Читать онлайн Книга нелепого Феникса. Исповедь жизненавта бесплатно

Глава 1. Поступь памяти

Я стоял на краю пропасти, которой резко заканчивался высокий скалистый гребень. Стоял спиной к его пологой, сумрачной, северо-западной стороне, поросшей огромными вековыми соснами, богатого рыже-золотистого оттенка.

Передо мной открывалась панорама головокружительного, живописного трёхсот-метрового обрыва, выходящего на солнечный юго-восток, где гребень резко менял природную зону лесов на плотно заросший каким-то низкорослым кустарником горный ландшафт с проплешинами жёлто-серой чистой породы.

Под ногами петляла красавица-река, дающая жизнь, ритм, кров и путь, миллиардам живых существ. Сама оставаясь в тени своей «неживой» для материалистического взгляда сути.

Я, не мигая, смотрел сверху вниз, на всю эту непостижимую красоту, одновременно созерцая сам себя изнутри, в этом, бесконечном, и казалось, понятном только мне, танце Шивы.

Неожиданно этот танец распался под финальный аккорд. Само течение времени для меня остановилось. Я совсем перестал его ощущать.

Красивая чёрная бабочка, только что севшая на маленький горный сиреневый цветок, перестала хлопать крыльями. Ветер стих на мгновение.

Лес за спиной перестал поскрипывать и «вздыхать».

Казалось весь этот «аттракцион» жизни со скрипом остановился, приглашая меня на выход.

И я наклонился, чтобы сделать шаг…

Мигнул тихий проблеск золотистого солнечного луча только что было перекрытого облаками. Словно маленький переключатель судьбы.

И в это мгновение всё ожило снова. Ветер с огромной силой захлестал меня по лицу, как будто бы, пытаясь разбудить от сомнамбулического сна. Как лунатика, подошедшего к краю пропасти.

А временами он, казалось, простодушно по-богатырски пытался сдержать меня от опрометчивого поступка, создавая при этом явную, но невидимую воздушную опору прямо передо мной.

Никто ему и не сопротивлялся. Я был расслаблен.

Всё было решено без него. И без него будет исполнено.

Я уже почти чувствовал, что присутствую здесь, в этом мгновении, и всегда одновременно.

К своему удивлению, совсем даже не мандражировал, а спокойно и решительно осматривался вокруг, прикидывая в уме различные варианты задуманного.

При этом, всё ещё опираясь двумя ногами на огромный обломок скалы, с удобной для максимального обзора горизонта плоской площадкой в верхней его части.

Меня никак не покидало ощущение животрепещущего резонанса, с которым петляющая внизу река, и эти старые, низкие, почти отжившие своё горы, соединялись со мной через вероятно воображаемые прочные, светящиеся и пульсирующие нити, идущими прямо через лабиринт вселенского континуума, в самую сердцевину моего тела.

Мне казалось они подсоединялись ко мне по всей вертикальной оси, перпендикулярно позвоночнику, и выглядели, как фигуры Лиссажу на осциллографе, превращаясь, то в светящиеся разными цветами крылья гигантской бабочки, то в змеиные кольца, то в тороидальные фигуры, в виде каких-то безумных пончиков, то ещё во что-то немыслимое. Они расходились и сходились, одновременно с этим раздуваясь, а потом сжимаясь, как будто бы это была кровеносная система самой нашей многострадальной планеты, подключаемая ко мне для переливания…

Уже который раз, здесь, на этом самом месте, мне мерещились эти всполохи энергии, и каждый раз эта пульсация будила во мне казалось самые чистые и безупречные чувства, за все без малого девятнадцать лет, которые я мог воскресить в своей памяти.

Словно только здесь я не был никогда один, словно я был со всем этим миром одним целым. И любил его целиком…

Шаг вперёд…

***

До смотровой площадки от автостоянки было всего около четырёх-пяти километров, которые я сегодня на удивление долго преодолевал.

Казалось сам путь на верх, через этот лес, уже был определённым испытанием…

Тропа виляла, ветвилась, обрывалась, при этом то спускаясь, то поднимаясь. Но кружила она меня нежно и осторожно, словно сама была когда-то протоптана в рамках абсолютно нечеловеческой логики. Когда каждый элемент Вселенной другому элементу совсем не волк, а друг и брат…

«Слабое сопротивление, магия фиговая…», – саркастически подумал я тогда, усмехнувшись, абсолютно не ощущая ни какого подвоха, ни западни.

По сторонам то и дело мне попадались огромные высокие пустотелые пни, угольно-чёрные внутри, вероятно выгоревшие от удара молнии, бившей когда-то в эти живые ещё деревья-великаны с каким-то ожесточённым исступлением. Иногда пни сменяли загадочные проплешины в лесу, на которых росли синхронно искривлённые во внутрь по спирали два рядом стоящих дерева.

А образовавшееся между ними пространство, словно невидимый портал в другое измерение, ощущаемый только по едва колеблющемуся воздуху, вызывал дискомфорт.

Иногда навстречу попадались странные личности, не похожие на туристов, скорее на юродивых, шныряющие по тропе, что-то бормочущие себе под нос, как умалишённые, периодически даже здороваясь со мной, а моментами проходя мимо с немигающими пустыми взорами.

Проехав без малого сотню километров сюда, я надеялся всего-лишь одним своим шагом, в какую-то добрую половину метра вперёд, в бездну, остановить эту нестерпимую жажду познания истины. А скорее даже тайны.

Напиться её вдоволь, хотя бы в последнюю секунду жизни и обрести наконец смысл моего, как я предполагал почти полувекового существования.

А если не получиться, то убежать, скрыться в пучине забвения, от жуткого давящего ощущения, произошедшего когда-то необратимого события, перечеркнувшего мою прежнюю жизнь. Которое я давно силился вспомнить. Но ни как не мог.

Ну, не то чтобы давно. Всего лишь сколько себя помню!

Проблема была в том, что помнил я себя, откровенно говоря, совсем мало…

И обычно это были или какие-то беспорядочные обрывки сновидений. Или какие-то яркие видения-озарения, вспыхнувшие в памяти на доли секунды. Или странные диалоги с кем-то, вынырнувшие на поверхность сознания, и процитированные шёпотом вслух совершенно неосознанно.

А самое странное – редкие навыки, такие как гипноз. Которым, как рассказал мне Анатолий Петрович – главврач в психиатрической клинике, куда меня доставили без памяти, я в первый же день пребывания, находясь в бреду, вогнал в транс всю палату пациентов, проходящих лечение вместе со мной. Заставив их всех сообща медитировать вокруг себя.

Ну и на закуску конечно абсолютно непредсказуемые дежа-вю в совершенно разных местах…

Это было всё, что я смог извлечь из своей больной разорванной памяти.

Только эти крупицы я смог собрать воедино, обработать и записать в толстый чёрный блокнот «молескин».

Я даже не помнил толком момент, когда я осознал себя впервые. Помнил только, что примерно на этом месте меня и нашли, а завтра будет девятнадцать лет назад как.

В каких-то пяти метрах отсюда. Физически целого и невредимого, и полностью голого, если не считать подвеску в виде небольшого обоюдоострого кристалла из горного хрусталя на шее за элемент одежды.

К тому же абсолютно грязного, лежащего в потухшем костровище, полном ещё тёплого дымящегося древесного пепла, со слегка опаленными волосами и в странных опоясывающих всё тело спиралевидных шрамах, словно когда-то давно, я попал в жерло какой-то обдирочной машины и назло всему выжил…

***

Мой верный «молескин» и сейчас был рядом, прямо за спиной, как преданный друг, готовый биться за меня до конца, каждой записанной в себе строчкой…

И умереть вместе со мной. Или хотя бы впоследствии оплакать меня, если сам вдруг случайно выживет, заляпав свои светло-кремовые страницы густой алой кровью.

Я бережно достал его из своего дешёвого городского рюкзака, раскрыл страницы на закладке, где находился рисунок, сделанный мной когда-то давно чёрной капиллярной ручкой.

Рисунок это конечно было громко сказано, скорее довольно неряшливый набросок-скетч. В котором, словно из тумана штрихов, точек и линий, в почти неуловимой форме на тебя смотрело что-то похожее на лицо молодой привлекательной женщины.

Несколько грубые её черты лица были мной трактованы, как отсутствие у меня таланта к изобразительному искусству, и сомнительной практике бессознательного автоматического письма, которой мы регулярно занимались с доктором в клинике, тайно и нестандартно пробуя бороться с моей амнезией.

Анатолий Петрович был опытным семидесятилетним психотерапевтом. Высокого роста, худощавый, с копной седых волос, в мощных очках, с неисчерпаемым запасом поучительных фактов и историй он производил впечатление эдакого «энштейна» в психологии. Он всегда поражал меня своей эрудицией и нестандартным взглядом на мироздание. А воспоминания о его чувстве юмора и силе воли не раз в последствии мне помогали в различных жизненных ситуациях.

Но он был не единственным, кто проявил ко мне милосердие в то злополучное время, таких людей было ещё двое.

Первым был тот аноним, который ему позвонил из скорой помощи, и которому я несомненно тоже очень благодарен. Иначе моя судьба была бы стать скорее бомжом, живущим на теплотрассе или преступником, таким неприкаянным негодяем…

В лучшем случае, сгинуть где-нибудь на золотых приисках, или на какой-нибудь рыбной путине в море. То есть там, где не спрашивают откуда ты, почему ты здесь, и конечно твои документы.

Вторым был Палыч – сантехник из клиники, крепкий, хозяйственный мужик, лет шестидесяти, среднего роста. Он был первый, кто попросил меня выбрать себе временное имя, пока не вернётся память. Я колебался, и тогда он назвал меня Павлом в честь своего отца. Ну что же, Павел, так Павел, хорошее имя…

Клиника…

Это был почти курорт.

Когда Анатолий Петрович узнал о таком странном пациенте, как я, то сам лично, на своей старенькой «вольво», перевёз меня из отделения скорой помощи, в свою платную психиатрическую клинику, выбил у руководства толи фонд, толи грант, на якобы перспективные научные изыскания в области нестандартного лечения ретроградной амнезии, а так как попечители и спонсоры этой больницы были люди очень состоятельные, но не вникающие особо глубоко в процесс, то мне, я считаю, очень крупно повезло.

Разместившись в палате, я начал довольно быстро посещать коллективную терапию. Затем, где-то раз в неделю, стал бывать у сомнолога, который вёл запись моей мозговой деятельности во время сна…

Анатолий Петрович скрупулёзно собирал в деле все мои исследования и анализы. Отправляя меня то на МРТ, по на электроэнцефалографию и тому подобное. А в последствии рекомендовал мне проходить также лечение светотерапией, которой начинали лечить некоторые виды депрессии в его клинике, арттерапией, музыкотерапией, и даже как ни странно флоатингом.

Это водолечение, с посещением камеры сенсорной депривации, разработанной ещё в пятидесятые годы прошлого века, и наполненной солевым раствором, было для меня не только самой приятной процедурой, но и лучше всего мне помогало, по наблюдениям Анатолия Петровича.

В добавок ко всему, иногда, мной лично занимался и сам главврач, обычно по три-четыре часа, которые было довольно трудно выделить из его плотного графика, но он всегда находил возможность.

С ним мы рисовали методом автоматического письма, занимались дыхательными упражнениями, медитировали, практиковали гимнастику цигун, он даже возил меня несколько раз к знакомому гипнологу-регрессологу.

Скрупулёзно собирая всю возможную обрывочную информацию, после каждой из процедур, я силился вспомнить.

Я напрягал разум до потери сознания и записывал, записывал, записывал…

Но этот психологический блок в моей памяти был к сожалению, абсолютно неустраним.

Жил я всё это время при клинике в маленькой, самой бедной и ненужной никому, одноместной палате, можно сказать кладовке с окном.

Ведь после того случая с гипнозом, Анатолий Петрович, не мог оставлять меня наедине с другими пациентами.

В этой комнатке, как я позднее узнал, раньше уединялись интерны-юноши вместе с интернами-девушками для любовных утех. Они видимо не очень этому обрадовались, и толи по душевной неопытности, толи по какой другой причине с нескрываемым молодецким презрением и недоверием, почти всегда на меня смотрели при встрече.

Днём в свободное от процедур и лечения время, я помогал работникам хозяйственной части клиники делать ремонт, выносить мебель, красить, сверлить, клеить, прикручивать и тому подобное. Я достаточно быстро нашёл с ними общий язык, к тому же они почти не подшучивали надо мной, лишь изредка называя меня между собой «потеряшкой».

Но, как однажды со смехом сказал сантехник Палыч «раньше на Руси не принято было обижаться на юродивых», имея ввиду молодых электриков.

Да я и не обижался на них, справедливо и объективно оценивая своё положение.

Палыч был уважаемым специалистом в своей области, и среди работяг пользовался непререкаемым авторитетом. Всегда первым предлагал мне помощь, не дожидаясь просьбы. Или приносил, что-нибудь, выращенное, из своего собственного сада и отдавал мне безвозмездно, обязательно завуалировав это доброе ко мне отношение, в просьбу продегустировать продукт.

Поэтому, как мне казалось, скорее из уважения к Палычу, чем из сострадания к «потеряшке», все остальные работники отдела, тоже начали меня иногда подкармливать фруктами, делиться сигаретами, и что самое важное, приносить из дома книги…

Я сначала плотно закурив, вскоре бросил эту вредную привычку, не по настоянию доктора, а по своему личному желанию, быстро, безболезненно и без каких либо проблем, чем немало удивил моих «коллег».

А вот читать книги я не переставал больше никогда.

В своё свободное время, я понемногу начал это делать не обращая внимание ни на авторов, ни на жанр, ни на количество страниц. А затем стал их « пожирать тоннами», как однажды пошутил Палыч.

А они словно лились потоками ко мне отовсюду, и из личной библиотеки Анатолия Петровича, и принесённые знакомыми девчушками из регистратуры, и самим Палычем…

Я впитывал их, с непроходящим чувством прикосновения к своей личной тайне. С чувством, раскрывающимся с каждой прочитанной книгой внутри меня каким-то благостным ожиданием перемен.

Ведь я уже читал это, я знал это раньше…там с той стороны памяти!

В конце концов я перечитал почти всех философов, учёных, мистиков, учителей, как древних, так и более современных, пишущих или писавших когда-то о смыслах бытия.

Я вкушал слова этих мудрецов словно это был мой питательный нектар, но странным образом никогда не западал на что-то одно, не превращался в фанатичного последователя, тонко чувствуя, что истина это абсолютная тайна и она нам полностью никогда не откроется. Во всех этих учениях конечно несомненно были золотоносные крупицы, где побольше, где совсем маленькие, но не было общескрепляющего их единства, которое я всё тщетно пытался понять.

Так продолжалось около трёх лет…

Я проявил немало усердия и прилежания в работе над собой, и можно сказать, что заочно окончил университет по курсу клинической психологии, под кураторством Анатолия Петровича.

Больше всего меня привлекла «юнгианская» её часть. Видимо потому, что смыслом всей жизни для меня стало обретение той самой Самости.

В процессе я увлёкся изучением древних языков – латыни и санскрита. И даже немного практиковался с Анатолием Петровичем.

После того, как Анатолий Петрович был смещён с должности и уволен «эффективными менеджерами», новая администрация попросила меня на выход.

Память ко мне так и не вернулась. Но всё, что возникало у меня в сознании, я старался как можно быстрее зафиксировать. И даже завёл себе хороший диктофон для этих целей.

Государственные службы, по моей фотографии в средствах массовой информации, и по отпечаткам пальцев, пытались конечно идентифицировать мою личность, но через годы бюрократических проволочек сдались и выдали паспорт. Чему не мало поспособствовал Анатолий Петрович, который каким-то непостижимым образом, угрозами, настойчивостью ну и видимо высокими связями, заставил кого-то это сделать.

Я понемногу начал работать с ним вместе над новым проектом, помогая ему во всех его делах, стал его доверенным лицом и секретарём на коротких четыре года…

После похорон Анатолия Петровича, неожиданно скончавшегося на своём рабочем месте, от сердечного приступа, консультируя практически безнадёжного пациента, я просто замолчал на несколько дней.

Абсолютно добровольно и смиренно.

Я не прекращал чувствовать этот момент всем своим существом ещё довольно долго.

По-своему, в тишине без слов, скорбя о своём друге, без единого звука…

А впереди меня ожидало ещё много чего интересного.

Я, не без помощи связей и наработок Анатолия Петровича, основал компанию по проведению индивидуальных ретритов для богатых пациентов, в которую инвестировали столичные банки. Эти средства позволяли мне выделять время на помощь таким же как я заблудшим душам. А так же путешествовать, познавая мир и себя.

Занимаясь психологической помощью людям, в окружении величественных гор, лесов, озёр и рек, через различные и не всегда одобренные официальной медициной практики, я обрёл на какое-то время и свой покой.

Женщины периодически уделяли мне своё внимание, но никому из них не удалось оторвать меня от мечты, раскрыть свою тайну. Я не смог обрести семейное счастье. И приносил им только крепкое разочарование.

Так я жил, постигал природу бытия, надеясь только на себя, и не предполагал, что через двенадцать лет, после потери своего Учителя, меня опять начнёт терзать та старая, нуминозная сила, молчавшая во мне так долго.

Молчавшая, всё это время пока я шёл по иному, тайно не устраивающему её пути, по пути обычной земной жизни.

Хотя, возможно, она просто готовила меня к чему-то. Ведь я не переставал учиться, не прекращал свой духовный поиск ни на минуту.

Я читал или впитывал напрямую, от практиков, знания, накопленные тысячелетиями человеческих усилий, в попытке ответить на все главные вопросы мироздания.

Со временем, я стал собирать и свой первый личный серьёзный духовный опыт.

С помощью своего нового наставника, настоящего целителя, которого местные называли «Саша – затворник» и считали пьяницей, и ни на что не годным старым «индейцем», что было конечно совсем не так, я открыл для себя нечто новое.

Этот высокий сухой загорелый странник в красной с узорами фланелевой рубахе из девяностых годов, и таких же старых потрёпанных чёрно-серых не по размеру джинсах жил километрах в пяти от того места, где находился ретрит-центр, в каменистом месте у слияния двух небольших речушек. Собственно, как жил? Там находился на временной стоянке, его дом на колёсах. Старый обшарпанный фургон фольксваген-каравелла в туристической комплектации, со встроенной спальной палаткой на крыше.

Этот Саша-затворник в своей неизменной выцветшей синей кепке, из-за большого козырька которой было невозможно толком разглядеть его чёрные пронзительные глаза, и стал моим новым Учителем.

Наши вечера у костров, в коих он научил меня некоторым премудростям своих предков-шаманов были наполнены какой-то особой дружбой, будто бы это было с нами далеко не впервые, а только лишь в очередной раз. И интенсивной, запредельной энергией, словно я торопился познать что-то совсем необъятное. На что полностью у меня так никогда и не хватит времени.

Я помню его, как сейчас, с густыми чёрными с проседью волосами заплетёнными в короткую косу до основания шеи, склонившегося над костром со своей длинной курительной трубкой.

Он помог мне расширить границы моего сознания и заглянуть гораздо дальше, чем я мог предполагать. Дальше, чем мне было разрешено самой судьбой.

Там я ощутил знакомые вибрации, и то, как оказалось, была поступь моей памяти…

С этой неистовой энергией я тогда начал странствовать и общаться, в других мирах, чтобы всё вспомнить, и наконец однажды коснулся чего-то опасного, но притягательного. Тёмного и густого. Тени прошлого. И она понемногу начала посвящать меня в детали этого прошлого, но каждый раз после порции этих откровений мне становилось только хуже.

И однажды, Саша заметив это спокойно сказал:

–Тебе дальше нужно идти самому. Я сделал всё, что мог для тебя, и твою память уже не остановить. Наши пути здесь расходятся.

–Мы ещё встретимся? – с надеждой спросил тогда я.

–Не знаю…, промолчал он.

Рано утром я проснулся в своём тёплом спальнике слегка встревоженный тишиной. Вылез из него наполовину, открыл палатку и слёзы непроизвольно покатились из моих глаз. Стоянка была пуста, ни каких следов пребывания Саши-затворника, ни грамма мусора, даже место нашего очага было тщательно прибрано и засыпано песком.

В то утро у меня произошёл полный и безвозвратный сдвиг сознания.

К тому же память приоткрывала мне свои архивы, через чур образно и максимально медленно. Я только и смог уловить, что у неё есть какая-то довольно болезненная история, и мне нужен некий знак, триггер чтобы наконец освободиться. И искать его надо на краю бездны…

Я закрыл ретрит и практику. Денег заработанных и отложенных мной хватило ненадолго, ровно до момента этой самой «окончательной» поездки на место, где я впервые появился.

Землю под центром и постройки впоследствии отобрали банки, когда поняли, что больше денег они от меня не увидят.

К тому же стало довольно странным и постыдным, по моему мнению, продолжать помогать людям, давая им надежду, самому при этом являясь пучиной неожиданно закипевших гигантских внутренних проблем.

Сила не отпускала. Она шептала мне на ухо. Она танцевала для меня. Эта тёмная концентрированная сила, видимо, давным-давно выбрала меня, и как мне показалось, довольно осмысленно и целенаправленно это сделала, от чего становилось немного жутковато.

Она старательно пыталась, раз за разом, уничтожить мой прежний выверенный, почти прочный, идиллический мир дотла.

Она не спрашивала, когда ей приходить, как не спрашивает разрешения цунами у цветущего берега; как не спрашивают неизлечимые болезни, забирая нас или наших близких из этого мира.

Она срывала беспощадно мои старые оболочки, одну за одной, с каждой новой волной. Снимала отжившую своё мою «змеиную шкуру» снова и снова. Пытаясь отбалансировать, оставшуюся во мне «ось и опору» под мой новый микрокосм.

Всё то, что я считал «собой» уходило в небытиё, как песок сквозь пальцы. Наступал внутренний хаос…

Как ни странно, с этим хаосом мне было менее болезненно проживать этот период, и даже как-то спокойней…

Я как-будто стремился сам добровольно и полностью переболеть этими тёмными ночами души, абсолютно целиком и безвозвратно.

И заново зародиться здесь одному, в полной темноте…

Временами мне казалось, что моя «эго-машина» вступила в яростную схватку, с моим настоящим Духом.

И это стало больно , теперь по-настоящему!

Жить дальше расхотелось совсем…

Неужели не было никакого смысла в этом с самого начала?

Неужели я не смогу дойти до конца и вспомнить кто я такой?

Все иллюзии, ложь и комплексы начали разлетаться сначала на молекулы, следом на атомы, потом на элементарные частицы…

Видимо в какой-то момент взорвалась моя «сверхновая», и старая звезда умерла, чтобы из этих первокирпичиков создать совершенно другого меня.

И я надеялся лишь на это!

И полностью оказался не готов к тому, когда вдруг первый удар маленького нового, только что сформированного сердца «Я – эмбриона» разбудил меня самого, открыв мои глаза:

–Я другой? – спросил я

–Совершенно! – ответил он

–Почему тогда, мне всё ещё не хочется жить дальше?

–Новый путь, наполнит тебя жизнью, друг мой! Ты должен вспомнить свой сон…

–Какой сон?…

–Этот!…

***

У меня, ещё секунду назад одиноко стоящего на краю обрыва, оставалась только одна зацепка за жизнь, вчерашний сон, который я, как ни странно, не стал запоминать и не стал записать. Видимо уже было не зачем.

И только поняв всю необратимость этого сделанного последнего шага, я вдруг понял, что вижу его снова:

«Чёрная на поверхности, похожей на скол обсидиана, этого вулканического стекла, вода…

Холодная и острая… Я сгруппировался…нет, скорее съёжился в комок…

Касание и погружение…

Уже там, в своей глубине, она оказалась мягкой, завораживающей, даже зачаровывающей. Поэтому кожа видимо отказалась воспринимать эту холодную чужеродную среду, в качестве опасности. Она как-будто обрадовалась ей, как и всё моё тело, словно попав в тёплую утробу матери обратно, да ещё в состоянии человеческого зародыша связанного с нею через пуповину…

Затем прыжок-переход «сносознания», как я его назвал, из воды похожей на чёрное стекло в следующую воду…Прозрачно-зеленоватую…

Такую, как и тогда… ещё в детстве…, когда внезапно перевернувшийся надувной матрас сбросил меня в обволакивающие тёплые воды неглубокой местной речки, которая своим довольно сильным в этом месте течением, затянула меня на самое своё дно, и ласково прижала к нему… Я тогда, как и сейчас, даже и не думал сопротивляться. Просто смотрел широко раскрытыми глазами на поверхность реки снизу вверх, и методично вбирал внутрь себя всё то, что она, вода, собиралась мне рассказать… Внезапно, я впервые почувствовал Её присутствие… Присутсвие той души без которой мне трудно было дышать…пучка Света, который рос со мной рядом в незапамятные времена, ещё внутри какого-то странного одинокого цветка похожего на подсолнух, до тех пор пока нас не расщепили…

Мне казалось, что вода относилась ко мне всегда по-матерински, даже немного собственнически.

Вроде с любовью, но нашёптывая: «Ты моё создание и я сама знаю, как тебе будет лучше».

Как родитель несомненно любящий своего ребёнка, но вынужденный, зная не понаслышке внешнюю среду обитания, воспитывать его довольно жёсткими методами, для его же пользы…

Вода была похожа на мою маму своей лаской, и на моего отца своим полным принятием…

…Немного она была похожа и на моего деда, у которого в детстве я гостил на школьных каникулах в деревне. Он пёкся обо мне, заботился и не подвергал чрезмерной опасности, но всегда направлял мои слабые навыки первичного выживания в земное русло, довольно грубо объясняя правила этой жизни: поругивая, подтрунивая и подшучивая надо мной. Я обижался иногда на него, психовал, бунтовал, но постепенно копил «соль жизни», оттачивая мудрость, вложенную в меня с любовью…

Прыжок-переход «сносознания» обратно в первую воду…

Что я делаю в этой чёрной воде сейчас? …

Где мама, папа, дед, где все?…

Почему сейчас никто не прижимает меня к себе, почему сейчас никто не учит меня выживать…

Что это за ощущение присутствия?…близкой, очень близкой чьей-то ласковой души…

Новый прыжок из тягучих мыслей-вопросов-образов в другую странную воду…

Мутную и грязную, как во время весеннего ледохода. Я возвращаюсь на реку… Иду по краю льдины, выброшенной на берег…Самонадеян и уверен…Резкое погружение…Ничуть не удивлён…Сильная вода тащит под другие льдины, ниже по течению, одежда намокла…Поток цепко тянет за собой словно Стикс – река мёртвых, огибающая их царство девять раз?…И он уносит меня куда-то к предкам…А они ворчат на него: «Рано…рано…рано…».

Чудом цепляюсь голыми руками за острую, как мелкие зубы пираньи, кромку подтаявшего льда…Лёд режет ладони, кровь стекает за рукава, кто-то протягивает сильную руку…Это мой друг…Он ругается бурным подростковым матом и одним движением буквально выдёргивает меня обратно на лёд, с которого я тут же падаю, на начинающий порастать молодой травой, апрельский берег…

Я чувствую присутствие Её сильнее чем раньше…Она, или мои мысли о ней уже довольно густы и присутствуют почти в материальном облачении, в виде неясной тени…

…Новая попытка осмотреться в чёрной воде…Где тот надёжный друг? И где Она? Где Та, которую я сейчас ищу в этой бесконечности? Я должен её спасти, или она меня…

Очередной прыжок в новую воду…Снова никакого удивления, видимо это моя родная стихия…

…Выхожу по мелководью на берег, смотрю под ноги, вода почти прозрачна в этом месте…Я стал ещё старше, почти взрослый…жилистое тело, мне было необыкновенно легко плыть через реку с противоположного берега, слегка под углом против течения…вижу в полуметре под водой «русалку», светловолосую маленькую девочку, видимо только начавшую ходить…Она смотрит мне в глаза и пускает длинную нитку пузырей…Неторопливо спускаясь вниз, по дну, к смертельно глубокой стремнине… Я беру её за руку и извлекаю на поверхность, и в этот же момент внутренне содрогаюсь, когда понимаю, что мог пройти сейчас всего в метре от этого места и не заметить её…Именно в этом месте и в это время, я выходил на отмель…вода не дала мне ошибиться, она учила меня, защищала, выслушивала, и направляла…Всегда…

…Всё, как в тумане…Вот к нам подбегает, заговорившаяся со знакомой на берегу, и упустившая её из виду мать, почти чудом не совершившая самую страшную ошибку в своей жизни…Она побледнела, тихо запричитала, потом прошептала какую-то нелепую благодарность, завернула дочь в покрывало, и их как ветром сдуло, как-будто никого и не было…Я почувствовал, что во мне завибрировала какая-то счастливая струна…Как сложится жизнь этой девочки? Кем она станет? Где будет жить? Кого любить?…Надеюсь у неё в жизни всё будет отлично…Я подбрасываю воду ладонями…Тысячи мелких брызг взлетают....Вода отвечает мне, преломляя солнечный свет в маленькую радугу…

Зимородок сидит на ветке ивы…его глаз становится воронкой…Меня в неё засасывает, но мне необыкновенно спокойно…

Я и вода…Я чувствую, что как-будто принадлежу какой-то древней «праэнергии» этой стихии… Я не равен с ней по силе…но, я был рождён с её помощью, словно божья роса в теле человека…и это моя, исполненная благодарности, песнь воде…И она отвечает мне подпевая…

«…Её зовут Дала…это имя её души…спаси её…»

«Кто это сказал?…чей голос у меня в голове, такой ясный, но мягкий?…»

Опять прыжок обратно, в чёрную воду…Пробую занырнуть поглубже с первого раза, мне нужно нащупать Её одежду и зацепить рукой хоть краешек, во что бы то ни стало…Пытаюсь ухватить какой-то широкий капюшон от куртки на тёмной, медленно опускающейся вниз, фигуре…Тщетно…Зрение не определяет никаких движений: ни ноги, ни руки, не шевелятся…Очевидно Она без сознания, медленно погружается в бездну, отдаваясь во власть вечности…

Я выныриваю, отплёвываюсь, заряжаюсь гневом, грязно выругавшись, делаю глубокий вдох…Секунда на размышление…Я ведь могу не всплыть с ней…Первая попытка не удалась…Вода восемь градусов по цельсию. Откуда я это знаю?…Сведёт руки или ноги, и привет!…Отбросить страх…собрался жить вечно?…нырять нужно опять и как можно глубже…

Ведь вода никогда меня не подводила…

Ныряю…

Мощные гребки, вторая попытка достать…

сотая попытка…

какая-то замкнутая петля попыток схватить Её, чтобы вытащить на поверхность…

Гнев перекрывает…

Гнев заполоняет…

Резко выхожу из него, и словно парю рядом с ним, в стороне…

Я вверяю себя Тебе…помоги Ей!…Дале помоги…я сам как-нибудь…

Опять тот же голос, словно благословляет: «Сейчас…ещё раз…давай!…»

Чувствую что-то мягкое под рукой, вцепляюсь в это до хруста суставов, сжимая ладонь…

Она приходит в себя и начинает беспорядочно барахтаться…

И это стало опасно вдвойне…

Я, не притягивая близко к себе, пытаюсь отбуксировать Её на верх…

Воздуха почти не осталось…

Взлетаем как-будто на несколько метров над поверхностью…

падаем…

удерживаюсь…

вдыхаю, утираюсь, перехватываю Её, как манекен…

и плыву к туману, там может быть берег…

не уверен, спасёмся ли мы или…

или просто этого не помню…

тьма и холод, вечная разлука и безысходность…

или тонкий лучик надежды…

Немой крик застыл в горле. Я помню, как тогда резко сел на кровати. Было трудно дышать. Пришло понимание… Всё это было таким ярким, цветным и живым…сном. Сном, полным ощущения реальной жизни…сном наяву…моим последним в жизни, как мне казалось тогда, сновидением.

Последним контактом с моим океаном бессознательного отсюда…

***

Ожидаемого ощущения последнего полёта не было…

Сразу что-то пошло не так.

Порыв могучего ветра сбил меня с ног и повалил на узкую площадку ниже метра на два от камня, с которого я собирался прыгнуть, хорошенько при этом разбив болтающиеся конечности об острые выступающие углы скалы. К тому же, я словно ослеп, пыль завихрившаяся странным образом в мини-смерчи атаковала глаза, не давая их даже приоткрыть. Нащупав разбитыми ладонями край обрыва, встать я уже не смог. Жутко болела левая нога, видимо была вывихнута лодыжка.

С большим трудом я попытался ещё раз привстать. Это почти удалось, но левой ногой всё же только на колено.

Я почти ничего уже не соображал, когда вдруг услышал тонкий писклявый звук, на грани слышимости. Звук исходил откуда-то снизу. Я автоматически пошарил рукой по краю. Что-то нащупал.

И только потом ощутил страх.

Продрав один глаз, я увидел тёмное пятно. Сконцентрировался и понял, что примерно сантиметрах в тридцати внизу на сухом корне дерева, зацепившись лямкой, висела небольшая спортивная сумка. И звук исходил изнутри, прямо оттуда. Я осторожно завёл, менее повреждённую, правую руку за лямку, и схватив её крепко всей пятернёй, выдернул наверх. Отдышавшись через несколько минут, решил открыть.

Заглянув внутрь, я обомлел. Из темноты на меня таращились два маленьких голубых кошачьих глаза. Я сразу застегнул сумку, справедливо полагая, что хвостатый незнакомец может резко выпрыгнуть и сорваться вниз.

Совершенно позабыв о том, что собирался только что сделать со своей жизнью, я начал разрабатывать в голове нашу совместную спасательную операцию…

Глава 2. Касание сфер…

Отрывок, переведённый в рукопись, из непрерывных послойных записей "Изначальных крыльев", реальность № 42, четвёртый слой, семь чувств…

Внимание: вмешательство иллюзиала запрещённой эманации овеществления, кодовое имя "Жёлтый демон-117"!

Знаете, как бывает, вот думаешь о чём-то усиленно, интенсивно, сосредоточенно, и в какой-то момент почти наступает прозрение, эдакий пик, высшая точка этого процесса, и ты вроде уже вот-вот должен выхватить самое главное, самую сердцевину, но она внезапно ускользает.

Ускользает весь смысл, внезапно появившийся откуда-то из зыбкой таинственной ноосферы. И ты становишься не способен раскрыть тайну, которую не смогли постичь до тебя никто из великих, как бы ни были они велики.

А причиной всему резкое отвлекающее событие, например, громкий щелчок, абсолютно бесшумного в обычной обстановке, пламени зажжённой свечи, стоящей на крае раковины, пока вы принимаете ванну в темноте, размышляя о бремени жизни.

И эта тайна просто растворяется, так и не проявившись наружу, словно мурена в море, скользнув обратно в свою уютную нору, иногда – навсегда.

Когда в такой же точно момент Михаил вспоминал, тот самый день своего судьбоносного знакомства с Евой. Вспоминал, как впервые подошёл к ней. Как заговорил с ней, абсолютно банальными, как ему тогда казалось, словами…

Он нащупал в своих воспоминаниях уже какой-то почти весомый материальный образ, как вдруг отвлекающее событие, описанное ранее, полностью выбросило его из этого лабиринта минотавра. Его негодованию не было предела, и он до боли в ладони, резко ударил о поверхность воды рукой.

Вода выплеснулась наружу, залив свечи на полу.

Эмоции захлестнули, боль сначала появившаяся в районе груди, а потом быстро разлившаяся по всему телу, казалось, сковала его целиком. Горло, голову, руки и ноги. Спазм охватил полностью, завладел им, как игрушечным. Он болтался на веревочках, как кукла в театре.

Этаком кукольном театре, в постановке о жестокой земной любви. Ирония судьбы не иначе.

Ведь он влюбился полностью и целиком, всем своим существом, без оговорок и «мелкого шрифта», без обдумывания и рассуждений…

В идеальную, как ему казалось, девушку, можно сказать своего двойника из мира женщин, полностью дополняющей его, в чём-то уступающей, а в чём-то и превосходящей. Но она исчезла внезапно, без объяснений, предварительно спрятав, все следы своего присутствия в его жизни. И всё говорило о том, что видимо навсегда.

С тех пор прошёл уже почти целый год.

Он искал её. Перечитал горы книг и гигабайты информации с тематических сайтов, перелопатил архивы и музейные каталоги, но нигде не находил и крохи информации о ней, или об её духовном учителе.

Силясь вспомнить, он подробно заносил себе в заметки, свои и её слова, ощущения, чувства, возникающие внутри, растущие и умирающие, рефлексировал и злился.

Но возвращался в те благословенные дни снова и снова, прокручивая их заново минуту за минутой, во всех мыслимых подробностях.

***

Лето начинало умирать, оно незаметно надломилось ещё в начале августа.

Набравшие жирок, и ставшие уже совсем взрослыми утки из весеннего выводка на пруду в городском парке, судя по всему, были полностью готовы к этому событию. Они вальяжно разминались в коротких взлётах и посадках на воду, казалось, недоумевая, от открывшейся им возможности развивать такую высокую скорость и мастерство полёта. Иногда они гонялись друг за другом, заныривая под зеленовато-мутную поверхность и неожиданно выпрыгивая на соперника, как поплавок из-под воды, дурачась и огрызаясь.

Огромные рыбы семейства карповых, среди которых были даже огненные оранжево-красные кои, всё больше отстаивались в глубине, сбиваясь в косяки размером с небольшой грузовик, казалось с опаской поглядывая на новых людей, сидящих на лавках вдоль берега, сменивших ушедших. Ведь, что копошилось и роилось в головах этих сухопутных «существ», они и представить себе не могли.

Почти все эти «существа» почему-то редко приходили в парк только лишь для себя самого. В основном за компанию, с детьми, поразвлечься, позагорать, или на пикник…

Только эти двое из завсегдатаев парка приходили сюда по одиночке.

Один из них, приносил книгу и карандаш, чтобы отмечать важные мысли и делать на полях пометки, бутылку чистой воды, и немного полосатых подсушенных семечек.

Слежка за объектом не представляла для него большой трудности, как ищейка он был очень даже ничего. Каким-то шестым чувством читал людей, слышал биение их сердец, интуитивно определяя где ложь, где правда. Достаточно быстро ориентировался в поисковых алгоритмах и соцсетях, имел осведомителей даже в «прости-господи» госструктурах и умело вытаскивал из нелегальных баз данных нужные ему буквы и цифры.

Ему сильно помогали и навыки работы с машинным обучением, когда требовалось извлечь что-то нужное из массива баз данных, и серьёзная подготовка по data science, позволяющая сделать правильные выводы. Шёл век искусственного интеллекта, и даже в такой консервативной казалось бы работе, приходилось применять новые знания.

Когда было необходимо, он умел перевоплощаться в других людей, словно актёр провинциального театра, профессионально конечно, с помощью реквизита: одежды, парика, очков… Но без особого энтузиазма, без огонька.

Несмотря на всю его неплохую подготовку в сфере высоких технологий, работа «в поле» была для него особой вишенкой на торте. Он кайфовал, он был в потоке, он видел куда всё катится…

Другая, тоже приходила всегда одна, и всегда овеянная каким-то тонким свежим ароматом.

Этот аромат он был не в состоянии определить, но запомнил его на всю жизнь, и мог бы узнать из сотен тысяч других.

Даже сейчас, когда парфюмерные ароматы универсальны и асексуальны, он всё ещё надеялся, что этот, был её личным женским ароматическим кодом, зашитым накрепко в его обоняние всего за неделю.

За ту неделю, в течении которой она каждый день проходила мимо него, казалось не обращая никакого внимания, и садилась на соседнюю лавку, скрытую с его стороны за невысокой елью. Шлейф ароматов вслед за ней опускался, слегка достигая его обонятельных рецепторов, и тут же разорванный свежим порывом ветра резко исчезал.

Появлялась она ближе к полудню с блокнотом, набором капиллярных ручек и термосом, в красивом лёгком летнем жёлтом платье и джинсовой голубой курточке. На ногах были немного странные джинсовые кеды, с нарочито криво обрезанной, торчащей тканью, какие были модными несколько лет назад.

Короткая стильная стрижка идеально гармонировала с её тонкой шеей и изящными ушками.

«Ей бы ещё соломенную шляпку для комплекта», – подумал Михаил, увидев её в первый раз. Странный, слегка встревоженный взгляд невероятных чёрно-карих больших глаз, в зрачках которых словно в космических чёрных дырах не было заметно ни единого намёка на существование, параллельного ей микрокосма. Человека, находящегося среди близких ей людей, по одну сторону горизонта сердечных событий.

Она никогда никому не звонила и не писала, и по большому счёту выглядела так же, как и он, одиноким, наслаждающимся самой сутью мироздания молодым Сознанием…

Она также, как и он периодически что-то записывала, и делала наброски. Иногда морщила лобик, закрывая глаза, видимо для усиления эффекта использования своего воображения, но её эстетика при этом никак не страдала. Временами она становилась серьёзной и одухотворённой, быстро что-то чиркала в блокноте, потом исправляла, потом яростно обводила итоговую мысль. И этим она была похожа на него: неугомонным и кипучим духом, охочим до истины.

Его интерес к ней перешёл из разряда делового в личный незаметно и неслышно. Он мог давно незаметно сфотографировать её, и запросить подтверждение идентификации у заказчика, но что-то внутри мешало ему это сделать. Толи боязнь ошибиться, толи нежелание, чтобы это всё закончилось…

Он профессионально тянул время. И наслаждался её присутствием в своей жизни.

Его заданием было выследить и сообщить координаты объекта, якобы убежавшего из-под охраны частного психоневрологического диспансера для элиты, коих развелось по последней моде множество.

Анонимность объяснялась тем, что если отец объекта узнает о том, что она исчезла, то всем причастным прямая дорога в безлимитную по времени ссылку, охранять необъятные арктические гектары страны, так как он являлся высоким и важным технополитиком. А значит по определению добротой и эмпатией не страдал.

Михаил, в который раз, пытался сам понять, без подтверждения, эту ли женщину просил его найти заказчик, приславший плохое по качеству размытое фото. На котором, словно в сумерках, из тумана, в отблесках лунного света возникает из небытия прекрасный лик молодой девушки. Ну и некоторые её личные данные.

Он интуитивно обрабатывал все попавшие в поле зрения молодые и подходящие по внешнему виду, описанию и местонахождению объекты слежки и быстро выдавал отрицательный результат.

Но на ней споткнулся, однако чувствуя что нашёл, то самое, что позволит ему в одночасье разбогатеть, и свалить отсюда к чертям. Туда, где ждала его свобода, где он бы обрёл долгожданный покой.

Да и ошибиться было нельзя. Слишком серьезные люди оплатили заказ. По этой причине он уже неделю дежурил в парке каждый день, пытаясь добиться приемлемого уровня достоверности и доложить заказчику, но внутренне уже начинал метаться между профессионализмом, и молодыми ростками нежных человеческих чувств.

Видимо ему предстоял всё-таки личный контакт с ней в ближайшее время. Он собирался осторожно её предупредить, но вспугнуть никак не мог, это было бы сродни катастрофе!

Он понимал, что такие тонкие натуры, как правило, внутренне довольно сложны и глубоки, достучаться сразу, напрямую, не получиться. Ведь они хорошо чувствуют фальшь, интуитивно определяя лжецов и могут опять исчезнуть, просто от первых намёков приближения погони.

Но особых вариантов здесь не было, если она его пошлёт куда подальше или попытается сбежать, то придётся проводить срочную идентификацию, ведь она могла находиться в опасности без надлежащего присмотра.

Сроки горели, и он уже не раз пытался представить себя на небольшой красивой белой лодке у малонаселённого курортного побережья. При этом его вестибулярный аппарат в этот момент, в предвкушении, почти покачивался на волнах, а лёгкие вдыхали в себя воображаемый морской просоленный воздух, где-то на тёплом море за тридевять земель…

Он пытался заставить себя выполнить заказ, не переставая при этом думать о ней…

***

Высоченные луговые травы, в тех местах, где их не смогли выстричь газонокосилки ещё в середине лета, быстро теряли свой сочный вид и покрывались несуразными бурыми пятнами старости. Она проявлялась каким-то выпрыгнувшим из пожухлой зелени седым пухом, на месте некогда прекрасных, но странных цветов. Игривые летние ароматы, состоящие из смеси солнца, воды, песка и ягод, уже начали сменять прелые запахи вечного круговорота жизни, потянувшиеся из лесного массива к береговой линии.

Через месяц это состояние медленного умирания природы и её перерождения для выхода на новый круг жизни, преобразится окончательно. Осень вступит в свои законные права.

Он любил осень. А осень любила его. Поэтому он точно знал, что в этом году она будет особенно красивым и энергичным танцем смерти-жизни.

Балетной постановкой, в золотисто-красных, иногда тёмно-бордовых тонах, насыщенной великолепными костюмами, ритмом, декорациями, желаниями…

Это чувствовалось везде, каким-то необъяснимым для логики образом…

Ему всегда нравилась осень и своей предсказуемостью.

Ведь она придёт, и будет властвовать, так или иначе, и точка.

Дождливая ли, слякотная ли, непривлекательная, но вызывающая щемящую тоску и сочувствие. Словно послевкусие после просмотра депрессивного фильма в котором женщина, осознавшая, что её лето прошло, опустила руки и признала поражение.

А иногда совсем наоборот: великолепная, насыщенная, глубокая, дерзко-прекрасная. Как та же женщина, сумевшая поднять свои умные добрые глаза, и улыбнуться. Чтобы показать всему миру, как можно достойно встретить зрелость, и пока ещё отдалённую старость.

Произнося громко и отчётливо свой лучший за жизнь манифест: «Я смирилась с этим, но с*ка это будет стильно, красиво и захватывающе…»

Ему казалось, что в этом круговороте красок, ритмов, изменений, метафор и архетипов осени, есть что-то вечное и бескрайнее, похожее на томительное ожидание неким высшим наблюдателем, продолжения телесериала под названием «Вечно изменяющийся мир». Медленно перебирающим в уме варианты того, каким он бы хотел его видеть, в зависимости от своего сценария, и от периодически останавливающегося калейдоскопа его собственных эмоций. Останавливающегося именно в те единственные и неповторимые моменты, которые он бы хотел прочувствовать потом, в реальной жизни, уже в настоящем течении времени. Ведь там для него времени бы не существовало, оно жило только здесь с нами.

И каждодневный выход Солнца на службу, как он заметил, стал уже совсем другим – предосенним. Необычно ярким, но более скоротечным явлением, излучающим потоки световой энергии. Словно оно понимало, что людей нужно успеть подбодрить и насытить своей жизненной силой и светом, даже при этом рискуя ослепить.

Михаил был не против; и тоже впитывал эту энергию при любой возможности, но предусмотрительно обычно носил свои любимые солнцезащитные очки.

Которые к тому же они давали ему ощущение некого фильтрующего экрана, что иногда было приятно само по себе, так как позволяло приглушить постоянный эмпатичный вихрь в его неугомонном сердце.

И настроиться на деловой целенаправленный стиль решения вопросов, коих было немало…

«Почему всё таки оплата криптой, почему такая большая сумма, и полная анонимность?» – эти мысли не давали ему покоя с самого начала.

Но всё же предчувствие надвигающейся опасной развязки и ловушки, он сбрасывал со счетов, считая это недостойным занятием для частного детектива.

В данный же момент ему нравилось просто сидеть недалеко от Евы, и дышать вместе одним воздухом, подставляя лицо потокам этого нежного солнечного света.

Он тогда ещё не был полностью влюблён в неё, но чувствовал их сопричастность к общей живой абсолютной любви.

Как чувствуют её люди на хорошем спектакле или хоккейном матче, когда энергия этой вездесущей любви проникает так глубоко, что за то, чтобы этот вихрь чувств, продолжился ещё несколько мгновений, они уже готовы жертвовать чем-то.

Когда крякнула обиженная утка, дрогнула невидимая струна, которая была протянута кем-то через эту утку, через него и конечно через неё. Она, словно впервые, покосилась в его сторону, и снова вперилась взглядом на середину пруда. В котором величественный красный гигант кои задумчиво парил в толще почти прозрачной воды.

Издалека казалось, что они вдвоём, занимаются синхронным плаванием, по своим личным внутренним мирам. По разным морям, но в одном океане.

Но наш детектив, безусловно выполняя требования заказчика, должен был не вступая в прямой контакт, точно с первого раза идентифицировать и передать местоположение объекта.

Второй попытки, как ему объяснили, не будет.

Ошибка здесь была бы равна нулю в его криптокошельке, как минимум. А про максимум думать было уже страшно…

Несмотря на это, за несколько дней, в нём полностью поменялась мотивация по этому делу.

Однажды, когда под тихое неспешное шептание ветра, он заснул прямо на скамье, произошло нечто особенное.

Он каким-то образом узнал её…

Сначала его земное сознание словно слизала сказочная лошадь, как вкусное яблоко или кусочек сахара. Затем выплюнула его, но уже в совершенно ином виде. Он и спал, и бодрствовал одновременно.

Миша внезапно ощутил себя в совершенно другом мире, в другом обществе. Где он был необычайно крепок телом, быстр, и ловок, где он был абсолютно предан, и опытен, где он не знал другой цели, кроме как даже ценой своей жизни защитить, то сокровище что доверил ему Друг и Повелитель. И сокровищем этим была единственная дочь Повелителя, и его Госпожа…

Он увидел усталый караван, его тяжёлый и длительный переход по торговому пути. В охране странного конного паланкина, на две белых самых быстрых и сильных лошади, идущими друг за другом вслед, он увидел свою главную миссию.

Этих лошадей можно было быстро отцепить, посредством хитрого механизма, и использовать для боя, или легко уйти от погони верхом, с ней вместе. Ведь он охранял, скрытую от посторонних глаз, путешествовавшую с важной миссией, высокую особу, возможно княгиню или шаманку, скрывающую своё лицо за сверкающей маской, даже от верных слуг.

Он вспомнил, что когда-то уже видел этот сон, но забыл его.

На этот раз её глаза впервые показались ему очень знакомыми…

Они шли, как он понимал, уже не первый месяц, когда вдруг на одном перевале, метрах в тридцати вниз по обрывистому каменистому склону, госпожа заметила прихрамывающего белого горного козлёнка. Жалобно блеявшего, и озиравшегося по сторонам в одиночестве, в ожидании гибели.

Не говоря ни слова. Одним только взглядом она попросила его спасти несчастное существо.

Слова ему и не нужны были. И также молча, ни капли не сомневаясь, он кивнул, скинул с себя портупею и ремни, сложил оружие, и остальные свои вещи у обочины, взял верёвку и полез в бездну.

Караван, как было оговорено заранее, шёл дальше, не останавливаясь…

Он уже оступился, когда случайно, подняв голову, увидел вражеский разведотряд, притаившийся там впереди, за изгибом тропы. И вместе с козлёнком на руках рухнул метров на пять вниз по обрыву, цепляя камни. Левая рука хрустнула…

Придя в себя, он сначала крепко привязал к себе тихо блеящего козлёнка, затем подвязал повреждённую руку и максимально быстро полез наверх.

Тропа уже не провожала уходящий караван, а была занята впитыванием в себя человеческой, верблюжьей и лошадиной крови. Враг же очень быстро подбирался к тёмно-синему паланкину. Его соратники, как могли, сдерживали натиск. И времени у него почти не оставалось.

Но он не мог и ослушаться, оставив козлёнка здесь. Превозмогая силы, он почти влетел наверх, молча в каких-то десяти метрах от озверевшего от крови врага, положил на свои тёплые вещи ценный белый живой груз, замотанный в ткань. Потом на мгновение заглянул в паланкин, увидел светящийся взгляд без страха, полный благодарности и любви. Затем передал свёрток в руки Госпоже, словно невзначай коснувшись её благородной кожи крепкими пальцами…

В долю секунды он надёжно прикрепил на специальное крепление у плеча изувеченной руки, и у пояса с левой стороны, маленький, комбинированный из прочного дерева с металлом, овальный щит. И крепко зажал в правую руку свой лучший боевой топор с кривой вязовой рукоятью…

Над изрубленными трупами врагов колыхалось цвета красной обожжённой глины знамя, с изображением тёмного дракона…

Над паланкином, заваленном телами защитников, неистово билось белое полотно переливающееся золотом, казалось затканным в саму структуру ткани…

Оплакивая, и в то же время вознося их наверх, к чистому Свету.

Рядом с этим знаменем молча стояла молодая девушка, с чёрными, как смоль волосами, заплетёнными в две мощные косы до пояса, и с такими же чёрными большими глазами. Она с надеждой смотрела вверх, на орла в небе. А из этих глаз на её прекрасное лицо скатывались крупные слёзы. Слёзы необратимости.

Её фигура в длинном, белом, расшитым золотом одеянии, с меховой оторочкой по всему краю, так и простояла до самого восхода солнца следующего дня. Время от времени бросая что-то в разведённый каким-то выжившим воином или торговцем костёр, нашёптывая при этом шипящие, но тихие тайные слова. И с первым лучом утренней зари, пролив в огонь немного своей крови из порезанной ножом ладони, она села рядом с ним. У их ног копошился в тряпье целый и невредимый белый козлёнок…

А Михаил сам, как ему показалось во сне, просто сидел на приступке у входа в паланкин отдыхая. И не осознавая, что произошло.

Взгляд его был мёртв. И только хищная птица, паря где-то высоко высоко, кричала отходную песнь…

Его Госпожа тоже умерла, она знала, что скоро умрёт, всё было записано в большой книге вечности, задолго до их рождения, и отражено на их ладонях, по которым она умела читать. Поэтому нисколько не удивилась, когда так и не добралась до места назначения, сорвавшись в глубокую расщелину. Там находясь ещё в сознании успела увидеть, как Он берёт её за руку, в который раз, снова…

Козлёнка убил милосердный зверь…

****

– А вы знаете, какой сегодня день? – едва отойдя от наваждения, но твёрдо решившись наконец, он задал ей абсолютно тупейший и наивный, как полагал вопрос. При этом сделал вид, что просто проходил мимо и случайно тормознул около соседней скамейки.

Она немного нахохлилась, подтянула плечики, но всё же, казалось, пересилив себя тихо спросила:

–И какой же?

При этом с совершенно отрешенным видом, без интереса, не располагая к дальнейшей беседе, и не ожидая никакого ответа от противоположной стороны диалога.

Спросила казалось, чтобы просто не разбудить в этом «психе», пристающем к отдыхающим, излишнюю активность.

– Сегодня день, когда я нашёл восьмоё доказательство бытия Создателя всего сущего! – зашёл Миша сразу, как и собирался, с козырей.

Она чуть заметно улыбнулась:

– Кажется, я догадалась в чём оно состоит!

– В чём же, по-вашему?

– Если два незнакомых человека, не сговариваясь, одновременно, смотрят в одну точку бытия и испытывают одинаковые друг к другу и к миру чувства, их в этот момент может связывать только благодать взгляда Создателя. Осознающего этот кусок вселенной одновременно с ними, а значит они все получаются связаны его Абсолютной Любовью. Осталось дело за малым, узнать, что чувствуют эти люди и знают ли они предыдущие семь доказательств, – выдала она без запинки.

Михаил слегка насторожился: «Шпарит, как будто текст по телесуфлёру читает…»

Но был рад, что не придётся говорить банальщину о том, как он увидел Ангела перед собой и уверовал…

«Аллилуйя братья и сёстры! …Поднимем ладони вверх!…», -ухмыльнулся он.

– Давайте запишем на бумажках, а потом их сравним, и если будет так, как вы сказали, то доказательство работает, ибо я конечно бы не смог так красиво его сформулировать, но суть именно такая же. Пункт первый чувства к миру, пункт второй чувства к собеседнику… Согласны? – предложил он, сам себе удивляясь.

– А если я не хочу делиться своими чувствами с незнакомцем?

– Меня зовут Михаил, Миша, получается я уже и не незнакомец, – увеличивая степень улыбчивости пропорционально времени беседы, работал на опережение Миша.

– Я Ева! А вы хитрец! Давайте попробуем, чего уж там, – с этими словами она вырвала из блокнота лист, разделила его пополам и одну половину протянула ему, – пишите, вот карандаш.

Миша взял в правую руку огрызок карандаша, в левой ладони зажал половинку листа, и накарябал: « 1.Восхищение, 2.Любопытство»

– Давайте мне ваш листок и возьмите мой, – предложила Ева уже со вполне доверительной улыбкой.

Он передал ей свои кривые каракули на бумажке, и вперился взглядом в её почерк.

На листочке чётким, в почти каллиграфическом исполнении почерком с вензелями, было выведено: «Любовь, Любопытство».

– Вы не пронумеровали, – сказал он, протягивая этот драгоценный кусочек бумаги ей обратно.

– Это не важно, потому что можно переставить в любом порядке, смысл не поменяется.

– Получается, наше общее доказательство не работает? – довольно ухмыльнулся Миша, надеясь сбить её с толку.

– Ещё как работает! Когда-нибудь вы поймёте это! Восхищение этим миром, ничем не отличается от любви, с уровня Творца конечно!

– Огонь ответ, мне нравится! Ева, если вы сейчас свободны, не хотели бы прогуляться со мной по парку, там есть кофейня на входе, вкусный капучино и бутерброд с сыром я вам гарантирую! Очень хочется продолжить наш разговор…

Миша выставил локоть и с нарочитым достоинством ожидал результата подката:

– А вы я вижу, времени терять не хотите? – она поднялась, поправила платье, повернулась к сумке и сложила в неё все свои вещи. Затем посмотрела на него в упор, с еле уловимым интересом, и взяла за локоть.

– Его у нас и так мало, времени этого…– осёкшись, вдруг вспомнив о задании, прошептал он так тихо, словно только самому себе.

В этот момент он почувствовал, как что-то непреодолимое начинает медленно уводить его с намеченной, и довольно хорошо им изученной тропы жизни.

Но так как был по натуре авантюристом, не придал этому никакого значения. Более того ему показалось, что он даже возликовал слегка внутри, поприветствовав интуитивно эту силу.

Медленно и степенно прогуливаясь по извилистым дорожкам парка, пара молодых людей уже почти ничем не отличалась от других влюблённых.

***

Дорожки для прогулок были выложены плиткой вокруг пруда. Кое-где имелись аккуратные металлические заборчики, ограждающие крутые склоны берега, кое-где были благоразумно сохранены березы из тех, что когда-то здесь росли дружно в роще, а сейчас одиноко белели около лавок. Да молодые ивы почти на самой кромке воды.

– Вы когда говорили о семи доказательствах, имели ввиду пять – от Фомы Аквинского, нравственный категорический императив Канта и седьмое Михаила «вашего тёзки» Булгакова, описанного довольно хорошо в романе «Мастер и Маргарита», – было видно, что эта милая девушка довольно сильно подкована в философских науках и литературе. – На самом деле их больше. Есть ещё доказательства Декарта и Ансельма Кентерберийского, да и другие…Их много, и не о всех нам известно, иные мудрецы скромны в постижении истины, а некоторым и сама религия указывает на то, чтобы они не имели желания так глубоко копать не то, чтобы об этом заявлять, почитайте «Упанишады» ведические. Да и само слово «доказательство» для таких тонких материй не подходит! Никакие это не «доказательства», игра мысли – несомненно, интуитивное чувствование – однозначно, но…

– Скажите честно, вы профессор чего, философии или религиоведения?

– Философия – это моё хобби, я часто с учителем устраиваю такие беседы!

– Неужели! Тогда да, я имел в виду, именно эти доказательства!

– Но вы же в курсе, что старик Иммануил первые пять опроверг по его мнению, но придумал шестое?

– Слышал что-то…Он опроверг их, назвав неубедительными, основываясь на том, что чувственный опыт человека не располагает доказательствами существования этих понятий, как таковых, то есть доказательства существования Бога на словах, не доказывают существования Бога в действительности, типа «безусловная необходимость суждений не есть абсолютная необходимость вещей». И мы, работая с заведомо метафизическими «вещами», не видим их реального существования в действительном мире, не можем доказать их реального необходимого существования. Но ведь многие религии утверждают, что Бог открывается только тем, кто в него верует! Учитывая конечно, что под Богом подразумевается не обязательно, и не только добрый, и, пытающийся помочь нам всем Абсолют, некоторых догматических религий, но нечто другое – Сверхдуша, Сверхсознание, Сверхволя создавшая наш мир, его законы…

– Давайте порассуждаем вместе!

– Я был бы счастлив, если бы вы меня просветили!

Пара медленно брела по дорожке, периодически посматривая по сторонам, и как-бы невзначай, на обратном движении, осторожно заглядывая в глаза друг другу. Словно пытаясь прочитать то, что творилось в тот момент у каждого из них в сердце…

***

– Начнём же наш искушённый диалог! – весело начала Ева. – Фома Аквинский не стал прибегать к вере в догматическое учение, а свои выводы сделал на основании логики и разума. Итак, вот они:

Во-первых, доказательство через движение. Что было первопричиной всего этого космического движения по цепочке, если не Бог!

Во-вторых, доказательство через производящую причину: если ничто не может быть причиной самого себя, то первопричиной является Бог!

В-третьих, доказательство через необходимость: должно быть нечто, что проявило материю из потенциального в реальное состояние, ведь если бы всё находилось в потенциальном виде, то оно никогда бы не проявилось!

В-четвёртых…Я не слишком занудствую?

– О нет, я наслаждаюсь вашим рассказом, – ответил заворожённый Миша чистейшую правду.

– Итак четвёртое! Доказательство степеней бытия. Мы сравниваем степень совершенства только через сравнение с самим совершенством. А им является Абсолют, как «всесовершенное существо», он же Бог!

– И последнее пятое, доказательства через цель. В нашем мире существует целесообразность деятельности живой природы, как таковой и разумных существ и даже неразумных, а значит существует и тот, от кого исходит такое целеполагание, потому что неразумные создания не обладают им.

– Насколько я помню, – Миша словно разговаривал со своим двойником «в юбке» – Фома Аквинский, также выдвинул принцип различия теологии веры и разума. Истина науки и истина веры не могут противоречить друг другу; между ними существует гармония. В мудрости веры – постижение Бога, а разум это средство для этого! Эти его тезисы лишь доказывают существование Высшей силы, но не Бога! А люди же создали себе Бога изобразив его в совершенно статичных понятиях добра и зла, неизменных. А они ведь всю нашу историю, в разных культурах, постоянно изменяются и корректируются, в зависимости от периодов, степени просвещённости общества и тому подобное. Даже этика, и эстетика, меняются слишком сильно за какое-то время, поэтому в рамках этих понятий Бог тоже, по сути, превращается в ещё одну мыслительную категорию людей.

Но никакие человеческие категории не применимы к Богу по определению, ведь он вне времени, и не может быть постижим ими, так как мы не можем представить себе состояния, при котором, например, время отсутствует как таковое.

– Я согласна с вами Михаил! Но в мире ведь существует и то, что не подчиняется материальным законам, и это уже шестое доказательство, нравственный закон, позволяющий нам действовать вопреки логике и прагматике природы. Люди могут действовать, как послы нематериального, а духовного мира, со свободой воли, с любовью, делать выбор между добром и злом и нести за это ответственность, как свободное существо. Перед кем нести, вот вопрос, если мы были бы не свободны, то ответственность лежала бы на том, кто этот путь выбрал вместо нас: на судьбе, если хотите или на предопределённости? И только Творец может дать возможность ошибки человеку, дабы его приблизить к осознанию или осознаванию всего себя через…– Ева задумалась и не стала продолжать, словно немного подогревая и без того приятное, и тёплое общение.

– Но ведь тот же Кант, называл эту сущность не Богом, а «законом внутри», нравственным законом! Извините, – естественно, испытав чувство лёгкого стыда, резко отрезал Миша, попытавшись сбить её с толку.

– Кант не был атеистом! Что за древняя сила спросите себя, заставляет человека идти на смерть, забывая про инстинкт самосохранения, даже не будучи загнанным в угол?

Ни в чувствах, ни в разуме, ни в бытии человека, ни в его социуме нет механизмов, запускающих эту мораль. Но в нас сидит дух, «категорический императив» – частица или холон, составная часть божественного Абсолюта, в виде добра, справедливости, сострадания, альтруизма, в которых нет заложенных инстинктов для выживания.

К тому же, мы можем мыслить о чём-то всеобщем, охватывая совершенно абстрактные вещи и созерцать красоту просто так, как божественное явление! То есть мы находим доказательство Бога у нас внутри…

– Получается, предопределенности и судьбы нет, раз мы свободны и несём ответственность?

– Константин Циолковский так однажды написал об этом: «Космос – бесконечный и сложный механизм. Сложность его так велика, что граничит с произволом, неожиданностью и случайностью, она даёт иллюзию свободной воли сознательных существ».

Поэтому есть скорее относительная свобода воли, в рамках земного воплощения, мой учитель называет его «канал познания вероятностей». Это как задание на дипломную работу студенту, или на исследование какого-нибудь явления учёному, есть темы для работы, есть определённый регламент, но есть и возможность превзойти себя самого. С помощью своей частичной и относительной свободы, и выйти на уровень фундаментальной науки, совершить открытие, понимаете?

Огранить свою душу, добавить ещё одну чистую грань на кристалл, сделав её ещё лучше, светлее, сильнее…Вот вам и переход к седьмому доказательству!

– К словам Воланда, о том, что «человек внезапно смертен и не управляет своей жизнью, а ею кто-то другой управил»? – опередил Михаил, казалось сияющую изнутри Еву. Ему уже казалось временами, что он разговаривает сам с собой, ведь это были те его мысли, которые он просто боялся сам себе озвучить…

– Именно, в этом и заключается парадокс, и в то же время понимание основы человека, как существа с Богом внутри. В романе этими словами продемонстрирована глубочайшая оторванность человека от Бога, что-то вроде самодурства последнего, «сам всё решу, а ты ничтожество», а это совсем не так. Если Бог даёт человеку, грубо говоря, план работы на воплощение, в котором прописано многое, но не всё, например, есть время работы до выхода на пенсию -ухода из жизни, и список тех, кто будет работать с тобой -быть в твоей жизни, словно в одной бригаде – твоя семья, близкие, родители, другие люди. И в тоже время он даёт, относительную свободу в инструментарии, и способах выполнения этого плана, плюс конечно, надежду на вознаграждение, ведь без неё, отрезанная от Бога частица сознания, просто бы слилась, при виде таких трудностей. Не захотела бы существовать отдельно…

К тому же, человек «внезапно смертен» в своих глазах, в глазах Бога он не «внезапно» и не «смертен». «Не внезапно», потому что Бог ведёт себя, как сценарист и режиссёр очень длинного сериала, который просто не может уволить актёров до исполнения ими нужной сцены. Есть же сценарий, в котором оговорено время и сцена последнего действия актёра, за исключением моментов, когда актёру удаётся убедить режиссёра и сценариста пересмотреть сценарий, или его импровизация окажется лучше задуманного. А «не смертен», потому что меняют декорации, костюмы, маски, грим, но никто не убивает актёров после окончания производства фильма. Так и дух человека, как актёра и одновременно учёного-исследователя лишь приглашают, а иногда и наоборот…, – Ева сделала паузу, словно хотела глотнуть побольше воздуха, – не приглашают на новую роль, в том числе, для научного исследования и познавания Бога через самого себя.

Это означает лишь одно, что Он – Создатель изначально находится внутри нашей человеко-формы, в виде волны на своей поверхности, волны на поверхности самого себя, великого и непостижимого океана абсолютного сознания, любви и воли, что-то похожее на разумный океан, как в романе «Солярис» Станислава Лема, помните? Только здесь он вездесущий, бесконечная живая сила, пронизывающая всё: от невообразимых скоплений галактик до пылинки под вашими ногами. Изначальный смысл, источник всего и финал всего. Макрокосм и микрокосм…

И хотя он не может лично встречаться и разговаривать с каждым своим «сотрудником», отдельно материализуясь для него в его жизни, но наполняет их пути смыслом, символами и знаками, причинно-следственными связями, бесконечными векторами развития, возможностью быть самим собой, цельной и разносторонней личностью…

Вступать в прямой физический контакт-диалог со столь мутным и зашоренным сознанием, как у человека, неразумно и энергетически не рационально для Вселенной. Лучше это сделать со всеми одновременно, но естественно о разном.

Он не может заключать контракт и контролировать качество выполнения работы каждого сотрудника, находясь рядом, потому что не обладает, как мы уже выяснили прямым материальным воплощением, и проявляется только, как Общее или Единое. А так, отпочковав дух, душу, сознание от Общего, наделив ими форму, и общайся через них, действуй через них, познавай через них, куда проще…ведь ты сам с собой, многоликим по сути и разговариваешь, и учишься. Я есть Он, а Он есть Мы, одним духом связаны! Духом познания, осознавания, развития и прогресса…

Как вода наполняет пустую форму сосуда собой, так и Творец наполняет собой любую материю. Поэтому с Богом соединится невозможно через внешние атрибуты, мы им уже наполнены, мы можем с ним разговаривать внутри себя. Он действительно не смотрит за нами в прямом смысле этого слова, он смотрит скорее нами, всем, что есть в этом мире, но каждым по-своему. Если брать человека конкретно, то Бог и человек это не двое. Мы частица Творца и выражаем его собой, как и всё остальное в этом мире. Циолковский, например, тоже писал о Боге, как о всей Вселенной в своих трудах. Он подбирался ближе к истине, чем многие философы того времени. И в гораздо более древних источниках, например в «Упанишадах» смысл некоторых мантр прямо говорит нам о том, что Бог имманентен, неотъемлемо присущ этому миру, нашей Вселенной, которая является его материально-выраженной формой. Все религии и философские интерпретации, да и наука тоже, все ищут своего Бога. А он один и он это вот всё вместе, понимаешь?

Просто человек на определённом уровне познания всегда находится и никогда не постигнет Его до момента слияния с ним, абсолютно любой человек, да и вообще любое разумное существо!

Некоторые считают, что это возможно, но тогда получается тот, кто это осуществит, сам станет Всеобщим, а значит Богом, что, по сути, касается нас всех, а не кого-то одного. Об этих уровнях развития и осознанности хорошо написал Кен Уилбер, только уровни эти никто не ограничивал в количестве и качестве, вот в чём загвоздка, некоторые понятийные определения мы просто себе сейчас даже вообразить не можем. Просто не можем. Мы ограниченны, а Бог безграничен, он над всем сущим и не может быть понят в рамках одной, или даже всех существующих концепций. Поднимайтесь, как можно ближе к нему, парите там, говорите с ним и доносите эти ответы до остальных…Но никогда не познаете его полностью. Интегрируя всё знание о Боге и веру вы просто становитесь немного выше своего бытия, ближе к нему…Поэтому нам людям на Земле, не о чем спорить с духовной точки зрения между собой, кичась своими религиозными предпочтениями, а уж тем более с Природой…Мы есть одно, а суть Всеобщий…

– То есть я Бог? – криво и по дебильному наигранно, усмехнулся уже не совсем тот Михаил, который был…скорее существовал полчаса назад.

– Нет! Мы и всё сущее, есть Он! Мы в нём, а Он в нас!

– Ого! Этого уровня понимания я пока не достиг! Моей завтрашней шизофренией попахивает и расщеплением личности!

Они подошли наконец к кофейне и сели за столик. Миша заказал два капучино, предварительно осведомившись о её предпочтениях, и десерт «Павлова». Потом с большим удовольствием, под тёплыми лучами солнышка, стали наслаждаться ароматным кофе с пенкой и безе.

– Никакого расщепления, – продолжила собеседница Михаила, – мать родившая дитя не расщепляет свою личность, однако общается с ним и чувствует его. Тот же процесс только трансцендентный и здесь. Отпочковавшись от Источника Дух, как Общее вместилище для Истинного Я, Души и Сознания, уходит в Материю для работы: для познания и самосовершенствования, что по сути одно и то же. А затем на разных этапах этот Источник, он же Творец, принимает их обратно, сливаясь с ними…

– А Дух, Истинное Я, Душа и Сознание это что, разные сущности? – не удержался он.

– Дух это триединое ядро сути человека. Бог даёт сначала свою искру – Истинное Я, это холон, то есть составная часть Общего, частица Абсолютной Воли. Это Истинное Я – есть идентификатор автономности от первоосновы, от Бога, то, что позволяет существовать Ему в нас в разделённом, как разным сущностям, но одновременно едином виде. Истинное Я имеет определённую свободу, то есть Относительную Волю. Душа же человека это каркас, матрица, если хотите, из высших божественных энергий, из акаши-эфира, она наполняется опытом и светом, так как являет собой аккумулятор и информации, и энергии, по сути…

– Что за энергии? Энергии творения?

– Энергии Абсолютной Любви, и она же энергия творения, и чистый Свет! В момент создания этого Мира она была рассеяна повсюду. Мы обязаны её собирать, сохранять и возвращать Ему, тем самым стабилизируя баланс хаоса и порядка, не давая энтропии быстро завершить одну эпоху-кальпу…Так вот! Душа неотделима от Истинного Я, но в то же время выполняет другую функцию, как орган в теле человека. Она находится в основании треугольника вместе с сознанием. И так же неотделима и от Сознания…

– Относительного сознания человека! Я правильно понял?

– Естественно! Эта форма Абсолютного Сознания, отделившаяся в момент сотворения, что-то наподобие пузыря имеющего связь со своим источником, в результате возбуждения этого источника Истинным Я. Именно через него происходит осознавание самого человека, и Бога через человека. Оно не находится в мозге, как материальном объекте конечно же, по крайней мере не в этом пространственно-временном измерении. Мозг это просто биологический прибор, как ты понимаешь для управления телом и узел связи с Духом и всем, что в нём…

– Это жутко интересно, но где доказательства? А тело получается аватар, киборг? – с интересом подключился Миша

– С доказательствами мы сегодня уже сталкивались, просто ты их пока не можешь понять – уже довольно широко улыбалась Ева, – а тело, да – аватар! Это можно сказать вместилище или специальный костюм для работы Духа в материальном мире!

– А как же растения там, животные?

– Все фрагменты-холоны: и Абсолютной Воли и Абсолютной Любви и Абсолютного Сознания, имеют волновую, возможно полевую структуру, нам многое пока не известно. Эта структура по своему спектру очень разнообразна, бесконечно разнообразна, по уровню, по частотам, по вибрациям…Для создания различных форм живой и неживой природы. "Живая"природа создана всеми тремя энергиями и чем более развитая, тем выше энергии по спектру. "Неживая"имеет в основе потенциал, зашифрованную и непроявленную информацию, которую проявляет энергия Абсолютной Любви, ей нет необходимости в высоких энергиях Абсолютной Воли и Абсолютного Сознания, хотя конечно видимо присутствуют и они, и некоторые учёные, кстати, уже выдвигают теории под общим названием «панпсихизм». «Панпсихея» – это единая общая «душа» нашего мира, через неё предполагается единство во всём мироздании на всех уровнях живой и неживой природы, различный по уровню духовной плотности её эквивалент, которой находится в материи изначально, возможно на квантовом уровне … Что-то типо Атмана, если мыслить ведическими категориями…

– Исходя из этого, можно предположить, что человек не последняя станция развития жизни во Вселенной. Теория человекоцентричности рассыпается в прах…Я сломлен. – нарочито театрально съязвил Михаил.

– Это так…, -продолжала Ева не замечая подколов, -Космогония нового поколения, если можно так сказать. Там огромная масса информации. Как мог быть создан этот мир, из чего, для чего, на какое время, и для чего время вообще, есть ли надзор за нами по иерархии типа «сверхдуш», есть ли циклы жизни у самого Творца и соответственно всей Вселенной…Бесконечное число вопросов…И многие из них пока без ответов!

– Это что-то типа....эээ.... «нью-эйдж» движения получается?

– Нет конечно! «Нью-эйдж» модное и слишком широкое понятие общей субкультуры новых религиозных течений. Я тебе сейчас не про религию говорю, религии имеют частичные, как лоскуты в лоскутных одеялах знания. И то только в чистом состоянии, не замутнённом догматами, с не выкинутыми из книг евангелиями и стихами, без кастрации знаний, осуществлённой ярыми последователями и фанатиками, но по сути бюрократами и властолюбцами. Я говорю сейчас про трансперсональные, сокровенно-личные знания многих мудрецов, во многих поколениях…– тут она, в который раз за день осеклась.– Это всё, просто слова моего учителя и его сподвижников. Верить или не верить дело каждого разумного существа по отдельности.

– Кто эти люди, маги видимо!? Волхвы? Кто же они?

– Они соль нашего мира! А ещё, я обязана своему Учителю жизнью…

На этой ноте Ева отвела взгляд и сфокусировала его на островке посреди пруда, где поднявшимся лёгким ветерком заколыхало наполовину сухие травинки какого-то дикого злака…

«Знаки и символы, -думал он, глядя туда же. -Я с детства их вижу, даже не просто вижу, а точно знаю, что это они. Этот ветер может сейчас настойчиво о чём-то пытается мне сообщить, но я к сожалению не обладаю силой способной распознать это!»

– Я завтра уезжаю, в горы, на озеро, тут рядом, километров пятьсот, хотел побыть наедине с вечным…

– Нет ничего вечного, кроме Источника…,-улыбнулась она всё ещё не отводя внимательного взгляда от островка.

– Ведь так иногда говорим мы люди… Не так ли? – и набрав воздуха в грудь побольше Миша наконец решился, – Поедешь со мной?…

Глава 3. Буддийская стрекоза

Глава 3. Буддийская стрекоза

Уже сидя в довольно удобном кресле Airbus A330 международных авиалиний, я смог впервые за трое суток по-настоящему расслабиться, и начать вспоминать весь этот головокружительный калейдоскоп событий.

Всё сложилось настолько удачно, что в какой-то момент мне даже показалось – это джек-пот! Что все карты и дальше будут ложиться только в масть. Словно это была своеобразная компенсация провидения за мою судьбу. Как казалось мне тогда – не особо завидную. Но вы же знаете наш мир?! Хорошо если одной иронией отделаетесь, или на худой конец сарказмом…

Однако, все пазлы сложились одномоментно: и то, что я имел действующий загранпаспорт, хотя никогда им раньше не пользовался; и то что нашёл быстрый способ пристроить своего нового питомца, на время своего отсутствия.

По возвращении "из неоткуда", я не заезжая домой, сразу обратился в ветеринарную клинику, где сделали все необходимые анализы и прививки моему новому другу. А когда узнали что мне необходимо срочно уехать, то посоветовали обратиться к милой и доброй женщине, хозяйке зоомагазина, недавно открытого неподалёку от снимаемой мной квартиры. Которая оставляла у себя "малышей"за небольшую плату на время отсутствия хозяев. И я, не мешкая, так и сделал.

Звали её Евгения. Выглядела она на первый взгляд задумчиво и устало, но когда речь заходила о помощи кому бы то ни было, в миг превращалась в пылающую энергией богиню милосердия…

Небольшого роста, светлые, слегка вьющиеся волосы, приятное, почти без морщин спокойное лицо. Несмотря на возраст, видимо немногим младше меня, было заметно, что она сохранила естественную женскую притягательность и формы. А приятный поставленный голос и речь, слегка выдавали в ней, практикующего вокалиста.

Мне удалось пообщаться с ней лицом к лицу ровно один раз, когда я принёс к ней бедолагу-котёнка в сумке. Этого раза хватило, чтобы интуитивно безоговорочно, доверить ей самое ценное, что у меня было на тот момент. Я вышел за порог и, со спокойной душой, рванул навстречу неизвестности.

Как же мне удалось, за эти три дня, преобразиться из депрессивного человека, не желающего никакого продолжения банкета, никакого больше течения жизни, в абсолютного авантюриста, которому неожиданно захотелось преломить свою старую судьбу пополам и взять себе новую, возможно даже украсть чью-то чужую, был вопрос риторический. Он нисколько не беспокоил, и не раздражал. Словно произошедшее, было само собой разумеющимся мероприятием.

Меня поразили даже не сами эти стремительные изменения, а их сила. Ведь я почему-то совсем не удивился, когда начал неявно ощущать свою новую, кем-то или чем-то намеченную тропу. Словно эти изменения были запрограммированны задолго до этого момента. Были заранее закодированны, и спокойно ждали своего звёздного часа, чтобы затем неожиданно ожить, и сразу включиться в работу. Но их напор и неотвратимость показались мне немного за гранью реальности.

Я не знал ни хозяина сумки, ни денег, ни этого маленького кота, но благодарил его всеми фибрами души за свою новую, можно сказать, подаренную им ЖИЗНЬ!

Благодарил и за эту записку, найденную в сумке, в которой было коротко нацарапано шариковой ручкой:

"Всё это теперь твоё! Никому ничего не рассказывай! Пристрой Шрёдингера…", – имя было обведено и разрисованно смеющимися смайликами, – "в хорошие руки на время и лети навстречу судьбе!

P.S. Билет внутри блокнота…

P.S.S. Не отказывайся от новых знакомств…".

Благодарил за нового мохнатого друга, ценность жизни которого возросла для меня многократно, после нашего общего спасения…

Благодарил за деньги, которых у меня уже практически не оставалось не то, что на захватывающее путешествие, даже на спокойный просмотр фильма про это, в кинотеатре…

"Когда-нибудь я верну тебе это всё с лихвой, если ты всё ещё будешь жив, дружище!…", – думал я, всё-же немного смущаясь, -"… тем более я не собираюсь ничего тратить за исключением самого необходимого…"

В поясной сумке у меня лежал старенький туповатый двухсимочный смартфон, документы, билет на концерт Стинга в Бангкоке, и тысяч пять долларов наличными, обнаруженные в сумке, там на тихом обрыве…

На груди, под толстовкой с капюшоном, тихо и почти незаметно, будто бы в такт запущенным турбинам авиадвигателей, вибрировал обоюдоострый кристалл чистого горного хрусталя, похожий на маленькое лезвие кинжала. То единственное материальное, кроме шрамов, что связывало меня с прошлым.

А впереди лежала взлётная полоса, за которой притягательно маячила жгучая тайна. И эту тайну в отличие от своей, я имел возможность по крупицам, мелкими шажками, попытаться разгадать. Да, за тысячи километров, да в другом мире, с другими возможностями, и не свою, но это было хотя бы реально…

С этими мыслями я заснул ещё до выхода воздушного судна на эшелон. Самолёт набирал свои честные "десять семьсот"легко и непринуждённо, словно опытный и сильный небесный хищник. Видимо был новым. Он не кряхтел, не свистел, не издавал никаких старческих звуков в принципе. Просто комфортно и уверенно пёр вверх, в небо…

***

Ещё в полудрёме, мне начал являться тот самый обрыв, и ровно тот момент, когда я смог зубами отцепить довольно длинный ремень от найденной сумки, привязать к нему найденный рядом булыжник, и чёрт знает с какой попытки, крепко обмотать его вокруг ближайщего сколько-нибудь толстоствольного куста.

Спасение этой мелкой и жалкой кошачей жизни превратилось для меня в крестовый поход. Поход даже не веры, а скорее воли…

Этой всей оставшейся во мне воли, хватило бы наверное для самого маленького, детского кулачка в мире. Её почти не оставалось для того, чтобы выбраться из такой западни. Но себе самому на удивление, я всё же смог. Для своего предположительного возраста, я был довольно подтянут и вынослив. Моя любовь к походам и регулярный физический труд наконец проявили свои смыслы воочию.

Абстрагируясь от боли в повреждённой руке, и понемногу наматывая ремень на здоровую руку, при каждом импульсе, отталкиваясь ногами от торчащих небольших выступов в скале вверх, я добрался до точки, где смог выставить локоть на горизонтальную поверхность, опереться на него и переместить центр тяжести верхней части тела вперёд на безопасное расстояние от края.

Дальнейшее было делом техники: закинуть ногу и перекатиться подальше от этой бездонной пропасти, с сумкой в зубах, в которой жалобно мяукал тот, ради которого я всё это только, что проделал…

"Спасибо всем богам скалолазов сразу, мать их…!"

***

Проспав почти весь полёт, я очнулся от неожиданно начавшейся турбулентности. Вспыхнули значки "застегнуть ремни". Я повиновался этому совершенно разумному, на мой взгляд, требованию.

Мой лысоватый сосед, лет на десять меня моложе, сидевший у окна, увидев эти мои действия, покрылся испариной и раскраснелся, а его ладони крепко вцепились в подлокотники кресла. Стало понятно, что он безумно боится летать.

– Это обычное явление в полёте. Это, как ехать на санках с горки, всегда есть неровности какие-то. Мощность турбин и геометрия крыла, по безопасности с запасом перекрывают все эти воздушные ямы. Основная масса "авиапроблем", – мягко стелил я, – это случайность, ошибка, невнимательность или злая воля…И теория вероятности здесь на нашей стороне друг! Ты видел сколько рейсов каждый день вылетает и садиться в аэропорту, каждый день и ночь, в абсолютно рабочем режиме…

– Я в первый раз просто. Раньше боялся даже думать об этом…

– У меня другая проблема, я даже и не знаю, в какой именно…, – с лёгкой иронией произнёс я.

Наконец, проходящая мимо элегантная стюардесса обратила на него внимание. Профессионально улыбаясь, она заболтала его, уверенно пообещав принести стакан лимонада, но чуть позднее.

В полёте будничные моменты, особенно такие, как принятие пищи, просмотр фильмов, уверенная непринуждённая речь ни о чём, и тому подобное, очень хорошо отвлекают от мрачных мыслей, и она это знала.

Пока его разум был занят ожиданием вкусного свежего лимонада, наш "эйрбас"наконец-то начал снижение. Сбрасывая высоту он довольно круто маневрировал.

Мой сосед уже немного успокоился, при этом всё ещё продолжая иногда оглядываться, в ожидании обещанного…

Зато в аэропорту, в благодарность или просто из вежливости, он помог мне обменять несколько "зелёных"купюр на местные баты, и договориться о трансфере из аэропорта. Уболтав тётку-распорядительницу, на довольно неплохом английском, отвезти меня по адресу, за приемлемую сумму. Такси минут за тридцать доставило меня до отеля, где-то в небольшом проулке, выходящем на довольно широкую и длинную улицу.

До концертного зала, как я понял по жутко тормозящему приложению-навигатору, было, что-то около пятнадцати минут пешком. Я зарегистрировался, поднялся в номер, воткнул карточку в приёмник, включил кондиционер. Затем достал своё чистое бельё, и, не разбирая рюкзак дальше, просто кинул его в угол. После чего сразу отправился в душ.

Разобравшись со странным смесителем, я смог довольно быстро настроить нужную температуру воды. Животворные струи быстро привели меня в бодрое состояние.

Постояв некоторое время, в задумчивости, голым у окна, на тридцатом этаже отеля, я переоделся в лёгкую синюю льняную рубашку с закатанными рукавами и серые хлопчатобумажные шорты с боковыми карманами, натянул кепку, очки, и шагнул прямо в душное нутро мегаполиса…

Этот город жил какой-то замедленной, но несомненно созидательной энергией. Источая её свозь перегретый железобетон в немногое оставшееся незастроенным своё пустое пространство. Чувствовалось, как эта энергия, уже сейчас витая в воздухе, предвосхищала его будущюю потенциальную экспансию. Такой вполне себе осязаемый выплеск фантазии коллективного бессознательного – "главного архитектора"этого проекта.

А люди на улице, казалось, вели свою обычную жизнь, никак не стремившись помогать городу в этом. Тихо работали, кормили семьи, копошились в своих проблемах…Размеренно, из поколения в поколения, тысячи лет…

Город же сам по себе рос и развивался, сам отвоёвывал у воды сушу, сам её занимал и благоустраивал, сам воровал у людей время…

"Всё это от языкового и культурного барьера", – подумал я, – "…абсолютно такие же люди. Ничем не лучше и не хуже меня. Но они хотя бы счастливы…".

В этом мире, катящемся в бездну безумия, способ освоить не свою жизнь, являлся чут -ли не нормой. Зачем ползти по планам своей судьбы, когда можно продать свою совесть и воспользоваться чужими?…Выглядит неплохо, но почти ни у кого не получается…

И было немного странно чувствовать, себя этаким ветераном несбывшихся попыток стать счастливым, среди людей счастливых, просто потому, что они находятся здесь и сейчас…

Весёлый мужчина, водитель мототакси, которое здесь называют "тук-тук", активно зазывал пешеходов с тротуара. Видимо в непревзойдённый по красоте асфальтовый круиз, настолько возвышенными были его речь и вторящая ей жестикуляция. Я не преминул откликнуться на его шоу. И с помощью нескольких английских слов, знаков руками, навигатора и калькулятора в телефоне, договорился о точке, куда мне нужно было добраться.

Счастливей человека, прокатившего меня на тук-туке за небольшие деньги, я не встречал никогда в жизни. Всю дорогу он ехал и так широко и искренне улыбался, что к тому моменту, когда мы добрались до точки "Б", у меня уже у самого свело от этого челюсть. Кроме лучезарной улыбки и непосредственного выполнении функции водителя, он успевал периодически что-то громко говорить и жестикулировать, указывая то на местные достопримечательности, то на красивых молодых местных женщин, то на какие-то экзотические фрукты на развалах…

Прокатившись с ветерком и расчитавшись, я от души поблагодарил своего извозчика, как мог.

Некоторое время побродив по большому торговому центру, я узнал, где непосредственно будет концерт мэтра.

Я, ориентируясь по рекламным и информационным стойкам, медленно прошёл весь завтрашний путь.

Осмотрелся. Прикинул, где и что расположено. Без особого удовольствия, отметил для себя, что всегда так делал, и при том абсолютно автоматически. Словно имел некую профессиональную деформацию, занимаясь чем-то вроде шпионажа или обеспечением безопасности высших персон власти.

"На худой конец", – думал я, – "возможно это всего лишь матушка-паранойя".

Одновременно с осмотром, я наметил безопасные пути эвакуации. Даже засёк время, за которое прохожу важные отрезки этих маршрутов. Осмотрел посты охраны и рамки детекторов. Отметил мёртвые зоны видеокамер, места с ручными пожарными извещателями, наличие закрытых и открытых помещений и так далее…

Вечером того-же дня, после захода солнца, я поднялся в бар на крыше, называемый здесь "руфтопбар", расположенный прямо напротив линии наземного метро, чтобы выпить бутылку холодного безалкогольного "хайнекена". Эту привычку, к безалкогольному пиву, мне привил ещё Анатолий Петрович, утверждая, что "не стоит добровольно опускать себя на нижние уровни своего психобытия".

Периодически проходящие поезда, своим шумом и светом придавали этому месту несомненный колорит. Это было красиво, энергично, по-другому…

***

На следующий день, ближе к вечеру, поужинав в скромном ресторанчике недалеко от отеля, в котором вкусно и недорого подавали морепродукты, я, сидя на веранде, задумчиво вертел в руках распечатанный на обычной бумаге электронный билет на концерт:

"Стинг, Стинг, Стинг – дружище!… Какого хрена я здесь делаю?…Я конечно люблю твоё творчество, но всё-таки…На этом месте должен был быть не я…

Как вообще меня угораздило, попасть в такую ситуацию? Я что не контролировал себя? Или это такая недосуицидальная эйфория, когда передумал, и от этого начинают шкалить гормоны…".

Рефлексировал я недолго. Приняв решение, не было никакого смысла его менять. Я уже здесь, Стинг уже здесь, мы идём навстречу судьбе и точка…

Место оказалось в первых рядах, но ближе к правому краю. Здесь можно было выйти потанцевать или просто встать, и размять затёкшую задницу.

Рядом со мной, справа, уселась важного вида пожилая женщина в очках, по всей видимости из местного начальства. С другой стороны, три места подряд были всё ещё пусты.

Зная Стинга лично можно было конечно предполагать, что концерт начнётся вовремя. Но я его лично не знал, а только слышал про его уважительное отношение к своим поклонникам, поэтому скорее сомневался, что начало надолго отодвинут.

Поэтому немного удивился, что неожиданно начался разогрев, без разогревающих. На сцену абсолютно буднично вышел Стинг в крутых, на мой взгляд, панковских штанах, и простой футболке неопределённого цвета с рисунком напоминающем пальму. Пальму, отпечатанную зелёной и оранжевой краской, с помощью кисти, и скорее всего хобота слона-пейзажиста. К нему присоединились ещё два музыканта, которых он неприминул представить публике лично. Первые аккорды понеслись в зал…

Места слева всё ещё пустовали…

Минут через пять справа раздалось сочное "Сорри, сорри мадам…", мне пришлось встать и пропустить на пустующие места двух симпатичных молодых женщин в коротких вечерних платьях, на каблуках, и их невысокого кавалера в стильных светлых льняных брюках, рубашке, и дорогих мокасинах на босу ногу. На его лице светились счастьем пронзительно-серые умные глаза за модными очками в толстой оправе. Само выражение располагало к общению, за счёт расслабленной, но уверенной мимики. Голова у него была седая, коротко стриженная, почти абсолютная копия такой же у Стинга…Но он выглядел несколько моложе великого певца. Лет на десять наверное. И видимо немного больше того весил.

Одна из его дам была рыжеватой европейкой, выше своего кавалера ростом, с маленькой грудью, но красивыми ногами, лет сорока, вторая была видимо местной и существенно моложе. Красиво сложенная миниатюрная брюнетка, ростом несколько меньше обоих своих партнёров, постоянно что-то болтала на тайглише с мужчиной, по очереди указывая, то на сцену, то на секьюрити, то на меня, то на себя, то ещё Бог знает куда…

Я старался не обращать внимания на эту троицу, но своей мощной жизненной энергией они как магнитом притягивали к себе многие взоры нашей части зала. Стараясь выполнить свою "простую"миссию, я впервые должен был посмотреть живой концерт звезды такого масштаба, причём только "в своё удовольствие".

Улыбчивый мужик был абсолютно спокоен. Он некоторое время обнимал обеих своих спутниц, сев посередине. Затем шепнул что-то девушке помоложе, что сидела с моей стороны, и пересел ближе ко мне.

Стинг уже воспел "Розу пустыни"под бурные овации публики и мои личные; затем исполнил несколько песен менее мне знакомых; и судя по первым аккордам, видимо был почти готов к "Англичанину в Нью-Йорке".

"Энглишмен…"зашёл на ура!

Как и все великие мастера своего дела, после этой песни, он спокойно начал общаться с публикой несколько за рамками простого исполнения.

Он что-то говорил про то, что его "касл", как убежище от невзгод это "сердца людей", наши сердца. Публика на это реагировала восторгом и улюлюкала…

– Мастер, что тут скажешь! – сказал я в полголоса сам себе и протянул руку к открытой бутылке с чистой водой в предвкушении следующей песни.

– Глы-ба, как го-во-рят у вас в Рос-сии…– заметил на неплохом русском мой любвеобильный сосед, не выпуская голую коленку подруги из своей ладони.

– Довольно хороший русский язык, практикуетесь часто? – поддержал я, скорее из вежливости, чем из интереса, беседу.

– Я Ди-лан, язы-ки да-ются м-не до-воль-но ле-гко, по-ли-глот, – растягивая слова представился он, протянув совсем не крепкую среднего размера ладонь.

Я пожал её и уточнил:

– Павел, немного латыни и санскрита. Вы живые языки изучаете, а я мёртвые… Здесь живёте? – спросил я, вспомнив совет из записки, не отказываться от новых знакомств.

– О, да! У ме-ня зде-сь биз-нес, де-ло… Окей?

– Окей! А я ищу свою память…, – сиронизировал я в ответ.

– Плохая память? У тебя пло-хо с па-мять-ю? Ам-не-зия! Окей? – казалось, не поняв шутки, продолжал мой собеседник.

– Йес, амнезия! Психогенная, ретроградная…– я то ли ещё шутил, то ли уже признавался в своей самой большой проблеме первому встречному.

– Ооо! – многозначительно произнёс мой собеседник и на миг отвернулся к сцене, – ты про-бо-вал "Сле-зу люб-ви", многим она по-мо-гала с та-кими про-бле-мами?

– Я не употребляю запрещённые вещества, Дилан! – отрезал я, и отстранился, пытаясь дальше наслаждаться великолепной музыкой.

– Это не нар-ко-тик! Это спе-ци-аль-ная жид-кость для де-при-вационной ка-меры, ле-чеб-ный се-анс флоа-тинга…Окей?– с абсолютно серъёзным выражением лица почти обиделся собеседник.

– Извините! Не хотел вас обидеть…Флоатинг помогал немного помнится, но это, нет, не пробовал…А что в ней необычного?

– Она про-буж-дает эн-до-ген-ные, внут-рен-ние сти-муля-торы ор-га-низма, расши-ряю-щие соз-нание до оп-ре-де-лённых пре-делов, ваша раз-работка меж-ду про-чим, совет-ская…

– Советская, -ухмыльнулся я, – уже не наша…Но мне интересно, где вы её достали?

– В де-вя-нос-тые го-ды од-ин ваш НИИ про-дал остат-ки го-то-вой фор-мулы мне за дол-ла-ры. Не до-ро-го. Соз-на-ние ра-бо-таю-щее в опре-делён-ном ре-жи-ме, цеп-ляет и под-клю-чает всю па-мять це-ли-ком без исклю-чения, бло-ки устра-няю-тся. Ве-ро-ятно-сть ус-пеха восемь-десят пять про-цен-тов…

– Интересно! А что там в составе?

– Ком-би-на-ция ред-ких ядов, друг мой и чистая слеза, вероятно разлученных навсегда возлюбленных, – странно улыбнулся, видимо смакуя в воображении такую романтику, Дилан.

– Звучит одновременно поэтично и смертельно опасно, – поддержал я, задумавшись…

– При-гла-шаю те-бя к се-бе се-год-ня ве-чер-ом, в оф-ис, у ме-ня оста-лось ещё нес-коль-ко пор-ций этой фор-му-лы, вос-соз-дать за-но-во не по-лу-чи-лось… Но для те-бя я од-ин за-ряд по-жерт-вую. Ви-жу что те-бе пло-хо! Ты на гра-ни друг мой…– незаметно перешёл на ты Дилан.

– Сколько же стоит это удовольствие, друг? – спросил я в лоб.

– Тридцать тысяч…

– Бат, долларов, рублей?…

– Нева-жно! Ес-ли всё по-лу-чи-тся, зап-ла-тишь мне столь-ко сколь-ко смо-жешь. Окей?

– Насколько это опасно? – спросил я уже с практическим интересом в голосе.

Дилан собрал пальцы левой руки в жест, означающий "совсем немного"и загадочно улыбнулся…

– Де-лай, что дол-жен и будь что бу-дет! Так го-во-ри-ли сто-ики…Так дейст-во-ва-ли и все ве-ли-кие вои-ны…

Концерт закончился. Но старина Стинг ещё не вышел на бис.

Люди стоя аплодировали ему и не расходились.

Наконец он вернулся, спокойно накинул гитарный ремень. Его пальцы начали движение в такт чуть раньше, ещё до их прикосновения к струнам…

Но музыка казалось уже жила самостоятельно, без этого необходимого действия.

Потому что мне вдруг стало абсолютно непонятно, словно я неожиданно очнулся полным идиотом:

"Это музыка скрытых сфер заставляет двигаться пальцы мастера, или всё-таки изначально они воспроизводят эти вибрации, а уже потом начинает движение вся Вселенная, через возбужденные им атомы?"

***

Дилан оказался помимо полиглота, ещё и анархистом, буддистом, любителем женщин и травки.

Это я выяснил по дороге к нему в офис, пока ехали в такси. Он самозабвенно рассказывал мне о мировом анархическом движении, о его истории, о великих деятелях этого движения. Затем плавно перешёл к тёмным энергиям человеческого бытия.

– По-ни-маешь Па-ша, по-ли-ти-ки раз-ру-шат наш мир. Стрем-ле-ние к влас-ти, абсо-лют-но та-ма-си-чес-кая анти-энер-гия, о-на не-ве-жест-вен-на по от-но-ше-нию к выс-ше-му с-мыс-лу. На на-шей пла-нете че-ло-ве-чест-ву уже не-ку-да раз-ви-вать-ся в э-том нап-рав-ле-нии. Всё бы-ло, и каж-дая по-пыт-ка бы-ла не-удач-на. Ты чи-тал у ва-ше-го пи-са-те-ля Ива-на Еф-ре-мо-ва, кни-гу "Час бы-ка"?

– Читал Дилан! И согласен с тобой, необходимо переформатирование всеобщего устремления человечества, всего вектора его развития. В основе должно быть духовное трансперсональное постижение смыслов бытия; всечеловеческая общая культура, состоящая из кусочков мозаики всех народов; и конечно абсолютная любовь к природе…И только затем материальное обеспечение жизнедеятельности…Жажда наживы, лишь ступень к жажде абсолютной власти…Это дешёвые страхи и иллюзии в материи, не более…Жизнь это не череда форумов, симпозиумов, саммитов, фуршетов…Настоящим мудрецам надо брать на себя отвественность, и действовать в интересах всего мира, а не кучки сверхбогачей…

– А ещё жизнь не че-ре-да бе-лых до-ро-жек из по-рош-ка, и, как это на-зы-вает-ся…шлюх…по-моему, – видимо Дилан знал о чём говорил, потому что выражение его лица стало ещё более серъёзным, а мне наоборот стало веселее.

– В точку, дружище!

– Да, ты по-ни-ма-ешь о чём я! Вот возь-мём ме-ня к при-ме-ру! Я ста-рый буд-дист, – он неожиданно перестал растягивать слова, скорей всего из-за волнения. – Мне нравится такой взгляд на мир! Абсолютно нетеистическая традиция! Не увеличивающая страдания из-за утверждения догматов, ибо не требует этого! Ведь Будда сказал однажды, что величайшее из всех поучений – это поучение о непостоянстве! Сложно было принять это сначала, но я устал от того, что у всех свой Бог, и каждый норовит признать его единственно верным! Я не хочу никому доказывать, что такое или кто такой Бог, это Он или это Она, хотя верю, что у Бога нет пола, это живая светоносная Бесконечность, она вне времени и вне людских представлений! Я не хочу иметь ничего общего с различными убеждениями и верой! Я лишь хочу избавиться от кармы, чтобы не возвращаться сюда снова! Я хочу освобождения, а не райских кущ или гнева Господнего!

Вопросы космологии, и все эти экзистенциальные и метафизические проблемы не для меня! Я лишь жду удобного момента разорвать последние свои привязанности к этому миру! Красивые женщины и травка будь они неладны…Больше нет смысла возвращаться в эту форму, нет смысла цепляться за материю…Поток сознания возвращается домой…Сорри, если смущаю тебя этим…Окей?

***

Своих дам Дилан отправил к себе на виллу, предоставив им возможность предварительно хорошенько его самого отругать. Эмоциональная жестикуляция и периодические гневные вспышки во взглядах его милых спутниц были трактованы мной именно так. Он даже не успел меня им представить.

И я сделал интуитивный вывод, что моё внимание было для него чем-то особенным, лучиком надежды может быть или даже частью его миссии. Он поступался своей тихой нирваной жития, ради помощи случайному знакомому, в которой, однако, вероятно видел глубокий смысл.

По дороге к нему в офис на такси, мы заскочили в какое-то знакомое Дилану место в чайна-тауне. Он отлучился буквально минут на десять, и выскочил с чёрным небольшим пакетом, из открытой красной двери этого заведения, как ошпаренный.

– Всё хорошо? – спросил его я.

– Более чем, просто надо торопиться. Я так чувствую. Момент подходящий. Луна в хорошей фазе…

Наконец мы добрались. Так называемый "офис"был классным большим лофтом, со множеством комнат и пространств.

Дилан не откладывая в долгий ящик, провёл меня к кабине депривационной камеры, отделанной красивой, тёмной резьбой по дереву. Из за чего она казалась произведением искусства какого-то далёкого далёкого века.

– Традиционная тайская резьба. Лучшие мастера! – заметив моё внимание пояснил он.

– Великолепная работа! – оценил я работу по достоинству.

– Паша, буддийские традиции это не вопрос веры, это вопрос практической психологической помощи здесь и сейчас! – продолжал мой собеседник свой монолог, методично совершая приготовления к процедуре.

– Очень весомый аргумент в пользу буддизма, Дилан! – поддержал я его раздеваясь.

– Ты другой Паша, у тебя в глазах, я не вижу усталости от жизни…Ты готов играть на всех уровнях, только бы приблизиться к своей тайне…

"Если бы он знал, что я хотел сотворить с собой всего несколько дней назад, так бы не говорил!", – подумал я, всё больше вовлекаясь в само действо.

– Твои опоясывающие шрамы – это знаки "игрока", так мне говорила старая "морская ведьма". Я уже один раз видел такие раньше. Лет десять назад у одной женщины. Поменьше твоих существенно, потоньше, но всё же рисунок очень похож…

– Кем она была? Как её звали? Может у тебя есть какие-то данные? – спросил я с надеждой.

– Незнаю, она приезжала к "колдунье"видимо на сеанс, а я заходил в этот момент по делам…Встретились лишь взглядами…У меня почти готово, включаю насосы, температура жидкости оптимальная, только сними с себя украшения, – указав правым мизинцем на кристалл горного хрусталя заметил Дилан.

– Это не украшение. Это всё, что осталось после меня прежнего…

– А-а, тогда ладно, может наоборот что-нибудь провернёт в твоей памяти. Трусы снимай всё равно, относись ко мне, как к доктору, – усмехнулся он, взглянув на меняскромно стоящего в углу.

Я полностью разделся, всё ещё несколько смущаясь. Затем решительно открыл дверцу. В нос ударил необычный, но завораживающий пряный аромат.

– Я готов. Захожу и ложусь…

– Окей! – отрезал Дилан. – Ты, Паша, вот над чем подумай потом. Мы с тобой делаем одно дело, но идём разными философскими дорогами. Я ковыляю по пути Шопенгауэра с его пессимизмом, с его смирением перед неизбежным, с его необратимостью в страданиях пока существуют желания, привязанности и соответственно карма, я ползу по жизни без принятия большой игры, без какой-либо борьбы за себя. Я хочу отсидеться в Нирване, как в вечном отпуске. И некоторые школы буддизма это позволяют практиковать…А ты, друг мой, готовый последователь Ницше, ты проявляешь смелость в принятии этой игры. Признаёшь её частью себя, а себя частью неё. Амор фати, на латыни! Ты любишь её, свою судьбу…Ты готов пройти свой Путь до конца, сколько бы раз не пришлось переродиться здесь заново, чтобы стать лучше и помочь другим существам в том же… Но оба наших учителя, к моему глубочайшему сожалению, путали божественное с религиозным. Путали Абсолют, с его человеческой интерпретацией. Не пытались проникнуть глубже в трансцендентность бытия, чтобы попытаться отыскать смысл смыслов…

***

Очень быстро появились длинные блики пурпурного оттенка, они словно крылья крупного насекомого замельтешили под моими закрытыми веками с определённой частотой пульсации. Мне стало не по себе, словно я, случайно и необратимо, попал чем-то острым в самую сердцевину своей застарелой боли; в особый кинопроектор моей жизни, где вечно идёт один и тот-же эпизод, и из него никак не вырваться, и в котором я являюсь лишь затёртым до дыр отрезком киноплёнки…

Я попытался сопротивляться этому ощущению…

Но вскоре, оказавшись где-то между мирами, без гравитации, без ощущения температуры, без света, чувствуя только собственный пульс, я принял наконец неизбежное. Я сам стал проводящей всё водой, и киноплёнка вдруг резко удлинилась…

Я завис, как медуза, колыхаясь видимо только от ударов своего сердца, или сердец…Это было даже неплохо…Кадры фильма начали движение по какой-то искрящейся ленте Мёбиуса, они перетекали с одной её стороны на другую, изменялись, возвращались обратно, уплотнялись в новый эпизод…и так бесконечно…

По моим внутренним ощущениям, заряд из смеси ядов начал действовать только минут через пятнадцать. Но на самом деле, как я в последствии понял, он действовал уже с первой минуты. Мне было плохо физически с первого мгновения эксперимента.

Но я не сдавался, и вот уже почувствовал приближение какой-то любопытной силы, чего-то чужеродного. Что-то по-детски грубое и по-старчески необратимое, слой за слоем, начало как бы перекачивать моё сознание из этого мира в другой силой. Для того чтобы рассмотреть внимательно, и, возможно, опознать меня…

Я закричал безмолвно, как во сне…Я не хотел встречаться со взором этой сущности…

Как вдруг резкая ярко-белая вспышка, похожая на солнечный блик при игре с острозаточенным стальным клинком, разорвала эту связь…

Я почувствовал отторжение, меня замутило и выбросило обратно через все слои…

За миг до эвакуации мне показалось, как тёмное похожее на пучёк гибких световых щупалец создание, даже немного призвизгнуло, утратив контакт с моим разумом…

Теряя сознание, я услышал, как открывается дверца. Я успел почувствовать, как уходит тёплая вода, как меня заворачивают в полотенце и куда-то укладывают…

***

– Па-ша, друг мой, ты на-пу-гал ме-ня, как там у те-бя го-во-рят на Ро-ди-не, "до усрач-ки"ка-жет-ся!

Надо мной склонился сам хозяин офиса, в одной из комнат которого и находилась эта злополучная депривационная камера, чуть не убившая меня. Обе его женщины находились рядом, одна у моего изголовья, другая около ног. Видимо офис Дилана я не покидал. Сколько прошло времени с момента отключки я даже представить себе не мог.

Я лежал на диване, в библиотеке, судя по всему. В локтевую вену была подключена капельница с каким-то раствором. Тело, было накрыто по пояс белой, дорогой на вид, хлопковой простынёй. Я почувствовал себя богатым пациентом клиники пластической хирургии. Перед тем, как тому сделают кубики на животе. Стало даже слегка стыдно.

– Знакомься это Сирипхон, – представил Дилан свою азиатскую красавицу, – а ту девушку зовут Айлин. Мы живём вместе…Не сочти за дерзость, но трусы они на тебя надели свежие, после того, как помыли…Ты трое суток в бреду провалялся…

– Спасибо вам девочки! Сенкью вери мач! – еле выдавил я из себя. – Что это было Дилан? Ты меня отравил что-ли?

– Я впер-вые ви-жу та-кую реак-цию на "Сле-зу люб-ви"! По-хо-же, что твоя па-мять заб-ло-ки-ро-ва-на не на эт-ом у-ров-не бы-тия, друг… Поп-рав-ляй-ся, зав-тра пое-дем к ста-рой кар-ге…И не при-ни-маю от-ка-за! И-на-че по-том те-бе бу-дет ещё ху-же…

С этими словами он встал, затем отдал видимо какие-то распоряжения девушкам, и вышел за дверь.

На следующее утро я почувствовал себя намного лучше, был довольно бодр и даже проголодался.

Мы все четвером уселись на открытой веранде итальянского ресторанчика, заказали напитки. Капучино был великолепен. "Фетте бискоттате"– тосты с маслом и джемом, тоже.

Я полностью ожил, окреп и уже даже не был зол на Дилана. Одеты все мы были по походному: футболки с короткими рукавами и шорты. Все, кроме Дилана. Он был в традиционной местной белой рубашке с вышитыми оранжево-золотистыми узорами спереди, и белых же штанах, из завёрнутого особым образом цельного куска хлопкового полотна.

– Дилан, я бы хотел выразить благо…

– Друг мой! – тактично прервал он меня, – Эт-о лишь ма-лая часть мое-го из-ви-не-ния! Я дол-жен был пре-дус-мот-реть пос-лед-ствия! Нас-лаж-дай-ся… Сей-час подъе-дет мой во-ди-тель, и ча-са че-ты-ре мож-но бу-дет по-бол-тать в до-ро-ге! Нам есть о чём по-го-во-рить…

Минут через десять у обочины появился новенький огромный пятиместный пикап Форд Рэнджер, с задумчивым водителем за рулём. Он остановился. Заглушил мотор. В руках у него показался блок "Мальборо".

– Па-ша, это Дэн, зап-ла-ти ему за си-га-ре-ты! Хо-ро-шие си-га-ре-ты, не мест-ные! Для ба-бу-ли! – вовсю веселился Дилан.

Я подал ему знак портмоне. Водитель показал сумму. Я отчитал нужное количество купюр и забрал блок себе.

– Мы ед-ем без де-во-чек! – с этими словами Дилан поцеловал каждую по отдельности, что-то им прошептав на ушко, а потом добавил, захохотав в конце реплики – Те-бе бы Па-ша то-же на-до ко-го-ни-будь най-ти для прак-ти-ки люб-ви, жен-щи-ну на-при-мер…

– А может мне нравится Сирипхон, – дерзко, но в тон его шутке, съязвил я.

– Это, друг, не твой у-ро-вень, – всё ещё веселился Дилан, – она лю-бит пол-но-ва-тых ци-ни-ков, а ты су-хой, как трост-ник гу-ма-нист…

С этими словами в догонку, мы рванули по бесконечным бетонным развязкам и многоярусным автострадам куда-то на юг.

Дэн совершенно уверенно и без применения навигатора, вывез нас из города всего минут за двадцать по пробкам.

Сама дорога была довольно монотонна и относительно безопасна, из-за разделителя для встречных полос по всему маршруту.

Дилан вновь стал серъёзным и продолжал:

– По-ни-маешь, Па-ша! Я ни в ко-ем слу-чае не ос-па-ри-ваю Бо-га и не пря-чусь от не-го. Я е-го чув-ст-вую! Я и-зу-чил все из-вест-ные фи-ло-соф-ские и ре-ли-ги-оз-ные сис-те-мы…

Тут он видимо опять стал волноваться и перешёл на речь без пауз:

– И понял, что не имеет значение к какой из них ты принадлежишь и принадлежишь-ли взаправду; не имеет значение каких учителей, мудрецов и мыслителей ты превозносишь, а до каких никогда не снисходишь; разделяешь ли ты мировоззрение античных мыслителей, шаманов, атеистов, буддистов, христианских мистиков, суфиев, йогов, адептов герметизма, даосов, каббалистов…человек может исповедовать любые мировозренческие системы, если пожелает…тут дело в смысле…зачем…Какой смысл? Вот у меня например не хватает масштаба разговаривать с настолько грандиозной и всеобъемлющей силой, с самой Бесконечностью…я здесь, в материи, малая искорка и скоро погасну…просто присоединюсь к Нему потихоньку и вери гут…понимаешь?

– Думаю смысл нас разделять по этому признаку есть только в одном случае: только для власти над нами, для управления нами в угоду желаниям "избранных"… – Я запоздало понял, что бессознательно увёл нить разговора в сторону. Но обосновал это тем, что мне стало несколько не по себе от таких откровенных слов Дилана.

– Великие учителя и пророки, Паша, доносят до нас свою трансперсональную истину, свои прозрения, свои инсайты… Их последователи доносят до нас свои личные трактовки этой истины. А политики от религии ставят условия, какие трактовки считать верными…Так происходит из века в век… – Дилан замолчал и отвернулся к окну.

– Различие любых философско-религиозных доктрин на мой взгляд, лишь в уровне их восприятия трансцендентности…Все остальные нюансы, это отражение личного мировозрения основателя, трактователей, служителей… – попытался я продолжить тему. -

Дэн, ты как считаешь?

Дилан, видимо перевёл нашему водителю мой вопрос, тот что-то ответил тихо и вдумчиво.

– Дэн – сто-рон-ник зо-ро-а-стриз-ма…Но он с то-бой пол-ность-ю сог-ла-сен Па-ша! Бог е-дин, ду-ша бес-смерт-на…

Я посмотрел на внутрисалонное зеркало в надежде увидеть в нём отражение глаз Дэна. Но тот внимательно, не отвлекаясь, смотрел в направлении убегающей вдаль дороги.

***

Курорт, был небольшим, но аутентичным, настоящим. Когда-то это была простая рыбацкая деревушка. И остатки той деревушки довольно органично вписались в каркас будущего городка. Но всё же, основой ему сейчас выступали бусины отелей, нанизанных на нить узкого песчанного пляжа, летняя резиденция королевской семьи, и железная дорога связывающая его со столицей.

– Па-ша, мы поч-ти при-е-ха-ли. Зна-комь-ся, Ху-а-хин! – Дилан приводил исторические факты, цитировал деятелей и предлагал свою точку зрения.

Слушая его, я разглядывал старый город с замиранием сердца.

Ведь почти все современные курорты растеряли ту намоленность, ту патину бытия, оставшуюся от тысяч людей живущих на этой земле простым укладом из поколения в поколение. Здесь же всё это пока ещё сохранялось в довольно хорошем состоянии. Деревянные, иногда даже не окрашенные постройки на сваях или каменном основании, домики духов из простых подручных материалов, узкие улочки с небольшими забегаловками, магазинчиками, развалами фруктов, прачечными, мастерскими…всё это было живым и действующим.

Дух такой жизни казался мне абсолютно родным. Я купался в его энергии, отдыхал душой, наслаждался этой уважаемой мной простотой…

Я чувствовал здесь какое-то потенциальное освобождение для себя, и видимо был готов к этому.

Мы свернули на прибрежную улицу, где в большом количестве работали различные ресторанчики. Остановились на парковке у рыбацкого пирса. Дилан отдал Дэну необходимые инструкции и мы вдвоём отправились к "бабуле".

"Ведьма"представлялась мне старой, азиатской внешности, злющей фурией, живущей где-нибудь в узком проулке, в собственном доме бабы-яги на курьих ножках. Но в реальности оказалась старой немецкой хиппи, снимающей копеешную комнату в бараке. В одном я оказался прав, длинный барак с комнатами, уходил далеко в море и был на курьих-ножках, то есть сваях.

Она долго не открывала. Что-то ворчала и охала за деревянной окрашенной в голубой цвет дверью, видимо одеваясь и прихорашиваясь для гостей.

Солнечный свет, проникший в широко раскрытую дверь видимо ударил ей в глаза. Она мгновенно её прикрыла, и щурясь с безопасного расстояния произнесла:

– Бист ду дас, либелле?

– Э-то о-на ти-по не уз-на-ёт ме-ня. Э-то я ба-бу-ля! – с улыбкой произнёс Дилан. – Дас бин ихь, гроссмутер!

– Геен зи инс хаус. Штеен зи нихт им лихт! – добавила полностью седая с короткой стрижкой худощавая столетняя бабушка, закутанная в пёстрый самодельный плед.

– Го-во-рит, за-хо-ди-те в дом, здесь слиш-ком свет-ло, – видимо упростил перевод мой друг.

Мы зашли внутрь. Бабуля сразу захлопнула дверь и уставилась на меня.

– Дас ист майн фройнд, – представил меня Дилан, – Паша!

– О-о, Па-ша! – произнесла "ведьма"с ударением на второй слог.

– Передай ей сигареты, – Дилан уже заметно волновался.

Я сразу же выполнил указание Дилана, "ведьма"расплылась в улыбке, тут же раскрыла блок, вытащила пачку, заправским жестом извлекла сигаретку и воткнув её в зубы прикурила от газовой зажигалки для плитки.

– О-о, Па-ша…

– Я скажу ей зачем мы пришли, но она похоже и так знает. Нам сейчас нужна "спешл спайси". Это не наркотик. Это реально очень редкая специя, знают о ней человек десять в мире. Словно штопор вскрывает память и показывает весь твой нынешний путь. От рождения до смерти. Это опасней чем "Слеза любви", ведь ты можешь увидеть помимо прошлого своё будущее и не выдержать этого. Вир браухен айн гевюрц! Нам нужна специя!

Бабуля сверкнула глазами, как мне показалось от счастья. Поманила пальцем Дилана. Он отошёл с ней в дальний угол комнаты и о чём-то долго шептался.

В разговоре бабуля постоянно приговаривала "зер гуте, либелле", поглядывая на меня, как бы невзначай. Много жестикулировала, и помимо немецкого, много трещала на тайглише: смеси тайского и английского…

Переговоры видимо были непростыми. "Ведьма"несколько раз жестом останавливала Дилана, подходила ко мне, в упор разглядывая. Особенно её интересовали глаза. В конце концов она подошла ещё ближе, и положила сухощавую, словно у мумии ладонь, мне на лоб. Долго шептала непонятные слова на распев. Я невольно поплыл, и мысленно сконцентрировал на её ладони сгусток своего сознания. Она отшатнулась, коротко выругалась, и что-то сказала Дилану.

Видно было, как Дилан побледнел, сидя в старом порванном кресле, потом вскочил и вышел за дверь. Я тоже собирался так сделать. Но старуха остановила меня, и заставила жестом сесть на пол. Сама разожгла какие-то невыносимо вонючие и коптящие благовония, уселась напротив, скрестила ноги и взяла меня за руки. На шее у старой "ведьмы"болталось ожерелье по всей видимости из черепов и костей птиц, за которое она периодически хваталась левой рукой. Она опять говорила что-то на распев. И опять долго.

В ней несколько раз, изнутри, словно выпрямлялась какая-то омолаживающая пружина. Она будто бы становилась снова молодой и гибкой, а в слабом свечении исходящим от её фигуры мерцало совсем другое тело. Красивое и привлекательное. Я счёл увиденное наваждением или бредом, и не мог расслабиться до конца…

Обряд вскоре закончился. В конце концов, она встала, указала на дверь и печально сказала:

– Ди либелле вирд дих бегляйтен. Зайн вег ист форбай…*

Эти, по всей видимости, неприятные слова услышал входящий в дверь комнаты Дилан. Ни один мускул не шелохнулся на его лице, было видно, что он с достоинством принимает сказанное. Он коротко кивнул ей, и искренне улыбнулся мне.

– Па-ша, дай мне ты-ся-чу дол-ла-ров. Я за-бе-ру суп со "спешл спай-си". И мы пой-дём у-жи-нать. О-на ещё до на-ше-го прие-зда за-ре-за-ла с ут-ра чёр-но-го пе-ту-ха и с-ва-ри-ла суп. О-чень вкус-ный суп. Не по-жа-ле-ешь!

– Что она сказала, друг?

– Сказала, что ты один не справишься, вместе будем вкушать будущее…

Мы забрали у старухи горячие пакеты с супом и мясом, специи лежали отдельно, в чёрном мешочке. Также она нам выдала две глубокие тарелки с ложками. Перед нашим прощанием она протянула Дилану какой-то амулет, и он тут же спрятал его в карман. Что это было такое я не разглядел. Мы вышли на улицу и побрели в сторону набережной.

***

Пройдя мимо памятника рыбаку с ножом, противостоящему акуле, мы спустились к пляжу усеянному кое-где большими валунами поросшими ракушками.

Дилан видел цель, и вёл нас в "то самое"нужное место. Мы расположились на огромном плоском валуне с красным пятном из породы другого цвета, величиной с волейбольный мяч, посередине. Вода в этот час едва доставала до его нижней части. И можно было спокойно свесить ноги. Затем мы разлили по тарелкам наваристую куринную уху, и добавили туда специи из мешочка. Пахло обалденно.

– Ты стал мне как брат, понимаешь Паша! – начал говорить Дилан, впервые с момента прощания со старухой.

– Ты для меня и есть старший брат! – ответил я ему честно, осознав, как за эти несколько дней он стал мне дорог.

– Тебе одному не пробиться в ту память, которую ты потерял, твоей памяти здесь нет. Ведьма сказала, что она в другом мире. Это очень важно. Этот мир в опасности. Мы не хотим того-же, что произошло у вас!

– Дилан, что ты говоришь, какой "у вас"? Я здесь сижу с тобой, из одной с тобой плоти и крови, такой же человек…

– Не перебивай меня, брат! Всё, что я знаю, я скажу после. Бери тарелку, ешь! Времени нет!

Я выполнил его просьбу. Ложка за ложкой принялся уничтожать вкусный суп. Я действительно сильно проголодался, и был намерен съесть его до последней капли.

Сначала я совсем ничего не ощущал. Ни перечного жжения, ни какого-то помутнения разума, ни эйфории. Обычная похлёбка. Я ел и смотрел на Дилана с немым вопросом на лице.

Он всё доел, и привалился на бок, созерцая море и далёкие рыбацкие лодки.

– Красиво, Паша!

– Очень красиво, брат!

– Слушай вынимательно, пока не начало действовать! Старая ведьма открыла нечто через тебя, канал понимаешь? В иномирье по её мнению. И поняла, что нам грозит опасность, тебя засекли, заметили через "Слезу любви", и это моя вина. Она хоть и спятившаяуже давно, но в таких вещах я ей доверяю! Чтобы вывести тебя на истинный Путь, нужно подключить тебя к Великой Пустоте безопасно. Это может сделать только Проводник, только тот, кто сегодня трансформируется в Свет. То есть умрёт!

– Брат, мне что-то уже не нравится этот разговор! – насторожился я.

– Слушай! Мне всё равно не долго оставалось жить… и сейчас не важно почему…Я поведу тебя к Бесконечности, ты подключишься и узнаешь свою силу! Я буду рядом!

Я даже не почувствовал, как начал изменяться изнутри. Я был абсолютно осознан и трезв. Но больше не ощущал никакого страха и тревоги.

Надо мной пролетела чёрная цапля, но время замедлилось поэтому я успел увидеть, как поток воздуха держит её на своей упругой прозрачной подушке под килевой костью, как шевелятся её пёрышки, и от это была очередная истина. Сознание может летать. В один миг "специя"словно штопором вынула из меня все преграды на пути к единению с чем-то абсолютным. С морем бесконечного сознания. Я застыл в точке своего разума и в то же время стал всем. Я посмотрел на своего названного брата…

Дилан сидел в позе лотоса рядом и казалось медитировал с открытыми глазами.

Под нами, из красного пятна на камне, начал ощущаться стремительно нарастающий гул, это просыпалась вибрация самой планеты. Дилан казалось её считывал и переводил в слова. Беззвучно шевеля губами.

Солнце заходило. Последний его красноватый луч прорвался через облака и осветил место нашего пребывания. Дилан взглянул на меня:

– Прощай, брат! Когда-нибудь встретимся ещё!, – с этими словами он сел поудобнее и начал читать в полголоса какую-то буддийскую мантру. – Я увидел всё, что было нужно!

– Прощай…почему так мало времени у нас было…?! – спросил я с горечью, но ответа не последовало.

Через миг я уже сам всё понял. Всё, что говорила старая "морская ведьма". И Дилан. Мне теперь не нужно было знать языки, в сознании присутствовала Великая Пустота и она же Бесконечность. Я словно знал всё, абсолютно всё в этом моём новом доме…

Чувствуя однако небольшое "но", что для того чтобы вспомнить ТО САМОЕ прошлое, мне нужно знание из другого измерения. Мне нужна была, как воздух, та старая неразделённая и нефрагментированная память другого порядка, из другого пространства. И пробиться туда будет не так просто.

В момент, когда я это понял, море уже касалось моих ног, и казалось сливалось со мной воедино. Я почувствовал его сильную несколько яростную энергию, словно проник в его внутреннюю полевую структуру. А оно в мою. Я узнал его, оно было родственным мне полем стихии. И хотя я был здесь чужим, всё же по причине "кровного"родства, оно показало мне нужный Путь! Он заключался в полном доверии "Тому, кто стал Светом".

Я огляделся…"Тот, кто стал Светом"действительно им стал и парил рядом, мне показалось, что он улыбнулся и позвал за собой. Я огляделся лишь на мгновение и без сожаления повиновался. Пусть я лучше останусь по эту сторону навсегда, но это того стоило. "Тот, кто стал Светом"был рядом и провожал меня на этом маршруте, мягко направляя. Это длилось, как показалось, целую вечность. Тёмный поток вокруг нас искрился короткими вспышками, словно зарождались маленькие звёздочки и тут же гасли.

Мы летели через границы вселенных навстречу неизвестности, пока этот поток не вынес нас прямо к какой-то светлой сущности. Я резко остановился и обратил вопрошающий взор на "Того, кто стал Светом". Он сделал приглашающий жест и мысленно пояснил, что привёл меня к тому самому мятежному беглецу, Духу из иномирья, который, как я надеялся, откроет мою главную тайну, и скажет наконец: "Здравствуй, Брат! Почему так долго?".

Через мгновение мы вдруг одномоментно приблизились и разглядели друг друга воочию. Он меня и "Того, кто стал Светом", а я его.

Дух из иномирья парил над чистой гладью глубокого пресноводного озера, обрамлённого невысокими горами. Он весь искрил и переливался, по его всем мыслимым орбитам текла энергия неописуемых оттенков. А световые протуберанцы разворачивались и сворачивались вокруг, словно это было его дыхание…

Он ментально поприветствовал нас пояснив, что является стихиалью одного священного озера, лучезарной частицей сознания в поле чистой воды. И что давно ждал этого момента. А также поздравил меня с возвращением…Здесь я впервые чётко почувствовал его мягкий и добродушный спектр. Затем так же ментально прикоснулся к его полевому сознанию. Он дружелюбно отозвался. И я постарался навсегда запомнить этот отзыв, погрузив его в самом сердце, чтобы однажды, узнать его из миллиардов миллиардов других…

– Как тебя зовут? – спросил я.

– Нельзя произносить моё имя здесь на границе миров! Так нас могут отыскать! Но я могу назвать тебе твоё настоящее духовное имя, ты – Асферус…И не прекращай поиски! Мы обязательно снова встретимся! А сейчас возвращайся назад, всё начинается заново! – с этими словами он просто исчез, а с ним исчезло и всё моё видение.

Я очнулся и потряс головой. В этот момент я чётко осознал для себя две вещи! Что найду его во что бы то ни стало! А когда с его помощью вспомню всё, что случилось "там", помогу миру приютившему меня здесь. И что часть "Того кто стал Светом", теперь навсегда останется со мной, и этому я был безумно рад!

"Специя"была бессильна не только полностью вернуть мне память, но и показать моё чёткое будущее здесь. Однако, она смогла дать мне краешком глаза увидеть смысл, подарила новую надежду и силы для борьбы! А это было уже немало!

В последнем ускользающем видении я снова увидел Её. И я уже знал, как её зовут.

Дала, с ударением на первый слог…

Дилан улыбался мне, поднеся правую руку сжатую в кулак к сердцу, он постучал три раза, а потом посмотрел в небо. Над ним неожиданно зависла необычно большая стрекоза, и с последним взмахом её крыльев Солнце зашло полностью.

– Либелле – стрекоза, Брат! – Сказал он негромко и затих.

И по его остекленевшему взгляду и позе, я понял, он уже умер. Дилан умер…

Помню только, как я вскочил на ноги и попытался помочь ему. Но ноги не слушались и я упал на песок. К нам подбежали какие-то люди. Один из отдыхающих, видимо врач, попытался реанимировать его, кто-то вызвал скорую…Но его большое сердце уже не билось, он не дышал, а только смотрел в звёздное небо. Потом зачем-то с него сдёрнули рубашку, начали массаж сердца.

Наступил момент, когда я наконец смог подобраться к нему. Все расступились, как по команде. Я сел на песок, обнял его, на глаза навернулись слёзы. Затем я приподнял его вполоборота к себе. Во всю спину Дилана полыхала татуировка, в виде огромной пурпурной стрекозы.

Я только и смог, что шептать:

– Дилан, брат – ты всё таки помог мне, хоть и не был готов! Ты мой личный "ботхисатва"! Буддийская стрекоза! Либелле…

Где-то далеко протяжно стонал старый динамик, источая из себя хороший регги.

________________________________________________________

*– Ди либелле вирд дих бегляйтен. Зайн вег ист форбай…

(Die Libelle wird dich begleiten. Sein Weg ist vorbei…)

________________________________________________________

перевод с немецкого: Стрекоза тебя проведёт. Его путь закончен…

Глава 4. Море обсидиана

Отрывок, переведённый в рукопись, из непрерывных послойных записей "Изначальных крыльев", реальности № 42, четвёртый и пятый слои, восемь чувств…

Внимание: Добавился пятый слой считывания и возросло количество чувств восприятия реальности. Усиленное внимание к восприятию иллюзиала запрещённой эманации овеществления, кодовое имя "Жёлтый демон-117"!

Старый, большой, праворульный Ниссан на крейсерском ходу, не жалея подвески, но очевидно жалея даже малую крупицу времени своей механической жизни, мчался навстречу чему-то новому, словно хотел напоследок успеть узреть какую-то непостижимую истину и смысл.

По его внешнему виду можно было предположить, что на службу людям ему оставалось не так много ресурса. В век электрокаров и беспилотных технологий, этот старый и дряхлый кусок металла, цвета кофе с молоком, иногда называемый очевидцами "антиквариат", на удивление всем, продолжал эксплуатироваться.

Это было конечно дорого, и на грани законности. Заправляться на сетевых гибридных элетро-топливных заправках было опасно. Везде беглецов мог срисовать видеоконтроль. Поэтому бензин, моторное масло "на долив"и другие расходные материалы, его хозяину поставлял за наличку один "ламповый техногик"по прозвищу "Добро", держащий реставрационные техномастерские в городе. За это хозяин, иногда, отдавал его на несколько дней поработать в качестве выставочного экспоната. Где его кузов даже полировали, а салон чистили специальной химией.

Он не страшился конца своего существования, потому что это его существование было лишь мимолётным видением самой структуры Мироздания, и конкретно её самоосознающей и созидающей части. А ещё конкретней: видением человеческого творческого духа. В пульсирующем защитном коконе из любви и музыки, в этот конкретный момент, он был бессмертен по сути. Так как никаких пределов для этой пульсации не существовало, то его нынешняя форма, в виде ржавого седана-рыдвана и энергия сгорающего в его шестицилиндровом V-образном чреве высокооктанового бензина, была лишь отражением конкретного мига вечности.

Мига необходимого для обретения направления пути, импульса и скорости, с которой все вместе, и он и его пассажиры должны были оказаться в нужной точке времени и пространства.

А выполнив свою миссию, любой механизм жил вечно! Это знание было вшито в него с момента обретения формы, особым кодом бытия. Но в отличие от человека, он как "почтибессознательная"материя точно знал, когда и чем, эта его данная конфигурация закончится.

Из-за сломанной какими-то хулиганами фигурки бычьих рогов на капоте, там где на роллс-ройсах обитал «дух экстаза», хозяин называл его ласково "Единорог". И ему этой ласки хватало с лихвой.

Но сегодня был особенный день. Сегодня ему впервые казалось, будто бы две яркие звезды в классном, высококачественном, велюровом салоне его чрева, в это же время, сливались воедино, выискивая малейшие ранки, зазоры и трещинки друг в друге, чтобы залечить их, заполнив собой. Они полыхали бесконечными протуберанцами всех цветовых спектров любви, нежности и заботы. Они кружились в одном гравитационном танце, чтобы в последствии стать одним навсегда…

И конечно предлагался выбор: либо чёрной дырой, либо сверхновой.

Люди-звёзды желали приносить в дар друг другу, и всему миру, своё счастье и радость. Они смеялись, шутили, целовались, признавались в любви, и наслаждались разбитой дорогой, петляющей по краю неглубокой реки с одной стороны и периодически обваливающихся неустойчивых выветренных эрозией скал с другой.

Им было тепло и уютно, словно двум котятам у мамы кошки-любви под боком. Их не терзали больше сомнения и страхи, их не мучили вопросы быта, не было ожиданий и тревоги о будущем. Мир и идиллия. Рафинированная, до слепоты, любовная идиллия.

Их тела, к тому же, несомненно, сильно друг друга притягивали. Предвкушая наслаждение от прикосновений их голых тел, их слияния и мощных гормональных всплесков, они почувствовали приятное возбуждение и ненадолго замолчали…

– Я люблю тебя, Ева, – вдруг нарушив молчание, нежно произнёс Миша, повернувшись в пол оборота, и притормозив.

Ева тут же приблизилась к нему, нежно поцеловала, тронув только одной своей верхней губой его верхнюю губу, позволив их молодому дыханию смешаться. И это её прикосновение заискрило каким-то особым электричеством…

Мишу зашатало, он остановил машину на обочине. Встряхнул головой, как от наваждения, и наклонился к Еве…

Уже через минуту они слились в первой своей близости.

Старый "Единорог"был счастлив…

***

Дорога уже начинала завиваться несильным, но судя по всему продолжительным подъёмом в гору.

Отвлечённый взгляд, на разглаженном и умиротворённом лице человека за рулём резко сменился по направлению.

Миг интуитивного озарения…

Короткий спазм в районе солнечного сплетения…

Резкое шевеление пучка густой травы справа от края гравийного дорожного полотна…

Глаза в зеркало на мгновение…

Резкий перехват руля влево, и педаль тормоза в пол.

Время и пространство резко сжались, и также резко разрядились обратно.

Одним прыжком от правой обочины, на расстояние около полутора метров, секунду назад, выскочило грязное и всклоченное, какое-то мелкое и дикое, судя по всему, животное.

Михаил, наконец отпустил, через чур сильно сжавшие руль ладони, и брякнул что-то нелитературное себе под нос. Выключил музыку, поставил селектор коробки передач в положение парковки, нажал кнопку аварийки и распахнул правую дверь.

На мгновение, он было подумал, что ему показалось. Что это лишь случайная игра света и тени, но потом заметил прямо перед передним бампером, слившегося с цветом дорожной грязи, чумазого «чёрта». Он даже не сразу определил, что это было за животное. Кот, волчонок, лисёнок…?

«Чертёнок» сидел на дороге, прищурив гноящиеся глаза, шатался словно кобра перед заклинателем и дрожал. Судя по всему он не мог издать ни звука, и этот судьбоносный прыжок был его ставкой ва-банк. Или люди его спасут, или убьют. Ему повезло. Люди оказались обладателями хорошей реакции, и к тому же милосердными.

Ева выскочила со своей стороны даже не обратив внимание, на злобно посигналивший, возмущенный чёрный электровнедорожник "мерседес", у Миши ёкнуло в сердце. Он протянул руку и уверенно обнял её за талию. Затем настойчиво подвинул с проезжей части, под защиту кузова автомобиля, открыл багажник и начал копаться в нём. Пока Ева, присев на корточки, и заслоняя путь «чёртику» на дорогу, внимательно разглядывала его. Грязное существо подняло голову и вперилось в неё своими больными голубоватыми глазами. В зрачках Евы на миг отразился какой-то всполох рыжеватого пламени, затем ещё что-то, и всё это тут же исчезло. Но ни она, ни кто-то другой в этом плотном мире, зафиксировать и распознать это, не смог бы никогда. Ева всё же улыбнулась. «Чёртик» казалось тоже…

Взяв воду в пластиковой бутылке и покрывало, Миша вернулся с закатанными у походного анорака рукавами и в оранжевых прорезиненных рабочих перчатках.

– Ты уверен, что он не укусит, – спросила Ева смахивая со лба свою упрямую чёлку пельного оттенка, – Может рукава всё же опустишь, бешенство знаешь это не очень…

– Не вижу тут признаков бешенства, – вдумчиво, но уверенно произнёс Миша

Он присел ближе к существу и подал тому на какой-то веточке, найденной здесь же, кусочек ветчины из бутербродов, взятых с собой в дорогу. Принюхавшись и шире открыв глаза, существо медленно и осторожно языком зацепило этот кусочек, и мгновенно проглотив, облизнулось.

– Аппетит есть, значит не всё потеряно! – заключил Миша

– А кто это такой всё же? – заинтересованно спросила Ева

– Похоже лисёнок: худой, мелкий, грязный…и конечно вонючий…

Он обошёл лисёнка со всех сторон, осмотрев на наличие ран.

– Хвоста нет, одна культя, обрубок торчит. Досталось ему конечно. Давай я его подержу, если он не будет кидаться, то немного отмоем его, завернём в покрывало и отвезём в ближайшую ветеринарку.

Маленький лис на удивление почти безропотно перенёс все процедуры, словно имел полное понимание происходящего, немного для проформы поворчав, но очень тихо и не страшно. Ева вытерла и завернула его в покрывало у Миши на руках так, что осталась торчать только маленькая мордочка. Лисёнок дрожал. Ева села в машину, взяла этот кулёк себе на колени и начала греть, и гладить тощее тельце сквозь покрывало. Живое существо затихло.

Машина сорвалась с места и, оставляя за собой пыльный след, через полкилометра исчезла за поворотом.

Вибрации и дух любовной идиллии внутри «Единорога» разбавились трепетной озабоченностью за жизнь нового попутчика. Это была совершенно новая энергия, новое ответвление на их жизненном пути, и даже новая степень свободы…

Миша давил на газ, иногда притормаживая у совсем уж страшных ям и колдобин, но в основном максимально выжимая из машины все её возможности. При этом заставляя себя и пассажиров прочувствовать свой вестибулярный аппарат на всю его рабочую амплитуду.

Не доезжая очередного насёленного пункта, они остановились у ярмарочных лотков с местными фермерскими продуктами. Дородная, румяная, весёлая тётка назвавшаяся Антониной, явно с такой же «румяной», то есть полезной продукцией на прилавке, продала им фермерскую сметану из своего хозяйства. Миша спросил у неё про ветеринарный пункт в деревне. На, что получил адрес дома, где она проживала со своим мужем, который являлся бывшим ветеринаром.

Вкусная и сытная сметана была подчистую вылизана новым попутчиком прямо из пластиковой баночки, пока они искали дом Антонины. В деревне, как оказалось было на удивление много домов и даже несколько улиц. На плоской вершине небольшого холма, под раскидистой здоровой сильной берёзой нереального обхвата и высоты со стороны улицы, и густо растущих елей, по периметру ограды с трёх оставшихся сторон, стоял бревенчатый тёмный дом с четырёхскатной кроваво-красной крышей. Миша заметил новые пластиковые стеклопакеты и новую металлочерепицу кровли.

Но не заметил кружащий довольно высоко над усадьбой миниатюрный дрон-наблюдатель.

«Есть хозяин в доме! Можно надеяться, что не пропил ветеринар ещё своё искусство в этой глуши» – подумал он.

Видимо, услышав звук подъехавшего к воротам «Единорога», хозяин дома выглянул в окно, почти незаметно отодвинув штору. Михаил улыбнулся про себя от такой незатейливой конспирации, взял у Евы свёрток с рук и направился к деревянной самобытной калитке, украшенной простой резьбой в виде каких-то зооморфных орнаментов и покрытой красной краской в тон крыше.

Без лишних вопросов и распросов, хозяин дома открыл гостям. В замасленных руках у него было старое вафельное, когда-то видимо белое полотенце, и массивная плоская отвёртка, которую он тщательно и энергично вытирал. На нём была клетчатая дешёвая рубашка с закатанными рукавами, старые толстые брезентовые штаны от костюма сварщика, вероятно, на подтяжках, рабочие ботинки и очки в толстой дешёвой оправе.

Сам мужчина представлял из себя типичного крепкого зрелого возраста сельского жителя, видимо без склонности к алкоголизму и курению. На слегка угрюмом загорелом лице читались добродетель и смирение переходящие в глубокие морщины и борозды-отметины, какой-то застарелой трагедии.

– Здравствуйте! Нам Антонина подсказала к вам обратиться, – с этими словами Миша развернул свёрток и явил их нового попутчика перед глазами мужчины.

– Добрый день, путники…! – видно было, как бегло и со знанием дела он пробежался взглядом по живому комочку, показавшему нос из импровизированного кулька. – щенок Vulpes vulpes, – и почти прошептал после приветствия, – что означает лисица обыкновенная, она же рыжая… Сбили?

– К счастью нет…выскочил на дорогу, весь в грязи, трясётся, хвоста нет почти…– скороговоркой выпалила Ева и уставилась умоляющими глазами на бывшего ветеринара.

– Давайте осмотрим бедолагу, проходите во двор, там на деревянный настил справа положите, я перчатки надену и инструменты возьму…меня зовут Андреас, но друзья зовут меня Дуу, – он улыбнулся и посмотрел на молодых влюблённых, ожидая, когда они представятся.

– Это Ева, я Миша, мы едем на озеро, отдохнуть, – не долго думая ответил Миша. – Интересное у Вас имя…

– Это мама назвала, в честь известного альпиниста Райнхольда Андреаса Месснера, который первым покорил все четырнадцать «восьмитысячников»… А Дуу это на каком-то выдуманном языке, меня так называл, дворник в детском доме, он был не в себе, так и приросло…Ну да ладно…Золотое озеро – хорошее место, родное… Его душа – зеркало нашей сути…

Андреас-Дуу вслух повторил их имена, как бы запоминая, пятернёй расправил чёлку на густой тёмной шевелюре с проседью, и быстрым шагом направился в дом.

Он довольно быстро вышел обратно, практически через пару минут. В руках у него были две картонные коробки. Как оказалось в одной лекарства, в другой медицинские инструменты.

Развернув покрывало, этот, судя по всему, уже отметивший пятидесятипятилетие, но сильный и поджарый мужчина, аккуратно погладил маленького страдальца; на что тот глухо чихнул, но поддался уверенным и добрым человеческим рукам.

– Всё хорошо малыш, – приговаривал бывший ветеринар, – осматривая тщедушное тельце. – веса не хватает, кости целые, органы по всем видимости тоже в порядке, хвост потерял в результате травматической ампутации, но рана чистая, обработаю, наркоз здесь не нужен, он слаб очень, заштопаю так, отмою, откормлю его, прививки сделаю от бешенства, чумки, энтерита, дерматомикозов…, он домашний похоже…выведенный для содержания дома… на обратном пути заберёте.

Сказано это было без тени сомнения в милосердии и порядочности людей, впервые встреченных им всего каких-то пятнадцать минут назад.

Ева уставилась на лисёнка, тот ворчал, но не огрызался и не пытался убежать.

Когда-то давно, Миша слышал о том, что в одном институте, ещё с прошлого века начали выводить специальную породу одомашненных лис, исключая геном слишком агрессивных особей. Он даже хотел в будущем завести себе домашнего лиса. Представлял, как тот гордо расхаживает по его дому с огромным пушистым хвостом, и играет с ним в прятки…

Этот факт по каким-то причинам отложился в его памяти, как важный.

Такие намёки на синхроничность произошедшего события сейчас, и «знака» предваряющего это событие, всегда нравились Михаилу, в них он всем своим существом ощущал присутствие нуминозной силы- божественной, непонятной, само собой сверхъестественной…

"Вот только в этой благостной картине пушистого хвоста теперь уже видимо не будет"– подумалось ему.

Андреас-Дуу, со свойственной видимо ему практичностью, особо не отвлекался во время любого важного для него дела. Он провёл какие-то простые процедуры, обработал чем-то остаток хвоста бедолаги, влил ему в рот какую-то жидкость из стеклянного флакона, названную им «отвар», и начал зашивать культю. Ева поморщилась и прикрыла глаза, было очевидно, что она сильно сопереживает этому существу, стоически переносящему довольно болезненную процедуру. Миша придерживая лисёнка одной рукой, не переставал поглаживать и успокаивать его второй. Приговаривая, что-то ласково и тихо себе под нос.

Ева, видимо сгорая от любопытства, предварительно спросив разрешение у хозяина, отправилась исследовать усадьбу. Она первым делом осмотрела красивую, поросшую мхом, дорожку в палисаднике перед домом, выложенную из пережжёного кирпича, по обе стороны от которой росли красивые высокие цветы неопознанного вида, алого, оранжевого, сиреневого и ещё множества других оттенков.

Было в этой сельской усадьбе что-то тёплое, невыразимо согревающее, родное…Толи её удачное расположение относительно сторон света; толи в её заботливой ухоженности, в атмосфере неторопливого течения жизни; толи в ощущении вселенского покоя, казалось исходящего от неё даже в таком непростом миге вечности, как этот…

Усадьба выглядела заговорённой, заколдованной самим духом этого места, и от этого ещё более неприступной. К тому же с трёх сторон, кроме фасадной, она была плотно прикрыта высокими вековыми елями, и это импровизированное ограждение, отчего-то казалось Еве непреодолимой границей, через которую вовнутрь не могли проникнуть абсолютно никакая боль и никакое зло в мире. В этих деревьях под покровом мохнатых плотных ветвей вили гнёзда птицы, а в их дуплах, жили дятлы, белки, поползни и другие мелкие лесные обитатели.

А в самом укромном и скрытом от глаз месте усадьбы, находилось отдельно стоящее здание, судя по всему, кузницы, но оно было наглухо скрыто от лишних глаз.

Огородик был отделён от усадьбы живым забором из аккуратно подстриженного какого-то пышного кустарника. Были открыты на дневное проветривание пара теплиц с огурцами и томатами. Много грядок с луком, чесноком, морковью, свеклой, начинающими зреть тыквами, много зелени и ещё чего-то, что сложно было опознать с первого взгляда. Плодовые деревья и кустарники на южной стороне от дома выглядели здоровыми и были сплошь усыпаны плодами. Некоторые уже были спелые, а некоторые только начинали спеть. Яблоки, груши, сливы…

По всему саду сновали шмели и пчёлы, и набрав нектара сразу старались забраться в ульи, искусно сделанные из цельных кусков бревна. С правой стороны от дома была огороженная территория скотного двора, с соответствующим запахом сена и навоза. Крупного скота и других животных выращиваемых на убой здесь, по всей видимости, никогда не держали. Ни бычков, ни свиней не было видно. Но молоком и яйцами хозяева были обеспечены. Так как две больших рыжих коровы и куча кур ошивающихся у них под ногами здесь присутствовали.

Укрытая от солнца и посторонних взглядов под старым навесом негромко заржала лошадь, которая мотая головой и нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу с удовольствием что-то жевала опускаясь к своим яслям раз за разом.

Рядом на заборе висело добротное кожаное монгольское седло. Полностью сшитое мастером из чёрной кожи и такого же цвета плотной шерстяной ткани, с золотистыми и зелёными орнаментами по краям, украшенное металлическими бляхами с гравировкой, и кожаными, собранными в кисти, подвесками. Эти подвески с узелками и металлическими зажимными бусинами выглядели необычно и дорого.

Еве было сложно разглядеть лошадь целиком, в дырку изгороди сбитой из досок, но чёрную блестящую масть и стать здорового, молодого животного спрятать было нельзя. И она поневоле залюбовалась этим насыщенным оттенком вороного крыла. Но оказалось, что с другой стороны, нос к носу, стояла ещё одна лошадь похожей масти, но более крупная и видимо старше.

В нескольких метрах от яслей, стояла крытая деревянная повозка, какие раньше, до автомобильной эры, использовали бродячие циркачи, целители и другие странствующие свободные души.

Всю территорию окружало какое-то невообразимое масштабное благозвучие. Эта симфония поначалу казалась нестройной и разрозненной какофонией. Но потом за этим хаотичным и бессмысленным нагромождением звуков, отчётливо начинал прослушиваться особый ритм, тона и краски, амплитуда и циклы. Погружаясь в эту умиротворяющую музыку, уже не было ни нужды, ни желания, испытывать тревогу перед будущим. Словно эти звуковые волны поднимали человеческое сознание на уровень выше прежнего и не давали опуститься обратно в гибельную пучину внутренних страхов.

Ева услышала, как её позвал Миша, который уже прошёлся по усадьбе в её поисках, полюбовавшись стройными хозяйственными постройками, садом и скотным двором.

Для Миши всё это было намного привычнее. Он в детстве часто гостил у своих дедушки и бабушки в деревенском доме, и привык, к запахам, звукам, ритму деревенского стиля жизни. Привык не бояться никакой живности, даже обладал некоторыми знаниями по ведению сельского хозяйства; и хотя ему больше нравилась природа в чистом виде, без вмешательства человека, ценил простых людей живущих натуральным хозяйством на своей земле и их труд.

– Как там лисёнок? – первым делом спросила Ева.

– Всё нормально с ним будет, мы вовремя подоспели…Андреас его оставит у себя на несколько дней, пока мы будем на озере, потом заберём его…будет нам вместо собаки. Как назовём?

Еве, судя по мимике, очень понравилось, что Миша воспользовался словосочетанием «…будет нам…». Эти слова были пропитаны надёжной мужской простотой и одновременно давали женщине надежду на будущее.

– Давай назовём его "Малдер", как агента Фокса Малдера, из старого телемыла про инопланетян…помнишь была такая эпопея, классика жанра…? Интересно, как он сюда попал? -протараторила, видимо волнуясь, Ева.

– Мне нравится этот дикий, безумный сериал. Он сейчас уже культовый, – широко улыбнулся Миша. – Пусть будет "Малдер", тем более это мальчик… Там Андреас и Антонина нас позвали пообедать с ними, ты как на это смотришь?

– Ужасно проголодалась, не откажусь.

– Я спросил про оплату лечения "Малдера", Андреас сказал, что за это денег не возьмёт, но не отказался бы от нашей помощи…

– И чем мы ему можем помочь?

– Скоро выясним…

Ева развернулась, ещё раз оглядела всё это царство миролюбия, прищурилась, улыбнулась лучику солнца попавшему на её лицо, и направилась обратно к высокому крыльцу дома.

Вела она себя также, как абсолютно любая влюблённая девушка. Так словно впереди её ждало счастливое будущее, любовь, семья, дети…

– Отличная у вас усадьба, прямо сказочная! А как давно вы здесь живёте? – спросил у хозяев Михаил, пока те суетились у стола.

– Это дом предков Тони, прапрапрадеда вроде, точно уже никто и не помнит, – ответил Андреас, доставая из шкафа монгольский чайный сервис с пиалами-аягами. – Сейчас заварю травянного, своего купажа…аромат будет волшебный…ну и мёд тоже у нас есть.

– Мяса мы не едим, – сказала хозяйка дома, – но есть яички, вкусное овощное рагу, домашний сыр, с горчичным маслом и свежеиспечённым хлебом на закваске, очень даже вкусно, фруктовые десерты…садитесь за стол детки…

Возраст хозяев соответствовал такому простодушному обращению к молодым людям, и Миша с Евой не стали заострять на этом внимание.

В просторной гостинной дома был накрыт чистой розоватой скатертью старый советский массивный лакированный жёлтый стол. На нём, не быстро, но уверенно, появлялась посуда: разнообразные салатники, жаровня, хлебница и так далее. Всё это было наполненно свежей, вкуснейшей домашней едой, благоухающей и возбуждающей аппетит голодных путников.

– Я вам ребята, после обеда, хочу показать мою кузню…Видели её, когда гуляли? – при этом Андреас казалось больше обращался к Еве, будто бы наблюдая за её реакцией.

– Видели! – бодро ответила Ева. – Я только не уверена была, что это за помещение…

– Люблю возиться с огнём и металлом, – улыбнувшись сказал Андреас и добавил, – Лисёнка я уже отдыхать пристроил, не переживайте.

Редкий мёд с горнотравья был незабываем, а чай отдавал зверобоем, саганом-дайля, чабрецом и ещё какими-то приятными ароматами.

Гости и хозяева уже успели пообедать и поболтать о том, о сём.

Неожиданно, хозяин дома молча встал из-за стола и вышел во двор. Антонина на это обратила внимание, нежно улыбнулась глядя ему в спину и сказала:

– Ребят, вы не пугайтесь, Андреас, когда-то побывал на войне, был на ближнем востоке сапёром-инструктором, обучал новобранцев…Он неотёсан немного, но всегда честен, справедлив и добр.

Затем она достала откуда-то из серванта толстый тёмно-красный, бумажный конверт, вложила в него записку, запечатала и попросила передать его своей дальней родственнице, живущей в посёлке у озера, назвав при этом адрес, где её можно было найти и имя – Анастасия.

Место было галереей местных мастеров и художников, Анастасия была хозяйкой этого места и там же работала. И продавцом и "искусствоведом".

Вернувшийся, через некоторое время Андреас, слегка играя желваками на скулах, вежливо пригласил гостей в кузню.

Миша, привыкший не доверять людям, на всякий случай собрался, и выбрал удобную позицию, для контроля над ситуацией. Под его ветровкой-анораком, в скрытых горизонтальных ножнах, висел неплохой рабочий нож, с плоской рукоятью из лёгкого, но прочного углеродного волокна. Он таскал его везде, как оберег. И умел им пользоваться. Сейчас такое проявление свободы представляло собой особую сложность: скрыть от "рекомендательных систем"какую-то покупку, интерес в сети, маршруты поездок, походов и так далее, было проблематично…Ножи и любые другие "опасные"инструменты, как и оружие были запрещены к ношению с собой…При столкновении с агрессивным преступником нужно было либо сразу бежать за правоохранителями; либо пострадать, а потом бежать; либо умереть…Этот маразм забрал у людей последнюю надежду на справедливость, и последнюю искру свободного мира…

Эта свобода, в век, когда контроль над обществом, не так давно, буквально молниеносно перешёл от старой политической элиты (тоже кстати не особо лояльной к ней), к продвинутым технополитикам, была скомпрометирована, опорочена и опозорена.

Но Мишина профессия, частного детектива, подразумевала знания о тихих укромных уголках в сети; о различных неафишируемых сообществах единомышленников и творческих людей; о местах, где можно было скрыться от всевидящего ока; о технологиях и способах ухода от слежки, и много ещё чего…Ему был не по нраву полный контроль над его жизнью; он конечно не бунтовал, но как мог выстраивал свою жизнь, в обход "системы". Рядом с ней. Так что "система"видела его конечно, но очень и очень плохо…

Людям внушали что всё это делается во благо каких-то высших целей и идеалов, ради безопасности и тому подобное, подменяя сами понятия и определения. По даркнету ходили вполне правдоподобные слухи, что так называемые мягкие нейровнушающие технологии, на основе докодировки микротубул мозга, были выпущены из "ящика пандоры". И даже уже начали работать с каким-то особым рвением, скорее остервенением. Они мягко и незаметно вносили корректировки в сам процесс создания мысли, через моду на очень "удобные и незаменимые"нейроимпланты.

Как результат, в своём сознании общество стало становиться послушным стадом. Оно перестало объективно осознавать не только траекторию развития всего человечества; оно позволило запрещать, изменять, отвергать даже слова великих умов и сердец, отпечатанные на бумаге, в книгах. Подменяя, вымарывая и внося коррективы в новые их издания, или если их уже не печатали, просто одним нажатием кнопки изменяли смыслы их трудов в электронных библиотеках. Люди находились в довольно профессионально сконструированном информационном мороке.

Конечно пока ещё оставались, какие-то островки критически мыслящих и видящих правду людей. Но эти островки с каждым днём уменьшались и уменьшались: словно поднимался сам уровень этого "океана"слепоты, необратимо затапливая сушу…

Но как бы то ни было, к тем, кто имел высшие полномочия и уровни доступа к продвинутому самообучающемуся искуственному интеллекту, ещё довольно у многих были неприятные вопросы.

Люди живущие урбанистическим укладом уходили во внутрь себя. Таким был Миша и многие его знакомые. Другие же уходили жить на края ойкумены, лишь бы быть подальше от "системы". Такой была и семья Андреаса и Антонины Даниловых. Когда то они жили в городе, но постепенно бросив всё, переехали на постоянное место жительства, в доставшийся им по наследству дом, в почти незатронутых "цивилизацией"предгорьях.

Андреас, вероятно заметив некую нервозность гостей, постарался не производить ощущение опасности. Он абсолютно искренне рассказывал о своём хозяйстве: шутил, но не панибратствовал; был вежлив, но не слащав.

В кузне было довольно темно, но в большом чёрном кузнечном горне с вытяжкой горело яркое горячее пламя, немного освещая стены увешанные различным инструментом, и заготовками. Большая наковальня располагалась в самом центре помещения, рядом стояла стойка с набором различных захватов и молотов.

На дальней стене, от горна, располагался видимо выставочный стенд готовых изделий. На котором висели ножи и мачете, различного размера и предназначения и даже несколько мечей. С боку от стенда находился массивный щит из тоцевых спилов бруса, в котором торчали несколько метательных топоров, с красивыми и прочными рукоятями, обмотаными кожей. По всему было видно, что их изготавливал опытный и любящий своё дело мастер.

Андреас подошёл ближе к дальней стене и принялся снимать экспонаты со стенда, чтобы показать поближе. Внезапно, в отражении полированного металла, извлекаемой из ножен копии японского традиционного меча, он узрел на миг неявный силуэт в жёлтом сиянии за спиной. Он моргнул глазами и снова всё стало по прежнему. Наваждение исчезло…

Хозяин кузницы мог многое рассказать гостям о необъяснимом зле, но что это такое он так и не выяснил до конца. Он видел, как взрослый сильный мужик совершает самоподрыв на пропускном пункте, словно умалишённый, утверждая, что его заставляют это делать двое детей на улице…

Перед взрывом его товарищи успели заметить за окном что-то ужасное: страшный мираж, тёмное наваждение. Они закричали…

Периферийным зрением, в отражении зеркала, это успел увидеть и Андреас. Но успел разглядеть только маленькие, неявные фигурки мальчика и девочки, держащихся за руки и не сводящих глаз со здания. Вокруг них мерцало жёлтое сияние. В следующий миг они исчезли. Да вообще всё исчезло…

Зато он выжил. Выжил в отличие от всех тех, кто был с ним рядом. И только посечённое мелкими осколками лицо, сейчас, напоминало ему об этом.

Сегодня он снова почувствовал тоже самое. Необъяснимое инфернальное присутствие. Инородное зло, в отражении. И он должен был проверить свою догадку.

Когда-то давно человек, учивший его ремеслу кузнеца, показал ему один способ, как распознать такое зло. Сам он в это тогда почти не верил. Но зато сейчас он знал, что нужно делать.

Андреас отложил меч, подошёл к старому комоду в углу, без труда, выдвинул огромный ящик и осторожно извлёк оттуда замотанный в старую ткань какой-то свёрток. Он положил его на наковальню и начал разматывать. В полутьме вдруг ярко заиграли белые и золотистые блики. Это был большой нож с широким лезвием, рукоять которого была выполнена кустарным способом из двух приклёпанных к нему брусков полированного латунного сплава, казавшегося в отблесках огня золотом.

Он положил нож на наковальню и произнёс:

– Это мой самый ценный предмет коллекции. Жертвенный шаманский нож, посмотрите поближе, потрогайте его руками, только не порежьтесь, очень острый. Углеродистая сталь, хрупковата, но заточку держит отменно.

– Я слышал, что сталь и латунь, образуют гальваническую пару, и металлы корродируют. Не очень разумно – спокойно заявил Михаил, всё ещё внимательно следя за действиями хозяина.

– Это так Миша, но в этом изделии весь смысл в этой паре как раз. Вот возьми его в руки, ощути энергетику. Бери сначала за клинок, а потом передавай также.

С этими словами Андреас подал Мише нож лезвием вперёд и предложил подержать. Рукоятка из латуни в момент передачи оставалась в руке бывшего ветеринара. Миша крепко зажал лезвие ножа в ладони, острым краем от себя, дождался пока Андреас разожмёт свою руку и приблизил изделие к огню, чтобы лучше рассмотреть.

Андреас ждал. Он знал, что сквозь сталь в латунь тут же пошёл невидимый поток энергии, а негативные энергетические образования, чернильные сгустки, захваченные им при этом отражались латунью обратно. Нейтральная же энергия текла сквозь лезвие и рукоять прямо в руку её держащую, позволяя особо чувствительным людям, распознать зло через отпечаток его присутствия. Но так ничего и не почувствовав, Андреас немного смутился.

Этот нож сигнализировал об опасности, и в то же время без последствий для сенсорика возвращал тьму к тьме.

– Чувствуешь что-нибудь? – с надеждой спросил Андреас, предполагая какую-то обратную реакцию.

– Да нет вроде, а для чего собственно он служил раньше? – заинтересовался Михаил.

– Это поисковый инструмент. Неспокойное в людях ищет, иное; на проблемы, если есть с ним, указывает.

– Что-то типа сверхъестественных явлений?

– Долго рассказывать, но по сути да, так.

– Я в это не особо верю. Хотя наш мир и кажется мне полным загадок, и мистики, но в буйство духов слабо верится… – Миша развернулся и протянул Еве нож, держа его за рукоятку.

– Я не возьму его. Им совершали жертвоприношения. На нём кровь невинных животных…– вдруг резко отстранилась Ева, почувствовав неприятное покалывание и онемение в руках. – Что вообще здесь происходит? Я разделяю конечно вашу тягу к творчеству и вы делаете замечательные изделия, но не хочу прикасаться к забиравшему жизни предмету…

– Резонно девочка. – казалось, ничуть не обидевшись, произнёс Андреас-Дуу. – Это несомненно мужское дело, Ева. Хоть мы никогда и не забивали здесь животных, но извини, что тебя этим смутил. Пойдёмте посмотрим на наших лошадей. Если захотите можно будет даже прокатиться.

Старшую кобылу Даниловых звали "Тьма", молодую – "Катана". Андреас довольно быстро запряг их для верховой езды. Объяснил, как правильно и безопасно обращаться с лошадьми, и посоветовал прогулочным шагом спуститься в травянистую долину метрах в двухстах за домом, прогуляться по ней к реке, напоить лошадей и вернуться обратно. Затем ловко подсадил Еву в седло на "Тьму":

– Не подгоняйте сильно, сами идут, – попросил хозяин лошадей.

– Хорошо! Спасибо за прогулку! – ответили влюблённые хором и направились по указанному маршруту.

Лошади не были уставшими, и довольно бодро припустили прогулочным шагом. Вороная лошадь под Евой шла впереди, её ноздри раздувались, она фыркала, выгибала голову, словно пытаясь рассмотреть всадника, но всё же шла покорно дальше. По всему было видно, что она чем-то встревожена.

Уже спустившись к берегу, усыпанному мелкими плоскими камнями, Миша спешился и разулся до босых ног. Взял поводья обеих лошадей и подвёл их ближе, чтобы они могли попить. Сам при этом ступил в чистую, прозрачную воду, и почувствовал, как бодрость начинала возвращаться, после долгой дороги. Вода в реке была свежей, даже прохладной, чистой и звонкой.

– Знаешь Миш, я что-то устала сегодня, может быть долго не будем кататься? – спросила Ева с надеждой. "Тьма"под ней пила не отрываясь, но периодически нервно потрясывала то шеей, то спиной.

– Ещё немного, потерпи, моя хорошая! Напоим лошадок и назад! – ласково ответил Миша, понимая, что покидать так быстро это место, ему совсем не хочется. Он мечтательно закрыл глаза и ненадолго ушёл в себя…

На улице уже вечерело, когда гости вернулись с прогулки. У забора усадьбы их встречал хозяин:

– Вон тот цветастый столбик с резьбой и тряпицами у задних ворот называется коновязь. Привяжите "Тьму"к нижней канавке, а "Катану"к средней, не перепутайте, и не заводите их к яслям. Мне с ними надо будет ещё прокатиться кое-куда…

Даниловы не всегда соблюдали эти поверья про коновязь. Когда-то давно к ним прибилась раненная "Тьма", Андреас-Дуу нашёл её, но никак не мог вылечить. И тогда он обратился к одному местному знахарю. Тот внимательно осмотрел лошадь, окурив её какими-то благовониями и травами, а затем вынес вердикт. Он объявил Даниловым, что вороная кобыла принадлежит нижнему миру и должна поводьями, на отдыхе, всегда быть связана с нижней выемкой на коновязи. Только так она сможет выздороветь. Нижняя канавка для лошадей нижнего мира. Средняя для нашего. А верхняя соответственно для божественных коней. Так они и поступили. После этого лошадь пошла на поправку, а со временем родила свою копию – "Катану"…

– Река сказочная у вас! Я почувствовал себя настоящим индейцем – бесстрашным, свободным и суеверным…, – мечтательно произнёс Михаил, подвязывая поводья, – Как там наш спасённый?

– Спит, – улыбнулся бывший ветеринар, – индейцы это хорошо, они живут на южном берегу озера в "саморезервации"…

– Кто? – удивился Миша.

– Люди, живущие "индианством", в северо-американском индейском укладе…Рекомендую туда съездить. Переночевать. Там дня через три они будут обряды проводить интересные. Можно будет даже поучавствовать. Я дам вам записку, спросите "Брата", он там сторожил, ему её и передадите. Бесплатно приютят, а в ночь обрядов увидите подлинную, истинную красоту…Больше такого нигде не увидите…

С этими словами Андреас-Дуу, быстро зашёл в дом. Минут через десять снова появился на улице, уже с запиской, написанной плохим почерком на вырваной из школьной тетради страничке. В которой были следующие строки:

"Привет тебе от Дуу!

Прими ребят, как меня когда-то! Покажи им истинный мир!

С уважением!"

Попрощавшись с ним и Антониной, Ева и Миша поспешили в посёлок. Когда путники разворачивались для выезда на дорогу ведущую к трассе, они успели заметить, как Андреас подошёл к старшей лошади и склонив свою чёрную голову к её чёрному уху, что-то прошептал, повидимому успокаивая…

Оставшиеся до озера какие-то пятьдесят километров "Единорог"пролетел незаметно для себя и пассажиров. В его салоне, казалось ещё стояли живыми мыслеобразами слова Андреаса-Дуу, о дикой восторженной красоте и незабываемой романтике поселения "индейцев".

И Миша, и особенно Ева, были рады наконец продолжить своё путешествие. Вот только Ева заметно потускнела, склонила голову на бок, сняла обувь, подобрала ноги в коленях, и повернувшись лицом к водителю, задремала.

***

Галерей искусства местных художников и мастеров называлась длинная дощатая летняя п-образная постройка, в которой на прилавках и по стенам, были разложены и развешаны множество картин, керамических, кожанных, деревянных изделий, различных оберегов, амулетов и тому подобного со всех окрестных мастерских. Озеро несомненно усиливало творческий дух, сонастраивалось с живым воображением местных мастеров, синхронизировалось с ними. Что заметно по особенному отражалось на их творчестве. Образы на полотнах были очень насыщены и сильны энергетически, ремесленные изделия несли тот же существенный положительный заряд, но по своему.

Было довольно различимо, что из них было выполненно мастером лично, под вдохновенным влиянием озера, а что представляло собой промышленную поделку, которую оптовики закупают чуть ли не на вес.

Когда путешественники осматривали галерею Миша заметил, что Ева ненадолго зависла около маленькой картины маслом под названием "Ангел". Она смотрела не мигая прямо на изображённую в едва различимых серо-сине-розовых мазках ангелоподобную сущность, и казалось не дышала.

Не долго думая, Михаил, долждался удобного случая, чтобы незаметно купить эту картину и заодно пообщаться с Анастасией. Или Настей, как она попросила себя называть.

Хозяйка галереи была непохожа на свою румяную родственницу внешне. Она была кареглазой, спортивной, сорокалетней "платиновой"блондинкой со стильной причёской и фигурой полной достоинства. Запакованной в обтягивающий, чёрный, мотокостюм. Она буквально только что уже собиралась уезжать из галереи, на своём, довольно дорогом электробайке, домой. Но последние посетители привлекли её внимание, когда обратились к помощнице с просьбой передать ей пакет, и она задержалась.

В пристально-внимательном, но периодически где-то витающем взгляде Насти, сложно было разглядеть что-либо наверняка. Но всё же интуитивно ощущалось, странное в данной ситуации, чувство. Какое-то тихое если не ликование, то надежда. Это же словно подтверждал и какой-то едва ощутимый раскол, в её, не очень приятном, холодном стальном голосе. Но так как не совсем понятна была причина этого раскола, толи из-за притворства, толи от душевного надрыва, то он оставлял двоякое впечатление недосказанности…

В пакете переданном Насте оказались: записка от Антонины, которую она прочитала, сверкнула глазами, и тут же разорвав, выкинула в урну. И несколько миниатюрных акварелей на продажу, изображающих само озеро, лес его окружающий, различных животных, птиц и рыб. Также несколько, вероятно, каких-то тотемных символов, камлающих шаманов с бубнами и так далее…Но на одной из них было что-то особенное, невероятно притягательное и трогательное.

Миша сразу разглядел это сине-чёрное ночное звёздное небо, широкий песчанный берег водоёма с редкими крупными камнями, и завалы из утопленных, когда то деревьев, выброшенных на сушу, но самым главным здесь было множество круглых странных костров, разбосанных вокруг гроздью. Больше похожих на завихряющиеся по часовой стрелке, светящиеся огни, самых разных цветовых спектров в смешанной палитре. Они были живыми и казалось тянулись друг к другу рукавами пламени. На обратной стороне стояла подпись "Серия Тотемы. Личный опыт. Берег костров. 1997 год…Тридцать три года прошло с тех пор, а она всё их рисует…Мистика…". Эту открытку Миша выкупил себе не задумываясь, и сразу дал себе мысленный зарок, обязательно и непременно увидеть это в живую.

– Тоня, до сих пор рисует этот берег…Не раздумывайте долго, возможно это и ваша судьба тоже… – произнесла Настя на прощание.

Миша кивнул ей. Затем вышел к машине и увидев рядом Еву, протянул ей запакованную в грубую бумагу, картину.

– Это "Ангел", он теперь твой!

***

Турбаза оказалась довольно старой, но шикарной. Находилась она прямо на берегу горного озера, имела большую асфальтированную территорию, столовую, пристань с двумя катерами, тренажёрную площадку и разные по комфорту и цене номера.

К озеру в этот день не пошли, так как сильно устали, и на улице было уже темно.

В первый день пребывания влюблённые заперлись в своём бревенчатом домике с нарочито оставленным строителями, словно проросшим через крышу, молодым кедром, и не показывали оттуда носа.

Им было чем заняться…

Они разговаривали, мечтали, и занимались любовью.

Потом опять разговаривали, мечтали и опять …

Ну вы сами знаете, как это бывает!

Когда тело партнёра или партнёрши невообразимо сильно тебя влечёт!

Когда тебя потрясывает только от одной сладострастной мысли!

А от предвкушения изменяется состояние сознания!

Когда всё происходящее ощущается идеальным!

Когда его или её анатомия настолько совершенна, что кажется именно для тебя его или её создал Бог!

Когда многократно истраченные силы, лишь возбуждают аппетит и следующий порыв страсти!

А бешенные ускорения ритмов достигают пика и сливаются с последующими расслабленниями…раз за разом…раз за разом…

В эти минуты чувствуешь себе бессмертным…

И не сомневаешься, что конкретно эта человеческая любовь поселится рядом, навсегда!

Просто она будет то появляться, то скрываться за туманом вечности.

Но бесконечно долго находиться на расстоянии вытянутой руки. И ни конца, ни края…

***

На второй день влюблённые, по пути на завтрак, вышли на пирс с целью увидеть наконец долгожданное озеро. В этот момент три мелких чёрных ласточки, уселись напротив, на фал пришвартованного старого рыбацкого судна, посаженного у берега на мель. Оно уже давно требовало покраски и ремонта, но в открытых дверцах по левому борту, в микроскопическом гальюне, виднелся новый блестящий керамический, а с виду практически фарфоровый унитаз. Это было несколько странно и довольно смешно. Поэтому влюблённые от души посмеялись и попикировали шутками друг друга, воображаемого капитана и юнгу.

Когда этот импровизированный стендап иссяк сам собой. Одна из птиц неожиданно практически упала со своего насеста вниз, спикировала над прозрачной водой и сделала круг над парой, созерцающей её полёт. Несмотря на опасность, птица уселась около людей на расстоянии вытянутой руки, с тонкой веточкой в клюве, положила её рядом и набрала немного сырой глины, подхватив веточку обратно, вспорхнула и видимо вернулась обратно заниматься постройкой своего гнезда. Чтобы это не значило, Миша принял это за хороший знак.

Они продолжали стоять на пирсе, и любовались видом появившихся над горами солнечных лучей, сначала осветивших янтарём верхушки горных лиственниц и кедров, а потом постепенно спускающихся вниз, перекатываясь до самой тёмной глади озера.

– Море обсидиана! Не согласны? – из лёгкого экстатического оцепенения их вывел вопрос пожилого мужчины, в сером трикотажном спортивном костюме, прогуливающегося по берегу.

– Очень красиво! – согласилась Ева.

– Посмотрите на палитру! На цвет! Что это за вода, скол вулканического стекла гигантского масштаба не иначе!

– Поверхность воды словно тёмное зеркало… – выдохнул наконец красочный эпитет Миша.

– Вы правы, там отражается последняя истина, так говорят местные…Меня зовут Сова Максим Валерьевич, писатель.

– Михаил Алексеевич Соронов, специалист по большим данным…, – скромно и неточно, но оправданно в данной ситуации, представился Миша, включая выдуманное отчество и бабушкину девичью фамилию. При этом впервые, с момента поездки, вспомнил о деле и почувствовал боль. Он всё ещё не открылся полностью Еве, и не предостерёг её об опасности, не по ситуации долго, выбирая подходящий момент. – О чём пишите, если не секрет? – добавил он.

– О, молодой человек! Моя новая книга о нас, о нашем месте во Вселенной, о панпсихизме, о континууме Абсолютного Сознания, о жизни и смерти…много о чём…

– Я, Ева, начинающий ви-ар-сценарист…Жуть, как интересно! А когда можно будет познакомиться с вашими мыслями подробнее?

– Я буду читать лекции для молодёжи, в "свободном"поселении на южном берегу послезавтра. Приезжайте, я приглашаю!

– Там, где живут "индейцы"? – насторожился Миша.

– Именно! – искренне обрадовался Максим Валерьевич.

Осторожность лишней не бывает, это знание было вколочено в Мишу с детства. Слишком много совпадений, всегда говорит о чьй-то заинтересованности. Даже если и не людей, то самой судьбы точно.

Времени у них конечно должно было хватить. Скрыться в случае чего возможность всегда была. И Миша это довольно подробно предусматривал в своём плане побега.

План Б тоже существовал, хотя пока только в виде общих набросков у него в голове.

Но всё-таки для того, чтобы у них было немного больше времени, он предусмотрительно зачистил концы. Оставил в офисе, рабочий смартфон со всеми известными сим-картами; заставил Еву, и надел сам на голову кепку с козырьком, под предлогом, опасного ультрафиолетового излучения в горах, но на деле конечно для того, чтобы не дать дорожным дронам-камерам определить личность; передвигался второстепенными дорогами, на отрезанной от цифровых сетей древней автомашине; заправлялся бензином из металлических двадцатилитровых канистр в багажнике; пользовался скачанной офлайн картой местности на ультрабуке, криптокошельком или наличными…

– О-о-о! Простите за любопытство, что это такое ви-ар-сценарист? – спросил после некоторой паузы, видимо почувствовавший неловкость, новый знакомый.

– Я пишу сценарии для симуляторов виртуальной реальности…

Миша слегка улыбнулся. Именно такая легенда была придумана Евой при побеге из лечебницы. Но она была раскрыта. В файле, который он получил вместе с авансом за работу, это всё уже было перечисленно по пунктам. Но хотя бы не озвучила своё настоящее отчество и фамилию.

– О, это очень круто, Ева! – казалось искренне восхитился Максим Валерьевич.

– Если хотите сегодня вечером хорошенько отдохнуть, советую сходить в бани, что стоят на воде, спросите Олая, скажите, что я посоветовал, я тут сторожил, а он банщиком работает здесь уже довольно давно и хорошо меня знает. Окунуться в холодную воду озера, после парилки, просто кайф!

После завтрака Миша предложил Еве сходить на экскурсию, по экотропе. О которой прочитал в буклетах, обильно разложенных в номере. Там он собирался наконец всё ей рассказать. Честно признаться во всём и спасти её…Не долго думая она согласилась.

На каменистой тропинке, вьющейся вдоль небольшой горной речки в обрамлении огромных елей и кедровой сосны, царило оживление. Туристы словно воспрявшие духом неопытные караванщики, полагающие, что всё самое сложное уже позади, прилагали максимум усилий для преодоления препятствий: упавших деревьев, огромных валунов, часто поросших мхом, крупных скользких окатышей. Хорохорясь и выпендриваясь, они тратили всю свою энергию. Глупо сталкивая в этом противоборстве свой истинный возраст, и теоретические, пиковые возможности молодого здорового организма. Чтобы через пару часов сникнуть и повесить нос.

В основном, конечно, они оставались в хорошем настроении, после этого. Просто немного уставшие от количества ярких впечатлений, непривычной физической нагрузки и от самих себя, опостылевших, в роли через чур активных и любопытных путешественников.

При этом они часто делали селфи на смартфоны, или фотографировали других, режиссируя позы, нисколько не соприкасаясь с настоящей целебной силой этого места. Ибо для них не в этом была цель и смысл настоящего действа, а в том, чтобы получить максимум удовольстви. Никто их и не осуждал…

Михаил, прокладывал путь, следуя указателям на тропе, и всё это время, крепко держал Еву за руку. Наконец он набрался смелости, остановился, развернулся лицом к лицу, взял её за плечи, и посмотрел в её чёрные бездонные глаза:

– Ева, я хочу тебе признаться! Ты в опасности! Тебя ищут, чтобы вернуть обратно в лечебницу! Я всё знаю! Моя работа – поиск таких как ты!

Выпалил он на одном дыхании, и приготовился к неизбежному…

– Любимый, ни о чём не переживай, – огорошила его ответом, девушка, явно смущённая, но не подавшая вида. – Я всё поняла. Я не первый раз сбегаю…Ты деньги взял?

– Аванс только, не знал что с ним делать. Сразу скинуть обратно, значит спалить план побега раньше времени, но я верну им обратно если хочешь, при первой возможности. Просто подумал, что нам он ещё может пригодиться при переходе через границу…

– Оставь… Ты всё правильно сделал! Вместе так вместе, до конца! Всё остальное розовые сопли!

– Я люблю тебя! – прошептал он ей на ушко и обнял. – Вместе до конца!

Вернувшись вечером на базу, беглецы, разыскали Олая и договорились с ним о вечерней бане. Этот, весь забитый какими-то ни на что не похожими татуировками, немного странный мужчина явно из местных малых народов, был неразговорчивым. Он даже толком и не знакомился с гостями. Просто сказал, что всё будет в порядке, сказал кому отдать деньги за баню, и предложил программы:

– Парение вип, еловыми вениками. Парение стандарт, берёзовыми вениками. Прогрев, купель с озёрной водой, самостоятельное парение, призыв вашего пути и его тотема – моя личная программа…

Ева и Миша переглянулись, улыбнулись и в один голос выпалили:

– Ваша личная программа конечно!

– Хорошо, молодые люди! Приходите на заходе солнца к этой калитке…– коротко предложил Олай.

Время ещё оставалось довольно много. Миша открыл в номере свой ультрабук, списался с Андреасом через местную вай-фай сеть по электронной почте, и через час получил ответ про самочувствие "Малдера". Андреас писал, что лисёнок в лихорадке, но он сможет ему помочь и всё будет хорошо. Но естесственно сдвигал сроки, когда его можно будет забрать на месяц.

– Как поступим? Я уже чувствую погоня на хвосте. "Малдера"мы забрать не успеем. – тревожно сказал Миша.

– Ему лучше у Даниловых, чем с нами. – ответила Ева.

– Я отвезу тебя через границу, устроемся там. Потом вернусь за "Малдером". Решено!

Когда наступил час икс, Ева и Миша стояли переодетые в спортивные костюмы, с сумкой и пакетами в руках.

Из бани периодически раздавались странные звуки и из трубы валил дым, разных оттенков сизого, серебрянного, ртутного цвета, всю цветовую гамму которого наверняка можно было бы, при большом желании, разглядеть на картинах Куинджи. Этот дым словно оживал, в лучах заходящего за низкие горы Солнца. Он закручивался в вертикальные столбы спиралью, а затем распускался словно молодые побеги папоротника, выпрямляясь из центра. И затем постепенно растворялся…

– Необыкновенное зрелище! – проговорила завороженная Ева. Миша просто стоял и смотрел с приоткрытым ртом.

– Ребята заходите, – открывая калитку произнёс Олай, одетый в какой-то чёрный балахон с цветастой вышивкой и серую войлочную банную шапку.

Они прошли в баню, и переоделись. Олай разместив их на прогрев, на полках, как посчитал нужным, вышёл к купели заниматься подготовкой воды.

И бережный прогрев в парилке с постепенным подъёмом снизу вверх, и ароматические масла добавляемые в пар подняли им настроение. Ева казалось совершенно не чувствовала жара. Была активной, шутила, распрашивала Олая через окно о тонкостях программы.

Через полчаса была готова купель. Миша залез в неё сразу и зажмурил глаза от удовольствия. Подогрев воды позволял находиться в купели сколько влезет. Ева вначале отказалась, оставшись ещё минут на пятнадцать в парилке, а потом приняв душ вышла на улицу завёрнутая в простыню, села на край купели и свесив в неё ножки, начала ими болтать.

Вскоре Олай пригласил их в парилку снова, уже с другой влажностью и температурой. Воздух внутри был более влажный, но менее горячий. Он оставил им два массажных веника, из бамбуковых палок. И посоветовал времени даром не терять, скоро должна была состояться кульминация…

Миша хорошенько несколько раз попарил Еву, а она в свою очередь с удовольствием попарила его. Затем они приняли душ. Переоделись и вышли с полотенцами на шеях на открытую террасу перед баней. В металлическом фабричном очаге на треноге Олай уже развёл небольшой огонь, заварил травяной чай и пригласил обоих присесть.

– Слушайте и молчите!

О, великая священная вода!

Я вижу тебя!

Я слышу тебя!

Я чувствую тебя!

Мы с тобой одно!

Ты во мне, а я в тебе!

Вместе мы божья роса!…

Олай продолжал тихо говорить и говорить с озером в длинной молитве, потом попросил явить Еве и Мише, знак указывающий на то, что их путь верен. Затем откинулся на складном стульчике раскурил, с их разрешения, какие-то травы в очаге и начал выдувать дым в направлении озера…

Озеро было безмятежно. Его ночная поверхность была разрезана надвое лунным светом. Ни вспелеска, ни шороха. Но, через некоторое время, что-то на берегу впервые проявило себя…

Слабое шуршание веток и тонких стволов деревьев, наваленных на прибрежную полосу внизу, а также звуки ворчания и поскрипывания, выдали деятельность какого-то живого духа природы.

Так, на террасе бани, выходящей видом на мелководье тёмной глади священного озера, был обнаружен ночной гость…

Довольно долгое время невозможно было определить носителя тотема, который неторопливо вылез на эту кучу валежника в прибрежной полосе. Толи это была выдра, толи крупная ондатра. Но, когда он извлёк из воды свой хвост, сомнения отпали. Такую лопасть, лопату, биту для лапты ни с чем не спутаешь.

Миша узнал существо и улыбнулся:

«Ты же бобр! Я узнал тебя!»

Зверь методично занимался своими делами, он неторопливо грыз тонкие ветки, чесал себе бока и грудь, всячески почти по-человечески вздыхал. Иногда поднимал свою близорукую мордочку в направлении наблюдателя и, втягивая носом воздух, прислушивался к вечерним звукам. Он сам того не понимая, в физическом теле животного, всем своим существованием исполнял волю Творца, непреклонно, неумолимо, без страха и тревоги.

Вечная сила свела все временные, пространственные линии и струны именно в этот момент. Сделала она это микроскопической волной смысла, этой каплей живого аутопоэзиса, отражённого в неказистом, но в то же время совершенном волосатом теле.

Так Творец, впервые после приезда Михаила и Евы сюда, явно продемонстрировал свою волю.

Он всегда её демонстрировал, всегда! Просто люди это не видят, или не хотят видеть. Им не хватает всего лишь толики внимания, разглядеть суть этой воли, этой первородной истины. Они боятся до ужаса, соприкоснуться с настоящими Отцом и Матерью, Предтечей всего и вся…

– Путь укажет Праведный Бобр! Прощайте…, – с этими словами Олай собрал свои инструменты и вышел за калитку.

***

Созидающее чувство вдохновения, от ощущения тонконастроенного совершенства окружающего мира, и какой-то, не имеющей никаких границ, всеобщей бездонной сопричастности влюблённых и этого горного озера, к происходящему, неожиданно настигло их на третий день пребывания здесь.

Это вдохновение заставило влюблённых бодро встать рано утром, и, не валяясь в постели, заняться приготовлениями к поездке в лагерь "индейцев".

А вокруг уже начиналось грандиозное шоу восхода солнца, с участием священного древнего озера. Казалось могучая магическая мелодия природы, рождённая в недрах вулканического раскола миллионы лет назад, выплеснулась наружу под влиянием нашей звезды. И окутала наконец своим ритмом тьму мёртвого материального пространства для чего-то нового, ранимого и любящего. При этом, оживив и маленьких окаменевших истуканов, когда-то созданных ею – людей, включив в розетку их время, любовь, мечты и надежды…

Эта музыка витала вокруг, вибрировала в душах людей, искрилась и переливалась, пробуждала сердца, ищущих путь к истине, путь к смыслу. Кто-то из них, искренне восхищался «вечной и неизменной» красотой жизни, но в реальности такой, всего лишь, в границах нескольких человеческих поколений; кто-то, наоборот, динамикой её круговорота, созиданием и разрушением, "в последний раз"созерцая крупицы этого, уже видимо, чего-то очень скоро, по их мнению, от нас уходящего навсегда и более никогда невозможного.

Но так или иначе, движение вперёд и познание нового, было этой музыкой несомненно активированно. И через полтора часа небольшой паром с тремя машинами, на малом ходу, уже шёл на юг сквозь утренний туман. Ева заснула в машине, а Миша стоял у борта, и, как заворожённый, любовался чистыми волнами "обсидиана".

Примерно через пять часов, между горных хребтов начал виднеться нужный берег. Ещё через час, паром пристал, опустили рампу и автомобилям разрешили спускаться. "Единорог"довольно бодро выехал на твёрдую поверхность, поприветствовал её урчанием V6, и ловко развернувшись помчал к точке прибытия. В лагерь странных поселенцев.

Миша знал, что проехать через сложный горный перевал на переднеприводной машине возможно будет затруднительно, но ещё раньше, путешествуя этим маршрутом, собрал минимальный набор необходимый для этого: прикупил высококачественный трос, инструменты, компрессор, набор специальных домкратов, и пару запасных шин с высоким протектором сразу на дисках. Затем он договорился с "Добро"перетряхнуть подвеску в его мастерской, поставить усиленный аккумулятор, сделать ещё несколько доработок и конечно увеличить дорожный просвет.

Именно тогда "Единорог"заиграл совсем другими красками. И именно тогда он, старый антиквариат, ощутил свой настоящий самурайский путь, и в чём-то даже синхронизировался с пустыней "Безумного Макса"…

Глава 5. Последний огнеед

Погоревать над телом друга мне довелось считанные минуты. По крайней мере, мне так показалось. К набережной уже подъехала машина скорой помощи и по каменной лестнице торопливым шагом спускались парамедики с пластиковыми кейсами.

Я посмотрел на Дилана, в последний раз, и отпустил объятия. При этом случайно заметил, какой-то предмет зажатый в его левой руке. Он был привязан к чёрному кожанному шнурку, и видимо являлся тем самым подарком Дилану, на прощание от "бабули".

Я осторожно потянул за него, собрал целиком под свою ладонь, и даже не осмотрев, незаметно, переложил себе в карман шорт. Собираясь в последствии передать этот "артефакт"женщинам своего друга.

Подоспевшая бригада скорой помощи, действовала слаженно и, на мой взгляд, довольно профессионально. Они констатировали смерть от сердечного приступа, и после дополнительного осмотра полицией увезли тело.

Затем полицейские, коротко, переговорили со мной через гугл-переводчик. Я сообщил им "горячую почти-правду"о том, чем мы здесь занимались, и о какой-то неизлечимой болезни, о которой мне перед кончиной сообщил Дилан.

Естественно, ничего не рассказав им про "Слезу любви", про редкую специю, и про наши эксперименты с памя