприятие исчерпало чувственно-материальное содержание воспринимаемого объекта; немыслимо, чтобы воспринимаемый объект мог быть дан во всей полноте своих чувственно-интуитивных черт, буквально, со всех сторон сразу, в завершённом восприятии.

Таким образом, это фундаментальное разделение между подлинно воспринимаемым и неподлинно воспринимаемым принадлежит изначальной структуре корреляции: внешнее восприятие и телесный «объект». Когда мы смотрим на стол, мы видим его с какой-то определённой стороны, и эта сторона является тем, что подлинно видимо. Однако у стола есть и другие стороны. У него есть невидимая задняя сторона, невидимая внутренняя часть; и всё это – индексы множества сторон, множества комплексов возможной видимости. Это весьма своеобразная ситуация, присущая самой сути дела. Ибо в самом смысле всякого восприятия заложено, что воспринимаемый объект как его объективный смысл – это именно вещь, стол, который видится. Но эта вещь – не [просто] сторона, подлинно видимая в данный момент; напротив (согласно самому смыслу восприятия), вещь – это именно целое, у которого есть другие стороны, стороны, не данные в подлинном восприятии здесь и сейчас, но которые могли бы быть даны в других восприятиях.

Вообще говоря, восприятие есть изначальное сознание. Однако во внешнем восприятии мы имеем любопытный раскол: изначальное сознание возможно только в форме действительного и подлинно изначального сознавания сторон и со-сознавания других сторон, которые как раз не даны изначально. Я говорю «со-сознавание», поскольку невидимые стороны, несомненно, тоже каким-то образом присутствуют для сознания, «со-означены» как соприсутствующие. Но они не являются подлинно, как таковые. Они не даны так, как даны репродуктивные аспекты – в виде интуиций, их проявляющих; тем не менее, мы в любой момент можем произвести такие интуитивные презентификации. Глядя на переднюю сторону стола, мы можем по желанию развернуть интуитивный ход презентации, репродуктивный поток аспектов, через который невидимая сторона вещи явилась бы нам. Но здесь мы не делаем ничего иного, кроме как представляем себе ряд восприятий, в которых мы видели бы объект – переходя от одного восприятия к новым – с всё новых сторон в изначальных аспектах. Однако это происходит лишь в исключительных случаях. Очевидно, что неинтуитивное указание за пределы или индикация – вот что характеризует действительно видимую сторону как всего лишь сторону и обеспечивает то, что сторона не принимается за саму вещь, но, напротив, в сознании интендируется нечто, выходящее за её пределы, как воспринимаемое, благодаря чему эта сторона и видится.

Ноэтически восприятие есть смешение действительного экспонирования, представляющего в интуитивной манере изначально являемое, и пустого указания, отсылающего к возможным новым восприятиям. В ноэматическом отношении воспринимаемое дано в абрисах таким образом, что данность отсылает к чему-то ещё, не-данному, как принадлежащему тому же самому объекту. Нам предстоит понять смысл этого.

Прежде всего отметим, что каждое восприятие, или, ноэматически говоря, каждый отдельный аспект объекта, сам по себе указывает на континуум, на многообразные континуумы возможных новых восприятий, и именно тех, в которых тот же самый объект являл бы себя с новых сторон. В каждый момент восприятия воспринимаемое есть то, что оно есть, в своём модусе явленности как система отсылающих импликаций с ядром явления, за которое цепляются явления. И оно как бы взывает к нам в этих отсылках:

«Здесь ещё есть что увидеть, поверни меня, чтобы увидеть все мои стороны, проведи взглядом по мне, приблизься ко мне, раскрой меня, раздели меня; продолжай снова и снова осматривать меня, поворачивая, чтобы увидеть все стороны. Так ты узнаешь меня, всё, что я есть, все мои внешние качества, все мои внутренние чувственные свойства» и т. д.

Вы понимаете, что я хочу передать этим образным языком. В конкретном актуальном восприятии у меня есть именно эти аспекты и их модификации, и никакие другие, именно эти, всегда ограниченные аспекты. В каждый момент объективный смысл один и тот же относительно объекта как такового, объекта, который имеется в виду; и он совпадает с непрерывным потоком мгновенных явлений, как, например, этот стол здесь. Но тождественное – это постоянное x, постоянный субстрат актуально являющихся «столовых моментов», но также и указаний на ещё не являющиеся моменты. Эти указания одновременно являются тенденциями, индикативными тенденциями, толкающими нас к не данным явлениям. Однако это не отдельные указания, а целые индикативные системы, указания, функционирующие как системы лучей, указывающих на соответствующие многообразные системы явлений. Это указания в пустоту, поскольку неактуализированные явления не сознаются ни как актуальные, ни как презентифицированные.

Иначе говоря, всё, что подлинно является, есть являющаяся вещь лишь благодаря тому, что переплетено и пронизано интенциональным пустым горизонтом, то есть благодаря тому, что окружено ореолом пустоты в отношении явления. Это пустота, которая – не ничто, а пустота, подлежащая наполнению; это определимая неопределённость. Ибо интенциональный горизонт не может быть наполнен как угодно; это горизонт сознания, который сам обладает фундаментальным признаком сознания как сознания чего-то.

Несмотря на свою пустоту, смысл этого ореола сознания есть предвосхищение, предписывающее правило для перехода к новым актуализирующим явлениям. Видя переднюю сторону стола, я также сознаю заднюю сторону, наряду со всем невидимым, через пустое предуказание, пусть и довольно неопределённое. Но сколь бы неопределённым оно ни было, это всё же указание на телесную форму, на телесную окраску и т. д. И только явления, абрисирующие вещи такого рода и уточняющие неопределённое в рамках этого предвосхищения, могут быть согласованно интегрированы; только они могут удерживать течение тождественного x определения как одного и того же, определяемого здесь заново и точнее.

Это верно для каждой фазы восприятия в потоке воспринимающего процесса, для каждого нового явления, с той лишь разницей, что интенциональный горизонт изменился и сместился. Каждой явленной вещи каждой перцептивной фазы присущ новый пустой горизонт, новая система определимой неопределённости, новая система прогрессирующих тенденций с соответствующими возможностями вступления в определённо упорядоченные системы возможных явлений, возможных ходов аспектов, вместе с горизонтами, неразрывно связанными с этими аспектами. В согласованном совпадении смысла они приводили бы тот же самый объект к актуальной, исполняющей данности, всё снова определяя его.

Для нас аспекты – ничто сами по себе; они суть явления-чего лишь благодаря интенциональным горизонтам, от которых неотделимы.

Тем самым мы дополнительно различаем внутренний и внешний горизонты соответствующего аспектного явления. Следует осознать, что разделение между подлинно воспринимаемым и соприсутствующим влечет за собой различие между определениями содержания объекта:

[a] теми, что фактически даны, явлены во плоти, и

[b] теми, что остаются неопределённо предвосхищёнными в полной пустоте.

Отметим также, что само фактически являющееся несёт в себе аналогичное различение. Действительно, призыв звучит даже в отношении уже увиденной стороны:

«Приблизься ещё, ещё ближе; теперь зафиксируй взгляд на мне, меняя положение, угол зрения и т. д. Ты увидишь во мне нечто новое – новые оттенки, структуры дерева, ранее невидимые, которые до этого были даны лишь неопределённо и обобщённо».

Таким образом, даже уже увиденное пронизано интенцией предвосхищения. Оно – уже увиденное – постоянно «здесь» как каркас, предуказывающий нечто новое; это X, подлежащий дальнейшему определению. Идёт непрерывный процесс предвосхищения, предпонимания. Помимо этого внутреннего горизонта существуют и внешние горизонты – предвосхищения того, что лишено интуитивно данной структуры и требует лишь более детализированных способов схватывания.

§2. Соотношение наполненности и пустоты в процессе восприятия и обретение знания.

Для углублённого понимания необходимо проследить, как наполненность и пустота соотносятся в каждый момент, как пустота усваивает наполненность в потоке восприятия и как наполненность вновь становится пустотой. Важно постичь структуру взаимосвязей каждого явления, а также структуру, объединяющую все ряды явлений.

В непрерывном течении восприятия, как и в любом акте восприятия, присутствуют протенции, постоянно наполняемые новым содержанием, возникающим в форме первично-импрессионального Сейчас. При этом с каждым шагом внешнего восприятия протенция принимает форму непрерывных исполняющихся предвосхищений. То есть из индикативных систем горизонтов определённые линии актуализируются как ожидания, которые затем исполняются в аспектах, получающих более точное определение.

В предыдущей лекции мы рассмотрели единство внешнего восприятия с разных сторон. Внешнее восприятие – это временной поток переживаний, где явления согласованно переходят друг в друга, образуя единство совпадения, соответствующее единству смысла. Этот поток можно понять как систематическую сеть прогрессирующего наполнения интенций, которое, если взглянуть с другой стороны, сопровождается опустошением уже наполненных интенций.

Каждый мгновенный этап восприятия сам по себе представляет сеть частично наполненных и частично пустых интенций. Даже в полностью явленных фазах остаётся неопределённый внутренний горизонт, подлежащий дальнейшему определению, а также совершенно пустой внешний горизонт, стремящийся к наполнению через пустое предвосхищение.

§3. Возможность свободного распоряжения приобретённым знанием.

Перцепция не только изначально обретает знание, но и сохраняет его как постоянное владение, которым можно свободно распоряжаться. Как это возможно? Даже если знакомый объект стал «пустым» (например, исчез из поля зрения), он остаётся в моём распоряжении, поскольку пустая ретенция может быть в любой момент наполнена через повторное восприятие (узнавание).

Этот принцип распространяется и на новые объекты: если новый предмет схож с уже знакомым, он апперцептивно получает те же характеристики, что и предыдущий, благодаря ассоциации по сходству. Таким образом, предвосхищающее знание становится свободно доступным в форме актуализирующего восприятия.

Но что делает возможным это свободное распоряжение? Рассмотрим базовый случай – конституирование неизменных пространственных вещей. (Вопрос об изменяющихся объектах требует более высокого уровня анализа.)

Свободное распоряжение уже приобретённым (пусть и неполным) знанием возможно потому, что:

1. Ретенция удерживает исчезающие из восприятия аспекты, сохраняя их в тематическом сознании.

2. Пустые интенции (например, память о невидимой стороне предмета) имеют теперь артикулированный смысл, в отличие от изначальной неопределённости.

3. Повторное восприятие приводит не к новому определению, а к узнаванию – подтверждению уже известного.

Таким образом, трансцендентное восприятие (восприятие внешнего мира) возможно только благодаря этой структуре, обеспечивающей устойчивый мир, всегда доступный для познания.

Из сказанного выше мы видим, что каждое восприятие неявно предполагает целую систему восприятия; каждый возникающий в нём образ подразумевает целую систему образов, а именно – в форме интенциональных внутренних и внешних горизонтов. Мы не можем даже представить такой способ явленности, при котором являющийся объект был бы дан полностью. Никакое окончательное данное в плоти представление никогда не достигается в модусе явленности так, будто бы оно являет исчерпывающее, полное «я» объекта. Каждый образ подразумевает plus ultra в пустом горизонте. И поскольку восприятие действительно претендует на то, чтобы давать объект [полностью] в плоти в каждом образе, оно по своей сути постоянно обещает больше, чем может выполнить.

Особым образом всякая перцептивная данность представляет собой постоянное смешение знакомого и незнакомого – данность, указывающую на новые возможные восприятия, которые привели бы к узнаванию. И это будет продолжаться, разворачиваясь по-новому, иначе, чем то, что уже проявилось к настоящему моменту.

Давайте теперь рассмотрим формирование единства через совпадение в отношении смысла, изучая переход образов, например, при приближении к объекту или обходе его, а также при движении глаз. Фундаментальное отношение в этом динамическом переходе – это отношение интенции и исполнения. Пустое предуказание обретает соответствующую наполненность. Оно соответствует более или менее богатым предвосхищаемым возможностям; но поскольку его природа – это определимая неопределённость, оно также привносит вместе с исполнением более точное определение. Таким образом, здесь мы имеем новое «первичное установление» или, как можно сказать, первичное впечатление, поскольку возникает момент первичной оригинальности. То, что уже дано сознанию в первично-импрессиональной форме, указывает через свой ореол на новые модусы явленности, которые, возникая, проявляются частично как продолжающие, частично как уточняющие.

Благодаря внутренним интенциям – как неисполненным, так и тем, что сейчас исполняются, – уже явившееся само обогащается. В этом процессе, более того, пустой внешний горизонт, переплетённый с образами, достигает своего следующего исполнения, хотя бы частичного. Неисполненная часть горизонта переходит в горизонт нового образа, и так продолжается непрерывно. Та сторона объекта, которая уже явилась, частично утрачивается по мере удаления от данности, то есть от явленности; видимое снова становится невидимым. Но оно не теряется. Я остаюсь сознающим его ретенционально, и таким образом, что пустой горизонт актуального образа получает новое предвосхищение, определённым образом указывающее на то, что уже было дано ранее как соприсутствующее.

Увидев обратную сторону и вернувшись к лицевой, воспринимаемый объект сохранил для меня определённость смысла; так же и в пустоте он указывает на ранее увиденное. Всё это теперь устойчиво принадлежит объекту. Процесс восприятия – это постоянный процесс познания, удерживающий приобретённое в смысловом отношении: тем самым он формирует всё вновь изменяющийся и всё более обогащённый смысл. В ходе перцептивного процесса этот смысл присоединяется к схваченному объекту в его предполагаемом [полном] данном в плоти представлении.

Теперь всё зависит от направления перцептивных процессов: какие линии из системы неисполненных интенций приходят к исполнению, то есть какие непрерывные ряды возможных образов реализуются из всей системы возможных явлений объекта. Продвигаясь по этой линии, пустые интенции преобразуются соответственно в ожидания. Как только эта линия начинает реализовываться, серии образов разворачиваются в смысле непрерывного пробуждения и последовательного исполнения ожиданий, проистекающих из текущих кинестез, в то время как оставшиеся пустые горизонты остаются в мёртвой потенциальности.

Наконец, нам ещё следует упомянуть интегральную гармонию, происходящую в совпадении абрисных образов, переходящих друг в друга через интенцию и исполнение. Это касается не только образов, взятых как целое, но и всех их дифференцируемых моментов и частей. Так, каждому заполненному пространственному пункту объекта в целой серии образов соответствует нечто: они непрерывно переходят друг в друга таким образом, что этот пункт в образе проявляется как момент являющейся пространственной формы.

Если мы спросим, наконец, что придаёт единство в каждом временном пункте мгновенного образа – единство, рассматриваемое как целый аспект, в котором проявляется определённая сторона, – мы также обнаружим взаимные интенции, исполняющиеся одновременно и взаимно. Переход образов, следующих друг за другом, представляет собой динамику смещения, обогащения и обеднения.

Объект, являющийся постоянно новым, постоянно иным, конституируется как тот же самый в этих чрезвычайно сложных и удивительных системах интенции и исполнения, составляющих образы. Но объект никогда не завершён, никогда не зафиксирован полностью.

Здесь мы должны указать на одну существенную для объективации воспринимаемого объекта сторону ноэматической конституции – а именно, на сторону кинестетической мотивации. Мы уже не раз мимоходом упоминали, что ходы образов идут рука об руку с организующими движениями живого тела. Но это не должно оставаться чем-то, что мы лишь случайно отмечаем. Живое тело постоянно присутствует, функционируя как орган восприятия; и здесь оно также само по себе представляет собой целую систему согласованно гармонизирующих органов восприятия. Живое тело характеризуется как воспринимающее живое тело. Мы распознаём его тогда чисто как живое тело, субъективно подвижное и находящееся в воспринимающей активности, как субъективно самодвижущееся. В этом отношении оно рассматривается не как воспринимаемая пространственная вещь, но в связи с системой так называемых «ощущений движения», которые протекают во время восприятия – движения глаз, головы и т. д. И они не просто параллельны потоку образов; скорее, рассматриваемые кинестетические серии и перцептивные образы связаны между собой через сознание.

Глядя на объект, я сознаю положение своих глаз и одновременно – в форме нового систематического пустого горизонта – сознаю всю систему возможных положений глаз, находящихся в моём распоряжении. И теперь то, что видимо в данном положении глаз, настолько переплетено со всей системой, что я могу с уверенностью сказать: если бы я двинул глаза в том или ином направлении, определённые зрительные образы последовали бы в соответствующем порядке. Если бы я позволил движениям глаз пойти иначе, в другом направлении, ожидаемо последовали бы иные серии образов. То же самое справедливо для движений головы в системе этих возможностей движения, а также для ходьбы и т. д., которые я могу привести в действие.

Каждая серия кинестез протекает по-своему, совершенно иначе, чем серии чувственных данных. Она разворачивается таким образом, что свободно находится в моём распоряжении – свободна для торможения, свободна для новой организации, как изначально субъективная реализация. Таким образом, система движений живого тела характеризуется в отношении сознания особым образом как субъективно свободная система. Я прохожу через неё в сознании свободного «я могу». Может случиться, что я непроизвольно задержусь на чём-то, что мои глаза непроизвольно повернутся туда или сюда. Но в любой момент я могу по своему желанию следовать такому пути движения или любому другому.

Как только у меня возникает образ вещи в такой ситуации, в изначальном сознании последовательности образов тем самым предвосхищается система внутренне согласованных многообразных явлений той же самой вещи.

Что касается образов, я не свободен: когда я осуществляю серию движений в свободной системе – «я двигаюсь сам», – уже предвосхищаются появляющиеся образы. Образы образуют зависимые системы. Только будучи зависимыми от кинестез, они могут непрерывно переходить друг в друга и конституировать единство одного смысла. Только протекая таким образом, они разворачивают свои интенциональные указатели. Лишь через это взаимодействие независимых и зависимых переменных являющееся конституируется как трансцендентный воспринимаемый объект – именно как объект, который есть больше, чем то, что мы воспринимаем непосредственно, как объект, который может полностью исчезнуть из моего восприятия и всё же продолжать существовать.

Можно также сказать, что он конституируется как таковой только благодаря тому, что его явления кинестетически мотивированы, и, следовательно, в моей свободе, согласно приобретённому знанию, я могу позволить образам протекать произвольно как изначальным явлениям в их системе согласованности. Благодаря соответствующим движениям глаз и другим движениям живого тела я могу в случае знакомого объекта в любой момент вернуться к прежним образам, которые дают мне объект с тех же сторон. Или, свободно возвращаясь в соответствующее место, я могу снова воспринять и опознать объект, который больше не воспринимается.

Таким образом, в каждом перцептивном процессе мы видим конститутивный дуэт:

1. Система моих свободных возможностей движения интенционально конституируется как практический, кинестетический горизонт. Эта система актуализируется каждый раз, когда я прохожу отдельные пути движений с характером узнавания, то есть исполнения. Мы не только сознаём каждое положение глаз, которое имеем в данный момент, каждое положение тела как мгновенное ощущение движения, но и сознаём их как место в системе мест – то есть с пустым горизонтом, который есть горизонт свободы.

2. Каждое зрительное ощущение или зрительный образ, возникающий в поле зрения, каждое тактильное явление, возникающее в поле осязания, упорядочено в отношении сознания к текущей ситуации осознания частей живого тела, создавая горизонт дальнейших упорядоченных возможностей – горизонт возможных серий образов, принадлежащих свободно возможным сериям движения.

В связи с конституцией трансцендентной темпоральности следует отметить, что любой путь актуализации, который мы могли бы избрать, реализуя эту свободу, давал бы непрерывные серии явлений объекта. Все эти серии представляли бы объект для одного и того же промежутка времени; все они представляли бы один и тот же объект в той же длительности, только с разных сторон. В соответствии со смыслом конституированного объекта все определения, которые были бы познаны через этот процесс, были бы сосуществующими.

§4. Отношение esse и percipi в имманентном и трансцендентном восприятии.

Всё это справедливо только для трансцендентных объектов. Имманентный объект, такой как переживание чёрного, даёт себя как длящийся объект и в определённом смысле тоже через «явления». Но он делает это лишь так, как и любой временной объект вообще. Длящаяся временная протяжённость требует постоянной модификации модусов данности в соответствии с модусами явленности временной ориентации.

Пространственный объект также является временным объектом, поэтому то же самое относится и к нему. Но у него есть ещё и второй, особый способ явления. Направляя внимание на временную наполненность и особенно на первично-импрессиональные фазы, мы наталкиваемся на радикальное различие между явленностью трансцендентных и имманентных объектов.

Имманентный объект имеет только один возможный способ быть данным в оригинале в каждом Now, и поэтому каждый модус прошлого также имеет только одну единственную серию временных модификаций – а именно, ту, что относится к презентификации, с изменяющимися прошлыми объектами, конституирующимися в ней.

Но пространственный объект имеет бесконечно много способов [быть данным в оригинале], поскольку он может являться в Now, то есть изначально, со своих разных сторон. Хотя он фактически является с этой стороны, он мог бы явиться и с других сторон, и соответственно каждая из его прошлых фаз имеет бесконечно много способов, которыми она могла бы проявлять свои прошлые исполненные моменты времени.

Можно также сказать: понятие явленности имеет новый и уникальный смысл для трансцендентного объекта.

Если мы рассмотрим исключительно фазу Now, то в случае имманентного объекта явление и то, что является, не могут быть разделены в фазе Now. То, что возникает заново в оригинале, – это сама новая фаза чёрного, и без какого-либо указания вовне. И являться здесь означает не что иное, как бытие, лишённое всякого указывающего за пределы представления, и бытие-сознаваемым в оригинале.

Однако, с другой стороны, в отношении трансцендентного объекта ясно, что вещь, которой мы непосредственно сознаем в плоти как вещь в новом Теперь, дана сознанию только в и через явление; то есть следует различать проявляющее и проявляемое, абрисирующее и абрисируемое. Если мы заменим ноэматическую установку, которой до сих пор придерживались, на ноэтическую, в которой мы обращаем рефлексивный взгляд на переживание и его «внутренне присущие» компоненты, то можем также сказать, что трансцендентный объект, такой как вещь, может быть конституирован только тогда, когда имманентное содержание конституируется как субстрат. Теперь это имманентное содержание, в свою очередь, как бы замещает специфическую функцию «абриса», проявляющего явления, бытия проявляемым в и через него. Когда мы рассматриваем не являющийся вещный объект, а само ноэтическое переживание, то вещное явление, возникающее в каждом новом Теперь – как мы говорим, ноэтическое явление – представляет собой комплекс моментов поверхностного цвета, так или иначе протяженных; эти моменты поверхностного цвета являются имманентными данностями, и мы сознаем их в себе так же изначально, как, скажем, красное или черное. Множество изменяющихся красных данных, в которых, например, проявляется любая поверхность красного куба и его неизменный красный цвет, являются имманентными данностями.

Тем не менее, с другой стороны, дело не ограничивается этим простым имманентным существованием. В имманентных данных нечто проявляется уникальным образом абриса, чем сами имманентные данные не являются; в зрительном поле в изменении имманентно ощущаемых цветов проявляется тождественность, идентичное пространственно протяженное тело-цвет. Все ноэматические моменты, которые мы в естественной установке видим содержащимися в объекте и относящимися к нему, конституируются посредством имманентных данных ощущения и благодаря сознанию, которое, так сказать, одушевляет их. В этом отношении мы говорим об аппрезентации как о трансцендентной апперцепции: она характеризует свершение сознания, которое наделяет простые имманентные содержания чувственных данных, так называемые данные ощущения или гилетические данные, функцией проявления чего-то объективно «трансцендентного». Здесь опасно говорить о представляемом и представляющем, об интерпретации данных ощущения или о функции, которая внешне обозначает через это «интерпретирование». Абрисирование, проявление в данных ощущения, совершенно отлично от интерпретации через знаки.

«Имманентные» предметные образования, соответственно, сами по себе не даны сознанию через апперцепцию. В их случае «быть данным сознанию в оригинале» и «быть», «восприниматься» и «быть» совпадают. И действительно, для каждого Теперь. Однако они в значительной степени являются носителями апперцептивных функций, в то время как через них проявляется нечто не-имманентное. Теперь esse (для трансцендентных объектов) принципиально отличается от percipi. В каждом Теперь внешнего восприятия у нас есть оригинальное сознание, но подлинное восприятие в этом Теперь, то есть та черта в подлинном восприятии, которая является первоначально-импрессиональной (а не просто ретенциональным сознанием прошлых фаз воспринимаемого объекта), есть сознательное-обладание тем, что абрисируется originaliter. Это не чистое и простое обладание объектом, в котором сознательное-обладание и бытие совпадают; скорее, это опосредованное сознание, при условии, что только одна апперцепция имеется непосредственно, запас чувственных данных, отсылающих к кинестетическим данным, и апперцептивное схватывание, через которое конституируется проявляющее явление; в и через него мы сознаем трансцендентный объект как абрисирующий или проявляющий originaliter. В процессе непрерывного восприятия в каждом Теперь мы снова и снова сталкиваемся со следующей ситуацией: в принципе, внешний объект никогда не бывает чисто и просто дан в своей оригинальной ипсейности. Он появляется в принципе только через апперцептивное проявление и в ever новых проявлениях; по мере их прогрессирования они привносят что-то новое в оригинальное проявление из его пустых горизонтов.

Тем не менее, для наших целей важнее признать немыслимым, что нечто вроде пространственного объекта, который получает свой оригинальный смысл подлинно посредством внешнего восприятия как абрисирующего восприятия, могло бы быть дано через имманентное восприятие, будь то человеческий или сверхчеловеческий интеллект. Но из этого следует как немыслимое, что пространственный объект и все подобное ему (например, объект мира в естественном смысле), мог бы быть проявлен дискретно, самодостаточно от одного момента времени к другому, вместе со всем ансамблем черт (как полностью определенных), которые составляют его временное содержание в этом Теперь. В этом отношении мы также говорим об адекватной данности в противоположность неадекватной данности. Чтобы выразить это теологически и резко, нельзя оказать Богу худшую услугу, чем признать за ним способность сделать нечетное число четным и превратить всякую абсурдность в истину. Неадекватные модусы данности принадлежат по существу к пространственной структуре вещей; любой другой способ данности просто абсурден. Мы никогда не можем помыслить данный объект без пустых горизонтов в любой фазе восприятия и, что то же самое, без апперцептивного абрисирования. С абрисированием одновременно присутствует указание за пределы того, что проявляет себя в подлинном смысле. Подлинное проявление само по себе, опять же, не является чистым и простым обладанием по модели имманентности с её esse = percipi; вместо этого, это частично исполненная интенция, которая содержит неисполненные указания, указывающие за пределы. Оригинальность проявления трансцендентной вещи в плоти необходимо подразумевает, что объект как смысл обладает оригинальностью апперцептивного исполнения и что это содержит нераздельно смесь фактически исполняющих и ещё не исполненных моментов смысла. Это имеет место, будь то моменты смысла, только предвосхищенные согласно общей структуре, и помимо этого открытые неопределенные и возможные моменты, или будь то моменты, уже отмеченные тем, что они специально предвосхищены. Вот почему разговор о неадеквации как о случайном недостатке, который мог бы преодолеть высший интеллект, является неподходящим способом выражения, действительно совершенно абсурдным.

Мы можем сформулировать здесь принцип, который станет намного яснее в наших будущих анализах. Всякий раз, когда мы говорим об объектах, независимо от того, к какой категории объектов они могут принадлежать, смысл этого способа говорить об объектах изначально происходит от восприятий как переживаний, изначально конституирующих смысл, и, следовательно, предметное образование. Но конституция объекта как смысла является свершением сознания, которое в принципе уникально для каждого базового типа объекта. Восприятие не состоит в тупом разглядывании чего-то, застрявшего в сознании, вставленного туда каким-то странным чудом, как если бы что-то сначала было там, а затем сознание каким-то образом охватило бы это. Скорее, для каждого вообразимого эго-субъекта каждое предметное существование с конкретным содержанием смысла является свершением сознания. Это свершение, которое должно быть новым для каждого нового объекта. Каждый базовый тип объекта в принципе требует различной интенциональной структуры. Объект, который есть, но не является и в принципе не может быть объектом сознания, есть чистая бессмыслица.

Каждый возможный объект возможного сознания, однако, также является объектом для возможного изначально дающего сознания; и это мы называем, по крайней мере для индивидуальных объектов, «восприятием». Абсурдно требовать от материального объекта восприятия, которое имеет общую структуру имманентного восприятия, и, наоборот, требовать от имманентного объекта восприятия, которое имеет структуру внешнего восприятия. И смыслополагание, и смысл по существу требуют друг друга – и это касается существенной типичности их коррелятивных структур.

Таким образом, природа изначально трансцендентного смыслополагания, которое осуществляет внешнее восприятие, такова, что свершение этого изначального смыслополагания никогда не завершается, как одно пространство [восприятия] переходит в другое, и так далее, каким бы образом ни продвигался процесс восприятия. Это свершение не состоит просто в приведении к интуиции чего-то нового в фиксированном заранее данном смысле, как если бы смысл уже был предвосхищен в завершенной манере с самого начала; скорее, в процессе восприятия сам смысл постоянно культивируется и подлинно так в устойчивом преобразовании, постоянно оставляя открытой возможность новых преобразований.

Отметим здесь, что в смысле согласованно и синтетически прогрессирующего восприятия мы всегда можем различить между непрерывно изменяющимся смыслом и идентичным смыслом, проходящим через изменяющийся смысл. Каждая фаза восприятия имеет свой смысл, поскольку она имеет объект, данный в Как определения оригинального проявления и в Как горизонта. Этот смысл течет; он новый смысл в каждой фазе. Но единство субстрата x, которое господствует в устойчивом совпадении и которое определяется все более богато – это единство самого объекта, то есть все, что процесс восприятия и все дальнейшие возможные процессы восприятия определяют в нем и определили бы в нем – это единство проходит через этот текучий смысл, через все модусы, «объект в Как определения». Таким образом, к каждому внешнему восприятию принадлежит идея, лежащая в бесконечности, идея полностью определенного объекта, объекта, который был бы определен до конца, познан до конца, где каждое из его определений было бы очищено от всякой неопределенности, и где полное определение само по себе было бы лишено какого-либо plus ultra в отношении того, что еще предстоит определить, что еще остается открытым.

Мы говорили об идее, лежащей в бесконечности, то есть о недостижимой идее. Ибо, сама существенная структура восприятия исключает восприятие (как самодостаточный процесс последовательностей явлений, непрерывно переходящих друг в друга), которое предоставило бы абсолютное знание объекта: оно исключает такое знание, в котором напряжение между объектом в Как определения (которое изменяется и относительно, оставаясь неполным), и самим объектом рухнуло бы. Ибо очевидно, возможность plus ultra в принципе никогда не исключена. Таким образом, это идея абсолютного Я объекта и его абсолютного и полного определения, или, как мы можем также выразиться, его абсолютной индивидуальной сущности. По отношению к этой бесконечной идее, которую следует видеть, но которая как таковая не реализуема, каждый воспринимаемый объект в эпистемическом процессе является текучим приближением. Мы всегда имеем внешний объект в плоти (мы видим, схватываем, овладеваем им), и все же он всегда находится в бесконечной умственной дистанции. То, что мы схватываем от него, претендует на то, чтобы быть его сущностью; и это так, но остается так только в неполном приближении, приближении, которое схватывает что-то от него, но при этом также постоянно схватывает в пустоту, которая требует исполнения. Постоянно знакомое постоянно незнакомо, и с самого начала все знание кажется безнадежным. Конечно, я сказал «кажется». И мы не хотим здесь сразу же привержаться поспешному скептицизму.

(Конечно, ситуация совершенно иная с имманентными объектами. Восприятие конституирует их и присваивает их в их абсолютности. Они не конституируются постоянной модификацией смысла в смысле приближения; только постольку, поскольку они становятся в будущем, они нагружены протенциями и протенциональными неопределенностями. Но то, что конституировано как настоящее в Теперь, есть абсолютное Я, которое не имеет никаких незнакомых сторон.)

Мы отвергли поспешный скептицизм. Во всяком случае, мы должны были изначально сделать следующее различение в этом отношении. Учитывая, что объект воспринимается и что мы постепенно познаем его в процессе восприятия, мы должны были различать [а] конкретный пустой горизонт, который предвосхищается протекающим процессом и который прикреплен к текущей фазе восприятия с её предвосхищением, и [б] горизонт пустых возможностей без этого предвосхищения. Предвосхищение означает, что там есть пустая интуиция, которая предоставляет её общую рамку смысла. К сущности такого предвосхищающего намерения принадлежит, что при преследовании подходящего, соответствующего направления восприятия это должно было бы произойти, [либо] процесс более близкого определения, который является исполняющим процессом, или, как мы будем рассматривать позже в качестве аналога, разочарование, аннулирование смысла и вычеркивание. Однако есть также частичные горизонты без такой твердой предвосхищающей структуры. Другими словами, помимо определенных предвосхищенных возможностей, есть контр-возможности, для которых нет поддержки и которые остаются постоянно открытыми.

Говоря чисто в терминах самого смыслополагающего процесса восприятия, мы можем сказать, например, что когда что-то вроде освещенного явления, падающей звезды и тому подобного мелькает в моем зрительном поле, например, при взгляде на звездное небо, это совершенно пустая возможность, которая не предвосхищается в смысле, но оставлена им открытой. Таким образом, если мы ограничимся позитивным смыслополагающим процессом восприятия вместе с его позитивными предвосхищениями, вопрос, который мы ставим, понятен и очевиден: не является ли даже устойчивое и в конечном итоге пребывающее Я объекта недостижимым при переходе от неинтуитивного пустого предвосхищения к исполняющему процессу более близкого определения; иначе говоря, могут ли не только новые и новые предметные черты входить в горизонт восприятия, но и сами уже схваченные черты в процессе более близкого определения подразумевают дальнейшую определимость, in infinitum, следовательно, сами постоянно и непрерывно сохраняют характер незнакомого x, который никогда не может обрести окончательную определённость. Является ли тогда восприятие «обменом», который в принципе никогда не может быть «реализован» или «обналичен» новыми, подобными обменами, чья реализация снова ведет к обмену и так далее in infinitum? Исполнение интенции осуществляется через проявление в плоти, конечно, с пустыми внутренними горизонтами. Но нет ли вообще в том, что уже стало проявленным в плоти, чего-то, что принесло бы с собой окончательность, так что мы фактически остаемся застрявшими в якобы пустом деле обмена?

Мы чувствуем, что это не может быть так, и, фактически, более глубоко всматриваясь в структуру последовательности восприятия, мы сталкиваемся с особенностью, которая призвана решить трудность изначально для практики и её интуитивного чувственного мира. Также в случае неполного исполнения, то есть в случае исполнения, нагруженного указаниями, природа подлинных явлений как исполнений предвосхищенных интенций указывает вперед на идеальные пределы как цели исполнения, которые были бы достигнуты непрерывными сериями исполнения. Но это происходит не сразу для всего объекта, а скорее для черт, которые уже пришли к актуальной интуиции в каждом случае. В виду того, что подлинно проявляется в явлении, каждое явление принадлежит систематически к некоторому типу серий явлений, которые должны быть реализованы в кинестетической свободе, в которых по крайней мере какой-то момент сущности достиг бы своей оптимальной данности, и, следовательно, своего истинного Я.

«Фантом» как чувственно квалифицированная телесная поверхность функционирует как базовая рамка для объекта восприятия. Телесная поверхность может проявлять себя в непрерывно разнообразных явлениях, и точно так же каждый частичный аспект, который выходит на первый план. Для каждого из них у нас есть далекие явления и близкие явления. И снова, внутри каждой из этих сфер у нас есть более благоприятные и менее благоприятные явления, и в упорядоченных сериях мы приходим к оптимумам. В этом смысле, далекое явление вещи и многообразие далеких явлений уже указывают обратно на близкие явления, в которых форма, данная с первого взгляда, и её полнота появляются в лучшем случае в общем обзоре. Эта [оптимальная] форма, данная с первого взгляда, которую мы имеем, например, когда смотрим на дом с хорошо выбранной точки зрения, дает рамку для наброска дальнейших оптимальных определений, которые были бы достигнуты путем приближения, где только отдельные части были бы даны, но затем, оптимально. Сама вещь в её насыщенной полноте является идеей, расположенной в смысле, принадлежащем сознанию, и в манере его интенциональных структур; и она является, так сказать, системой всех оптимумов, которые были бы выиграны путем наброска оптимальных рамок. Тематический интерес, который проживает себя в восприятиях, направляется практическими интересами в нашей научной жизни. И этот тематический интерес приходит к покою, когда определенные оптимальные явления, в которых вещь показывает столько своего окончательного Я, сколько требует этот практический интерес, выиграны для соответствующего интереса. Или скорее, тематический интерес как практический интерес предвосхищает относительное Я: то, что достаточно для практики, считается Я. Таким образом, сам дом и в его истинном бытии, и конкретно в отношении его чисто телесной вещной природы, быстро дан оптимально, то есть переживается как завершенный для того человека, который рассматривает его как покупатель или продавец. Для физика и химика такие способы переживания показались бы совершенно поверхностными и далекими от его истинного бытия.

Я могу только сказать вкратце, что все такие сильно разветвленные интенциональные анализы, трудные сами по себе, принадлежат, в свою очередь, к универсальной генезису сознания, и здесь особенно в генезисе сознания трансцендентной реальности. Если тема конститутивных анализов состоит в том, чтобы сделать понятным, как восприятие осуществляет своё смыслополагание и как объект конституируется через все пустые интенции как всегда только проявляющий оптимальный смысл явления относительно, и сделать это понятным из уникальной интенциональной конституции восприятия согласно внутренне присущим компонентам самого переживания, согласно интенциональному ноэме и смыслу, то темой генетических анализов является сделать понятным, как в развитии, свойственном структуре каждого потока сознания, который в то же время является развитием эго – как развиваются те запутанные интенциональные системы, через которые в конечном итоге внешний мир может явиться сознанию и эго.

Раздел 1 Модализации. Глава 1 Модус отрицания.

§5. Разочарование как событие, противостоящее синтезу исполнения.

Теперь нам необходимо расширить наши исследования в новом направлении. До сих пор мы исследовали непрерывные, единые потоки восприятия, в которых единство объекта сохраняется конкордантно (согласно). Это происходило благодаря единодушию совпадения, которое исполняет интенции, а именно интенции, пробуждающиеся по мере развертывания восприятия. Процесс был постоянным процессом расширения познания. Это расширение происходит посредством дискретных синтезов восприятия таким образом, что вещь, уже достаточно знакомая благодаря предшествующему восприятию, иногда воспринимается вновь при одновременном воспоминании предыдущих восприятий, то есть в прямом узнавании. Как легко видеть, новое приобретение знания продолжает предшествующее приобретение в отношении новых сторон. Но всё это касается синтезов исполнения, то есть конкордантности.

Однако существует событие, противостоящее исполнению, а именно разочарование; существует событие, противостоящее более точному определению, а именно определение иначе. Вместо того чтобы приобретенное знание сохранялось и обогащалось далее, оно может быть поставлено под вопрос, аннулировано. Короче говоря, существует нечто вроде различия между модализованным сознанием бытия в отличие от изначально немодализованного сознания бытия, и мы теперь находимся в положении, позволяющем получить более глубокое понимание структуры модусов бытия и их конституции, и, ноэтически говоря, понимание структуры перцептивной веры и ее модификаций, таких как «сомнение», «предположение», «отрицание» и т.д.

Как известно, интенциональные системы, возникающие в нормальном случае восприятия, который мы описали (ноэтически говоря, апперцепции, схватывающие соответствующие комплексы ощущений), обладают характером актуальных или потенциальных ожиданий. То есть, если я в восприятии инициирую кинэстетическую серию, например, определенное движение головы, явления будут протекать в мотивированной последовательности таким образом, что они будут соответствовать моему ожиданию. Таким образом, в нормальном случае восприятия всякое исполнение прогрессирует как исполнение ожиданий. Это систематизированные ожидания, системы лучей ожиданий, которые, исполняясь, также обогащаются; то есть пустой смысл обогащается смыслом, вписываясь в тот способ, каким смысл был предвосхищен.

Но каждое ожидание может быть и разочаровано, и разочарование по существу предполагает частичное исполнение; без определенной меры единства, сохраняющего себя в потоке восприятий, единство интенционального переживания распалось бы. И тем не менее, несмотря на единство перцептивного процесса, происходящего с этим устойчивым, единым содержанием смысла, разрыв действительно происходит, и переживание «иначе» вырывается наружу.

Существует также переживание «иначе» без разрыва, разочарование регулярного стиля, которое в силу своей регулярности может быть предвосхищено и которое, таким образом, может быть даже предвосхищено в пустом горизонте. Иными словами, существует устойчивое сознание изменения, феноменологический анализ которого фундаментален для [понимания] конституции изменения. Изменение есть непрерывный процесс становления иным; однако это становление иным сохраняет единство, а именно единство объекта, остающегося конкордантно тем же самым как субстратом своих непрерывных изменений, в которых и через которые он становится иным, и в которых и через которые он становится иным снова и снова.

Допустим теперь единый объект, будь он неизменным или измененным, который сначала пребывает «конкордантно» в непрерывности изначального опыта, «узнаваясь» всё лучше и лучше. Но затем внезапно и вопреки всем ожиданиям, на задней стороне, которая становится теперь видимой, появляется зеленый цвет вместо красного; вместо шарообразной формы, указываемой передней стороной, появляется вмятина или нечто угловатое и т.д. До последовавшего восприятия задних сторон восприятие в своем живом потоке было интенционально предвосхищено в сторону красного цвета и шарообразной формы; референциальные указатели восприятия были определенно направлены на красное и шарообразное. И вместо того чтобы исполниться в этом смысле и тем самым быть подтвержденными, интенциональные предвосхищения и референциальные указатели разочаровались. Общий каркас смысла сохраняется и исполняется, и только в этом пункте, только после того как у нас есть эти интенции, происходит «нечто иное»: конфликт между все еще живыми интенциями и содержаниями смысла, вновь институируемыми интуитивно вместе со своими более или менее полными интенциями. Мы вновь имеем систему непрерывной конкордантности, поскольку вставка этого нового каркаса в старый восстанавливает конкордантность. Но в подсистеме мы имеем накладывающуюся группу интенций, которые существуют в отношении разочарования с теми, на которые они накладываются. После того как мы увидели зеленое и вмятину, и после того как они пребывали конкордантно в ходе соответствующих явлений, весь перцептивный смысл изменяется, и не только смысл в текущем пространстве восприятия; скорее, от него изменение смысла излучается назад, к предшествующему восприятию и всем его прежним явлениям. Они переинтерпретируются в своем собственном смысле как «зеленые» и «вдавленные». Естественно, это происходит не в эксплицитных актах: но если бы мы вернулись назад активно, мы обязательно нашли бы измененную интерпретацию эксплицитно и сознательно, то есть произведенную непрерывную конкордантность. Но под этим слоем лежит нечто, что с ней не согласуется, и фактически то, что не согласуется, относится ко всему оттекшему ряду, поскольку мы все еще сознаем старую апперцепцию в памяти. Но особенно живо это проявляется в том месте, где возникли «зеленое» и «вдавленное». Происходящее здесь – это не только феномен конфликта, включающего оба противоположных определения, шарообразное и вдавленное, красное и зеленое; скорее, «оно не шарообразно и не красно», пустая интенция красного «аннулируется», отрицается накладывающимся «зеленым», то есть полной накладывающейся перцепцией зеленого: и вместе с этим сам субстрат, сама вещь, которая в изначальном перцептивном смысле несла смысловое определение «красный» на соответствующем месте своей формы, в этом отношении перечеркивается и одновременно переинтерпретируется: Оно «обстоит иначе».

§6. Частичное исполнение [ожиданий] – Конфликт через неожиданные данные чувств – Восстановление согласованности

Наши рассуждения приняли новый оборот на прошлой лекции. Исследование структуры перцепций относительно их интенциональных свершений позволило нам глубже проникнуть в сущность модусов бытия и в способ их интенционального конституирования. В нормальном случае восприятия воспринимаемый объект даёт себя прямо и непосредственно как сущее, как существующая актуальность. Но это «бытие» может трансформироваться в «сомнительное» или «проблематичное», в «возможное», в «предполагаемое»; и тогда здесь может возникнуть и «небытие», а в противоположность ему – подчёркнутое «оно действительно есть», «оно есть именно так». Соотносительно (то есть в ноэтическом аспекте) говорят о присущем восприятию полагании (belief); мы уже иногда говорим здесь о суждении, то есть о суждающей перцепции. В случае нормального восприятия – того, что обычно и прямо подразумевается под «восприятием» – даже если существование объекта полагается с достоверностью, это полагание может перейти в сомнение, в принятиечеготокаквозможного, в отвержение, и вновь в активнопринимающее утверждение. То, что столь горячо дебатировалось под рубрикой теории суждения в новейшем логическом движении со времён Милля, Брентано и Зигварта, по сути своей есть не что иное, как феноменологическое прояснение сущности и логической функции достоверности бытия и модусов бытия. Здесь, как и повсюду, лишь феноменологический метод выявил проблемы чистого сознания и их подлинный смысл. Речь идёт о понимании того, как сознание необходимо наделяет смысл модусами бытия при всяком осуществляемом им смыслополагании, и о понимании того, какая особенность конституирующего сознания ответственна за это свершение. Источником подлинно радикальных прояснений здесь является восприятие; и по причинам, которые станут яснее ниже, трансцендентное восприятие привилегированно в отношении этих прояснений. Сказанное нами верно, хотя специфическое понятие суждения, то, которое доминирует во [внутренней] логике теории, ещё даже не возникает в рамках простого восприятия. Тем не менее, модусы возникают именно здесь, и не случайно, что восприятие и суждение имеют эти модусы общими. Отсюда мы сможем показать, что модусы полагания необходимо играют свою роль во всех модусах сознания. Более того, мы должны обрести ясность, чтобы преодолеть ту путаницу, которая ослепила такого блестящего исследователя, как Брентано, в вопросах полагания и суждения, и, с другой стороны, чтобы понять постоянную роль модусов в логике. Пусть сказанного достаточно как указания на то, что последует.

Наши анализы до сих пор иллюстрировали, что каждая фаза восприятия предстаёт как система лучей актуальных и потенциальных интенций ожидания. В ходе непрерывного течения фаз – и в нормальном случае восприятия, в ходе так называемого восприятия, происходящего обычно и прямо – происходит непрерывный процесс побуждения актуализаций, а затем – непрерывное исполнение ожиданий, причём исполнение всегда есть процесс более близкого определения. Но мы имеем теперь также и возникновение разочарования как возможности, противостоящей исполнению ожиданий. Однако, для того чтобы единство интенционального процесса сохранялось, при любых обстоятельствах должна предполагаться некоторая мера всепроникающего исполнения. В коррелятивном направлении это означает, что определённое единство смысла должно сохраняться на протяжении всего хода сменяющихся явлений. Только таким образом мы имеем постоянство единого сознания, единой интенциональности, охватывающей все фазы в ходе переживания с его явлениями.

Что же происходит теперь, если в [перцептивном] процессе вместо исполнения возникает разочарование, независимо от того, конституировался ли в нём воспринимаемо изменяющийся или неизменный объект? Так, например, мы видим однородный, хорошо округлённый красный шар; течение восприятия протекало некоторое время таким образом, что это аппрегендирование исполнялось согласованно. Но теперь, по мере его прогрессирования, постепенно появляется часть невидимой ранее обратной стороны, и вопреки тому, как смысл был изначально предвосхищен как «однородно красный, однородно округлый шарообразный», возникает сознание «иначе», разочаровывающее ожидание: «Не красный, а зелёный, не шарообразный, а вдавленный». Таков его смысл теперь. Общая рамка смысла сохранялась во всепроникающем исполнении; затронута лишь часть антиципирующей интенции, часть, относящаяся именно к данному месту на поверхности, и соответствующий смысловой фрагмент обретает характер «не так, а иначе». Здесь возникает конфликт между всё ещё живыми интенциями и – возникающими во вновь установленной оригинальности – содержаниями смысла и содержаниями полагания вместе с присущими им горизонтами.

Но происходит не только конфликт. Будучи представленным во плоти [in the flesh], вновь конституированный смысл, так сказать, сбрасывает своего противника из седла. Покрывая его полнотой своей презентации во плоти как смысла, который теперь требуется, он подавляет прежний, бывший лишь пустой антиципацией. Новый смысл «зелёный» в своей первоначальноимпрессиональной силе исполнения есть достоверность, обладающая первородной силой, которая подавляет достоверность антиципации «быть красным». Мы сознаём её теперь как подавленную; она несёт характер «нулевой». Кроме того, «зелёный», с другой стороны, интегрируется в старую рамку. «Быть зелёным и вдавленным», возникающее в первоначальной импрессии и во всём аспекте вещи с рассматриваемой стороны, продвигается вперёд; в соответствии со своим смыслом, и пока мы остаёмся на этом одном уровне, оно продвигает предшествующий ряд явлений, о котором мы всё ещё ретенционно сознаём в согласованном шествии.

§7. Ретроактивное вычёркивание в ретенциональной сфере и трансформация предшествующего перцептивного смысла

Но несомненно, определённое удвоение в содержании смысла по существу принадлежит всему феноменальному положению дел. Подобно тому, как неожиданное Новое и «Иначе» покрывает и аннулирует предвосхищенный смысл «красный и шарообразный», предвосхищенный в течении восприятия до этого момента, так же нечто происходит ретроактивно соответствующим образом и для всего предшествующего ряда. То есть перцептивный смысл изменяется не только в сиюминутной первоначальноимпрессиональной протяжённости восприятия. Ноэматическая трансформация излучается назад в форме ретроактивного вычёркивания в ретенциональной сфере, трансформируя её смысловое свершение, проистекавшее из прежних перцепций. Предшествующая апперцепция, которая была гармонизирована с последовательно разворачивающимся «красным» и однородным «круглым», имплицитно «переинтерпретируется» как «зелёный» и «вдавленный».

Это ретроактивное вычёркивание и «переинтерпретация» по существу означают, что если бы мы привели ретенциональные элементы (т.е. ряд явлений, о котором мы всё ещё свежо сознаём, но который стал совершенно смутным) к интуитивной данности в явном воспоминании, мы заметили бы в памяти следующую ситуацию: мы обнаружили бы во всех горизонтах этих ретенциональных компонентов не только прежнее предвосхищение в прежних структурах ожидания и исполнения, точно так, как это предвосхищение было изначально мотивировано тогда, но мы обнаружили бы наложенным на него соответствующее трансформированное предвосхищение, которое теперь постоянно указывает на «зелёный» и «вдавленный». Но делает оно это таким образом, что характеризует конфликтующие моменты старого предвосхищения как нулевые. Однако, поскольку эти смысловые моменты суть лишь моменты единого смысла, организованного в тесное единство, весь смысл ряда явлений изменяется модально, и этот смысл одновременно удваивается. Ибо мы всё ещё сознаём прежний смысл, но как «закрашенный», а там, где речь идёт о соответствующих моментах, – как вычеркнутый.

Соответственно, здесь мы изучаем, как изначально выглядит феномен «иначе», «аннулирования», нульности или отрицания. Мы признаём в качестве основополагающего и существенного то, что наложение нового смысла на уже конституированный смысл происходит через подавление, подобно тому как коррелятивно в ноэтическом направлении происходит формирование второго аппрегендирования, второй апперцепции, которая не просто поставлена рядом с первой, но наложена на неё и борется с ней. Полагание сталкивается с полаганием: полагание одного содержания смысла и одного модуса интуиции – с полаганием другого содержания в его модусе интуиции. Конфликт состоит в своеобразном «аннулировании» антиципирующей интенции, аннулировании ожидания через полную первоначальную импрессию, для которой разочарование есть лишь иное выражение. И конкретно, это аннулирование, затрагивающее изолированный компонент, в то время как согласованность исполнения продвигается там, где речь идёт об остальных компонентах. Объектный момент «красный» и его антиципированное «бытие» непосредственно затронуты аннулированием и являются тем, что первично несёт характер «не». Лишь теперь в результате этого сама вещь как субстрат предполагаемого красного вычёркивается в процессе полагания: вещь, «интендированная» как красная в целом, не есть таковая; эта же самая вещь скорее зелёная в такомто месте. После того как исходное, простое и нормальное восприятие трансформируется через вычёркивание, мы вновь имеем восприятие, которое подобно нормальному восприятию постольку, поскольку трансформация смысла, идущая рука об руку с вычёркиванием, порождает восприятие единого и всепроникающего согласованного смысла, и мы постоянно находим исполнение интенций по мере прогрессирования восприятия: с подстановкой «зелёного» и «вдавленного» всё теперь находится в согласии. Тем не менее, несомненно, существует разница постольку, поскольку система старого перцептивного аппрегендирования также удерживается в ретенции для сознания, и это старое аппрегендирование частично проникнуто новым. Мы всё ещё сознаём это старое, но с характером аннулированности. Предшествующий нормальный смысл сознания вычеркнут указанным образом, и новый смысл наложен на него. Мы можем также сказать, что старый смысл объявляется недействительным, а другой смысл вставляется как действительный. Это лишь разные выражения для отрицания и подстановки нового исполняющего смысла вместо интендированного.

Извлечём важнейшие результаты из этого. Вопервых, изначальное отрицание здесь по существу предполагает нормальное, изначальное конституирование объекта, которое мы описали выше как нормальное восприятие. Конституирование объекта должно наличествовать, чтобы оно могло быть изначально модифицировано. Отрицание есть модификация сознания, которая проявляется как таковая в соответствии со своей собственной сущностью. Вовторых, изначальное конституирование перцептивного объекта осуществляется в интенциях (в случае внешнего восприятия – в апперцептивных аппрегендированиях); эти интенции, по своей сущности, могут в любое время подвергнуться модификации через разочарование протенционального, ожидающего полагания. Эта модификация происходит вместе с наложением противодействующих интенций, возникающих здесь по существу. Но происходит это таким образом, что некоторые интенции не просто какимто образом затронуты противостоящими им интенциями, а затронуты особым образом: затронуты так, что через этот процесс они изменяют именно своё целостное интенциональное свершение. Конкретно выражаясь и опираясь на наш пример: Зелёное, возникающее как противоположное интенции на «красное», не изменяет ничего в интенции на «красное» постольку, поскольку мы остаёмся сознающими её как интенцию на «красное». Возникает теперь характер сознания «аннулированной», «недействительной» интенции, и соответственно красное имеет модальный характер «нулевой».

В противоположность этому, вновь воспринятое имеет характер «действительного», хотя оно и разочаровало интенцию. Подобным же образом мы можем сказать, что в таком противопоставлении всякое нормальное восприятие есть сознание действительности – всякое восприятие, в котором возникновение такого события, как разочарование или подобное ему, ещё не возникло. Но если мы сравним неизменённое сознание, с одной стороны, и изменённое вычёркиванием сознание, с другой стороны, и если мы сделаем это сравнение ввиду содержания смысла, то мы увидим, что хотя интенция действительно трансформирована, сам объективный смысл остаётся идентичным. Объективный смысл всё ещё остаётся тем же самым после вычёркивания именно как вычеркнутый смысл; таким образом, содержание смысла и его модус бытия различаются: с одной стороны, он имеет модус прямого, бесспорного согласия, с другой – модус оспариваемости и вычеркнутости.

Аналитический обзор §57 .

Эдмунд Гуссерль в указанных параграфах "Анализов, касающихся пассивного и активного синтеза" предпринимает фундаментальную феноменологическую дескрипцию того, как конституируется отрицание как модус бытия в самом сердце перцептивного опыта, через событие разочарования (Enttäuschung). Это исследование углубляется в предпосылки логических актов отрицания, обнаруживая их корни в пассивных, дорефлексивных слоях сознания, где происходит борьба между интенциональными системами.

До сих пор анализ фокусировался на "нормальном", конкордантном (согласованном) восприятии: непрерывном потоке, где объект удерживается в единстве благодаря исполняющимся (erfüllend) интенциям и синтезам совпадения (Deckungssynthesen). Каждое новое восприятие обогащает предшествующее знание об объекте через "прямое узнавание" и исполнение ожиданий. Ключевым здесь является понятие ожидания (Erwartung). Восприятие структурировано как система "лучей ожиданий" – актуальных и потенциальных интенций, мотивированно пробуждаемых кинэстетическими возможностями (например, движением головы) и предвосхищающих определенный ход явлений ("если я поверну голову, я увижу продолжение красного цвета и округлой формы"). Исполнение этих ожиданий обогащает "пустой" горизонт смысла объекта, подтверждая его единство и тождественность.

Разочарование как феноменологическое событие: Однако Гуссерль вводит кардинально иное событие – разочарование. Это событие "противостоит исполнению" и "более точному определению". Вместо обогащения знания происходит его постановка под вопрос и даже аннулирование (Aufhebung). Это вскрывает фундаментальное различие между изначально немодализованным сознанием бытия (простое, некритическое полагание существования объекта "как он дан") и модализованными формами: сомнением, проблематичностью, возможностью, предположением и, центрально для этих параграфов, отрицанием. Разочарование – это феноменологический механизм, порождающий саму возможность этих модусов на уровне перцептивной веры (Glaube) или полагания (Doxa).

Механика разочарования (на примере): Представим восприятие красного, однородно округлого шара. Поток восприятия конкордантен: явления исполняют ожидания, пробуждаемые апперцепцией ("это красный шар"). Но затем, при повороте, открывается задняя сторона: "не красный, а зеленый; не шарообразный, а вдавленный". Здесь происходит следующее:

1. Конфликт: Вновь возникающие в оригинальности (Urpräsenz) данные чувств ("зеленое", "вдавленное") непосредственно конфликтуют с все еще живыми, актуальными интенциями ожидания ("красное", "округлое"), предвосхищенными на основе предшествующего течения восприятия.

2. Подавление и аннулирование: Новый смысл, данный "во плоти" (leibhaftig) в своей первоначальноимпрессиональной силе и достоверности, подавляет (überwiegt) пустое ожидание. Ожидание "красного" не просто не исполняется; оно аннулируется (aufgehoben), приобретая характер "нулевой" (null). Это аннулирование является феноменологическим коррелятом отрицания ("оно не красно").

3. Частичное исполнение и сохранение рамки: Важнейший момент: разочарование не разрушает единство восприятия полностью. Общая "рамка смысла" (например, "это цветной, протяженный объект определенной формы") сохраняется и исполняется. Аннулируется лишь часть антиципирующей интенции, относящаяся к конкретному месту ("это место не красное, а зеленое"). Без этого минимального сохранения единства синтеза интенциональное переживание распалось бы.

4. Ретроактивное вычеркивание (Rückstreichung): Эффект разочарования не ограничивается настоящим моментом. Он излучается назад в ретенциональную сферу (непосредственное удержание только что прошедшего). Смысл предшествующих фаз восприятия (когда мы видели "переднюю" сторону и ожидали красное/круглое продолжение) модально трансформируется. Они переинтерпретируются в свете нового знания: то, что ретенционально удерживалось как "красное и округлое" (или как мотивирующее это ожидание), теперь сознается как "на самом деле зеленое и вдавленное" в том месте. Старый смысл не стирается; он удерживается, но с характером "вычеркнутости", "аннулированности". Возникает удвоение смысла: актуальный, "действительный" смысл ("зеленое, вдавленное") и вычеркнутый, "недействительный" смысл ("красное, округлое") как его фон.

5. Восстановление конкордантности: После аннулирования и подстановки нового смысла ("зеленый", "вдавленный") восприятие восстанавливает конкордантность на новой основе. Дальнейшее течение явлений теперь согласуется с этим новым смыслом. Однако это уже модализованная конкордантность – она несет в себе след конфликта и вычеркивания.

Трудные моменты и пояснения:

Интенциональность и апперцепция: Гуссерль использует термины "интенция", "апперцепция", "аппрегендирование" (Auffassung). Интенция – это направленность сознания на объект или его аспект. Апперцепция – это схватывание наличных ощущений (гилетических данных) как чегото ("как красного", "как шара"), наделение их смыслом. Именно апперцептивные схемы порождают лучи ожиданий. Разочарование – это конфликт между двумя апперцепциями, наложенными друг на друга: старой (аннулированной) и новой (исполняющейся).

Ноэзис и Ноэма: В ноэтическом аспекте (ноэзис) разочарование – это модификация акта полагания (Glaubensmodus): из достоверности в аннулированную достоверность. В ноэматическом аспекте (ноэма) – это модификация смысла объекта и его модуса бытия: из "просто сущего красного" в "некрасное (аннулированное), а скорее зеленое (действительное)".

Пассивность синтеза: Хотя результат осознается (мы видим зеленое и понимаем, что ошиблись), сам синтез конфликта, аннулирования и ретроактивного вычеркивания происходит пассивно. Это не результат активного суждения или вывода; это спонтанное событие в потоке сознания, обусловленное силой наличной данности ("во плоти") против пустого предвосхищения.

Модус бытия "Нуль": "Нуль" (Null) – это не ничто, а специфический модус данности интендированного. Аннулированное "красное" не исчезает; оно дано именно как то, что не осуществилось, как "разочарованное ожидание". Это феноменологическое происхождение логического отрицания.

Идентичность объективного смысла: Гуссерль подчеркивает, что объективный смысл ("цвет в этом месте поверхности объекта") остается идентичным до и после разочарования. Меняется не что интендируется (аспект цвета), а его как – его модус бытия (действительный vs. аннулированный). Это различение смысла (Sinn) и модуса бытия (Seinsmodus) критически важно.

Связь с другими философами и науками:

Брентано: Гуссерль критически отсылает к Францу Брентано, чье учение о суждении (как признании или отрицании) он считает недостаточно проясненным феноменологически. Гуссерль показывает, что корни полагания/отрицания лежат глубже – в пассивных синтезах восприятия, а не только в активных суждениях. Путаница Брентано, по Гуссерлю, связана с непониманием этой допредикативной основы модусов.

Теория суждения (Милль, Зигварт): Гуссерль утверждает, что феноменологический анализ восприятия дает ключ к подлинному пониманию достоверности и модусов бытия, которые лишь формализуются в логике (теории суждения). Он видит свою задачу в прояснении истоков этих логических категорий.

Когнитивная психология/Нейронауки: Концепт "прогрессирующих ожиданий" и их "разочарования" предвосхищает современные теории прогнозирующего кодирования (predictive coding) в мозге, где восприятие рассматривается как процесс генерации предсказаний (ожиданий) и минимизации ошибки предсказания (разочарования). Нейронные корреляты "ошибки предсказания" можно увидеть как биологическую основу гуссерлевского феномена разочарования.

Научные революции (Кун): Процесс ретроактивного вычеркивания и переинтерпретации прошлого опыта в свете нового (аннулирующего) знания – это микроуровень того, что Томас Кун описал на макроуровне научных революций ("Структура научных революций"). Старая парадигма (старый перцептивный смысл) не стирается, но переинтерпретируется или "вычеркивается" в свете аномалий (разочарований), ведущих к новой парадигме (новому перцептивному смыслу).

Источники для углубленного изучения:

1. Первичные источники Гуссерля:

Гуссерль, Э. Анализы, касающиеся пассивного и активного синтеза: Из лекций по трансцендентальной логике (19201926) / Пер. с нем. А.Г. Чернякова. СПб.: Издательство РХГА, 2016. (Husserliana XI: Analysen zur passiven Synthesis).

Гуссерль, Э. Идеи к чистой феноменологии и феноменологической философии. Книга 1 / Пер. с нем. А.В. Михайлова. М.: Академический Проект, 2021. (Особенно §§ 103106, 138140 о внимании, интенциональности, горизонтах). (Husserliana III/1: Ideen I).

Гуссерль, Э. Опыт и суждение. Исследование по генеалогии логики / Пер. с нем. Е.А. Наймана, Д.В. Скляднева. СПб.: Издательство С.Петерб. унта, 2004. (Особенно §§ 621 о пассивности, ассоциации, предикативном суждении). (Erfahrung und Urteil).

2. Ключевые вторичные источники:

МерлоПонти, М. Феноменология восприятия / Пер. с фр. под ред. И.С. Вдовиной, С.Л. Фокина. СПб.: Ювента; Наука, 1999. (Глубоко развивает темы телесности, перцептивной веры и двусмысленности восприятия, основываясь на Гуссерле).

Сартр, Ж.П. Воображаемое. Феноменологическая психология воображения / Пер. с фр. М. Бекетовой. СПб.: Наука, 2001. (Содержит важный анализ образа и негативности, отталкиваясь от Гуссерля).

Захави, Д. Гуссерлева феноменология / Пер. с англ. Л.Б. Макеевой. М.: Издательство Института Гайдара, 2020. (Отличное современное введение, включающее анализ пассивности и интерсубъективности).

Моханти, Дж. Н. Феноменология. Между необходимым и возможным: Гуссерльская концепция трансцендентальной философии / Пер. с англ. В.Г. Лысенко. Мн.: Экономпресс, 2011. (Классический анализ, уделяющий внимание интенциональности и опыту).

Бимонт, Р. Пассивность и самоаффектация у Гуссерля // Логос. 2011. № 1(80). С. 135–152. (Специализированная статья, непосредственно касающаяся темы пассивных синтезов).

Steinbock, A.J. Home and Beyond: Generative Phenomenology after Husserl. Northwestern University Press, 1995. (Сложная, но важная работа о "генеративной" феноменологии, развивающей идеи позднего Гуссерля, включая пассивность и историчность).

Заключение: Гуссерль в этих параграфах демонстрирует, что отрицание – не просто логическая операция или результат активного суждения. Оно коренится в фундаментальной структуре самого перцептивного опыта как пассивное событие разочарования – конфликта между исполняющимися данными чувств и предвосхищающими интенциями. Этот конфликт приводит к аннулированию ожидания, его превращению в "нуль", и ретроактивному вычеркиванию предшествующего смысла, что модально трансформирует сознание объекта. При этом единство опыта сохраняется через частичное исполнение и восстановление конкордантности на новой основе. Этот анализ раскрывает пассивные, допредикативные истоки модусов бытия (действительность, возможность, отрицание), лежащих в основе логики и активного познания, и показывает динамическую, подверженную конфликтам и трансформациям природу конституирования смысла в сознании.

Глава 2: Модус сомнения.

§8. Конфликт двух наложенных перцептивных аппрегензий с единым гилетическим фондом

Рассмотрим теперь еще один родственный, возможный тип события, проявляющий модус перехода к отрицающему аннулированию, но способный также существовать как длящееся состояние. Я имею в виду феномен разрешимого сомнения, будь то в форме отрицания или же утверждения; в первом случае [отрицания] – как в ранее приведенном примере разоблачения иллюзии в сознании: изначально видимое как человек становится сомнительным и в итоге раскрывается как восковая фигура. Или же, наоборот, сомнение разрешается в утвердительной форме: да, это действительно человек.

В период сомнения относительно того, является ли объект реальным человеком или восковой фигурой, две перцептивные аппрегензии очевидно накладываются. Одна из них пребывает в нормально протекающем восприятии, с которого мы начали: мы видим человека здесь какоето время, согласованно и беспроблемно, подобно другим вещам в окружении; это были нормальные интенции, частично исполненные, частично неисполненные, исполняющиеся обычным образом в непрерывной последовательности перцептивных процессов, без какоголибо конфликта, без какоголибо разрыва. Последующее же – не чистый разрыв в форме решающего разочарования, не разрыв, при котором перцептивная явленность нормального интенционального типа сталкивается с пробужденным компонентом ожидания и, перечеркивая его своей полнотой, покрывает и аннулирует его. Скорее, в нашем примере мы имеем ситуацию, когда внезапно полное конкретное содержание подлинной явленности (наряду с изначальным пустым горизонтом и изначальным предвосхищающим схватыванием) обретает второе содержание, накладывающееся на первое: визуальная явленность, пространственная форма, наполненная цветом, была прежде наделена ореолом интенций аппрегензии, придающих смысл «человеческое тело» и «человек как таковой». Теперь же на это накладывается смысл «наряженная восковая фигура». В отношении действительно видимого ничего не изменилось; более того, они [смыслы] имеют даже больше общего: оба разделяют апперципируемую одежду, волосы и т.д. Но в одном случае это плоть и кровь, в другом – воск.

Возвращаясь к ультимативным структурам, мы можем также сказать: один и тот же фонд гилетических данных служит общей опорой для двух накладывающихся аппрегензий. Ни одна из них не перечеркивается в период сомнения; они пребывают здесь во взаимной борьбе; каждая обладает, так сказать, своей собственной силой, каждая мотивирована, востребована, если угодно, предшествующей перцептивной ситуацией и ее интенциональным содержанием. Но требование сталкивается с требованием, одна оспаривает другую и сама оспаривается другой тем же образом. В сомнении остается неразрешенная борьба. Поскольку объектное образование конституируется лишь пустыми горизонтами вместе с общим, подлинно интуируемым ядром, мы, соответственно, имеем раздвоение изначального, нормального восприятия (которое конституировало лишь один смысл в согласованности), в некую двойственность, как бы в форму удвоенного восприятия. Благодаря общему ядерному содержанию мы имеем два взаимопроникающих восприятия. Однако, строго говоря, это выражение не вполне подходит. Ибо их конфликт означает также определенное взаимное подавление: если одна аппрегензия одолевает общее интуитивное ядро, если она актуализируется, мы, например, увидим человека. Но вторая аппрегензия, направленная на восковую фигуру, не стала ничем; она подавлена и выведена из строя. Затем, например, аппрегензия «восковая фигура» навязывается, и соответственно мы теперь видим восковую фигуру; но теперь аппрегензия «человек» уже не функционирует, она подавлена.

Однако это верно не только для мгновенной ситуации восприятия, для фазы Теперь. Ибо мы распознаем здесь также существенную ретроактивную действенность конфликта на оттекший процесс переживания: мы распознаем в этом самом переживании распад сознания единичного смысла в сознание множественного смысла; то есть процесс раздвоения с его апперцептивным наложением проникает в ретенциональное сознание. Если мы эксплицитно презентируем протяженность восприятия, предшествующую сомнению, то она уже не будет пребывать в своем единичном смысле, как любое иное воспоминание; напротив, она обрела то же удвоение; апперцепция восковой фигуры повсюду наложена на апперцепцию человека. Но не менее важно – более того, это первостепенно важно – то, что удвоение не является подлинным удвоением восприятий, даже несмотря на то, что фундаментальный характер восприятия – сознание чегото данного во плоти – присутствует в обоих случаях. Если аппрегензия человека внезапно сменяется аппрегензией восковой фигуры, то человек будет сначала стоять там в своей данности во плоти, а затем восковая фигура. Но по правде ни то, ни другое не присутствует там так, как человек до начала сомнения. Очевидно, модус сознания изменился, хотя объективный смысл и его модусы явленности, как прежде, имеют модус данности во плоти. Фактически, мы еще не до конца учли существенно измененный модус веры или модус бытия. То, как мы осознаем являющееся во плоти, иное. Вместо того чтобы быть данным сознанию именно как простонапросто присутствующее, как в нормальном, однозначном восприятии, т.е. в восприятии, протекающем согласованно, оно теперь дано нам как проблематичное, как сомнительное, как спорное: оно оспаривается другой данностью, данностью во плоти, данностью другой аппрегензии, пронизывающей его и конфликтующей с ним.

Мы можем выразить это также следующим образом: сознание, дающее свой объект во плоти (изначально), имеет не только модус данности во плоти, отличающий его от презентирующего сознания и пустого сознания (ни одно из которых не представляет тот же смысл во плоти); оно имеет также переменный модус бытия или переменный модус значимости. Изначальное, нормальное восприятие имеет примордиальный модус – «значимое симплицитер»; это то, что мы называем прямой, наивной достоверностью. Являющийся объект присутствует в беспроблемной и непрерывной достоверности. Беспроблемность указывает на возможные оспаривания или даже на разрывы, именно на те, что мы только что описали, и, становясь раздвоенным, объект претерпевает модификацию в своем модусе значимости. В сомнении обе конфликтующие данности во плоти имеют один и тот же модус значимости – «проблематичный», и каждая проблематичная данность именно оспаривается и ставится под сомнение другой.

Мы уже видим здесь, что продемонстрированное для восприятия как сознания чегото данного во плоти должно быть перенесено и на воспоминание. Ибо модализация происходит и в воспоминании благодаря обратному излучению в ретенцию, а следовательно, и в припоминание, которое эксплицирует [ретенированное]. Естественно, мы имеем здесь в виду лишь сегменты прошлого для того же самого объекта, который продолжает длиться как присутствующий во плоти. Тогда как нормальное воспоминание (благодаря тому, что оно есть репродукция нормального восприятия) дает репродуцируемое в нормальном модусе значимости, достоверности как несомненно существующего, воспоминание, обремененное рассогласованием изза этого обратного излучения, дает измененный модус значимости – «проблематичный», сомнительно ли, было ли это тем или этим, было ли это человеком или восковой фигурой.

§9. Разрешение сомнения через переход к утверждающей достоверности или отрицанию

Возможность решения, разрешения и возможность их потенциально активных форм принадлежат к самой сущности сомнения. Сомнение же само означает нерешительность, сознание есть нерешительное сознание. В сфере восприятия решение необходимо осуществляется так, что по мере перехода к новым явленностям (например, в свободном развертывании соответствующих протекающих кинестезий) подходящая полнота, соответствующая ожиданию, интегрируется в один из тех пустых горизонтов, вовлеченных во взаимный спор. Это самая изначальная форма решения. В данной интенциональной ситуации модифицированные или совершенно новые смысловые данные, возникающие, требуют именно [тех] аппрегензий, которые завершают оставшиеся беспроблемные интенции; они требуют аппрегензий для завершения интенций таким образом, чтобы источник спора был устранен, и то, что особенно мотивирует сомнение, было бы аннулировано силой примордиального впечатления. Исполнение через примордиальное впечатление есть сила, которая сокрушает все. Мы приближаемся к нему, мы схватываем его рукой, осязаем его, и сомнительная интенция воска, которую мы только что имели, обретает приоритет достоверности. Она обретает его через согласованный переход к новым явленностям, которые не согласуются с аппрегензией человека и его неисполненными горизонтами, и отрицают последние своим исполняющим весом данности во плоти. В отношении одного случая в этом решении происходит отрицание; в частности, оно происходит в отношении аппрегензии человека, направлявшей изначальное восприятие и затем модализированной как сомнительная. В противоположном случае произошло бы утверждение или, что то же самое, ратификация изначального восприятия, ставшего впоследствии сомнительным. То, что явилось во плоти, получило бы тогда модальный характеристик значимости «да, действительно».

Итак, в определенном отношении даже утверждающее «Да», подобно «Нет», есть модус модификации определенной значимости и отличается от совершенно изначального, совершенно немодифицированного модуса определенной значимости; прямое конституирование перцептивного объекта осуществляется однозначно в этом модусе и без борьбы. Но я сказал «в определенном отношении». Ибо говорить о «модализации» двусмысленно. С одной стороны, мы можем иметь в виду каждое преобразование модуса значимости, отличного от изначального модуса значимости, наивной достоверности, так сказать, не разорванной рассогласованием или сомнением. А с другой стороны, мы можем иметь в виду преобразование, затрагивающее модус значимости достоверности, когда она перестает быть достоверностью. Примордиальный модус есть достоверность, но в форме самой прямой достоверности. Подобно тому как утверждающее решение происходит через прохождение периода сомнения, так и мы имеем восстановление достоверности; когда нечто оказывается реальным «в действительности», я становлюсь вновь достоверен в этом. И все же сознание теперь изменено. Прохождение через период сомнения к решению придает сознанию именно характер разрешенного сознания, а его ноэматическому смыслу – соответствующий характер, выражающийся в «да», «в действительности», «истинно так» и в подобных оборотах.

Здесь, как и везде, нам становится ясно, и позднее станет еще яснее, что все, что претерпевает сознание через изменения и трансформации, даже после трансформаций остается осажденным в нем как его «история», и это, так сказать, судьба сознания. Но поскольку сознание есть то, что оно есть, как сознание о чемто, как процесс придания смысла, это означает, что каждое такое преобразование проявляется в смысле, и что даже там, где объективный смысл тот же, да даже там, где модус явленности тот же, оно выражает себя как модальность, как трансформация в этом смысле.

Если мы наблюдаем сознание в целом как разногласящее с самим собой, мы находим единообразно конституированным внутри сомневающегося сознания дизъюнктивное «А или Б»; в отрицании – «не А, а Б»; и далее, в утверждении – «не неА, а именно А». Таким образом, простое «бытие» объективного смысла трансформируется в «сомнительное бытие» или, что здесь равнозначно, «проблематичное бытие», а затем возможно через решение – трансформируется в «небытие» или в «действительное бытие». В феноменологических рассмотрениях, превыше всего в рассмотрениях, интенции которых направлены на ультимативное понимание сознания и его свершений, мы должны неуклонно ориентировать наш взор на обе эти стороны: на ноэтическую, на сторону переживания, и на ноэматическую, на сторону того, что дается сознанию в жизни сознания, на сторону смысла и его столь разнообразных модусов. Это мы должны делать и в рассматриваемой сейчас сфере.

Уже направляемые бытием и модальностями бытия и в фокусной ориентации на сознание и на Эго, осуществляющее это сознание, мы находим изначальный модус наивной перцептивной достоверности, или, если угодно, наивной перцептивной веры. Затем мы находим модифицированные модусы: сомнительную недостоверность, отрицание как негативное решение, перечеркивающее достоверность и аннулирующее ее в форме позитивной противоположной достоверности. Мы находим далее утверждение, обновленное становлениедостоверным, достоверность, однако, в форме ратифицирующего опыта. Мы говорим здесь также об активном принятии, подобно тому как в противоположном случае – об отвержении. Мы видим здесь, что активное принятие есть нечто иное, нежели наивная достоверность, и в отличие от последней, предполагает прохождение через недостоверность как сомнение, вопрошание. Отметим мимоходом, что говоря о вопрошании, мы не касаемся здесь интенциижелания решить, соопределяющей его смысл. Это нас здесь не касается и логически не существенно для него.

Наконец, упомяну некоторые важные параллельные выражения: «принимать за истинное» в отношении любого рода достоверности и «принимать за ложное» в отношении «отвержения». Соотносительно, на стороне смысла мы имеем выражения, которые постоянно использовали: «достоверное бытие», «небытие» и т.д.; и соответственно последнему способу речи, мы имеем также «истинное», особенно как выражение для «да, действительно», и «ложное» как выражение для «небытия». Мы хотим отметить, что понятия истинного и ложного встречаются здесь как выражения для охарактеризованных нами модусов бытия. Действительно, все анализы происхождения этих понятий должны отправляться отсюда. Я говорю «отправляться». Ибо мы даже не намекнули на то, как эти понятия разовьются вплоть до полного понятия истины.

Пояснения к терминологии:

–Аппрегензия (Apprehension): Процесс схватывания, интерпретации гилетических данных, придания им смысла.

–Гилетические данные (Hyletic Data): Чувственный материал, "сырые" сенсорные впечатления.

–Данность во плоти (Gegebenheit in der Leibhaftigkeit / presented in the flesh): Центральное понятие Гуссерля непосредственная, живая, самоприсутствующая данность объекта в восприятии.

–Модус бытия / значимости (Seinsgeltung / mode of being / validity): Способ, каким объект значим для сознания (достоверно, сомнительно, несуществует и т.д.).

– Модализация (Modalization): Процесс изменения модуса бытия/значимости.

– Ноэзис (Noesis): Сторона актов сознания, переживания.

–Ноэма (Noema): Сторона интенционального коррелята, смысла объекта как данного.

– Ретенция (Retention): Непосредственное удержание только что прошедшей фазы восприятия.

–Примордиальный (Primordial): Изначальный, первичный.

–Симплицитер (Simpliciter): Безусловно, просто, без оговорок.

–Кинестезии (Kinaestheses): Ощущения собственного движения (особенно органов чувств).

–Осаждение (Sedimentation): Процесс, в котором прошлые переживания и их смыслы "откладываются" и становятся частью горизонта текущего сознания.

Аналитический обзор концепции сомнения у Гуссерля (§8-9 "Опыта и суждения").

Гуссерль в этих параграфах проводит тончайший феноменологический анализ сомнения не как психологического состояния, а как фундаментального модуса интенционального сознания, конституирующего особый способ данности объекта. Ключевой пример – восприятие фигуры, колеблющееся между "человеком" и "восковой куклой". Здесь не просто ошибка, а конфликт двух равноправных аппрегензий, накладывающихся на один и тот же гилетический фонд – идентичный поток чувственных данных (форма, цвет, движение). Это радикальный тезис: сознание способно удерживать два взаимоисключающих смысла ("живое тело" и "восковая имитация") на основе одних и тех же "сырых" ощущений, без немедленного разрешения. Конфликт аппрегензий – сердцевина сомнения: ни одна интерпретация не аннулируется сразу (как при иллюзии), они сосуществуют в "борьбе", каждая мотивирована предыдущим опытом и текущими данными. Это создает уникальную "раздвоенность" восприятия: объект дан не просто неясно, а как "А или Б", в модусе "проблематичности" (Fraglichkeit).

Трудный момент 1: Ретроактивная модализация. Гуссерль делает поразительное наблюдение: сомнение не ограничивается "сейчас". Оно изменяет прошлое! Когда возникает сомнение ("человек или воск?"), ретенциональное сознание (непосредственная память о только что прошедшем) ретроспективно переосмысливается. Восприятие, которое до сомнения было "однозначным человеком" в воспоминании, теперь предстает как уже содержавшее в себе возможность "восковой фигуры". Прошлый опыт "заражается" текущим сомнением, теряя наивную достоверность. Это демонстрирует нелинейность и контекстуальность сознания времени у Гуссерля. Аналог в науке: исследования памяти (напр., работы Э. Лофтус) показывают, как новая информация или сомнения могут искажать воспоминания о прошлых событиях, ретроактивно меняя их смысл.

Трудный момент 2: Модус данности vs. Модус бытия/значимости. Гуссерль проводит ключевое различие:

1. Модус данности (Gegebenheitsweise): Как объект является (напр., "во плоти" в восприятии, в воспоминании, в фантазии). В сомнении объект все еще дан во плоти (leibhaftig), он наглядно присутствует.

2. Модус бытия/значимости (Seinsgeltung): Статус, которым объект обладает для сознания (достоверность, сомнительность, вероятность, несуществование). В сомнении модус значимости – "проблематичный". Объект "там", но его реальность оспаривается.

Это различие объясняет, почему при сомнении объект не становится "менее явным", но его онтологический статус становится неопределенным. Данность во плоти – условие возможности сомнения, а не его разрешения.

Разрешение сомнения (§9) происходит через "исполняющее переживание" (erfüllendes Erlebnis), интегрирующее новые данные в один из конфликтующих пустых горизонтов. Например, прикосновение ("воск холодный!") дает примордиальное впечатление, исполняющее интенцию "воск" и фальсифицирующее (в попперовском смысле) интенцию "человек" с ее ожиданием теплой кожи. Это приводит к модальному сдвигу: "проблематичность" сменяется либо "небытием" (Nichtsein) для отвергнутого смысла (отрицание), либо "действительным бытием" (Wirklichsein) с характером "да, действительно" (Ja, wirklich) для подтвержденного. Гуссерль подчеркивает, что это не просто возврат к исходной наивной достоверности. Утвержденная достоверность ("ратификация") несет в себе "осадок" (Sediment) сомнения – это "восстановленная" достоверность, прошедшая через опыт проблематизации, выраженная в "да, действительно" или "истинно так". Сознание становится рефлексивно обогащенным.

Философские параллели и контрасты:

Декарт: Для Декарта ("Размышления о первой философии") сомнение – методологический инструмент для достижения несомненного (Cogito). Гуссерль же анализирует сомнение как имманентную структуру повседневного опыта, конституирующую объекты в их модальности. Сомнение у Гуссерля не преодолевается раз и навсегда, а постоянно возможно.

Кант: Кантовские "антиномии" чистого разума ("Критика чистого разума") демонстрируют конфликт разумных утверждений. Гуссерль переносит конфликт в перцептивный уровень, показывая его происхождение в дорефлексивном опыте.

МерлоПонти: Развивает гуссерлевскую идею двусмысленности восприятия ("Феноменология восприятия"), подчеркивая роль тела и его "интенциональных дуг". Его анализ "двойственного" опыта (напр., одной рукой касающейся другой) близок к гуссерлевскому конфликту аппрегензий.

Сартр: Анализ модусов бытиядлясебя ("Бытие и ничто") – достоверность, сомнение, возможность – имеет феноменологические корни, но фокусируется на экзистенциальной тревоге и свободе, а не на структуре восприятия.

Значение для наук:

Когнитивная психология/нейронаука: Концепция конфликта аппрегензий предвосхищает модели когнитивного диссонанса (Л. Фестингер) и нейронной конкуренции интерпретаций (напр., в восприятии двусмысленных фигур – утка/кролик, ваза/лица). Исследования "предсказающего мозга" (predictive coding) напрямую соотносятся с гуссерлевскими "горизонтами" и "исполнением" ожиданий.

Эпистемология: Анализ модализации показывает, как знание не статично ("S есть P"), а динамично, проходя через фазы проблематизации, отрицания или ратификации. Это предвосхищает фаллибилизм (К. Поппер) и контекстуализм в эпистемологии.

Науки о памяти: Ретроактивная модализация поднимает вопросы о надежности памяти и ее зависимости от последующего опыта и интерпретаций.

Источники для углубленного изучения:

1. Первичные источники Гуссерля:

– Гуссерль Э. Опыт и суждение. Исследование по генеалогии логики (1939) [Главный источник, §§89]. Полный текст важен для контекста.

– Гуссерль Э. Идеи к чистой феноменологии и феноменологической философии. Книга 1 (1913) [§§103114 о ноэзеноэме, модусах веры, §§138145 о восприятии и горизонтах]. Фундамент.

– Гуссерль Э. Картезианские размышления (1931) [§6 о сомнении как модификации веры, §19 о мире как "проблеме"]. Более сжато.

2. Комментарии по Гуссерлю:

–Соколова Т.А. Эдмунд Гуссерль и его "Картезианские размышления" (Москва, 2011) [Хорошее введение в позднего Гуссерля].

– Zahavi, D. Husserl's Phenomenology (Stanford University Press, 2003) [Классический доступный обзор на английском].

– Moran, D. Introduction to Phenomenology (Routledge, 2000) [Содержит главу по Гуссерлю с разбором восприятия и интенциональности].

3. Сопоставительный анализ и развитие идей:

– МерлоПонти М. Феноменология восприятия (1945) [Гл. 1 о "Опыте", Гл. 3 о "Пространственности", Гл. 6 о "Теле как экспрессивном пространстве"].

–Sartre, JP. Being and Nothingness (1943) [Часть 1, Гл. 1 "Непосредственные структуры "ДляСебя": Достоверность, Сомнение, Знание"].

–Gallagher, S. & Zahavi, D. The Phenomenological Mind (Routledge, 2008) [Связь феноменологии с когнитивной наукой, гл. по восприятию, действию, времени].

4. Связь с эпистемологией и когнитивной наукой:

– Popper, K. Conjectures and Refutations (1963) [О фальсификации как научном "отрицании"].

–Clark, A. Surfing Uncertainty: Prediction, Action, and the Embodied Mind (Oxford UP, 2016) [Теория "предсказающего кодирования" как современный аналог гуссерлевских горизонтов и исполнения].

– Hohwy, J. The Predictive Mind (Oxford UP, 2013) [Другая ключевая работа по predictive coding].

Ключевой вывод: Гуссерль показывает, что сомнение – не дефект восприятия, а продуктивный модус сознания, раскрывающий его динамическую природу. Оно демонстрирует: 1) плюрализм интерпретаций на едином гилетическом основании; 2) динамику значимости (Geltung) как конститутивный принцип; 3) темпоральность опыта (ретроактивность); 4) неразрывность ноэзиса и ноэмы – трансформации переживания суть трансформации смысла объекта. Этот анализ закладывает основу для понимания генезиса логических модальностей ("возможно", "действительно", "необходимо") из допредикативного опыта, что и является целью "Опыта и суждения".

Глава 3: Модальность возможности.

§10. Открытые возможности как неопределённый горизонт интенционального предвосхищения.

Нам предстоит рассмотреть важную группу модификаций возможности и вероятности. Они целиком принадлежат сфере "недостоверности", под которой мы понимаем не просто лишённость достоверности (это включало бы случай отрицания), но модальности, "вообще не относящиеся к решению". Когда сознание утрачивает модус достоверности и переходит в недостоверность, мы говорим о возможностях. Но не только: в этой сфере мы встречаем "несколько понятий возможности".

Прежде всего упомянем понятие "открытых возможностей" в следующем контексте: то, что интенционально предвосхищается в апперцептивном горизонте восприятия, – не возможно, а "достоверно". И всё же в такие предвосхищения всегда включены возможности, даже целый спектр многообразных возможностей. Предвосхищение невидимой стороны, данное при восприятии вещи с лицевой стороны, есть, как известно, "неопределённо-общее" предвосхищение. Эта общность – ноэтическая черта сознания, пустым образом указывающая вперёд, а коррелятивно – [ноэматическая] черта смысла предвосхищаемого. Так, цвет обратной стороны вещи не предвосхищается как вполне определённый, если вещь нам незнакома и мы ещё не рассматривали её с другой стороны. Предвосхищается именно "какой-то цвет". Но потенциально – больше: если лицевая сторона имеет узор, мы ожидаем его продолжения на обороте; если это однородный цвет с крапинками, мы, возможно, ожидаем крапинок и на обороте. Но остаётся неопределённость. Указание вперёд имеет, как и все интенции в нормальном восприятии, модус наивной достоверности – но именно "согласно тому", что оно даёт сознанию, и "способу", каким даёт, т.е. согласно "смыслу", в котором нечто даётся. Достоверно, следовательно, "нечто цветовое вообще" или "цвет вообще, разбитый крапинками" – т.е. "неопределённая общность".

Рефлексируя над следствиями: термин "общность" мы используем здесь лишь как вспомогательное средство для косвенного описания феноменов. Речь не о логических понятиях, классифицирующих или абстрагирующих общностях, а о специфическом "устремлении в будущее", присущем восприятию, данному с модусом сознания неопределённости. Общей структуре всякой пустой интенции (как и такому неопределённому указанию-вперёд) принадлежит возможность её экспликации в форме "презентификаций". Мы свободно можем образовывать презентификации, дающие интуицию невидимого (напр., воображая обход объекта). Тогда возникают интуиции с вполне определёнными цветами. Но очевидно: в пределах неопределённости мы можем свободно варьировать эти цвета.

Что это значит? Если мы чисто направлены на "приведение к интуиции" (т.е. квази-исполнение восприятия через презентифицированные перцептивные ряды), конкретная интуиция с определённым цветом может возникнуть. Но этот цвет "не был предвосхищён" – он не был "требуем". Презентифицированное дано как достоверное (как обратная сторона), но именно в "сознании неопределённости", не указывающем на этот случайно появляющийся цвет. Если возникают иные интуитивные презентификации с другими цветами, достоверность не распространится и на них: ни одна не предзадана особо, ни одна не требуется.

Сопоставим с актуальным исполнением в реальном ходе восприятия: явление цвета, исполняющего неопределённо предвосхищенное, конституируется "само по себе как достоверность". Здесь достоверно происходит "определяющее уточнение" и тем самым наращивание знания. Новый пласт восприятия с его достоверным содержанием вносит конкретность, уточняя неопределённую предвосхищенную общность: эта конкретность охватывается единством перцептивной достоверности и равномерно исполняет предвосхищение. Исполнение есть одновременно прирост знания (напр., определённые крапинки). В иллюстративной же презентификации иной цвет может служить столь же хорошо; она наделена модусом достоверности лишь постольку, поскольку сохраняет модус неопределённости относительно окраски – в отличие от определённого воспоминания (как если бы мы презентифицировали оборот "после" его актуального восприятия). Ясно: всякая презентификация "до" актуального обретения знания должна иметь модифицированный характер достоверности относительно квази-определяющего содержания. Но эта недостоверность особенна: в ней случайно данный цвет есть именно "случайный", для которого может возникнуть не что угодно, а "иной" цвет. Иначе: общая неопределённость имеет "поле свободной вариативности"; входящее в него охватывается "имплицитно" сходным образом, но не позитивно мотивировано, не позитивно предвосхищено. Это член "открытого спектра" уточнений, способных вписаться в рамки, но вне их – совершенно недостоверных. Это составляет понятие "открытой возможности".

§11. Вовлекающие возможности как склонности к принятию внутри сомнения.

Мотивация позитивно предвосхищает нечто, но в модусе недостоверности. Это прояснится через контраст с иным видом возможности. Обратимся к феномену сомнения. Где есть сомнение, там есть и "склонности к принятию" ["Glaubensneigungen"]. То, что происходит на видимой лицевой стороне (вместе с её схваченным смыслом для оборота), может предвосхищать нечто определённое – но "двусмысленно", неоднозначно (напр., когда мы не уверены: видим ли целую вещь или театральную декорацию). Возникает конфликт в сознании, разыгрывающийся в пустых предчувствиях грядущего (в отличие от примера с восковой фигурой/человеком). Здесь борьба может принять форму статичной нерешительности. Но как только Я направляется на неё и осуществляет презентифицирующую интуицию, борьба переходит в динамическую игру противоположных [смыслов] – в сомневающееся колебание. Это порождает склонность к принятию для каждой стороны: актуализируя мотивации к одной стороне, Я испытывает согласованное требование, исходящее от неё. Исключительно отдаваясь этим мотивациям (тогда как доводы за иную сторону бездействуют), оно испытывает "силу притяжения", склонность обратиться к ней с достоверностью. То же – при актуализации противоположных интенций. Так нормальное перцептивное акт-Я модифицируется в акты "вовлечений к принятию" ["Verlockungen zum Glauben"]. Со стороны объективных смыслов (данных сознанию объектов) мы говорим здесь о "вовлечениях к бытию" ["Verlockungen zum Sein"]: объект воздействует на Я, предъявляя вовлекающее требование быть – словно враждебный партнёр. Сам смысл имеет "склонность быть".

Эту вовлечённость мы также называем "возможным" (вне её отношения к Я), но она определяет "принципиально иное" понятие возможности, чем открытая возможность. Их различие явно в контрасте.

§12. Контраст между открытыми и вовлекающими возможностями.

Открытая возможность, в принципе, "не подразумевает склонности". Она не предъявляет вовлекающего требования бытия; ничто не говорит в её пользу; к ней не направлено требование – даже если бы оно подавлялось противоположными требованиями. Здесь вовсе нет вовлечений.

Назовём эти новые возможности "проблематическими" или "вопросительными возможностями" – поскольку интенция к решению, возникающая в сомнении между вовлекающими сторонами, именуется "вопросительной интенцией". Вопросительность есть лишь там, где есть взаимная игра вовлечений и контр-вовлечений, где нечто говорит "за" или "против". Однако самое прямое выражение для этих возможностей – "вовлекающие возможности". Ясно: они обозначают "совершенно иной" вид модификации, чем модификация открытых возможностей, ибо модифицирующее сознание в каждом случае имеет принципиально иное происхождение.

Открытую возможность можно охарактеризовать как "модификацию достоверности". Эта модификация состоит в том, что неопределённо-общая интенция (сама имеющая модус достоверности) имплицитно несёт в себе "ослабление" своей достоверности относительно всех мыслимых уточнений. Напр., если в неопределённой общности достоверно требуется крапчатый цвет, исполнение ограничено: требуется именно "какой-либо" цвет с "какими-либо" крапинками. Любое такое уточнение исполняет требование "равным образом". Уточнение исполняет требование – значит, к нему принадлежит нечто от требования. Но не только каждое из них предъявляет равное требование: требование "имплицитно", поскольку каждое случайное уточнение схватывается соответственно неопределённо-общему требованию; оно "со-требуется" согласно ему, тогда как (как показано) никакое актуальное требование, "направленное именно на это" уточнение, изначально и сейчас к нему не обращено – ни ослабленное, ни неограниченное.

Совсем иное – там, где есть вовлечения, и каждое интендировано в своей особенности.

Теперь ясно: мы определили замкнутую и строго ограниченную группу модальностей, исходя из изначального модуса прямой наивной достоверности, признав их модификациями "благодаря конфликту" (а именно: изначально-прямой достоверности требования с противоположными требованиями). Проблематическое сознание с его проблематической возможностью принадлежит сюда. Поэтому мы проводим "фундаментальное различие" между:

– модальностями, возникающими из конфликта,

– модальностью открытого уточнения.

Продолжим анализ проблематических возможностей: "только они" обладают "различным весом". Вовлечение более или менее вовлекающе – особенно при сравнении всех проблематических возможностей, принадлежащих одному конфликту и синтетически связанных им. Ибо конфликт (раздвоенность сознания во взаимные подавления) создаёт единство; ноэматически – единство противоположности, возможностей, связанных через него.

§13. Модусы достоверности как таковые в их отношении к вовлекающим и открытым возможностям.

Важно рассмотреть особую группу "модусов достоверности", характеризующихся тем, что "достоверность остаётся достоверностью". Речь о различиях "чистоты" или "полноты" достоверности.

Представим: я верю, что так; я не сомневаюсь; я не в нерешительности; я осуществляю непрерывный тезис: "Это так". Но может быть, что, будучи вполне достоверным ("уверенным"), я сознаю: многое говорит "против" этого. Иная вещь (или несколько) предстаёт как вовлекающая возможность.

Такие противоположные вовлечения (противоположные возможности) могут иметь разный вес, оказывать большее или меньшее "тяготение", но "не определяют меня". Определяющим в вере является лишь та единственная возможность, в которой я "убеждён", за которую решился ранее (возможно, пройдя через сомнение).

Здесь же принадлежит понятие убеждённости. Разные свидетели дают показания разного веса; я взвешиваю и решаюсь за одного. Я отвергаю другие показания. Вес последних может стать нулевым – они теряют всякую значимость. И всё же они "сохраняют" вес (не оказываясь откровенно ложными). Но именно эти показания имеют "подавляющий вес", заставляющий меня принять их и "не принять" другие – в этом смысле отвергнуть. Я встаю на сторону этих показаний.

Я могу отмечать различие весов, "не решаясь" за какое-либо вовлечение. Я оставляю это в подвешенности. Я жду, возможно, "объективно решающего" опыта, воздерживаюсь от мнения, жду опыта, представляющего одну из возможностей как "несомненную" реальность – ту, что отрицает и аннулирует все иные "возможности", лишая их веса. В этом смысле эти модусы достоверности можно назвать "модусами убеждённости".

Итак, модусы "нечистой (или неполной) достоверности" – это модусы достоверности, отсылающие к сфере вовлекающего. Феноменологически обоснуем эту нечистую достоверность в изначальном поле восприятия – мы увидим более тонкие различия.

Нечто вовлекает меня как возможность; нечто говорит в его пользу; но есть противоположные возможности, и нечто говорит за них (или против других). Или же я "сознаю" лишь одну возможность (напр., облачное небо и влажность говорят в пользу грозы, но не "наверняка"). Она вовлекает в разной степени, меняясь по обстоятельствам.

Здесь возможно:

(a) Я сознаю эту возможность "через" её вовлечённость – и только: "я "не даю себя определить" ей".

(b) Я "склонен" решиться за эту возможность; я "следую за ней", даю себя вовлечь; я готов и хочу последовать её тяготению. Поскольку вовлечённость как таковая есть воздействие на Я (которому соответствует "влечение"), в самом вовлечении лежит "склонность". Но то, что я "охотно" даю себя вовлечь, что я "намерен" последовать – феноменологически ново. Однако это "следование" может подавляться противоположными склонностями или вообще не быть "действенным".

(c) "Действенность" означает: я прямо уступаю склонности (возможно, беспрепятственно); я принимаю её позицию; я окончательно "решаюсь" за эту возможность. Я верю, я "субъективно достоверен", что будет гроза, и беру плащ и зонт. Тогда можно говорить о "предположении" ["Vermutung"] или "предположительной достоверности" в особом смысле. Это подобно тому, как мы верим одному свидетелю при столкновении показаний, хотя показания других не опровергнуты (они имеют вес, но мы его больше не принимаем). Не просто вовлечённость одного показания сильнее: мы "придаём ему значимость", веря в него в нашей субъективной достоверности; и это внутреннее "Да!" означает "Нет!" для других показаний. Они для нас недействительны – "субъективно". Сама по себе эта предположительная достоверность феноменологически характеризуется как "нечистая". Решение принято, но оно "подточено изнутри" противоположными возможностями, чей вес "остаётся" и "давит" на нас – мы лишь отрицаем их значимость. Это придаёт предположительной достоверности внутренний характер, чётко отличающий её от чистой достоверности. Эта нечистота имеет степени.

Отметим ещё различие. Говоря "нечто говорит в пользу одной/нескольких возможностей", мы сталкиваемся с двусмысленностью, указывающей на разные феноменологические связи:

(1) Вовлечённость отсылает к "пространствам возможностей" ["Spielräume"], и эти возможности – не просто воображаемые. В этом смысле "нечто говорит" в пользу "всех" них.

(2) Но это лишь значит, что они суть "пространства", из которых детерминированные, подавляющие друг друга или свободные ожидания ("определённые знаки") выделяют разное. Именно это мы имели в виду, говоря строже о "нечто говорящем в пользу" возможностей. Этому понятию мы и будем следовать.

Когда достоверности отсылают к пространствам "открытых" возможностей, мы говорим о эмпирических, примитивных достоверностях. Сюда относится всякое внешнее восприятие. Каждое восприятие имплицирует в каждый момент пространство уточнений внутри достоверности общего предвосхищения. Но "ничто не говорит в пользу" этих уточнений в их особенности. Можно сказать: одно и то же говорит в пользу "всех" открытых возможностей пространства; они "равновозможны". Это подразумевает: ничто не говорит в пользу одной возможности, если оно не говорит против другой.

Теперь противопоставление:

(a) "Чистая достоверность": лишь одна-единственная возможность "подходит"; "нечто говорит" в пользу "неё одной", лишённое характера простого вовлечения. Это "полная" достоверность – в смысле чистоты, не имеющей "противоположных мотивов". "Поднятый молот упадёт!"

(b) "Нечистая достоверность"

Но в сравнении с имманентной сферой и данностью в имманентном настоящем (очевидной в своей не-вычеркиваемости) возникает иная оппозиция:

(a) "Эмпирически-примитивные достоверности", имплицирующие пространства иных возможностей (даже если ничто не говорит за них позитивно). Не-бытие здесь "не исключено"; оно возможно, но не мотивировано.

(b) "Абсолютные достоверности", чьё не-бытие "исключено" (или абсолютно достоверно). Здесь нет "открытых" противоположных возможностей; нет "пространств".

Остаётся вопрос: как это соотносится с модусами "очевидности"?

Я могу иметь пространства ("реальные возможности"), данные в очевидности (как в опыте). С другой стороны – апоодиктическое исключение противоположных возможностей. Соответственно, решение может "оцениваться" (эмпирическая достоверность – апоодиктическая достоверность). Также я могу сознавать пусто означенные возможности без очевидной данности и решаться, принимая возможность, когда нечто говорит за неё предположительно и т.д.

Это особая тема со своими различиями.

Мы ознакомились с модусами достоверности (прямой веры). С другой стороны, достоверность может "модифицироваться" – перестать быть достоверностью: напр., перейти во вовлечение или даже в склонность следовать ему, но без решения. Это именно "не-решимость", не достоверность, а модификация достоверности. Также:

– "Сомнение" как раздвоенность в колеблющейся склонности принять то или иное;

– В этой нерешительности – стремление достичь решения, искать достоверности;

– "Ставление-под-вопрос" при сохранении достоверности (достоверность "взята в скобки", выведена из игры).

Точнее: под общей структурой достоверности (прямой веры) лежат её модусы: эмпирическая и апоодиктическая достоверность. В эмпирической достоверности (и вообще) возникают актные различия как трансформации модуса достоверности. Но достоверность "всегда есть"! Мы узнали нечистую достоверность как решение за вовлечение. Но есть и решение, "остающееся в недостоверности".

Рассмотрим "сомнение" и "вопрос". Сомнение – доксический модус поведения как разрыва между двумя или более возможностями; колебание между ними относительно сужденческого интендирования. Это интендирование – не актуальное суждение, не обладание достоверностью, а проблематическое суждение. Я не достоверен, но склонен верить, что А есть; нечто говорит за А, и я "хотел бы" так судить. "Я склонен" может означать то же, что "нечто говорит в пользу". Оба выражения коррелятивны. Но мы отличаем от этого "склонение-к" как внутреннее согласие, своего рода решение-за, но без решительной уверенности. Я готов последовать совету, но внутреннее "противо-речие" (склонность верить иначе) подавляет меня. Решение заторможено; я могу подавить эту склонность; я могу эксплицитно осознать вовлечённость, ещё "не отправляясь" внутренне к решению (не "следуя" за ней), и лишь затем сдерживать себя.

Сомнение есть колебание в решительности, и каждый не-решаемый член [сомнения] всё же есть модус решения. Но может случиться, что мы решаемся за наиболее весомую проблематическую возможность (наиболее аффективно сильную). Однако здесь происходит не решение-в-достоверности, а особый модус решения, свойственный вовлечению. Тогда мы имеем "предположение как принятие-за-вероятное".

Где проблематические возможности разделены и объединены, возникает сознание "проблематических дизъюнктов" – сознание "вопросительно, А или Б" (без узкого понимания вопроса).

"Вопрос", возникающий в сомнении, есть "стремление к решению", мотивированное поведением сомнения. Или: стремление к достоверности, мотивированное из заторможенного, незавершённого решения. Но не есть ли сама склонность такое стремление? Вопрос "Так ли это?" есть ли стремление преодолеть подавление и достичь соответствующей уверенной достоверности? Подлинный смысл вопроса в сомнении (как многогранной нерешительности) – это "стремление-интенция разрешить сомнение", преодолеть подавление здесь или там и прийти к достоверности. Достоверность того, что "А есть", аннулирует все противоположные склонности. Она не только аннулирует склонность к А (превращая её в достоверность), но и вычёркивает противоположные склонности (поскольку они не могут стать достоверностями). Решиться за А значит с достоверностью отвергнуть Б, В и т.д.

Характерно для сомнения и возникающего в нём вопроса: я "не убеждён заранее" в том, что есть в достоверности; и я не просто вывел эту достоверность из игры.

Есть и вопрос на иной основе: когда я "внутренне уже убеждён", что, напр., А, но ставлю под вопрос: А ли это или Б? (т.е. без желания решить охватившее меня сомнение). Как я прихожу к этому? Какой смысл?

Достоверность может быть неполной, нечистой, и я ищу более полную или совершенно чистую достоверность.

В предыдущем рассмотрении мы различали нечистые (в этом смысле неполные) и полные (чистые) достоверности – относительно определённого типа: достоверностей трансцендентного восприятия. Рассмотрим модификации достоверности подробнее.

Такая достоверность нечиста, поскольку имеет модус "решения за вовлечение" – субъективно уверенного решения за вовлечение, "несмотря на" присутствие противоположных вовлечений (с их весом), "против" которых Я решает. Я не принимаю их, хотя их вес "требует" признания. Это требование состоит в самом весе – аффективной силе, которую вовлечение оказывает на активное Я. Под аффективной силой я понимаю тенденцию, направленную на Я, реакцией на которую является "отзывчивость" ["Reagibilität"] Я. Уступая воздействию (будучи "мотивированным"), Я занимает позицию признания; оно "активно решается" за вовлекающее в модусе "субъективной достоверности".

"Чистая" достоверность" возникает, когда противоположные вовлечения "полностью теряют вес" (вычёркиваются по ходу опыта); они переживаются как прямые ничтожности. "То, что есть", решается "со стороны дела", "само собой". Решаясь, Я "следует" решению дела. Ему не нужно принимать чью-либо сторону. Почва выбита из-под других возможностей; единственное основание (как основание достоверности дела) "наличествует само собой". Я находит себя стоящим на нём и лишь субъективно утверждается на нём.

Есть более простой случай: там, где не может быть речи о решении, ибо противоположные вовлечения "изначально отсутствуют", а вместо них – "открытые" возможности. Пример из внешнего опыта: наблюдая кузнеца, я ожидаю, что поднятый молот упадёт и расплющит железо; видя падающий стакан, ожидаю, что он ударится о землю и разобьётся. Альтернативные возможности есть: может вмешаться непредвиденный эффект; толчок может бросить стакан на соломенную циновку, а не на каменный пол. Всякое событие как физическое окружено горизонтом "открытых" возможностей – но они "открыты"; в данный момент "ничто не говорит в их пользу". Ожидания суть "прямые", "не подавленные" достоверности; им не противостоит модифицированное ожидание относительно вовлечения.

"Ключевые терминологические решения:"

– "Open possibilities" → "Открытые возможности"

– "Enticing possibilities" → "Вовлекающие возможности"

– "Prefiguring" → "Предвосхищение"

– "Presentification" → "Презентификация"

– "Modalization" → "Модификация" / "Модализация"

– "Certainty" → "Достоверность"

– "Doubt" → "Сомнение"

– "Propensity to believe" → "Склонность к принятию"

– "Leeway" → "Пространство возможностей"

– "Noetic/Noematic" → "Ноэтический/Ноэматический"

Аналитический обзор ключевых идей Гуссерля о модальностях сознания (§10-13).

Ядро анализа: Гуссерль исследует не однородную "возможность", а фундаментальное различие двух типов модальностей, укорененных в структуре интенционального сознания: 1) Открытые возможности (Offene Möglichkeiten) и 2) Вовлекающие возможности (Verlockende Möglichkeiten). Это различие радикально, так как они имеют разное феноменологическое происхождение и эпистемологический статус. Первые возникают из неопределенности горизонта восприятия (§10), вторые – из конфликта мотиваций в сомнении (§11).

Трудность 1: "Открытая возможность" vs. "Неопределенная общность". Гуссерль подчеркивает, что предвосхищение невидимой стороны предмета (напр., задней стороны книги) обладает достоверностью, но достоверностью неопределенно-общего характера ("какой-то цвет", "возможно, с узором"). Это не логическая абстракция, а имманентная черта перцептивного сознания – "пустое указание вперед" (Noesis) и соответствующий "черта смысла" (Noema). Ключевой метод экспликации – презентификация (Vergegenwärtigung): мы можем свободно воображать различные варианты (обход предмета, разный цвет задней стороны). Важный нюанс (§10): Эти вариации не предписаны, они случайны в рамках горизонта. Сама презентификация не исполняет интенцию как акт восприятия, она лишь иллюстрирует поле свободной вариативности – пространство возможностей (Spielraum). Пример из наук: В квантовой механике состояние частицы до измерения описывается волновой функцией, охватывающей спектр открытых возможностей (суперпозиция); лишь акт измерения ("исполнение") коллапсирует в одно состояние. В нейробиологии (теория "предиктивного кодирования") мозг генерирует предсказания (аналог "предвосхищения") с различной степенью неопределенности, формируя "пространство" ожидаемых сенсорных входов.

Трудность 2: "Вовлекающая возможность" и генезис сомнения. Вовлекающие возможности возникают не из неопределенности, а из конфликта интерпретаций, где каждая сторона обладает мотивационной силой ("что-то говорит за нее"). В сомнении (напр., "восковая фигура или человек?" – §11) сознание разрывается между склонностями к принятию (Glaubensneigungen). Каждая склонность – это аффективное тяготение, "требование бытия" со стороны объекта ("Verlockung zum Sein"), на которое Я может реагировать ("отзывчивость"). Феноменологический сдвиг: Когда Я актуализирует мотивацию одной стороны (напр., рассматривает детали, говорящие за "человека"), оно испытывает силу притяжения к этой интерпретации. Однако, противоположные мотивы (напр., признаки "воска") подавляют полное принятие. Динамика этого конфликта порождает проблематическое сознание и специфические акты – вовлечения к принятию (Verlockungen zum Glauben). Пример из наук: В психологии восприятия двусмысленных изображений (куб Неккера, ваза Рубина) мозг колеблется между альтернативными интерпретациями, каждая из которых временно кажется наиболее правдоподобной ("вовлекает") – аналог "веса" (§12). В правоведении оценка противоречивых свидетельств присяжными иллюстрирует борьбу "склонностей к принятию" разной силы.

Контраст (§12) – Ключевое различение:

Открытые: Равновозможны, не мотивированы позитивно ("ничто не говорит за конкретный цвет задней стороны книги"), принадлежат одному гармоничному горизонту (пространству), не требуют решения. Имплицитны, вариативны.

Вовлекающие (Проблематические): Мотивированы ("что-то говорит за"), обладают разным весом/силой, конфликтны (противостоят друг другу), требуют решения (или порождают сомнение), эксплицитны (интендированы в особенности). Они неравновозможны.

Трудность 3: Модусы достоверности и их "чистота". Гуссерль показывает, что достоверность (§13) – не монолитна. "Чистая достоверность" возникает, когда:

1. Нет конфликтующих вовлечений (как в "открытых" горизонтах: "Молот упадет!" – несмотря на открытую возможность вмешательства).

2. Противоположные мотивы полностью утратили вес в ходе опыта, став "ничтожными" (напр., после тщательной проверки сомнение исчезло).

"Нечистая (неполная) достоверность" – это предположительная достоверность (Vermutung). Она возникает, когда Я решается за одну из вовлекающих возможностей несмотря на сохраняющийся вес противоположных. Это субъективная уверенность, "подточенная изнутри" (§13). Пример: Врач ставит предварительный диагноз ("вероятно, грипп") на основе ведущих симптомов ("вовлечение"), но сознает возможность иной причины (сохраняющийся "вес" альтернатив). Это не сомнение (решение принято), но и не абсолютная уверенность. Философские связи: Аристотель ("Никомахова этика") различал знание (episteme) и мнение (doxa); Гуссерль феноменологически детализирует модусы мнения (doxa) – от сомнения до предположения. Кант ("Критика чистого разума") анализировал модальные категории (возможность, действительность, необходимость) как формы рассудка; Гуссерль исследует их как имманентные структуры переживания в интенциональном потоке.

Трудность 4: Пространства (Spielräume) и очевидность. "Пространства возможностей" – онтологический коррелят неопределенности горизонта. Гуссерль различает:

Эмпирически-примитивные достоверности: Имплицируют открытые пространства (не-бытие не исключено, но не мотивировано). Основа внешнего опыта.

Абсолютные достоверности: Исключают не-бытие и открытые противоположные возможности (напр., аподиктическая достоверность "Я есмь" или математической истины в акте ее усмотрения). Очевидность (Evidenz) – это данность вещи "самой по себе" в сознании – может относиться как к эмпирическим пространствам ("очевидно, что возможны разные цвета"), так и к аподиктическому исключению ("очевидно, что 2+2=4"). Философская связь: Декарт искал абсолютную достоверность в cogito; Гуссерль ("Картезианские размышления") принимает это, но помещает в контекст интенционального анализа и различия модусов.

Значение и выводы: Гуссерль создает тонко дифференцированную картографию доксических (связанных с верой/убежденностью) модусов сознания. Он показывает:

Эпистемологически: Знание не бинарно (знание/незнание), а градуировано модусами достоверности, возможности, сомнения, предположения, возникающими из динамики интенциональности (предвосхищение, исполнение, конфликт мотиваций).

Онтологически: "Реальность" конституируется в сознании не пассивно, а через активные модальные синтезы, где горизонты возможностей (как открытых, так и вовлекающих) играют конститутивную роль.

Методологически: Анализ презентификации как инструмента экспликации горизонтов – ключ к пониманию скрытых структур опыта. Различение "чистой" и "нечистой" достоверности критично для оценки любой претензии на знание.

Источники для углубленного изучения:

1. Первоисточники Гуссерля:

– Гуссерль Э. Идеи к чистой феноменологии и феноменологической философии. Книга I. (1913) – §103-114, §135-145: Базовые концепции интенциональности, ноэзиса/ноэмы, модификаций внимания и веры.

– Гуссерль Э. Опыт и суждение. Исследование генеалогии логики. (1939, посм.) – Часть I, гл. 2 (§§15-22): Глубокий анализ предикативного суждения из допредикативного опыта, пассивных синтезов, типов предвосхищения ("проторение пути") и модальностей. Рус. пер.: СПб.: Гуманитарная Академия, 2004.

– Гуссерль Э. Картезианские размышления (1931) – Размышление I (§§6-9), Размышление III (§38): Аподиктичность ego cogito, проблема Другого и интерсубъективности (важно для "объективности" мира). Рус. пер.: Мн.: Харвест, М.: АСТ, 2000.

– Гуссерль Э. Кризис европейских наук и трансцендентальная феноменология (1936) – Часть III, А: Жизненный мир как горизонт, кризис объективизма. Рус. пер.: СПб.: Владимир Даль, 2004.

2. Ключевые комментарии и развитие идей:

– Захави Д. Феноменологический разум (Husserl's Phenomenology, 2003) – Гл. 3-4: Превосходное введение в интенциональность, временность, тело и интерсубъективность Гуссерля, включая модальности. Рус. пер.: М.: РГГУ, 2014.

– Соколов В.В. Эдмунд Гуссерль и генезис феноменологической философии (2007) – Гл. 5: Детальный анализ теории интенциональности, ноэмы, горизонта и временности в русскоязычном контексте.

– Мерло-Понти М. Феноменология восприятия (1945) – Развивает идеи Гуссерля о телесности ("феноменальное тело") и перцептивной вере, критикуя интеллектуализм. Рус. пер.: СПб.: Ювента; Наука, 1999.

–Сартр Ж.-П. Бытие и ничто (1943) – Часть 1, Гл. 1 (§II): Анализ дорефлексивного cogito, модальностей (возможность, ничто) в экзистенциальном ключе. Рус. пер.: М.: Республика, 2000.

–Шмитц Х. Новая феноменология (Neue Phänomenologie, 1980) – Развивает феноменологию на основе "атмосфер" и телесной коммуникации, переосмысляя горизонтность.

3. Связь с когнитивными науками:

– Gallagher, S., Zahavi, D. The Phenomenological Mind (2008/2012) – Гл. 4, 6: Прямое сопоставление феноменологии (Гуссерль, Мерло-Понти) с нейронаукой, психологией восприятия, теорией сознания. Рус. пер.: Галлахер Ш., Захави Д. Феноменологический разум. М.: ЯСК, 2020.

– Varela, F.J., Thompson, E., Rosch, E. The Embodied Mind (1991) – Классика "воплощенного познания", использующая феноменологию для критики когнитивизма и построения альтернативы. Рус. пер.: Варела Ф., Томпсон Э., Рош Э. Воплощенный разум: Когнитивная наука и человеческий опыт. М.: Канон+, 2022.

– Clark, A. Surfing Uncertainty: Prediction, Action, and the Embodied Mind (2016) – Современная теория "предиктивного кодирования" в нейронауке, имеющая сильные параллели с гуссерлевским анализом предвосхищения и горизонта.

Объяснение сложных терминов контекстуально:

– Презентификация (Vergegenwärtigung): Не просто "воспоминание" или "воображение", а интенциональный акт, делающий отсутствующее квази-присутствующим для сознания здесь-и-сейчас. Ключевой метод для экспликации имплицитных горизонтов ("Что могло бы быть?").

– Ноэзис/Ноэма (Noesis/Noema): Неразрывная пара. Ноэзис – интенциональный акт сознания (напр., акт предвосхищения цвета). Ноэма – интенциональный предмет или смысл (correlatum), как он дан в этом акте (напр., "цвет задней стороны как неопределенно-общий").

–Горизонт (Horizont): Не фон, а структура предзначимости и предвосхищения, неявно сопутствующая любому актуальному переживанию (напр., восприятие фасада дома включает горизонт его невидимых сторон, интерьера, прошлого и будущего).

– Аподиктичность (Apodiktizität): Высшая степень достоверности, при которой немыслимо отрицание (напр., "Я существую в этом переживании"). Противопоставляется ассерторической достоверности (очевидность факта, напр., "этот лист зеленый") и проблематической.

–Доксические модусы (Doxische Modi): Модусы "веры" или "убежденности" (Urdoxa): достоверность, сомнение, предположение, вопрос и т.д. – фундаментальные способы, каким сознание относится к бытию интенционального объекта.

Глава 4: Пассивная и активная модализация.

§ 14. Занятие позиции Я как активный отклик на модальные модификации пассивной доксы.

Теперь перед нами встаёт двусмысленность в понятии решения, которое происходит само собой или в самой вещи, а именно: как претерпеваемое решение, которое лишь возникает, и как принимающее решение занятие позиции, осуществляемое со стороны Я в качестве его реакции. Оглядываясь на наше первоначальное введение модальностей бытия и модальностей веры, мы признаём, что всё раскрытое тогда изначально представляло собой модализацию, происходящую чисто в интенциональности восприятия, потенциально как совершенно пассивную; и во всяком случае сначала её следовало понимать именно так. Теперь ясно, что мы должны различать пассивность и активность Я:

1. Модальные модификации "пассивной доксы", пассивных интенций ожидания, пассивно налипающих на них торможений и тому подобное;

2. Ответственное занятие позиции, свойственное принятию решения, осуществляемое активно как исходящее от Я.

Далее, также ясно, что сами понятия веры и модальностей веры претерпевают модификацию с этим различением. Ибо теперь мы должны разделить по их конститутивным свершениям существенно различные процессы и события пассивности и активности. Таким образом, мы имеем:

(1) Первоначально в пассивности – синтезы конкордантности или дискордантности, ненарушенных интенций, свободно исполняющихся, или тормозимых интенций, перечёркнутых, и т.д. Соответственно, в ноэме мы имеем модусы бытия, сохраняющие тождественный объективный смысл, возможно, в связи с противоположным смыслом.

(2) Активные занятия позиции Я, активные решения, убеждения, позволение себя убедить, принятие чьей-либо стороны и т.д., и, наконец, активность убеждения в самом широком смысле (где мы уже не говорим строго о свидетельствовании за или против). Эти активности также имеют свои ноэматические корреляты. Мы должны отметить здесь, что дело не в простом выявлении пассивной интенциональности; не в простом осознании в восприятии, простом проживании соблазна, происходящем в внимательном обращении-к, то есть не в простом осознанном внимании к соблазнам, ничтожностям и подобному. Скорее, Я выносит своё суждение в собственном занятии позиции, оно решает "за" или "против" и т.д. Можно даже сказать, что здесь лежит специфический источник того, что мы обычно подразумеваем или можем подразумевать под суждением. «Убеждение» выражает большее: исходя из пассивной перцептивной ситуации, позволение себя определить так, что обретается судящая позиция, а затем и судящая определённость. Таким образом, мы также понимаем, почему на практике суждение и убеждение становятся эквивалентными выражениями. Мы скоро увидим, что это занятие позиции или эта группа происходящих здесь занятий позиции совершенно несамостоятельны с точки зрения интенциональности, а именно постольку, поскольку они предполагают события пассивной доксы. Заранее отметим, что эти занятия позиции, это удостоверение и его трансформации, далее, не следует смешивать с другими модусами поведения Я, принадлежащими сфере суждения, особенно не с активной экспликацией, коллигацией, сравнением, различением и т.п. – всеми теми операциями, которыми мы обязаны логическим формам различных положений дел. Во всех этих действиях суждение всегда есть лишь процесс придания или отрицания значимости, исходящий от Я.

Я не всегда занимает позицию в этом строгом судящем смысле. Когда оно просто воспринимает, когда оно лишь осознаёт, схватывая то, что есть и что само по себе представлено в опыте, нет мотива для занятия позиции, при условии что ничего другого не присутствует. Должны быть в игре противоположные мотивы, открытые или нет, вызывающие определённое сознание; должны быть налицо дизъюнктивные возможности в напряжении противоположностей. Суждение всегда есть решение того или иного, и, таким образом, решение-за или решение-против, активное принятие или отклонение, отвержение. Но это не должно сливаться с самими модусами бытия: с простым «бытием», с «ничто» и вновь с «не ничто», уже появляющимися в объективном смысле через простое выявление, с «всё же так», возникающим из двойного перечёркивания. Во всех этих модальностях Я само по себе не нуждается в активном занятии позиции, хотя и может быть ими мотивировано к такому занятию позиции.

Ноэтическое «Да» и «Нет», однако, возникают из специфически судящего занятия позиции. Как и для каждого модуса сознания, мы имеем ноэматический коррелят. Здесь, конечно, этот коррелят есть ноэматическое «значимо» или «незначимо», возникающее в объективном смысле; оно встречается в объективном смысле с характером будучи объявленным значимым или незначимым Я. Суждение в специфическом смысле есть, таким образом, акт полагания (posita) Я, полагания, в его возможной двойной форме: в форме соглашающегося решения Я или в форме отклонения, отвержения. Мы должны ещё рассмотреть, означает ли это, что само полагание имеет двойное «качество» в смысле традиционной логики.

Мы можем поначалу сказать по крайней мере следующее: Там, где суждение возникает в изначальной сфере мотивирующего восприятия, становятся возможными два противоположных занятия позиции, и, смотря по обстоятельствам, актуальными. Оба, однако, совершенно несамостоятельны, поскольку они имеют свою мотивацию, основанную в том, что происходит в самом восприятии, в его собственном и потенциально чисто пассивном ходе. Восприятие имеет свою собственную интенциональность, которая пока ещё не содержит ничего от активного поведения Я и его конститутивных свершений. Ибо интенциональность восприятия, скорее, предполагается для того, чтобы Я имело нечто, "за" или "против" чего оно может решать. Благодаря единству этой мотивационной ситуации, то есть благодаря его единству, возникающему из раздвоения, оба противоположных занятия позиции внутренне связаны. Например, там, где две возможности конфликтовали друг с другом, решение за одну возможность сопровождается, как коррелят, решением против коррелятивной возможности, потенциально, если не актуально.

Если мы приглядимся ближе к тому, как функционирует мотивация, затрагивающая Я, и как Я реагирует на неё активным утвердительным или отрицательным ответом, то мы должны были бы сказать следующее: Мотивационным основанием для решения как твёрдого полагания-значимым Я, или же для отрицательного решения, является, таким образом, восстановление перцептивной конкордантности. Разлад, происходящий в конфликте, в котором перцептивные аппрегензии взаимно подавляют друг друга, возвращается к ненарушенному единству.

Я аффицировано всем этим. Как Я, оно само по-своему разногласит с собой; оно разрывается и, наконец, объединяется. Оно было склонно поддержать одну аппрегензию, то есть осуществить прежде всего тенденции ожидания этой аппрегензии, позволить им стать активными ожиданиями, исходящими из центра Я. Но оно вновь находит себя заторможенным; оно влечётся к противоположным тенденциям ожидания и склоняется к противоположной аппрегензии. Если перцептивная конкордантность восстанавливается, единое восприятие в форме нормально протекающего восприятия, то внутренний конфликт Я с самим собой разрешается. Я больше не может быть поколеблено так или иначе; ибо аннулированная аппрегензия вместе со своими аннулированными интенциональными тенденциями не может быть осуществлена, и это особенно касается её ожиданий, направленных живо вперёд, но перечёркнутых. Но Я имеет в качестве своего поля деятельности не только свободный горизонт ожидания и интенциональность, которая теперь конкордантно установлена. Оно активно принимает эту позицию, присваивает конкордантно данное как бытие "simpliciter". «Активное принятие» есть то, что осуществляет своеобразное присвоение, определение, устанавливая тем самым это бытие как значимое для меня отныне и пребывающе.

Здесь проявляется важный момент, характерный для судящего принятия решения. Речь уже не идёт о презентации чего-либо, о простом выявлении интенциональности восприятия: скорее, речь идёт о присвоении, посредством которого активное, стремящееся Я присваивает себе приобретение, то есть пребывающее знание. Но оно делает это сознательным образом. Ибо то, что тем самым приписывается Я как значимое для него, обладающее характером значимости для него отныне, то есть постоянно и остающееся пребывающе значимым, – это принадлежит, как мы сказали, к сущности "объявления-чего-либо-значимым", к сущности так называемого активного принятия, которое осуществляет Я. Иными словами, оно имеет значимость, простирающуюся в открытый, эгоический временной горизонт сознательной жизни. Пожалуй, не будет преувеличением выразить это следующим образом: Когда я полагаю нечто значимым утвердительным и судящим образом, я подразумеваю под этим, что это решено для меня отныне, как установленное на будущее, и в частности, как бытие так или иначе. Если бы мы уже стояли в сфере выразительного, предикативного суждения и в сфере коммуникации, то свершение суждения было бы выражено наиболее остро фразой «Я констатирую» или также «Я утверждаю, что». Но мы должны отметить – и это принадлежит к сущности суждения – что мы не находим коммуникативного отношения уже в изначальности суждения: как правило, коммуникативное отношение представлено вместе с выражением, с утверждением.

Что же происходит теперь с противоположной аппрегензией, которая была отрицаема? Естественно, она всё ещё удерживается в ретенции; Я ранее было к ней привлечено и, возможно, уже склонялось к ней предварительным образом. Действительно, могло быть так, что именно эта аппрегензия ранее была конкордантна в форме нормального восприятия и была осуществлена Я посредством рассмотрения её как предположительно существующей вещи. Таким образом, имеются аффективные мотивы, которые также ориентируют или переориентируют взгляд в этом направлении. Но здесь Я отвечает тем, что отклоняет её, объявляет её незначимой. Последнее, очевидно, направлено либо против предыдущего объявления значимости, либо против склонности к такому объявлению, то есть оно уже направлено против занятия позиции и его конечного результата, его установления.

Но теперь становится ясно, что утвердительное или отрицательное занятие позиции не просто демонстрирует два взаимозаменяемых «качества», подобно красному и синему в сфере цветов, и что, следовательно, говорить о «качестве» здесь вообще не уместно. Отрицающий акт, осуществляемый Я, есть процесс низвержения значимости; это выражение уже указывает на вторичный интенциональный характер отрицания.

Тем не менее, здесь возникает нечто величайшей важности касательно всякого логического понятия суждения. А именно, мы охарактеризовали решение-за как взятие-во-владение, присвоение как отныне значимое, как решённое для меня отныне. Решение-против означает, что такая значимость, которая каким-то образом ожидалась от нас и, возможно, была нами ранее принята, отвергается – подобно тому как мы находим нечто аналогичное в других актах, например, когда я отвергаю решение, потому что мотивационная ситуация изменилась, или когда я сопротивляюсь волевому влечению.

Но «незначимому», которое я могу вновь сделать значимым лёгким изменением установки, соответствует отрицание как решение-против; то есть, судя утвердительно, я могу его установить. «Нет» или «ничто» тогда входит в содержание установленного. Соответственно, можно также взять понятие суждения таким образом, что оно имеет дело исключительно с активностью установления бытия и что оно охватывает ничтожность как момент содержания, так сказать, как существующее не-бытие. Фактически, логика и наука сводят всё к устанавливающим [что-либо] суждениям, и с хорошим основанием. Сколько бы ни было возможности отрицать, в теоретических высказываниях нет ничего от отрицания; скорее, в одно время они устанавливают, что нечто так, в другое – что оно не так. Соответственно, суждение, знающее лишь одно «качество» – установление чего-либо значимым, – есть наше привилегированное понятие суждения. Естественно, это не меняет того факта, что само принятие решения не имеет единой модальности, но развёртывается в противоположных модальностях: даже если познавательный интерес, которому служит логика, заинтересован исключительно в установлении [чего-либо], в высказывании утверждений, и даже если всякое отклоняющее отрицание в конечном счёте мыслится как редуцированное к полаганию негативного, а затем, возможно, ещё дальше к полаганиям с исключительно позитивным содержанием.

Всё же эти соображения нуждаются в значительном дополнении. Твёрдое активное принятие и решительное отвержение – не единственные модальности занятия позиции в вере, которые осуществляет Я. Скорее, ясно, что субъективно-активное поведение Я – именно то, что мы характеризуем в подлинном смысле термином «сомнение» или выражением «я сомневаюсь, так ли это или иначе» – также соответствует тому, что мы назвали уже в самом восприятии и в его пассивном течении расщеплённым восприятием, «восприятием, модализованным как сомнительное восприятие». Действительно, я уже упоминал ранее, что само Я может быть в разногласии с собой, хотя это происходит на мотивационной почве того расщепления, проходящего через интенциональность восприятия. Теперь я в разногласии с собой, я разрываем, насколько я склонен верить то в одно, то в другое. Это склонение-к означает вообще, и в активном сомнении специфически, больше, чем просто аффективное притяжение соблазнительных возможностей. Они соблазняют меня как бытие, что означает вообще, что я следую за одной, а затем за другой уже в модусе решения-за; я придаю ей нечто от значимости, хотя, конечно, [значимость придаётся] таким образом, что [она] может вновь и вновь тормозиться.

Это «следование за» со стороны Я мотивировано весом самих возможностей. Судящая тенденция, которой я активно следую на протяжении какого-то отрезка, исходит из этих возможностей как соблазнительных. Это означает, что я осуществляю нечто вроде мгновенного решения в её пользу. Но я остановлен на своём пути противоположными возможностями, предъявляющими аффективное требование ко мне. И это тоже хочет быть услышанным, так сказать, и склоняет меня к вере. Торможение здесь не есть просто лишённость, но модус феномена заторможенного решения, именно решения, арестованного на пути. Я действительно следую на каком-то отрезке в осуществлении решения, так сказать, только не дохожу до твёрдого решения веры. Подобным же образом в таких мотивационных ситуациях решения со стороны Я, решения, которые отклоняют другие возможности и идут против них, являются тогда заторможенными отрицательными решениями.

Сюда особенно принадлежал бы феномен принятия стороны возможности и внутреннего закрытия для других. В этом случае уже происходит подлинное решение, субъективная достоверность и установление, утверждение; но это нечистое решение, так сказать, подточенное, решение, принятое не с доброй логической совестью; это не так, как в случае, когда мотивация именно для этого твёрдого решения исходит из самой вещи как конкордантно конституированного опыта.

Сюда же принадлежит феномен предположения, принятия-за-вероятное. Если я рассматриваю возможности, имеющие различный вес, то наибольший вес, возможно, мотивирует меня принять решение за неё, он мотивирует своего рода привилегированное активное принятие, которое, однако, не означает поэтому установления её или утвердительного высказывания её как бытия "simpliciter". Конечно, когда одна возможность имеет подавляющий вес, или когда то, что продолжает говорить в её пользу со стороны вещи, обретает подавляющий вес из субъективных мотивов, я могу перейти ещё дальше к достоверности, хотя и к нечистому убеждению. Но тогда уже не говорят о «предполагании» или «принятии за вероятное». Отрицательным коррелятом этому является, естественно, принятие-за-невероятное, которым выражается своего рода отвержение, но не прямое отрицание.

§ 15. Вопрошание как многослойное стремление к преодолению модализации через судящее решение.

Что же происходит, наконец, с вопрошанием, вопрошанием, которое так неразрывно переплетено с сомнением? Принадлежит ли оно также, подобно сомнению, к рангу этих судящих модальностей? В пассивной сфере и, в частности, в интуиции, расщеплённой в интенциональном конфликте, дизъюнктура соответствует одновременно процессам сомнения и вопрошания, которые могут здесь мотивироваться. В и через их соперничество А, В и С аппрегенируются и объединяются в единстве конфликта. Мы можем выразить это не иначе, как сказав: Мы сознаём, что «либо А, либо В, либо С есть»; и мы находим именно это в выражении активного вопроса и активного сомнения, а именно, как содержание вопроса или содержание сомнения. То есть: я вопрошаю, я сомневаюсь, А ли это и т.д.

Выражаясь нашим прежним образом речи: Единое поле проблематических возможностей в пассивной сфере предшествует вопрошанию и сомнению. Естественно, их по крайней мере две. Но здесь также может быть случай, когда лишь одна из этих оспаривающих возможностей выходит сознательно на передний план, или, как мы также сказали, становится выявленной; между тем другие остаются незамеченными на заднем плане в модусе пустых презентаций, которые не осуществляются тематически. Всякий эгоический акт имеет свою тему, которая может быть единичной темой или единым многообразием тематических единичностей, которые затем составляют в своём единстве всю тему. Очевидно, либо темой вопроса (подобно сомнению) является проблематическая единичность, дизъюнктивные противоположные члены которой остаются тогда унитематическими (как когда я просто спрашиваю: Восковая ли это фигура?), либо это вся проблематическая дизъюнкция (как в вопросе: Восковая ли это фигура или человек?).

Что же теперь характерно для вопрошания как активности, явно свойственной Я? Пассивное дизъюнктивное напряжение проблематических возможностей (сомнения в пассивном смысле) мотивирует активное сомнение, модус поведения, который смещает Я в акт-раскол. Это по существу и непосредственно подразумевает беспокойство и изначальное стремление выйти за его пределы, вернуться к нормальному состоянию единодушия. Возникает стремление к твёрдому решению, то есть в конечном счёте ненарушенному и чистому. Вопрошание уже порождает это стремление. Часто случается, что установленная конкордантность и через неё внутреннее единство Я с собой, к которому стремились, могут быть вновь утрачены. Этот повторяющийся опыт может спровоцировать дальнейшую мотивацию, а именно, он может пробудить стремление преодолеть это возобновлённое беспокойное неустойчивое состояние. В отличие от других случаев, здесь дело не ограничивается стремлением к судящему решению и к присвоению и установлению вынесенного суждения; скорее, стремление направлено к окончательному, надёжному суждению, то есть к такому суждению, которое Я может обоснованно фундировать и относительно которого Я может быть субъективно уверено, что не впадёт вновь в затруднительные модализации. Это многослойное стремление выражается в следующих двух видах вопрошания.

(1) Прямое вопрошание вообще есть процесс стремления, исходящего из модальной модификации (или, если угодно, возникающего из раскола и торможения), чтобы прийти к твёрдому судящему решению. Вопрошание имеет свой интенциональный коррелят в вопросе, подобно тому как суждение имеет свой коррелят в суждении. Возможно, будет яснее, если я скажу, что эгоический "акт" суждения как процесс вынесения суждения следует, естественно, отличать от самого суждения, вынесенного в суждении. В языковой сфере высказыванию как высказанному соответствует высказывание; написанное есть там как пропозиция, вербально выраженное есть там как утверждённое, как установленное. Подобным же образом, мы имеем высказанный вопрос в противоположность активности вопрошания.

Собственный смысл вопрошания проявляется в и через процесс ответа или в ответе. Ибо с ответом наступает снимающее напряжение исполнение стремления; наступает удовлетворение. Различным возможным ответам соответствуют [1] различные модусы и уровни, на которых может происходить удовлетворение, как относительное и всё же уже как удовлетворение, или как полное и окончательное, и [2] различные направления, в которых может идти вопрошающая интенция. Например: Есть ли А? Ответ гласит: Да, А есть! Или: нет, А нет. Таким образом, он имеет оба твёрдых модуса суждения как возможные ответы.

Поскольку вопрошающее усилие исполняется, отвечается в соответствующих суждениях, ясно, что переживание форм суждения, форм суждения, которые параллельным образом подходят к смысловому содержанию вопросов, подразумевает, что вопрошающий уже сознательно антиципирует эти возможные формы ответа и что они уже встречаются в артикуляции самих вопросов как содержания вопроса. Всякое возможное суждение мыслимо как содержание вопроса; естественно, оно в вопросе ещё не есть актуальное суждение, но проспективное суждение, лишь интендируемое (нейтральное) суждение, которое как содержание вопроса указывает на Да и Нет.

Даже сомнение в развитом сознании есть сомневающееся поведение, торможение и раздвоенность при занятии позиции относительно проспективных, возможных суждений.

Если вопрос имеет несколько компонентов и поставлен как полная дизъюнкция, то он может читаться, например: Есть ли А или есть ли В? Таким образом, он дизъюнктивно показывает соответствующие проспективные суждения. Когда вопрос имеет два компонента, он также может читаться здесь: Не есть ли А или есть ли В? и т.д. Ответы оказываются соответственно; они направлены на проспективные, возможные суждения как содержания вопроса, которые принимаются во внимание согласно членам дизъюнкции. Не Рим ли победил, или Карфаген? Да, Рим победил, но не Карфаген.

Однако, всё ещё существуют другие параллельные ответы постольку, поскольку ответ есть решение, утвердительное или отрицательное, но не всякое решение должно иметь модус твёрдой достоверности. Даже принятие-за-вероятное есть занятие позиции, принимающее решение, хотя оно и не может быть удовлетворяющим окончательным образом. Однако, в некотором смысле оно уже разрешает нерешительность, поскольку Я, принимая за вероятное, поддержало одну возможность верой. Фактически, мы можем также ответить на вопрос «Есть ли А?» словами: «Да, вероятно» или «Нет, маловероятно».

Как мы могли ожидать, далее возможны ещё более смягчённые ответы. Это имеет место постольку, поскольку каждый модус суждения, который всё ещё имеет в себе нечто от решения, и соответственно, каждая форма решения, которая арестована, также может служить ответом. Например: А или В? Ответ: «Я склонен верить, что А есть». Конечно, этому обычно предшествует: «Я не знаю» или «Я не решил», «Я не уверен». Это показывает, что практическая интенция вопрошания фактически направлена к «знанию», к решению в особом смысле, к суждению в строгом смысле. Но тем не менее это ответ, пусть и неполностью удовлетворяющий. С другой стороны, это вовсе не был бы ответ, если бы мы сказали, например: А увлекательно. Итак, ответ в подлинном смысле этого слова есть судящее решение, взятое очень широко. Позвольте мне взять это утверждение назад. Ибо в определённом смысле сказать «Я не знаю» или даже «Я не уверен» – тоже есть ответ на вопрос. Это, очевидно, касается коммуникативного взаимодействия, в котором я лишь информирую другого своим ответом, что не могу исполнить его пожелание, что у меня вовсе нет ответа на его вопрос. И фактически в таких случаях можно также ответить фразой: «У меня нет ответа».

Всё же наши предшествующие анализы ещё не заняли эксплицитно позиции относительно того, в какой мере сами вопросы принадлежат к модальностям суждения. Следуя нашим анализам, это не требует длинного изложения. Конечно, вопрошание принадлежит сфере суждения и знания, более того, принадлежит им неразрывно; и оно принадлежит неразрывно и необходимо логике как науке о познающем и познанном, точнее, как науке о познающем разуме и его образованиях. Но оно делает это лишь потому, что судящая жизнь, даже рациональная судящая жизнь, есть среда для своеобразного желания, стремления, воления, действования, целями которых как раз являются суждения, и суждения особой формы. Всякий разум есть одновременно практический разум, и это также справедливо для логического разума. Конечно, нам ещё придётся различать оценивание, желание, воление, действование (которые направлены через суждение к суждениям и истинам), от самого суждения (которое само по себе не есть оценивание, желание, воление). То есть, вопрошание есть модус поведения, который практически соотнесён с суждением. Я нахожу себя неприятно фрустрированным, когда ставлю вопрос и не достигаю решения; это может также фрустрировать меня в других решениях, относящихся к моей практической жизни. Соответственно, я желаю решения.

Однако, вопрошание не есть лишь статическое состояние желания, но направленность, стремящаяся к судящему решению, уже принадлежащая сфере воления. Только позднее, когда мы видим практические пути фактического осуществления судящего решения, оно становится решительным волением и действованием. Конечно, нормальное понятие вопроса есть интеррогация, направленная к другому лицу, и возможно, к самому себе в обращении назад к себе, интеррогация, исходящая от меня ко мне. Здесь коммуникация с другими не входит в сферу наших размышлений, так же как и предикативные вопросы в их отношении к предикативным суждениям. Но мы можем также оставить без рассмотрения обращение-к-себе, делающее самого себя терминусом коммуникации, подобно тому как другие делаются терминусом коммуникации (ибо Я действительно может взаимодействовать с самим собой). Таким образом, примитивное вопрошание есть практическое стремление к судящему решению и далее привычная практическая установка, которая может быть, возможно, эффективной долгое время, всегда находясь на грани перехода к соответствующим волевым актам, усилиям, действиям, опробованию методов решения проблем и т.д.

(2) Уже имплицитно дав анализ вопрошания в только что сказанном выше, который мы не в состоянии здесь далее проводить, мы должны теперь рассмотреть упомянутые уровни вопрошания. Во-первых, очевидно, что вопрошание может найти свой твёрдый ответ через твёрдое утверждение, с которым мы, казалось бы, достигаем окончательной позиции, и что затем, несмотря на это, мы можем возобновить вопрошание. Например, мы спрашиваем: «Верно ли А?» Ответ гласит: «Да, А верно». Но мы спрашиваем вновь: «Действительно ли А верно?» И мы делаем это без всякого сомнения. Это может происходить в нашей перцептивной сфере и может быть прояснено следующим образом: Восприятие, разногласное с собой, перешло к конкордантному восприятию, содержащему решение; оно перешло к конкордантному восприятию согласно смыслу одной из аппрегензий. Но всё же всегда остаётся открытая возможность, что дальнейший ход восприятия не подтвердит аффилированных антиципаций и тем самым значимости смысла аппрегензии. Может, таким образом, возникнуть потребность обезопасить её далее и обосновать перцептивное суждение, подтвердить и укрепить его. Это может происходить через приближение, свободное приведение восприятия в действие согласно предначертанным возможностям, чтобы осуществить их и увидеть затем, действительно ли это истинно. Соответственно, новый вопрос есть вопрос, пронизывающий открытые возможности горизонта и относящий обосновывающий вопрос, т.е. вопрос, направленный к актуальному, истинному бытию, к антиципирующим интенциям. Через подтверждение, затем, то, что уже суждено как существующее, наделяется новым характером, «истинно и действительно так», так что мы могли бы также охарактеризовать этот вопрос как вопрос об истине и действительности. Естественно, взаимодействие может здесь повторяться, действительно актуальное и истинное не являются окончательно определёнными, поскольку могут открываться новые горизонты. Представленного нами здесь достаточно, чтобы выявить различие между прямым вопрошанием и вопрошанием об обосновании или истине, которые присоединяются как высшие уровни к прямому вопрошанию.

Исследования наших предыдущих лекций представили часть феноменологии судящих актов в высшем смысле, хотя наши необходимые анализы низших уровней ещё не были доведены до завершения. Это было обусловлено тем, что фундаментальная теория суждения изначально ведёт к доксе и доксическим модальностям, принадлежащим пассивности самой интуиции. Здесь было совершенно необходимо раскрыть немедленно её контраст с высшим уровнем суждения, происходящего как специфически эгоическое принятие решений. Иначе сформировалось бы воззрение, что теория перцептивной веры и подобно ей модусы суждения, встречающиеся в пассивной интуиции всякого иного рода, уже составляли бы полную теорию суждения. Но важно удерживать это в виду с самого начала, и не как пустую общность: что познающая жизнь, жизнь логоса, действительно подобно жизни вообще протекает в фундаментальной стратификации.

(1) Пассивность и рецептивность. Мы можем включить рецептивность в этот первый уровень, а именно, как ту изначальную функцию активного Я, которая состоит лишь в выявлении, усмотрении и внимательном схватывании того, что конституировано в самой пассивности как образования её собственной интенциональности.

(2) Та спонтанная активность Я (активность "intellectus agens"), которая вводит в игру своеобразные свершения Я, как это имело место с судящими решениями.

Аналитический обзор: Пассивная и активная модализация у Гуссерля (§14-15).

В центре анализа Эдмунда Гуссерля (§14) лежит фундаментальное различение пассивных и активных процессов сознания, конституирующих наше отношение к миру и знанию. Пассивная докса (δόξα – мнение, вера) представляет собой дорефлексивный, "догматический" слой опыта, где модальности бытия (бытие, сомнение, возможность, ничтожность) возникают спонтанно в интенциональной жизни восприятия без вмешательства "Я". Это сфера "само-происходящих" синтезов: конкордантности (гармоничное исполнение интенций, напр., устойчивый образ объекта при его осмотре), дискордантности (конфликт, напр., видимость воды в пустыне – мираж, противоречащий другим ожиданиям), торможения (блокировка интенции, напр., ожидание звука шагов, которое не исполняется) и перечеркивания (аннулирование прежнего полагания, напр., "оказалось, это не змея, а ветка"). Эти процессы происходят в "фоне", предшествуя рефлексии. Их ноэматические корреляты – это модусы данности объекта: "действительно есть", "сомнительно", "возможно", "не есть".

Главная трудность здесь – "двусмысленность решения". Гуссерль подчеркивает, что "решение" может пониматься двояко: 1) как "пассивное событие" в потоке сознания (разрешение конфликта аппрегензий, восстановление конкордантности – "вдруг стало ясно"), и 2) как "активный акт "Я – "занятие позиции" (Position-Taking). Именно активное занятие позиции составляет суть собственно суждения в строгом смысле. Это реакция "Я" на модальные модификации пассивной доксы. Активное суждение – это не просто осознание пассивно данного (например, констатация "я вижу что-то сомнительное"), а акт присвоения (Aneignung) и установления (Feststellung) значимости. "Я" решает "за" или "против" определенного полагания бытия, вынося вердикт: "Да, это так!" (Утверждение) или "Нет, это не так!" (Отрицание). Убеждение (Überzeugung) возникает именно здесь – как результат активного принятия значимости, простирающейся во временной горизонт ("отныне и впредь для меня установлено"). "Пример из науки:" Пассивно ученый воспринимает аномалию в данных (дискордантность). Активно он занимает позицию: выдвигает гипотезу ("Да, возможно, это новая частица" – активное принятие возможности) или отвергает ошибку ("Нет, это артефакт измерения" – активное отрицание).

Ключевое отличие активного от пассивного: Активное "занятие позиции" предполагает мотивацию из пассивной сферы (конфликт, неопределенность) и не сводится к другим активностям "Я" (экспликации, сравнению, различению, формированию логических связей – §14). Суждение – это акт "придания/отрицания значимости", а не операция с содержанием. "Сложный момент:" Негация (отрицание) – не просто симметричная "качественная" противоположность утверждению (как синий красному). Это вторичный акт "низвержения" ("Niederschlagen") ранее установленной или намечавшейся значимости. Гуссерль отмечает парадокс: логика оперирует "утвердительными" суждениями даже об отрицательном ("S есть не-P"), редуцируя отрицание к позитивному содержанию. Однако феноменологически акт отрицания уникален и несводим.

В §15 Гуссерль фокусируется на вопрошании (Fragen) как специфической активной модальности, тесно связанной с сомнением и мотивированной пассивной проблематичностью (дизъюнктивным полем конфликтующих возможностей в восприятии, напр., "Это человек или манекен?"). Вопрошание – это многослойное практическое стремление "Я" преодолеть неопределенность и достичь "субъективно гарантированного" решения (убеждения). Оно:

1. Мотивировано пассивным напряжением (дискордантностью).

2. Является активным ответом "Я" на это напряжение (стремление к единству).

3. Направлено на суждение как цель (ответ "Да" или "Нет" снимает напряжение).

4. Может быть многоуровневым: Простое вопрошание ("А ли это?") стремится к "любому" решению; вопрошание обоснования/истины ("Действительно ли А истинно?") стремится к "окончательному, аподиктически достоверному" решению, проверяя исполнение горизонтных интенций ("Пример:" Ученый не только спрашивает "Подтверждаются ли данные гипотезе H?", но и "Достаточно ли оснований, чтобы считать H "истинной"?", требуя воспроизводимости, проверки альтернатив).

Трудные моменты и разъяснения:

1. Докса (Doxa): Не в негативном смысле "ложного мнения" (Платон), а как фундаментальная "дотеоретическая вера" в бытие мира, лежащая в основе любого опыта. Это гуссерлевская разработка "естественной установки" ("Ideen I"). Пассивные модализации доксы – это колебания этой веры на досознательном уровне.

2. Ноэзис/Ноэма (Noesis/Noema): Ключевая пара понятий феноменологии. Ноэзис – интенциональный "акт" сознания (воспринимание, суждение, сомнение). Ноэма – интенциональный "предмет" (или "смысл" предмета) "как данный" в этом акте. Пассивной конкордантности соответствует ноэма "бытие", активному утверждению – ноэма "значимо/утверждено Я".

3. "Присвоение" (Aneignung): Активное суждение не просто регистрирует данное, а "делает его своим устойчивым достоянием знания". Это превращает преходящее перцептивное "очевидное" в "пребывающее убеждение", включенное в горизонт будущего опыта. Связь с темпоральностью сознания здесь фундаментальна.

4. Сомнение (Zweifel): Гуссерль различает "пассивное" сомнение (как модальность доксы – "восприятие дано сомнительно") и "активное" сомнение как "поведение "Я ("Я сомневаюсь, А ли это"), которое есть заторможенное, незавершенное занятие позиции, колебание между возможностями.

5. Вторичность Отрицания: Утверждение первично устанавливает бытие/значимость. Отрицание – это реакция на "уже имеющуюся" (актуальную или потенциальную) претензию на значимость. Оно вторично по интенциональной структуре (ср. с "приоритетом позитивного" в онтологии Хайдеггера).

6. Вопрошание как Практический Акт: Гуссерль подчеркивает, что вопрошание принадлежит сфере "воления и стремления", а не чистого познания. Оно движимо "неудовлетворенностью" неопределенностью и "желанием" решения ("разум есть одновременно практический разум"). Это сближает логику с прагматикой (хотя Гуссерль сам избегал прагматических выводов).

Философские параллели и источники:

– Кант: Различение рецептивности (чувственность) и спонтанности (рассудок) в Критике чистого разума. Гуссерль радикализирует это, показывая сложную пассивную динамику "внутри" "рецептивности" и специфицируя активность суждения как занятие позиции. Кантовский синтез апперцепции находит аналог в активном "присвоении" значимости.

– Брентано: Учение об интенциональности как отличительном признаке психических феноменов (Психология с эмпирической точки зрения). Гуссерль развивает это в детальную феноменологию интенциональных актов и их коррелятов (ноэзис/ноэма).

– Мерло-Понти: Развил гуссерлевские идеи пассивного синтеза и "доксы" в концепции "телесной схемы" и "договорного" характера восприятия (Феноменология восприятия). Тело как место пассивных синтезов.

– Аналитическая философия: Идея "пропозициональных установок" (Б. Рассел, Дж. Серль) перекликается с гуссерлевскими модальностями веры, сомнения, вопроса как способов данности суждения. Анализ вопрошания у Гуссерля предвосхищает прагматические теории вопросов (напр., в теории речевых актов).

Источники для углубленного изучения:

1. Основные труды Гуссерля:

– "Логические исследования" (1900/1901, особенно V и VI Исследование): Фундамент теории интенциональности, различение акта и содержания, критика психологизма, начало анализа суждения.

– "Идеи к чистой феноменологии и феноменологической философии. Книга I" (1913): Разработка понятий ноэзиса/ноэмы, естественной установки, доксы, пассивного синтеза (§§ 103-116 особенно важны для пассивности).

– "Опыт и суждение. Исследования по генеалогии логики" (1939, посмертно): "Ключевой текст" для понимания пассивных основ логики и активного суждения. Генезис предикативного суждения из допредикативного опыта. Детальный анализ пассивности, ассоциации, типизации, модализаций, занятия позиции. Наиболее прямое развитие идей §14-15.

– "Картезианские размышления" (1931): Сжатое изложение трансцендентальной феноменологии, роль Ego.

– "Кризис европейских наук…" (1936): Поздний анализ жизненного мира (Lebenswelt) как горизонта всякой доксы.

2. Вторичная литература:

– Zahavi, D. "Husserl's Phenomenology" (2003): Отличное введение, ясное объяснение ключевых концепций, включая интенциональность, ноэзис/ноэма, пассивность/активность.

– Sokolowski, R. "Husserlian Meditations: How Words Present Things" (1974): Классический анализ языка и суждения у Гуссерля, связь с феноменологией восприятия.

– Lohmar, D. "Erfahrung und kategoriales Denken. Hume, Kant und Husserl über vorprädikative Erfahrung und prädikative Erkenntnis" (1998): Глубокое исследование допредикативных основ познания и суждения у Гуссерля в сравнении с Юмом и Кантом.

– Bernet, R., Kern, I., Marbach, E. "An Introduction to Husserlian Phenomenology" (1993): Комплексное введение, хорошие разделы по интенциональности и временности.

– Mohanty, J. N. "Husserl's Theory of Meaning" (1964) и "The Concept of Intentionality" (1972): Фундаментальные работы по интенциональности и смыслу.

– Cobb-Stevens, R. "Husserl and Analytic Philosophy" (1990): Для понимания связей с аналитической традицией, особенно по проблемам суждения и значения.

– Steinbock, A. J. "Home and Beyond: Generative Phenomenology after Husserl" (1995): Рассматривает развитие идей пассивности и генетической феноменологии после Гуссерля.

Этот обзор раскрывает гуссерлевский проект обоснования логики и познания в феноменологии сознания, показывая, как высшие акты разума (суждение, вопрос) укоренены в низших пассивных синтезах восприятия и как активное "Я" откликается на вызовы, брошенные самой материей опыта, занимая позиции и устанавливая значимость, формируя тем самым мир нашего знания и убеждений.

Раздел 2: Очевидность (Evidence). Глава 1: Структура исполнения (Fulfillment).

§16. Исполнение: Синтезы пустой презентации и соответствующей интуиции.

Особо следуя нашему интересу к прояснению познания, то есть сосредоточиваясь преимущественно на функции познания внутри чистой субъективности, мы до нашего перерыва приобрели упорядоченный ряд систематических инсайтов. В конце [лекции] мы занимались рудиментами, самыми базовыми элементами теории суждения. Предпринимая систематическое исследование восприятий, мы обнаружили модус верования (belief), пассивной доксы (doxa), и обратили внимание на модализации верования. Естественно, продемонстрированное здесь mutatis mutandis отражается в каждом модусе интуиции и, соответственно, в воспоминании, которое само по себе характеризуется как как бы повторное-восприятие. Затем мы противопоставили этим доксическим событиям, происходящим в пассивной сфере, функции высших сужденческих активностей, которые в них фундированы. Благодаря этому мы обрели первоначальное, конкретное понимание противоположности между, с одной стороны, пассивным и опытным осуществлением (accomplishment) и, с другой стороны, спонтанным осуществлением мышления, осуществлением Эго, которое в строгом смысле выносит суждения, принимает решения и активно присваивает и утверждает свое познавательное приобретение.

Мы теперь обратимся к изучению особых характеристик и осуществлений сферы суждения, имеющих особую важность для логики, – характеристик и осуществлений, которые мы уже встречаем в сфере пассивности или простой рецептивности. Я имею в виду функции исполняющего подтверждения/подтверждения (fulfilling confirmation/corroboration). Это особые синтетические функции, которые мы встречали гораздо раньше, но тогда были не в состоянии достаточно прояснить их отношение к другим синтезам. Проводя наш анализ восприятия, мы должны были указать на его синтетический характер как на нечто фундаментальное. Восприятие есть процесс течения от фазы к фазе; каждая из фаз сама по себе есть восприятие, но эти фазы непрерывно гармонизируются в единстве синтеза, в единстве сознания одного и того же воспринимаемого объекта, который здесь изначально конституируется. В каждой фазе мы имеем первоначальное впечатление (primordial impression), ретенцию (retention) и протенцию (protention), и единство возникает в этом продвижении благодаря тому, что протенция каждой фазы исполняется через первоначальное впечатление непрерывно смежной с ней фазы. Рассматриваемое конкретно, как процесс, перцептивное переживание (lived-experience) непрерывно исполняется, и именно поэтому оно есть единство непрерывной конкордантности (concordance). Когда эта конкордантность нарушается, что вполне возможно, происходит модализация, и у нас больше нет восприятия в нормальном смысле, то есть мы больше не являемся непрерывно сознающими единый воспринимаемый объект как нечто, существующее в прямолинейной манере.

Мы также говорим об исполнении в других отношениях внутри сферы простых презентаций, к которой мы теперь себя ограничиваем, внутри простой рецептивности. Итак, относительно всех ожиданий, возникающих как особые презентации в презентирующей жизни. Мы ожидаем, что что-то произойдет – и вот сама эта вещь происходит, подтверждая ожидание в самом изначальном подтверждении ратифицирующего восприятия. Нас интересует такое изначальное подтверждение, в котором презентирующая интенция исполняется в синтезе интендированного объекта и самого соответствующего объекта; мы также можем сказать, что мы предпринимаем первоначальное изучение природы очевидности (evidence). Сделать презентацию для нас очевидной – значит привести ее к изначально исполняющему подтверждению. Таким образом, речь идет не о произвольном синтезе идентификации; скорее, это касается синтеза несамоданной (not self-giving) презентации с самоданной (self-giving) презентацией.

Естественно, мы берем за основу этих презентаций сначала модус достоверности и позициональности (positionality). С самого начала мы видим, что важное различие между пустыми и полными, или интуитивными, презентациями – различие, с которым мы знакомы, – особенно становится проблемой для синтезов подтверждения. Конечно, мы знаем, что даже восприятие, в частности, внешнее, трансцендентное восприятие, может происходить в синтезах исполнения – и не только как восприятие, подтверждающее интенцию; скорее, оно может происходить даже как простая интенция, которая исполняется в новых восприятиях. Это происходит, например, когда мы воспринимаем дерево спереди и, желая узнать его лучше, приближаемся к нему и теперь воспринимаем его в новых восприятиях; определяя дерево ближе, мы также имеем исполняющее подтверждение. Между тем, каждое внешнее восприятие содержит свои внутренние и внешние горизонты, независимо от того, в какой степени восприятие имеет характер самоданности; это значит, что оно есть сознание, одновременно указывающее за пределы собственного содержания. В своей полноте оно одновременно указывает в пустоту, которая только теперь передала бы новое восприятие. Самоданность пространственной вещи есть самоданность перспективно являющегося объекта, данного как тот же самый в исполняющем синтезе переплетающихся и переходящих друг в друга явлений. Но это тот же самый объект, который сам является то так, то иначе, являясь в других перспективах, всегда указывая от перспективы к все новым перспективам, в которых один и тот же выставляемый объект непрерывно определяется ближе и все же никогда не определяется окончательно. Ибо мы всегда ожидаем явлений вновь открываемых, пустых горизонтов. Таким образом, где нет горизонта, где нет пустых интенций, там нет и [синтеза] исполнения. Данное (Datum), данное в имманентном восприятии, то есть адекватно данное в каждом Теперь (Now), не допускает поэтому никакого дальнейшего подтверждения относительно этого Теперь. Тем не менее, оно все же происходит как исполнение, поскольку предшествующая перцептивная фаза уже указывает на грядущее. Это исполнение есть исполнение антиципации (anticipation) и является окончательным, абсолютным исполнением, или очевидностью.

Соответственно, теперь может показаться, что единство синтеза исполнения (подтверждающего) характеризовалось бы тем, что пустое сознание (будь то сознание, полностью пустое само по себе, или сознание, неполно насыщенное интуицией) синтетически объединялось бы с соответствующей интуицией, благодаря чему пусто интендированное и интуируемое совпадают в сознании того же самого [объекта], то есть совпадают в идентичности объективного смысла. Однако хотелось бы думать, что исполнение, несомненно, есть приведение к интуиции: подтверждение интендирования, то есть означивания (meaning) объекта, но не обладания самим объектом интуитивно, или обладания им интуитивно, но все же означивания сверх уже интуитивно данного, и теперь перехода к интуиции еще не данного. Но мы увидим, что эта характеристика не сработает, ибо не каждый процесс приведения к интуиции, то есть не каждое исполнение, является подтверждающим.

Фундаментально важно различать возможные здесь синтезы, относящиеся к интуициям и пустым презентациям, и характеризовать их более подробно. Возможные синтезы определяются по своему феноменологическому характеру типами фундирующих их интуиций и пустых презентаций. Обратно, можно впервые осознать различные виды фундирующих презентаций в различных операциях тесно связанных презентаций внутри синтеза и в различном характере, который синтез принимает в этих случаях. Без различения различных возможных синтезов можно легко упустить различия внутри интуиций и внутри пустых презентаций, которые здесь могут возникать.

§17. Описание возможных типов интуиции.

Проследим этот вопрос глубже, отправляясь сначала от общего различия между интуитивной презентацией и пустой презентацией. Интуитивная презентация, со своей стороны, имеет различные модусы. Восприятие есть изначальный модус интуитивности (как всегда, понимаемый как доксическая позициональность). Ему противопоставляется модус презентификации (presentification), который при ближайшем рассмотрении также имеет различные формы. Изучая интуитивное воспоминание, мы узнали, что воспоминание само по себе проявляется как презентификация восприятия, то есть что оно структурировано не так просто, как восприятие. Это актуальное переживание (lived-experience), которое само не есть восприятие: вместо этого оно презентифицирует восприятие во временном модусе прошлого восприятия и именно тем самым презентифицирует свой прежний перцептивный объект как бывшее. Любой другой вид презентификации имеет схожую структуру. Таким образом, существуют интуитивные презентации настоящего, которые, конечно, не являются восприятиями этого настоящего, но суть его презентификации: например, когда мы делаем интуитивно присутствующей оборотную сторону вещи, более или менее знакомой из предыдущего восприятия, или когда мы делаем интуитивно присутствующим со-присутствие других вещей, как когда мы интуитивно презентифицируем Фонтан Бертольда. Здесь мы не просто презентируем его как вчера увиденный фонтан в его простой прошлости, но презентируем его как сейчас и как актуальный, подобно интуициям, которые мы имеем здесь и сейчас внешних входов и вестибюля и т.д. Конечно, память о прошлом играет здесь свою роль – действительно, вестибюль изначально появляется в текущей интуиции как воспоминание – но прошлое простирается неизменным в будущее в модусе объекта для сознания. Это будущее исходит из репродуцированного прошлого и делает это таким образом, что это будущее одновременно является со-присутствующим относительно нашего текущего перцептивного настоя, к которому принадлежат эти вещи здесь в нашем текущем перцептивном поле.

Более того, у нас также есть интуитивные презентификации грядущего из будущего, то есть интуитивные ожидания. Собственное последующему, тому, что произойдет завтра, будущностное как бытие-в-антиципации или ожидаемое нами есть то, что мы предвидим (fore-see) как будущностную длительность, например, длительностный характер этой лекционной аудитории, университета, улицы, города и т.д. Соответственно, мы имеем сознание чего-то будущностного в интуитивной презентации. Очевидно, ожидания не всегда таковы, лишь непрерывно простирая перцептивный момент в будущее. Нечто неизвестное, нечто единичное, никогда не испытанное также может быть предвидено, подобно событию, которое действительно ожидается, но все же является единично новым, событию, которое соответственно ожидается как полностью определенное, как в случае периодического повторения, или как более или менее неопределенное, что чаще и бывает.

В предыдущей лекции мы сосредоточились на грандиозной новой теме. На уровне пассивности она касалась грандиозной проблемы делания очевидным (making evident) или подтверждения (confirmation), а также тесно связанных проблем простой ратификации (ratification) и подтверждения (corroboration) на уровне пассивности. Проблема очевидности привела нас обратно к отличительным синтезам совпадения (coinciding), образующим тождества, а именно к таким синтезам, в которых интуиции и пустые презентации (или интуиции и интуиции) синтетически объединены, но при этом пустые презентации и их исполнение снова играют существенную роль. Это происходит постольку, поскольку интуиция, с одной стороны, приводит в игру пустые горизонтные интенции, а интуиция, с другой стороны, предоставляет соответствующую полноту (fullness) для этих пустых горизонтных интенций.

Логика, которая оставляла бы темным осуществление делания очевидным внутри самой логики, оставалась бы безнадежно неясной. Но если не отказываться от этой центральной проблемы, то первостепенной задачей становится прояснение фундирующего уровня пассивных синтезов "верификации" (verification), лежащих в основе всякой активной верификации. Однако для этого необходимо получить более глубокие инсайты в структуры интуиций и пустых презентаций, которые могут здесь функционировать. Всеобщее значение, которое мы неоднократно подчеркивали, значение, которым все эти типы сознания обладают для целостности трансцендентальной жизни как сознания-целого, ведет нас к анализам, которые вовсе не являются лишь специальной проблемой логики, сколь бы важна последняя ни была. Мы будем приведены к инсайтам в наиболее универсальные закономерности сущностей (essences), в наиболее универсальные закономерности структуры, касающиеся единства трансцендентальной внутренней жизни, но также и в наиболее универсальные закономерности генезиса (genesis).

В последней лекции мы отправлялись от дескриптивного рассмотрения типов интуиции, которые могут функционировать в синтезах подтверждения. Это были либо восприятия, либо презентификации; презентификации были либо воспоминаниями о прошлом, как когда презентируется прошлое переживание, либо воспоминаниями о настоящем, как интуитивные презентации со-присутствующего, например, прихожей этой комнаты, или со-присутствия чужой душевной жизни, данной перцептивно вместе с чужим живым телом (lived-body); или, наконец, это были воспоминания о будущем, интуитивные презентации ожидаемого будущего.

Действительно, там нам пришло в голову, что в восприятии мы все же "горизонтально" со-сознаем прошлое и будущее. Но мы сознаем их пусто, хотя они могут быть впоследствии экспонированы интуитивным образом. Подобным же образом в случае воспоминания: В каждом воспоминании не только есть прошлое, которое может быть прослежено вспять посредством воспоминания, и будущее, но также есть отношение к актуальному настоящему, к будущему через восприятие и, следовательно, к его актуальному будущему. Наконец, даже ожидание не изолировано и не лишено отношения к актуальному настоящему и к прошлому ожидаемого. Во всем этом мы находим внутренние структурные переплетения. Мы скоро увидим, что недостаточно просто сопоставить как типы восприятия, воспоминания о прошлом, воспоминания о настоящем и воспоминания о будущем и описать их совершенно общим образом согласно ноэматическому (noematic) характеру их объектоподобных образований. Или что мы не можем удовлетвориться общим феноменологическим впечатлением и очевидными различиями между всеми типами. Только когда мы поймем их в их структурной взаимосвязанности, мы сможем также понять, как они функционируют в синтетической взаимосвязанности, включая здесь, как и как они могут функционировать как подтверждающие или подтверждаемые.

Это справедливо не только для типов интуиций, но аналогично и для другой стороны, для стороны пустых презентаций.

§18. Описание возможных типов пустой презентации.

Существуют пустые презентации всех возможных объектов во всех субъективных модусах внутренней данности; другими словами, каждому модусу интуиции соответствует возможный модус пустой презентации. То, что мы относим соответствующие пустые презентации и интуиции к одному и тому же [объекту], означает, что через синтез они достигают совпадения относительно объекта.

Фактически, мы вообще не смогли бы говорить о пустых презентациях и приписывать им характер отнесенности к объекту, если бы не принадлежало существенным образом каждой пустой презентации то, что она допускает, так сказать, раскрытие, прояснение, манифестацию своего объектоподобного характера, т.е. что она может вступить в синтез с соответствующей интуицией. Приводя к интуиции пусто означенное там, синтез позволяет нам впервые осознать, что там нечто презентировано пустым образом. Мы можем без колебаний сказать, что неинтуитивные презентации называются презентациями лишь в несобственном смысле; подлинно говоря, они нам ничего фактически не презентируют, в них не конституируется объективный смысл; в них ничего не выстраивается как бытие того или иного содержания через актуальные интенциональные структуры так, чтобы мы могли непрерывно приобретать о нем знание. То, что подлинно презентировано нам, есть то, что интуировано изначальным образом: То, что конституировано перцептивно в его самости (ipseity) и в его чертах, в его различных аспектах и т.д., приходит к нашему изначальному знанию. Но тогда это также верно и для квази-воспринятого, того, что интуитивно презентировано нам в презентификационном модусе интуиции, того, что происходит перед нашим внутренним взором шаг за шагом, репродуктивно или в интуитивной антиципации грядущего. Ничего не происходит подлинно в пустой презентации, объективный смысл не конституируется подлинно. И все же мы говорим, что она презентирует то или это, то есть что я сознаю то или это. Однако в этом случае мы всегда можем поместить это "нечто", данное сознанию, рядом с интуицией его; в синтезе мы обретаем сознание-очевидности (evidence-consciousness), сознание, что точно то же самое [объект], что было пусто означено, присутствует в интуиции подлинным образом, как тот же самый [объект] актуально презентированный.

Естественно, каждой интуиции соответствует пустая презентация, поскольку интуиция никогда не исчезает бесследно после своего завершения. Мы "все еще" сознаем то, что она интуировала, теперь неинтуитивным образом; правда, в конце концов она угасает в общей, недифференцированной пустоте. Каждая такая пустая презентация есть ретенция, и то, что она необходимо связывается с прошлыми интенциями, характеризует фундаментальный закон пассивного генезиса. Как мы знаем, этот закон простирается дальше выраженного здесь, в той мере, в какой он уже играет неустанную роль во внутреннем становлении каждой самой интуиции. Это, несомненно, первый аспект фундаментальной закономерности конституции изначального сознания времени: что каждое переживание, говоря наиболее фундаментально, каждая Теперь-фаза, возникающая первоначально-импрессиональным образом, по существенной необходимости непрерывно модифицируется в ретенции, и эта [ретенционно модифицированная Теперь-фаза] продолжается далее не менее таким образом. То, что справедливо для фаз, справедливо затем для протяженностей, для самих конкретных переживаний. Если ничего нового не происходит первоначально-импрессионально, то интуиция как таковая прошла, что означает, что она полностью перешла в живую ретенцию. Объекты, находящиеся в такой ретенции, раскрываются через процесс приведения [их] к интуиции; этот процесс приведения к интуиции связан с ретенцией согласно существенно закономерной возможности, но не необходимости. Другими словами, они раскрываются в синтетическом переходе к соответствующей интуиции в сознании их: Это, очевидно, синтез подтверждения.

Но теперь следует сказать, что не все пустые презентации имеют одну и ту же природу и функцию; в частности, не все они имеют ту же природу, что ретенции, а именно природу, которую мы находим в изначальном генезисе временного потока, благодаря чему как ретенции [эти пустые презентации] связаны с любым видом интуиции, с любым видом презентации (таким образом, даже с любым видом ретенции); и как мы показали, [это справедливо] не только in concreto, но и в структурной целостности каждой самой интуиции, которая (как и всякое переживание вообще) может быть только в процессе временеконституирующего становления. Относительно учения об этом изначальном генезисе нам приходилось говорить не только о ретенциях, но и о протенциях. В нашем анализе восприятия, который в этом отношении был анализом временных модусов данности, мы уже наблюдали и затрагивали существенно новую роль протенций по сравнению с ролью ретенций. Рубрика "протенция" обозначает второй аспект генетической изначальной закономерности, строго управляющей жизнью сознания как временеконституирующего единого потока. Подобно тому, как к каждому импрессиональному настоящему неизменно присоединяется ретенциональный горизонт прошлого, к импрессиональному настоящему не менее неизменно присоединяется протенциональный горизонт будущего. Подобно тому, как можно раскрыть ретенциональный горизонт, так же можно экспонировать и протенциональный горизонт. Подобно тому, как прошлое впервые ясно экспонируется как таковое через интуитивное воспоминание, а именно как только-что-бывшее, так и конститутивное осуществление протенции экспонируется как вот-вот-должное-прибыть, как становление изначально сознающим будущего.

Все это нам знакомо. Но когда мы делаем следующий вопрос фокусом нашего внимания, мы приходим к чему-то новому: являются ли две пустые презентации как пустые презентации по существу гомогенными, и осуществляют ли они различно характеризованные конститутивные осуществления (прошлое – будущее), например, только через различно регулируемый порядок функционирования или лишь через внутреннюю сложность. С другой стороны, выражения уже кое-что говорят нам, выражения, которые мы должны были выбрать, дифференцируя их, путем интуитивного погружения в обе ситуации. Несмотря на свою чистую пассивность, мы говорили о протенции как об ожидании (expectation), и с красочным образом настоящего, встречающего будущее с распростертыми объятиями. Соответственно, мы уже говорим таким образом в чистой пассивности, что значит даже до [активного] схватывания и рассматривания перцептивного объекта. Мы не использовали такие выражения и не могли использовать такие выражения по отношению к ретенции. В связи с этим существует различие в том, как функционируют ретенция и протенция в внимательном восприятии, когда мы принимаем к сведению [нечто] и схватываем его. Мы внимательно направлены, чисто и просто, на настоящий объект, на все новое Теперь, возникающее как исполняющее ожидание; и в нем и через него, направлены далее на приближающийся объект. Внимательное восприятие следует протенциональной непрерывности. Направленность-вперед (directedness-ahead), уже лежащая в самом пассивном восприятии, становится явной (patent) во внимательном восприятии. С другой стороны, однако, в ретенциональной непрерывности нет направленности; нет направленности, которая следовала бы по следу все дальше оттесняемых прошлых. Здесь можно возразить, что мы, конечно, можем также бросить оглядывающийся взгляд назад, к прошлым. Хотя это может быть верно, вскоре становится ясно, что в двух случаях существует огромная разница, и что мы должны четко различать направленность эгойческого взора (egoic regard) и направленность в самом восприятии, которая уже происходит до схватывающего взора. В одном случае эгойческий взор следует направленности в самом восприятии, в другом – нет.

Чтобы прояснить все это, нам будет полезно сначала выйти за пределы протенций как интенций ожидания и привлечь другие пустые презентации, структурно родственные им и в то же время отличные от всех простых ретенций. Мы имеем в виду делание со-присутствующим (making co-present), воспоминания о настоящем как формы интуитивных презентаций, наряду с воспоминаниями о прошлом и воспоминаниями о будущем. Отметим повсеместно, что эти интуитивные воспоминания не возникают, например, первыми в генезисе; напротив, соответствующие пустые презентации по существу более ранние. Таким образом, соответствующие интуиции возникают впервые через мотивации пробуждения (awakening), уже внутри восприятия (где пустая ретенция и протенция необходимо связываются с первоначальным впечатлением, и подобно тому, где конкретная пустая ретенция или даже возможно пустое ожидание будущего для нового восприятия связываются со всем ходом восприятия).

Если мы теперь рассмотрим генетически более изначальные модусы делания со-присутствующим, то встает вопрос, например, для каждого перцептивного объекта, о его целостных горизонтах, которые его конституируют, горизонтах, принадлежащих ему непосредственно.

В предыдущей лекции мы указали на весь объем пустых презентаций, разделяющих общую структуру с протенциями и антиципаторными презентациями. Сюда принадлежат все пробужденные горизонтные интенции в конкретной связи возможной интуиции, например, когда мы по случаю становимся сознательными некоторых элементов окружающей вещной-мира (который не воспринимается) как со-присутствующих через особые пустые презентации. Мы распознаем эту особенность относительно всех таких презентаций: что они существуют с другими презентациями в синтетической связи особого рода, а именно в синтетической связи, лежащей полностью вне рода идентифицирующих синтезов или синтезов совпадения. В нашем примере пробужденного со-присутствия прихожей, пустая презентация этой прихожей возникает не изолированно; скорее, она возникает в связи с перцептивной презентацией, в которой мы обозреваем видимую комнату, как бы постукивая взглядом в дверь. Связь этой перцептивной презентации с пустой презентацией есть "синтетическая", что означает, что производится единство сознания, осуществляющее новое конститутивное осуществление, благодаря которому оба объектоподобных образования получают ноэматически особые характеры единства. Точнее, перцептивная презентация, то, что является перцептивно так или иначе, указывает на пусто презентированный объект как на нечто, принадлежащее ему вследствие этого. В восприятии возникает направленный луч и проходит чисто через пустую презентацию к презентированному в ней. С генетической перспективы мы также с основанием говорим, что восприятие пробудило презентацию, но пробуждение означает как раз возникновение синтеза направленности, в котором одна презентация "направлена на" и в котором противоположная презентация соответственно направлена в себе, или в котором одна презентация характеризуется как terminus a quo, другая как terminus ad quem.

Рассмотрим теперь такие синтезы сознания совершенно общим образом, синтезы, имеющие по существу тот же характер. Это не синтезы, которые Эго активно установило; скорее, это синтезы, произведенные в чистой пассивности и которые тем не менее могут затем производиться, когда вступающие в связь друг с другом особые переживания возникли из активности Эго. Если с самого начала мы останемся сосредоточенными наиболее просто на области, которая уже имеет наш исключительный интерес теперь, области пассивных презентаций как материала для пассивно возникающих синтезов, то мы будем иметь дело вообще с такими синтезами, в которых презентация указывает за пределы себя на другую презентацию. Последняя тем самым обретает новый внутренний характер, которого она иначе не могла бы иметь. Это характер специфической "интенции", то есть телеологической направленности (directedness), бытия-интендированным, означенности (meantness), или, говоря корректирующе, презентирование есть не просто общее презентирующее сознание своего объекта, но скорее в себе направлено к своему объекту.

В этом описании есть опасность лишь постольку, поскольку речь идет не о тех очень распространенных значениях слов "означивать" (to mean), "быть направленным на" (to be directed toward), "интендировать" (to intend), которые отсылают к Эго и его актам, благодаря чему Эго, и в совершенно ином смысле, есть излучающая точка направленности, направленности на объект. За неимением имеющихся в нашем распоряжении терминов мы прибегаем к приложению "пассивная", пассивная интенция. И отныне мы будем говорить только о пассивно интендирующих презентациях. Вначале мы также хотим назвать синтез, в котором возникает эта интенция: ассоциативный синтез (associative synthesis). Мы пока воздержимся от того, что эта ассоциация имеет общего с той ассоциацией, свойственной натуралистическому психологу и эмпирической психологии; подобным же образом, мы отложим пока любое дальнейшее углубление в общее учение об ассоциации как одной из важнейших и совершенно универсальных функционирующих форм пассивного генезиса. Изложенного нами достаточно, чтобы резко отграничить класс пустых презентаций как "интендирующих", как специфически направленных на свои объекты в модусе интенции. Это значит, что они пребывают в ассоциативном синтезе, и что в нем они обрели свою ориентированную структуру от контр-презентаций, функционирующих как пробуждающие – смотрим ли мы, кстати, на эту синтетическую связь или нет.

Теперь мы уже сказали, что не все презентации интендируют объект, и, возвращаясь к нашей особой теме, мы теперь указываем на тот факт, что все ретенции, возникающие изначально во времени-сознании, таковы, совершенно в отличие от всех протенций. Действительно, даже ретенции, возникающие изначально, синтетически сцеплены друг с другом и с первоначальным впечатлением, но этот синтез, свойственный изначальному сознанию времени, не есть синтез ассоциации; ретенции возникают не через ассоциативное пробуждение, направленное назад от впечатления, и, таким образом, они не имеют в себе направленности, излучающейся оттуда к пусто презентированному прошлому. Поэтому было феноменологически некорректно, когда Брентано охарактеризовал регулируемую связь ретенций с впечатлениями как изначальную ассоциацию. Говорить так можно было бы лишь в том случае, если использовать слово "ассоциация" совершенно поверхностно и легкомысленно для любой связи презентаций с презентациями, безотносительно к тому, какого они рода и как они изначально возникают. Ассоциация действует лишь на протенциональном пути изначальной темпоральной конституции, и также функционирует там как пробуждение, как мы знаем, постоянный ретенциональный путь. Соответственно, проходя протенциональный путь, мы имеем направленные презентации, интендирующие презентации в восприятии (в частности, в чистой пассивности), а именно ожидания.

Я сказал, что ретенции, как они возникают в своей изначальности, не имеют интенционального характера. Это не исключает, что при определенных обстоятельствах и по-своему они могут позже принять этот интенциональный характер. Таким образом, мы не должны позволять себе смущаться тем фактом, что мы изредка сталкиваемся с направленными ретенциями, как в тех случаях, когда Эго направляет свой эгойческий взор на что-то удержанное. Ибо справедливо вообще, что презентированное, на которое Эго направляет свой взор – воспринятое, вспомненное, даже удержанное – должно уже в себе быть интенциональным, то есть должно уже в своем пассивном содержании иметь направленность на свой объект. Теперь, как ретенция получает эту ориентированную структуру? Посредством последующей ассоциации, конечно. В нормальном случае восприятия, например, в перцептивном ходе мелодии, только что прозвучавшая тональная фраза напоминает нам об одной из предыдущих тональных фраз, которые мы все еще удерживаем ретенционально в сознании; она указывает назад на нее. Таким образом, ассоциативное пробуждение исходит из настоящего к ретенциональному прошлому, которое уже возникло изначально до этой ассоциации и угасает. Естественно, рассматриваемая ретенция теперь обрела ориентированную структуру. Подобным образом, из сферы забытого, которое, по-видимому, стало ничем, из далекого горизонта, в который все ретенции в конце концов погружаются, одна из закоснелых, неживых ретенций, уже не выделяющихся (in relief), может быть, так сказать, вновь пробуждена; в этом случае она изначально принимает и должна принять форму пустой ретенции, которая выделяется. Пробуждение происходит от какого-либо актуального представления через ассоциацию. Таким образом, с самого начала каждая закоснелая ретенция, возникающая таким образом, имеет характер пассивной интенции. Вспоминаемое прошлое вспоминается посредством указывания назад, и это аналогично указыванию-вперед на грядущее, что свойственно всякому воспоминанию о будущем, ожиданию. С другой стороны, сказав это, мы должны, однако, сохранять различие между простыми ретенциями до ассоциации и соответствующей им интенциональной формой ретенций.

Аналитический обзор текста Гуссерля: "Исполнение: Синтезы пустой презентации и соответствующей интуиции".

Текст представляет собой углубление в сердцевину феноменологической теории познания Гуссерля, фокусируясь на проблеме очевидности (evidence) как основе достоверного знания. Гуссерль исследует, как абстрактные мыслительные акты ("пустые интенции") обретают достоверность через синтез исполнения (Erfüllungssynthese) – соединение с соответствующим им интуитивным данностью (Anschauung). Это исполнение есть акт, где интендированный объект "сам себя показывает" в интуиции (например, ожидание удара грома исполняется при реальном восприятии грома). Здесь Гуссерль развивает свою критику натурализма и психологизма в логике: очевидность – не психологическое чувство, а интенциональное достижение в потоке сознания.

Трудные моменты и их объяснение:

1. Пустая презентация (Leere Vorstellung) vs. Интуитивная презентация (Intuitive Vorstellung):

Пустая: Мысль о предмете без его непосредственного присутствия (например, мысль о яблоке в соседней комнате). Это "означивание" (Meinen) объекта без его чувственной полноты (Fülle). Значение здесь есть, но оно не "исполнено". Пример из наук: Гипотеза в науке (например, предсказание существования частицы) – пустая интенция до экспериментального подтверждения.

Интуитивная: Непосредственное присутствие предмета в сознании: восприятие (оригинарная данность), воспоминание, фантазия (неоригинарная, но интуитивная данность). Пример: Непосредственное наблюдение частицы в детекторе (восприятие) исполняет предшествующую гипотезу. Гуссерль подчеркивает, что только интуиция подлинно "конституирует" объективный смысл (§18).

2. Синтез исполнения (Erfüllungssynthese): Ключевой акт, где пустая интенция (напр., ожидание) встречается и идентифицируется с соответствующей интуицией (напр., восприятием ожидаемого). Это не просто совпадение, а синтез идентификации, где интенциональный объект обретает полноту и достоверность. Это и есть очевидность в ее простейшей форме. Пример: Узнавание знакомого лица в толпе – пустой образ (память) синтезируется с актуальным восприятием. Связь с другими философами: Кант ("Критика чистого разума") говорил о синтезах рассудка, но Гуссерль смещает фокус на до-предикативный, интенциональный синтез в самом восприятии и времени.

3. Роль горизонтов (Horizonte) и пассивности: Каждое восприятие (даже адекватное имманентное, §16) имеет внутренние и внешние горизонты – соприсутствующие, но не актуально данные аспекты объекта (напр., тыльная сторона видимой чашки) или его окружения (комната за дверью). Эти горизонты суть пустые интенции, которые могут быть исполнены при изменении перспективы или движении. Гуссерль показывает, что исполнение возможно только там, где есть горизонты, то есть пустоты, требующие заполнения. Пример из наук: Научная модель всегда содержит "горизонты" – области неполноты или допущения, которые могут быть проверены (исполнены) дальнейшими экспериментами или наблюдениями.

4. Темпоральность и генетическая пассивность (§16-18): Гуссерль углубляет анализ, показывая, что структура исполнения коренится в изначальной временной структуре сознания (первоначальное впечатление – ретенция – протенция).

Ретенция (Retention): Непосредственное удержание только что прошедшей фазы сознания (не память!). Пример: Услышав ноту мелодии, мы ретенционально удерживаем предыдущую, воспринимая мелодию как целое.

Протенция (Protention): Предвосхищение, ожидание немедленно грядущего. Пример: При слушании мелодии мы протенционально ожидаем разрешения аккорда.

Исполнение во времени: В потоке восприятия протенция каждой фазы (ожидание следующего "теперь") исполняется первоначальным впечатлением наступающей фазы. Это создает конкордантность (согласованность) опыта. Разрыв конкордантности (напр., неожиданный звук) ведет к модализации (сомнению, удивлению). Гуссерль подчеркивает фундаментальное различие между ретенцией и протенцией (§18): Протенция изначально интенциональна ("ожидание"), пассивно направлена вперед, в то время как исходная ретенция – это просто удержание уходящего, без направленной интенции. Связь с другими философами: Бергсон ("Материя и память") также подчеркивал роль длительности, но Гуссерль дает строгий феноменологический анализ ее структуры. Брентано ошибочно, по Гуссерлю, сводил связь впечатления и ретенции к "первоначальной ассоциации", не видя их радикальной феноменологической разницы и специфики протенции.

5. Ассоциация как пассивный синтез (§18): Гуссерль переосмысливает понятие ассоциации. Это не механическая связь идей (как у Юма), а пассивный интенциональный синтез, возникающий в потоке сознания. Одна презентация (напр., вид двери) пробуждает (weckt) другую, связанную с ней пустую презентацию (напр., образ прихожей за дверью) и указывает на нее. Это создает "направленный луч" сознания от данного к сопредставленному. Так рождаются пассивные интенции. Пример: Запах выпечки ассоциативно пробуждает образ булочной и направляет мысль к ней. Связь с другими философами: Критика Гуссерлем натуралистической (Юм) и психологистической трактовки ассоциации является стержнем его аргумента против психологизма в логике ("Логические исследования", Пролегомены).

6. Уровни очевидности и логика: Гуссерль настаивает, что логика, игнорирующая пассивные синтезы исполнения и подтверждения (коренящиеся в восприятии, времени и ассоциации) как основу активных суждений и верификаций, останется "безнадежно неясной". Истина логических суждений фундирована в до-предикативной очевидности жизненного мира (Lebenswelt). Связь с другими философами: Это предвосхищает поздние работы Гуссерля ("Кризис европейских наук") и влияет на Хайдеггера ("Бытие и время") с его анализом до-теоретического понимания бытия. Витгенштейн ("О достоверности") также исследовал до-пропозициональные "твердыни" нашего знания, хотя и в ином ключе.

Значение текста: Данный фрагмент демонстрирует зрелость феноменологического метода Гуссерля. Он связывает логику, теорию познания и онтологию через тщательный анализ интенциональности, показывая, как смысл и истина конституируются в сложной динамике пассивных (временных, ассоциативных, горизонтных) и активных (сужденческих) синтезов сознания. Понятия исполнения, очевидности, горизонта, ретенции/протенции и пассивной ассоциации становятся ключевыми инструментами для понимания не только познания, но и самого бытия в мире.

Источники для углубленного изучения:

1. Основные работы Гуссерля:

– "Логические исследования" (1900/1901, особенно V и VI Исследования): Истоки теории интенциональности, значения, исполнения и категориальной интуиции. Критика психологизма.

– "Идеи к чистой феноменологии и феноменологической философии. Книга I" (1913): Систематическое изложение феноменологического метода, интенциональности, ноэзиса/ноэмы, эпохе.

– "Формальная и трансцендентальная логика" (1929): Глубокий анализ связи логики и трансцендентальной субъективности, роли очевидности.

– "Опыт и суждение: Исследование по генеалогии логики" (опубл. 1939, ред. Л. Ландгребе): Классический текст, детально разрабатывающий темы пассивных синтезов, доксы, горизонта, предикативного суждения на основе предшествующего до-предикативного опыта. Наиболее прямое продолжение идей анализируемого текста.

– "Картезианские размышления" (1931): Сжатое изложение ключевых идей, включая интенциональность, эго, интерсубъективность.

2. Критический контекст и развитие:

– Брентано, Ф.: "Психология с эмпирической точки зрения" (1874): Учение об интенциональности как отличительном признаке психических феноменов, которое Гуссерль радикально переосмыслил.

– Кант, И.: "Критика чистого разума" (1781/1787): Трансцендентальная философия, синтез, роль созерцания (Anschauung) и рассудка. Гуссерль ведет диалог/полемику с Кантом.

– Хайдеггер, М.: "Бытие и время" (1927): Фундаментальная онтология, глубоко перерабатывающая гуссерлевскую феноменологию, смещая фокус на бытие-в-мире (In-der-Welt-sein) и временность (Zeitlichkeit).

– Мерло-Понти, М.: "Феноменология восприятия" (1945): Развитие феноменологии восприятия, телесности, "интенциональной дуги", во многом опираясь и критикуя Гуссерля.

– Сартр, Ж.-П.: "Бытие и ничто" (1943): Экзистенциалистское прочтение феноменологии, теория воображения, свободы.

3. Введение и комментарии:

– Моран, Д.: "Введение в феноменологию" (Moran, D. "Introduction to Phenomenology") – Одно из лучших современных введений.

– Захави, Д.: "Феноменология: Основы" (Zahavi, D. "Husserl's Phenomenology") / "Самость и инаковость: Философские исследования" (Zahavi, D. "Self and Other: Exploring Subjectivity, Empathy, and Shame") – Ясное изложение ключевых идей Гуссерля, включая интенциональность, время, интерсубъективность.

– Соколов, В.В.: "Феноменологическая философия науки: Критический анализ" – Содержит детальный анализ гуссерлевского понятия очевидности в контексте науки.

– Молчанов, В.И.: "Феноменология и онтология: Опыт интерпретации ранней философии Эдмунда Гуссерля" – Глубокий анализ связи феноменологии и онтологии у Гуссерля.

– Шпигельберг, Г.: "Феноменологическое движение: Историческое введение" (Spiegelberg, H. "The Phenomenological Movement: A Historical Introduction") – Классический исторический обзор.

Глава 2: Пассивные и активные интенции и формы их подтверждения и удостоверения.

§19. Представление-картина, прояснение и подтверждение в синтезах приведения к интуиции.