Читать онлайн Мануфактура бесплатно
Глава 1. Последний день завода
Электричество отключили ровно в полдень. Сначала притих компрессор, потом лениво крутанулся вхолостую конвейер, а потом затих и он. Цех выдохнул и замер. Последний день завода.
Я помню, как шел по пустому пролёту, где еще вчера шумели станки, а сегодня – только шаги да гулкая тишина. Желтые таблички на полу, линии безопасности. На них теперь можно было играть в классики – никто не заметит. На стене висел плакат про «бережливое производство». Смешно.
– Воронов, сдайте пропуск, – бухгалтерша у проходной даже не подняла глаз. Голос сухой, как песок в подшипнике.
– Он магнитный, – сказал я и сам не понял, зачем это произнес. – Может, пригодится куда-нибудь.
– В архив, – отрезала она.
Архив. Хорошее слово. Там же и мы, выходит.
Я не пошел сразу к воротам. Свернул в музей – маленький зал, втиснутый между ТБшка и складом масла. Наше прошлое в трех витринах: каска с вмятиной, агитационный плакат, чугунная плитка с логотипом завода, у которого был будущий век и оказался вчерашний день. И в углу – то, за что у меня всегда чесались руки: старинный токарный.
Деревянная станина, ножная педаль, кожаный ремень. Бабка с латунным конусом. Центры входили в гнезда с тихим шорохом, если покачать. На табличке кривыми буквами: «Станок токарный. Конец XVII – начало XVIII века. Неизвестный мастер. Дар завода „Красный Яр“, 1954 г.».
Конец XVII. Я усмехнулся. Ну да. Привет, Петр. Привет, терпеливые руки. На таких делали мир – от пуговицы до мушкета. Плюс-минус палец.
Я обошел станок, провел ладонью по дереву. Сухой, но не трухлявый. Ремень потрескался, но держался. Я снял пиджак, повесил на вешалку в виде гаечного ключа (чей-то юмор) и, не думая, встал к педали. Нога вспомнила привычный ритм – как на велике: раз-два-три. Карусель пошла.
Станок ожил. Не сразу. Сначала скрипнул, потом свистнул ремнем, потом поймал темп и заурчал ровно. Я держал рукой за шпиндель, слушал. Сто, сто двадцать оборотов? Сорок пять герц тут и не ночевало, зато ощущение правильной повторяемости – было. Резонанс. Не физика – характер. У любой машины он есть.
– Ну, старик, – сказал я ему, – покажем им, что такое взаимозаменяемость?
Я посадил на конус березовую заготовку из экспозиции, прижал, опустил подручник. Резца не было – экспонат. Нашел на стенде обломанный напильник, подточенный кем-то под отвертку. Приложил. Снял первую стружку. Белая, ровная. Никакой магии – просто угол и рука.
Я качал педаль, думал о допусках. О десятых долях миллиметра, которые для нашего завода – норма, для соседей – «потом подгоним», а для прошлого – фантастика. Проиграли мы не из-за технологий – из-за «потом». Взаимозаменяемость – не про станки. Про дисциплину.
Сзади хлопнула дверь. Кто-то вошел – шаги тяжелые, два человека. Я сделал вид, что не слышу. Режим тишины. Частота – моя.
Потом воздух изменился. Пахло маслом – и вдруг пахнуло углем, дегтем, кислой капустой. Станок запел другую ноту. Не громче – ближе. Пыль стала крупнее, как манка. В висках зазвенело. Я хотел отступить – нога уже шла по кругу.
Меня дернуло. Не сильно – как если лифт под тобой на миллиметр поехал. Потом снова. Я взялся за станину – теплую. Раз… два… три…
И провалился.
Темнота – вязкая, как отработка. Холод – такой, что легкие закашлялись сами. Вместо ламп – небо,
серое. Под щекой – щепа, грязь. Сбоку – лошадиное фырканье, близко, слишком близко.
– Гляди-ко, немчин лежит, – сказал кто-то сверху.
Я рывком сел. Мир уехал в сторону и вернулся. Двое в кафтанах, бердыши. Не реконструкторы. Швы кривые, обмотки на ногах, потемневшие руки. Запах дымной печи и сырости бил в нос. На секунду я решил, что это съемки. Где-то рядом должны стоять свет, палатка для кофе, крик «Мотор!». Я огляделся. Никаких камер. Зато – деревянная церковь с луковкой не «под старину», а настоящая, тяжелая от смолы. Люди – не приглаженные артисты, а ремесленники: плечи узкие от вечной работы, спины дугой.
– Живой, – констатировал второй, осторожно пихнув меня бердышем. – Али пьян?
– Ребята… – я сам услышал, как у меня съехал голос. – Мне бы… э-э… травмпункт? Воды…
Они переглянулись. Мои слова для их ушей – как винт с сорванной резьбой.
– Немеччина говор, – сказал первый. – Вставай, орляк. Не в кабаке лежишь. Нынче строгость. Пошагай-ка в караул.
Я попытался встать. Ноги ватные, как после суток без сна. Горло дернуло, и я еле сдержал рвоту. Паника подступила – настоящая, слепая. Мозг предложил три версии: сон, сотрясение, дурной розыгрыш. Я щелкнул ногтем по зубу. Больно. Сон отпал. Я незаметно сжал в кармане телефон – экран холодный, как лед. Включил, прикрыв ладонью. Нет сети. Вообще. Часы показывали 12:26, как и в цехе. Ну хоть это стабильно. Я погасил.
Инвентаризация. У меня было: пропуск на пластике со скрепкой; складной ножик с тупым лезвием; зажигалка с половиной газа; блокнот в клетку; огрызок карандаша; телефон-кирпич без сети; голова. Не было: знакомых; электричества; привычного языка и правил. И – плана.
Меня повели. Улица узкая, дома бревенчатые, крыши – деревянная чешуя. Между домами канавы с зеленой водой. На возу – железо: не листы, а полосы, буро-рыжие. Где-то вдали – гул, мужские
голоса, колокольный звон. Я споткнулся о булыжник, зацепился за древко бердыша, и меня дернуло желанием заорать: «Стоп! Хватит! Где камера?»
– Где камера? – спросил я вслух и понял, как это звучит.
– Камора, – повторил стрелец, – будет тебе, коли лжешь. Поспокойней.
Караулка – сруб, дверь окованная. Внутри тепло от печи, пар от мокрых шуб. Меня посадили на лавку. На стене висела бумага – потемневшая, с вязью букв. Я машинально потянулся глазами.
«По указу великого государя, царя и великого князя Петра Алексеевича все люди бунтовные… имать накрепко… Лета 7207. Сентября в 19 день.»
Меня будто водой облили. «Лета 7207». Я на автомате вычел в уме 5508. Получилось 1699. Сердце дернулось. 1699? Нет. Петр возвращался в Москве в 1698, я помню. И тут же мозг, чертыхаясь, догнал: у них новый год – с сентября. Значит, сейчас сентябрь 1698-го по нашему, а у них – 7207. Всё, Миша, выдохни.
– Какое ныне лето? – спросил я сидевшего у печи, указав на бумагу.
Он удивился, но ответил охотно, как гордость пересказал урок: – Семь тысяч двести седьмое. Сентября ныне девятнадцатый. Государь из Немеччины прибыл, бунт стрельцов подавляет, сказывали. По всем церквам молебны были.
1698. Сентябрь. Немецкая слобода. Я моргнул. Паника отступила на шаг. И снова подступила: «1698». Я – в тысяча шестисот… Я сглотнул. В голове всплыла картинка: жена на кухне, кружка чая, «мы что дальше будем делать?» Я рванул было телефон – написать, «я скоро». И опустил руку. Нет сети. Нет «скоро». Есть печка и стрельцы.
– Пьян али болен? – вернулся ко мне старший.
– Болен, – честно сказал я. – Голова. Воды.
Он кивнул в угол. Мне протянули деревянную кружку с квасом. Резкий, кислый, как удар по нёбу. Я отпил, почувствовал, как желудок благодарно перестал кувыркаться.
– Откуда будешь? – спросил младший. – Имя каково?
Я завис. «Михаил Сергеевич Воронов» – звучит как заговор. «Сергеевич» тут – лишнее. Я сглотнул.
– Михайло, – сказал я. – Михайло… мастер. Из… – я посмотрел на бумагу. – Немецкой слободы.
– Угу, – они переглянулись. – Мастер, говоришь. А грамоты у тебя есть? Кого знаешь? Указ ныне: всякого иноземца на счет.
Я выдохнул. По плану. Ресурсы, задача, допуски. Пока – не наврать лишнего.
– Грамоты нет, – сказал я. – Голова… ударился. В караул привели. Где тут… господин… кто решает?
– Губной приедет, решит, – буркнул старший. – Сиди тихо. Не шалить. Нынче таковые, что и лишнего слова не скажи – плетью угостят.
Тихо – так тихо. Я сел, уперся спиной в стену. Дерево теплое от печи. Сквозь щель полз тонкий осенний воздух, пах смолой. Кошка вышла из-под лавки, оглядела меня и легла, как хозяйка. Вечные вещи: кошки, тупые правила и резонанс.
Я ступил на проверенный рельс: писать. Вынул блокнот, открыл на первой странице. «Москва. Немецкая слобода. Сентябрь? 1698? Лета 7207 по местному.» Ниже – «Что делать?» Под этим – «Ждать. Смотреть. Не светить вещами». Добавил: «Найти язык. Найти инструмент. Найти покровителя».
Дверь скрипнула. Вошел третий – в коротком кафтане, с медной пуговицей на шапке. Вид, будто спал пятнадцать минут за ночь. Он бросил взгляд на меня, на бумагу на стене, на стрельцов.
– Сказывали, – сказал он, – указ новый привезли из Разрядного. Чтоб в Немецкой слободе мастеров иноземных не обижать. Государю надобны. Бороды – то другое. А мастера – в счет. Писарь где?
Старший дернулся. – Слышим, ваше благородье.
– Ты кто? – третий ткнул подбородком в мою сторону.
– Михайло, – сказал я. Язык заплёлся. – Мастер.
– Какого дела?
Я посмотрел на свои руки. На мозоли по краю ладони – от шлифмашинки, еще свежие. На грязь под ногтями. На скрепку, что торчала из кармана пропуска – блеснула, как рыба.
– По железу, – сказал я. – По станкам.
Он прищурился. Слово «станок» здесь звучало странно, как «ракета» в избе. Но он кивнул. Видимо, для него все «немецкое» – одно слово.
– Глянем, – сказал он. – Пока сиди. Губной приедет.
Он ушел. Я снова остался в тепле и шуме печи. Голова ныла – ровной, терпимой болью. Страх начал менять форму. Был – липкий, как смола. Становился – понятным, как задача. Живой. Здесь. Сентябрь 1698-го, лета 7207. Значит, есть окно. Петр уже вернулся. Искать мастеров. Бунт стрельцов. Немецкая слобода – под прицелом, но и под прикрытием.
Я подтянул к себе кружку, снова отпил. На лавке подо мной обнаружилась выщерблина в форме полумесяца. Почему-то это успокоило. Мир состоит из маленьких повторяющихся вещей. Если их упорядочить – он становится ровнее. Как вал валит стружку.
С улицы донесся гул. Крики, лязг железа, звон колокола по-военному равномерный – раз в минуту. Стрелец, сидевший у двери, поднялся, посмотрел наружу, снова сел.
– Что там? – спросил я.
– Молебен. Государь приказал. За мир. И за страх, – устало ответил он.
Я кивнул. Мир – миром. Страх – страхом. А у меня – база, потом рез.
Документальная вставка
Приказ № 217/лк о ликвидации ОАО «Машиностроительный завод "Красный Яр"», датирован: 12.09.2024. Из п. 5: «…Музей истории предприятия закрыть. Экспонаты передать на хранение в городской краеведческий музей. Ликвидационной комиссии обеспечить опечатывание помещений, в т. ч. комнаты № 14 (музей)…». Из караульной записки стрелецкого приказа Немецкой слободы. Лета 7207, сентября в 19 день (1698): «Приняли в караул человек неродимый, говором немеччин, одежой странен, путей своих не объявил. Не буйствовал, воды просил, на вопросы отвечал смирно. Положили до допросу губному и спросу писарского».
Глава 2. Чужой среди своих
Дверь караулки не открывали. Говорили одно и то же: «До губного посиди, не буйствуй». Я не буйствовал. Попытался говорить – язык буксовал. Их «лета» и «приказы» у меня в голове ложились не в папки, а в кучи. Печь пыхтела, из щели тянуло сыростью. Снаружи – лай, мужики ругаются, звон колокола, раз-два-три… Вдох-выдох. Делай вид, что ты в цеху и это просто неполадка с подшипником. Сломается – заменим. Только бы кувалду на голову не выдали.
– Губной будет к вечерне, – зло обрадовал стрелец у двери. – И не гуди. Голова у всех болит.
– Угу, – сказал я и кивнул, будто мы старые друзья по страданиям.
Инвентаризация
У меня было:
– блокнот, огрызок карандаша;
– складной нож с тупым носом;
– зажигалка с половиной газа;
– пластиковая карта с железной скрепкой;
– голова и терпение.
Не было:
– языка на их лад;
– покровителя;
– инструмента и мастерской.
Был шанс: «указ о мастерах» – я его краешком глаза успел прочитать на двери: не «обижать иноземцев мастеровых». Надо превратить чужие слова в мою броню.
Снаружи придавило криком. Сначала один голос – гортанный, орущий, потом второй – злой, наш, короткий. Прикрикнуло железом. Дверь приоткрылась, и в щель ворвался воздух улицы и чужое
«Nein! Lassen!». Немецкий? Живой, резаный, не книжный.
Я встал. Дальше по плану – не лезть. Что сделал я – лез. Стрелец поднялся, чтобы закрыть, но я шагнул в просвет:
– Эй! – сказал я и сам удивился своей наглости. – Указ… государев… о мастерах! Не обижать!
Стрелец, страж у двери, дернулся, как от иглы. На улице двое рослых в бердышах тянули за рукав сухощавого мужчину в потертом сукне, с седыми висками и морщинами-скобками у глаз. Лицо усталое, умное. Он пытался что-то объяснить, смешивая «Russen» и «Befehl», руками показывал – то ли «счёт», то ли «чертёж». На руке – кожаный ремешок с железным обломанным колечком. Мастер, подумал я. Свой.
– Его – в приказ, – сказал один из стражников. – Грамоты не показывает, немец счита что ли. А ныне строгость.
– Указ, – повторил я, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Не обижать иноземных мастеровых. Слышали? Разрядный приказ прислал. Лета семь тысяч двести седьмого, девятнадцатый день сентября. Писано черным по белому, на двери вашей висит.
Он прищурился, замедлил. Второй глянул на караульщика у моей двери. Тот нехотя кивнул:
– Был привезен указ. Верно. Про мастеров сказано.
– Я его веду, – сказал я и почувствовал, как сам себе ро́ю яму. – Под моё слово. Мастер он. Часы чинит. Государевы. Зло будет, обидите – ответ держать.
Слова звучали уверенно, а ногам хотелось бежать в лес. Старший перевел взгляд на меня. От макушки до пят. Одежда чужая, речи ломанные, глаза… глаза у меня сейчас были, как у человека, пересекающего дорожку перед фурой. Он скривился, но бердыш опустил на пол-пальца.
– А кто ты будешь? – спросил он.
– Михайло, – сказал я. – Мастер. Из слободы. У губного в списке буду. Писарь подтвердит.
Слово «список» ему понравилось меньше, чем «губной». Но кивнул, словно дал себе отступить красиво.
– А коли врёшь, – предупредил, – плетью угостят. И его, и тебя.
– Понимаю, – сказал я. – Дай слово.
Я подхватил сухощавого под локоть. Тот коротко кивнул – «Danke», кажется, прошептал, и мы сделали шаг в сторону караулки. Старший дернулся было – и осёкся: из-за угла показался третий – в шапке с медной пуговицей. Тот самый, что про указ говорил.
– Чего там? – спросил он и увидел нас. – А-а. Немчин. И ещё немчин. Или этот – наш?
– Наш, – сказал я быстро. – Мастер. Оба – к делу.
Усмешка, как у токаря, который видел новичка у станка. Он махнул рукой:
– Веди в теплушку. Губной спросит. Но не трогать. Указ.
Мы ввалились внутрь. Мужчину посадили на лавку. Он отдышался, посмотрел на меня внимательно. Глаза у него были серые, уставшие. Он сказал по-русски, с акцентом:
– Благодар… Благодарствую.
– На здоровье, – ответил я и вдруг понял, что у меня руки дрожат. Поздно пришёл страх. Хорошо, что не раньше.
– Франц, – представился он, тыкая пальцем себе в грудь. – Франц Тиммерман. Мастер.
Я глупо кивнул. Имя выстрелило, как поршень. Вот ты где. Учитель Петра. Живой.
– Михайло, – представился я. – Тоже мастер. Немножко. Железо. Станки.
– Хорошо, – сказал он. Потом добавил тихо, по-немецки, как проверку: – Uhr? Mechanik?
– Uhr – да, – сказал я, радуясь, что школьный немецкий не совсем умер. – Mechanik – да. Bisschen.
Он улыбнулся глазами, не ртом. На столе рядом лежало то, что решило нашу судьбу: настольные голландские часы. Квадратный корпус из черного дерева, латунный циферблат с гравировками, стрелки тонкие. Сбоку крышка снята, кишки наружу: коронное колесо, вертикальная ось с палетками, грузики на фолиоте. Верговый спуск, старый, верный. И – одна мелкая беда: трещина на пружинке собачки храпового колеса. То есть натянуть пружину можно, а удержать – уже нет. Ход срывается обратно.
– Не держит… клика… – сказал Франц, подбирая слова. – Prugina… schlecht.
– Пружина плохая, – подтвердил я. – Понимаю.
Стрелец у двери хмыкнул: два «немчина» обсуждают что-то, что не похоже на заговор. Хорошо. Тем временем Франц вытащил из кармана пузырек с густым маслом и тряпицу. Масло пахло льном и временем. Я прислонился. Руки перестали дрожать. Это было мое поле. Грязь, шестерни, упругая сталь. Тут языки не нужны – тут пальцы и уши.
– Можно? – спросил я и взялся за корпус.
Франц кивнул. Я медленно прокрутил завод, послушал, как храпун то дает зуб, то срывается назад. Пружинка собачки лопнула не до конца – держалась на тонком волоске. Ремонт мысленно нарисовался: снять, вычистить старое масло, подогнуть, но – трещина. Значит, нужна новая. Где ее взять? Из чего? Из стальной полосы. У меня – ничего настолько тонкого. Кроме…
Скрепка.
Я достал пропуск, снял скрепку. Она блеснула на полутемной лавке – чужим металлом. Франц поднял бровь.
– Что это? – спросил он по-немецки.
– Draht, – сказал я. – Стальная проволока. Малая пружина – можно.
Он понимающе кивнул, как бы «ну, давай». Я выдохнул. Дальше – ремесло.
Я раскрыл нож, зажал проволоку и откусил кусок. Зажигалкой аккуратно нагрел его в синем язычке – до темно-соломенного оттенка. Термист из меня так себе, но для маленькой пружинки – годится. Расправил, выгнул, сделал плоскую «лапку», которая будет давить на собачку. Тонкий штифт собачки я вынул, поддел ногтем. Масло старое смахнул тряпицей, шестерни собрал, как пазл. Пружинку вставил. Она села – как родная. Я толкнул заводную шестерню – и собачка щелкнула, сдержав обратный ход.
– Gut, – выдохнул Франц. – Sehr gut.
Я улыбнулся. Тик. Ток. Тик. Ток. Часы пошли. Сначала быстро, чуть спеша – фолиот грузиками стоял ближе к оси. Я сказал «секундочку» на своем русском, переставил грузики дальше от оси – ход замедлился. Еще чуть. Фолиот запел ровнее. Дерево корпуса слепо впитывало звук. В ухо лег привычный ритм – ровный, как полоса шлифовки.
– Коли это колдовство, – мрачно заметил стрелец у двери, – то мирное. Тикает – значит час.
– Не колдовство, – поправил я. – Математика.
– Да одно другому не мешает, – не удержался от философии он. Век и место меняются – шутки в караулке одинаковые.
– Сколь держать будет? – спросил второй стрелец, уже мягче. – А то как заведем, так к ночи молчит.
– Масло старое, – сказал я, показывая пузырёк. – Надо жидкое и чистое. И пыль выбить. Тогда лучше. Но сутки – обязано.
Франц кивнул. Глаза у него стали живее.
– Ты откуда… учился? – спросил он по-русски.
– Завод, – сказал я. – Машины. И деды… – я запнулся. – Немного немецкого учил. А остальное – руками.
Он понял половину, остальную дочитал в пальцах. Повернулся к стражнику:
– Господин хороший, писарь… – слово давалось тяжело. – Скажи… где приказ о мастерах? Я… я к господину Брюсу должен. Меня знают. Бумаги… у друга.
– Брюса? – оживился тот с медной пуговицей, оказавшийся рядом. – То Якова? Того, что науками занимается. Слыхали. Ему нынче – от государя милость. Коли к нему, так другой разговор.
– Я знаю дорогу, – сказал Франц. – Только… меня не пустили.
– Пустим, – решил он. – Ишь указ. Ещё раз на дворике крик поднимете – обоим плети. Но сейчас – ступайте.
Он сунул стрельцу бумажку – видать, записка для ворот. Потом посмотрел на меня отдельно:
– Ты, наш-немчин, – с ним. Сам за него слово взял – сам и веди. К губному – поутру придёте, отметитесь. Писарь запишет. Не пропадите.
– Благодарю, – сказал я. Страх, который до этого стоял комом, разошёлся. Вместо него появилась давно забытая на заводе смесь: адреналин от запущенной машины и тихий кайф от того, что она поехала.
Мы вышли. Улица была та же – мокрая, узкая, шапки людей, запахи. Только теперь они не били в нос, а складывались в карту. Ветер принес звон. Дальше, за домами, тянулись красные перины рябин.
– Danke, – повторил Франц, идя рядом. – Как… правильно? Спасибо?
– Так, – сказал я. – Не за что. Лучше – на «ты». И без «немчин».
Он усмехнулся:
– Хорошо. На «ты». Ты странный. Не немец. Не русский. Инженер?
Слово попало. Я кивнул.
– Инженер, – сказал я. – Организация. Станкостроение.
– Станк… – он попытался повторить, получилось «штан…». – Потом объяснишь. Пойдём к дому. Там
часовая работа и… брёвна. Там – спокойно.
Мы свернули в сторону двора, где стоял дом с широким крыльцом и мастерской с низкой дверью. Внутри пахло маслом, железом, древесной пылью и чего-то новым для меня – лакированной смолой. На столах – напильники, коловороты, кривые пинцеты, тиски с деревянными губками. Всё – не из каталога, а из рук.
Я положил восстановленные часы на стол, точно в центр, как икону. Франц подошёл к полке, нашёл маленький пузырёк с более светлым маслом и капнул на ось. Тик стал мягче.
– Ты сказал… «базы, потом рез»? – он повторил мою фразу из караулки, пытаясь поймать смысл.
– Сначала точность базы, – сказал я, уже по-деловому. – Потом – рез. Иначе выброс. Гул. Брак.
Он улыбнулся, как улыбаются люди, которым дали слово для того, что они и так делали.
– Яков Брюс любит такие слова, – сказал он. – И царь любит. Он пока буря. Но буре нужен корабль. Мы – доски. Ты – как доски собираешь?
– Взаимозаменяемость, – сказал я и тут же понял, что сказал для него без смысла. – Делать детали одинаковыми. Так, чтобы «эта» подошла сюда, а «та» – туда, не подгоняя. Тогда многие люди могут собирать быстро. И чинить – быстро.
– А как ты сделаешь одинаково? – мягко спросил он. – У меня две пилы, три напильника и четыре руки учеников. Одинаково не любят.
– Станки, – сказал я. – Приспособления. Шаблоны. И – дисциплина. Мысль – как чертёж. Не помню всё. Но помню, что можно.
Он кивнул серьёзно. В углу скрипнула дверь, показалась худенькая девчонка с платком на голове, с ведром. Она поставила ведро на лавку, уставилась на часы, потом на меня. Взгляд – интересный, как
у кошки на новое. Но это – потом.
Сейчас – бумага.
Франц достал из ящика узелок, развернул. Там – несколько листов. Один он протянул мне. Чернила, вязь, печать.
– Читай, – сказал он. – Указ. Хороший указ. На стенах теперь везде. Ты – иностранный мастер – будешь. Пока.
Документальная врезка
Указ великого государя, царя и великого князя Петра Алексеевича всея Руси.
Лета 7207, сентября в 15 день.
О мастерах иноземных.
«А понеже для великих дел наших потребны бывают мастера разных дел: корабельных, пушечных, ружейных, часовников и иных хитростей, того ради велено по всем городам повелеть, дабы иноземных людей мастеровых беречь и обид не чинить, и на дворы их не вламываться, и пошлины с них лишние не имать. А кто мастер той будет желать жить в Москве и в слободах немецких, тем давать дворы и жалованье, и корм, и платье, и свободу от мыта. И всякому приказному и стрелецкому велено таковых мастеров берегти, а неберегущих – казнить. И кто мастера привезет или приведет, тому от казны дать награждение. И указы о том в Москве и по городам накрепко вывесить.»
Печать Посольского приказу.
Я провёл пальцем по словам. «Беречь». «Жалованье». «Награждение». Бумага потрескалась на сгибах, но пахла властью. Я впервые за этот день выдохнул нормально.
– Значит так, – сказал Франц, уже по-хозяйски. – Сейчас мы с тобой идем к Якову Брюсу. Ты говоришь: «Мастер по железу и машинам». Станки – потом. Скажешь – «делаю вещи одинаковые». Он поймет. А я – свидетель. И часы – лучше подарим кому надо. Чтоб всем стало ясно: мы – польза.
– Часы потом вернёшь? – спросил я по привычке.
– Часы – найдутся, – усмехнулся он. – Людей найти трудно. Тут всё легко ломается. Особливо – головы. Ты себя береги.
Я кивнул. Ноги до сих пор были ватные, но ощупь вернулась. В моей голове вставал план. Небольшой, как чертёж на бересте.
– Франц, – сказал я уже на ходу, – а как правильно сказать про… взаимозаменяемость… по-русски? Чтобы поняли.
Он задумался, говоря слова на пальцах:
– «Одинаковое дело». «Один ключ ко многим замкам». «Части – сестры». Скажи – «без подгонки». Местные не любят «секреты», но любят «без подгонки». Это – музыка для ушей приказных.
– Без подгонки, – повторил я. – Подходит.
Мы вышли на улицу. Ветер толкал в спину. Солнце резало под острым углом. Где-то выстрелило – хлопнуло колесо телеги о камень, а сердце дернулось, как от выстрела. Я улыбнулся сам себе. Дурак. Нет, не дурак. Живой.
– Пойдём, инженер, – сказал Франц. – Ты теперь – свой. Чужой среди своих – это ненадолго. Если руки ровные.
Я вскинул плечо. Ровные – сделаем.
Мы пошли к Брюсу.
– — —
Панорамная заметка от писца Посольского приказа, лета 7207, сентября в 19 день:
«В Немецкой слободе ныне смятение. Однако мастеров иноземных народ бережёт по указу государеву; видел, как стрельцы отпустили часовника голландского по слову другого, говором странного, имя – Михайло, что именует себя мастером железным. Часы те, что стояли у вдовы Марьи-Ганны, поправлены были тут же и пошли – диво. Писать велено: быть завтра у Якова Брюса и мастеров записать, кто к делу годен»
Глава 3. Аудиенция
Ворота Посольского приказа держали холодно. Доски – серые, обитые железом. Двое стрельцов, бердыши – поперек. На табличке у двери – вязь. Я сделал вид, что умею её читать. Рядом со мной – Франц, в руках – аккуратно завернутые в тряпицу часы. Ветер таскал по двору клочья дыма.
– Кому? – спросил у нас караульный.
– К господину Якову Брюсу, – сказал Франц. – По делу мастерскому. Указ есть.
Он показал бумажку, что нам выписал приказной со вчерашнего караула. Стрелец скривился, но пустил. Внутри пахло влажной бумагой, чернилами и сапогами.
Яков Брюс оказался не «боярин с усами», а сухой человек в простом темном кафтане, с острым взглядом. На столе у него лежали циркули и какие-то «звездные» круги – то ли астролябия, то ли просто любящееся ему железо. Он не стал изображать важность: кинул быстрый взгляд – на нас, на часы, на бумагу – и кивнул на лавку.
– Садитесь. Кто вы и что вам надо?
Голос – деловой. Хорошо. Я посмотрел на Франца – он заговорил первым.
– Государь велел мастеров записывать. Это – Михайло. Мастер. Железо и… – он поискал слово, – машины.
– Михайло? – Брюс повёл бровью. – Откуда? Кто поручится?
– Я, – сказал Франц. – Он вчера часы починил, – положил на стол тряпицу, развязал. – Смотри.
Брюс не стал ахать. Взял, поднес к уху, тронул пальцем фолиот. Послушал. Кивнул сам себе. Потом поднял взгляд на меня.
– Как чинил?
– Пружина собачки треснула, – сказал я, медленно подбирая слова. – Сделал новую. Из проволоки. Закалил слабо. Смазал чистым маслом.
– Где взял проволоку?
Я подумал, стоит ли показывать скрепку. Решил, что пока – нет.
– Было, – сказал я. – Немного.
– Хм, – он помолчал. – Франц – поручник добрый. Но мало. Что ты умеешь по делу, кроме часов? У нас нынче не до мелочей. Государю нужны пушки, ружья, суда. И – порядок. Ты про «машины» говорил. Какие?
Я вдохнул. В голове мелькнула вся моя жизнь: цеха, показатели, пролеты, норма-час. И – один короткий тезис, который надо продать.
– Я могу делать так, чтобы «эта деталь» и «та деталь» были одинаковы, – сказал я. – Чтобы их можно было менять местами – без подгонки. Тогда можно делать много. Быстро. Разными людьми. И чинить – быстро.
Слово «быстро» всегда находит уши властей. Но Брюс не торопился. Он приспустил взгляд на свои циркули, потом на меня.
– Слова – слова. Как ты это докажешь – здесь и сейчас?
– Дайте мне колеса, – сказал я. – У телеги. Я сделаю два – одинаковых. И спицы перемешаю. А они сойдут. Без подгонки.
Брюс усмехнулся краем губ: видно, понравилась наглость.
– Колеса? – он позвонил в колокольчик. – Позови колесника из двора. И двоих мальцов.
Колесник пришел широкий, пахнущий смолой. Пальцы – лопаты. Имя – Гаврила. Сразу глянул на меня так, будто у меня отнялось детство.
– Это он говорит, что за день два колеса соберёт и чтоб спицы перемешать, – сказал Брюс, даже не поднимая глаз. – Сможешь помочь?
– За день – грех сказать, – фыркнул Гаврила. – Доска сохнет да ложится. А тут – не мастерская, а показуха.
– Не «за день», – сказал я. – За полдня – начнём. Главное – разметка. Сделаем шаблоны.
Вырежем – утром поставим, к вечеру соберём.
– Шаблоны, – переспросил он. – Ещё чего? У меня на глаз шаблон.
– Вот потому у тебя колесо «на глаз», – улыбнулся я. – А мне надо «без подгонки».
Он хотел обидеться. Но в глазах загорелся азарт. Любой мастер любит вызов, даже если притворяется, что не любит.
– Что тебе надо? – спросил Брюс сухо.
Инвентаризация
У меня было:
– Франц – переводчик и авторитет;
– Брюс – мозг и ресурс;
– двор с инструментом колесника;
– две пары рук мальцов;
– блокнот, карандаш, кусок проволоки.
Не было:
– станка (это – потом);
– ровной рулетки;
– нормального штангенциркуля;
– времени.
Я сказал:
– Надо: рейка, два гвоздя – будет «чертилка»; косинец – если нет, сделаем; верёвка; острый нож; уголь. И ровная доска.
Гаврила ухмыльнулся:
– Рейка, гвозди – есть. Косинец – покажи, что это.
Я взял рейку, забил два тонких гвоздя на нужном расстоянии – получил примитивный штангенциркуль: «кронциркуль бедняка». Показал, как измерять ступицу и переносить размер на обод. Косинец сделал из обрезка – выбрал прямой угол по натянутой бечеве и отбитой углём линии.
– Спиц будет десять, – сказал я. – Значит, угол между гнёздами в ступице – тридцать шесть градусов. Делаем шаблон-угол. По нему – прорезаем пазы. Глубину – по рейке. Спицы – по одной длине, с одинаковым шипом. Обода – из сегментов. Сегменты – одинаковой длины – по нитке. И – главное, – я поднял рейку с гвоздями. – Не на глаз. На одно и то же.
– Тридцать шесть… – Гаврила почесал бороду. – Градусы – что за зверь?
– Половина прямого – сорок пять, – сказал я. – Нам – чуть меньше. Вот этот шаблон – «на всегда». С его помощью любой мальчишка сделает правильно.
– Мальчишка, – повторил он с сомнением, но шаблон в руки взял.
Началась работа. Мальцы держали доски, натягивали бечеву, я отмерял, Гаврила резал. Мы вырезали «гребенку» – деревянный шаблон, на котором с обеих сторон под 36 градусов отметили пазы. Я пояснил: приставляешь к ступице, отмечаешь, переносишь – и так по кругу. Второй такой – для второго колеса. И – одна рейка с гвоздями для обоих. Одна «истина» на два «изделия».
– А если уйдёт? – ворчал Гаврила.
– Не уйдёт, – сказал я. – Если не уйдёшь ты.
Он хмыкнул. Ближе к делу перемололось сопротивление, осталась чистая работа. Франц держал циферблат на стене и улыбался в усы, которых у него не было. Брюс стоял в стороне, делал вид, что занят своими «звёздами», но смотрел.
Проблема вышла там, где ожидал: ступицы. Их надо просверлить – в центре, одинаково. Сверла – коловорот, руки – «на глаз». Я сделал «калибр-пробку». Взял круглый обрубок, ножом вывел цилиндр «по рейке с гвоздями», до «плотно, но входит». Внутри смазал углем. Если калибр после сверления берёт «везде» с одинаковой плотностью – отверстие равномерно. Если где-то мажет – снимаем в этом месте. Тупо? Да. Работает? Тоже да.
– Колдовство или хитрость? – спросил Гаврила.
– Хитрость, – сказал я. – И повторяемость.
К обеду у нас лежали две ступицы, две горсти спиц, восемь сегментов обода. Мы перемешали спицы. Я специально в разметке сделал маленькую риску – чтобы потом проверить: «куда какая» – неважно. Картина вышла правильная: и туда, и сюда – садится. Не без подстукивания, но без подгонки ножом.
Я выдохнул. Это был лишь черновик «взаимозаменяемости», но он уже пах металлом завтрашнего дня.
– А ось? – тихо спросил Брюс.
– Ось – потом, – сказал я. – Сейчас – на одну ось, одну ширину «под подшипник». Мы сделаем «шаблон-ось» из твёрдого дерева. По нему – обе ступицы. Завтра – покажу на железе.
– Завтра – у нас может не быть, – сказал он так же тихо, но уголок губ дрогнул. – Хорошо. Позвать – кого?
Он не успел договорить. Во двор зашумело. Чужие голоса. Быстрые шаги. Не строевые – охотничьи. И – смех. Странный смех: как порыв ветра – и сразу резкий.
– Государь, – прошептал кто-то у двери.
Я обернулся, как человек, который видит надпись «220 В – не трогать» и все равно тянет пальцем. Вошел высокий парень в простом зеленом кафтане, в сапогах, в руках – трость с латунным набалдашником. Волосы – челкой, усы – еще не «властные», но спорить с ним уже не хотелось. С ним – двое, один из них с веснушками и улыбкой, которую позже будут выводить на пряники и монеты.
Петр. И, судя по виду, Меншиков рядом. Дыхание сбилось само.
– Что вы тут? – спросил он. Не «кто вы», не «зачем» – «что вы» – как к механизму.
– Государь, – поклонился Брюс, но без раболепия. – Мастеровой опыт показывают. Делают два колеса одинаковых. Спицы – перемешаны. Но садятся. Без подгонки.
– Без подгонки? – Петр шагнул ближе. Глаза у него детские и жестокие одновременно. – Это как? Покажи.
Мы показали. Я сдержанно изложил. Рейка с гвоздями. Шаблоны. «Калибр-пробка». Один шаблон – две ступицы.
– Аха, – сказал он, глядя, как мальцы под моим присмотром забивают спицы. – И эти… палки… можно в то колесо и в это?
– Да, – сказал я. – Их много – и все одинаковые по размеру. Делать – проще. Учить – проще. Быстро.
– И чинить, – подал голос Меншиков. – Коли сломится – взял из запаса – да вставил.
Петр ухмыльнулся. Посмотрел на Брюса:
– Мне такие люди надобны. Будет из них дело. Как зовут?
– Михайло, государь, – сказал Брюс. – Мастер. Из Немецкой слободы. По железу и машинам.
– Немец? – спросил он меня напрямую.
– Русский, – сказал я. – Но учился у немцев.
– Ага, – сказал он еще раз. – И что ты хочешь?
Я сглотнул. Просить надо то, что важно. Не «денег». Мастерскую. Людей. Металл. И покровителя.
– Мастерскую, – сказал я. – И право на опыт. Я сделаю станок, – язык опередил мысли, но слова не были ложью. – И буду делать детали одинаковые. Без подгонки. На ружья – потом. На телеги – сейчас.
– Станок? – он ловит слово быстро, как щуку. – Это что?
– Машина, – вмешался Франц. – Что делает ровно. И много.
– Хм, – Петр поглядел на мои «шаблоны», как на игрушки, которые превратятся в пушки. – Сколько дней тебе надо, чтоб сделать… первый?
Я не мог сказать «месяц». Это утопит. Сказал правду, но с компромиссом.
– Неделя, – сказал я. – На «крутилку» – ручную. Для дерева. Потом – железо. Но… руки нужны.
– Руки будут, – отмахнулся он. – Я дам людей. У тебя будет неделя. А потом – покажешь мне, что это «без подгонки» – не басня. И ещё… – он поднял палец. – Бороды сбреешь. Люблю, когда без мусора.
– У меня и нет, – сказал я, забудившись. Смех за спиной подавился. Петр улыбнулся, но на миг.
– Брюс, – коротко бросил он. – Оформи. Дай ему двор в Немецкой слободе. Две комнаты, печь. Из казны – денег на инструмент. И к нему – пятерых учеников. И – писаря. Чтоб писать, что делает. Коли обманет – сам его сошлешь на Плёс. Коли сделает – прибавим. И покажете мне в Преображенском. А сейчас – я еду. Дел много.
Он развернулся – и как вошёл, так и ушёл. Ветер влетел за ним в комнату и встряхнул пепел в печи. Меншиков, проходя, подмигнул Францу – тот ответил кивком.
Я стоял, как если бы станина только что остановилась. Внутри звенело – не от страха, от напряжения.
– Ты жив? – шепнул Франц.
– Пока, – ответил я.
– Неделя, – сказал Брюс. – Это не «много». Но – достаточно, если голова на месте. Писарь! – окликнул он. – Пиши.
Документальная врезка
Жалованная грамота мастерству «железных дел» Михайле, лета 7207, сентября в 19 день
«Мы, Петр Первый, всея Руси самодержец, ведаем сим: для дел наших корабельных и прочих надлежит иметь мастеров разумных. И явился к нам в Немецкой слободе мастер Михайло, о котором поручился мастер Франц Тиммерман и наш верный слуга Яков Брюс, что он по железному делу и по машинам искусен.
И за то велели мы дать тому Михайле двор в Немецкой слободе, где избушки две и печь, и отпустить из казны нашей денег десять рублей на первое дело и на куплю инструмента; и дать к нему пятеро учеников из слободы; и от мыта и иных пошлин его свободить на год. И велели мы тому Михайле в недельный срок сделать станок ручной для дела деревянного и показати нам, как без подгонки детали делает.
А Якову Брюсу велели смотреть за сим делом и писати в Приказ наш о успехе. А кто мешать ему будет и обиды чинить, тех велели казнить по указу.
Дано в Москве, в Немецкой слободе, (печать)»
Подпись писаря Посольского приказа.
– Десять рублей, – изумлённо пробормотал Гаврила-колесник. – За неделю? Да ты золотой, мастер.
– Пока я – свинцовый, – сказал я. – Но стану стальным. Если доживу.
Мы с Францем переглянулись. В глазах у него было то, чего я давно не видел у начальства XXI века: интерес без зависти.
– Что тебе надо сначала? – спросил Брюс, уже в деловом тоне. – Из наземного.
– Ровный верстак, – перечислил я. – Две стойки, вал – деревянный, шкив, ремень – кожаный; стойки под конус – для центров. Резцы – нет, – поправился сам себя. – Ножи, напильники, зубила.
И – хороший плотник. И – железо. Полоса. И – уголь.
– Уголь найдём, плотника – тоже, – кивнул он. – Железо – Строгановы дают. Сговоримся. А деньги – вот. – Он положил на стол мешочек. – Не растрать на глупость. И напиши, что делаешь, простыми словами. Не для меня – для тех, кто после.
Я кивнул. В голове уже звенели не рубли – узлы. Шайбы. Клинья. «Ложементы» на подручник. Первый шаг – простой токарный по дереву с ножной педалью. Не «станок» – «крутилка» – но работает. Потом – шипы и втулки на одинаковую глубину. Потом – железо. Потом – мушкеты. Но это потом.
Мы с Францем вышли во двор. Солнце уже кренилось. Воздух холодал. В воротах кто-то ругался про бороды и новые указы. Над городом гудел невидимый маховик.
– Это был он, – сказал Франц вполголоса. – И ты ему понравился.
– Он всем нравится, – сказал я. – Пока ты ему нужен.
– Так и пользуйся, – пожал плечами Франц. – Пока нужен – делай нужное. Потом – посмотрим.
Я улыбнулся. Мысли мои были проще. Семь дней. Верстак. Вал. Шаблоны. Люди. База, потом рез.
Панорамная ремарка (писец Посольского приказа)
«Сего дня по велению государеву дано место и жалование мастеру Михайле, что из Немецкой слободы, по делу «железных машин». Мастер показал колесо без подгонки, чем государь был доволен, и велено ему через неделю станок выставить. Сие писано, дабы память была и другие мастера равнялись».
– — —
Ночью я долго ворочался в новом для меня доме. Печь дышала, стены потрескивали, кошка пришла сама собой, как будто знала, где будет теплое место. Я лежал и считал не овец – рейки. Сколько гвоздей? Сколько времени на шкив? Сколько на конусные центры? Что взять у колесника, что – у плотника? И всё время возвращался к одному: «без подгонки». Не сломать. Сделать. Повторить. А потом – учить.
Я не знал формул. Знал – принцип. И слышал в темноте ровный ритм: тик-ток. Часы у Франца шли. И значит – будет утро. И будет неделя. И будет станок.
Глава 4. Первый станок
Кожаного ремня не нашлось. Нашлось всё остальное: двор с кривым сараем, верстак размером «почти как надо», четыре мальца с глазами по аршину и мешочек с деньгами, который звенел как совесть. Но ремня – нет. А без ремня станок – это просто две стойки, которые делают вид, что они «бабки».
– Ремень – к кожевнику, – сказал Франц. – Но он любит деньги и бумагу.
– Бумага есть, – показал я грамоту с печатью. – Деньги – тоже. Терпения – меньше всего.
Инвентаризация
У меня было:
– Двор в Немецкой слободе: избушка и сарай.
– Жалованная грамота на недельный срок и десять рублей на инструмент.
– Пятеро учеников: Федька, Митька, Гришка, Савва и – позднее – Марфа заглядывает из-за ворот, но пока «не ученик».
– Колесник Гаврила (вчерашний) и плотник Фаддей – по звонку Брюса.
– Куски сухой берёзы, две сосновые балки, гвозди, бечева, уголь.
– Набор железа «от Строганова» – полосы и прутки за деньги казны.
– Плоский камень из печной кладки – на беду сгодился как точильный.
– Пара кирпичей – для притирки, если вмазать их угольной пылью в жир.
– Скрепка (ещё одна в записной книжке).
Не было:
– Стали под резцы.
– Кожаного ремня.
– Ровной земли (пол в сарае гулял).
– Времени.
Чтобы понять, на что я подписался, пришлось обойти полслободы. Местное железо, что принесли «от Строганова», было на вид добротным – бурые полосы, прожилки, тяжёлое. Я провёл пальцем по слитку – шершавый, с раковинами, словно сыр с дырками, только без вкуса. Под молотом оно крошилось, а под резцом «плыло». Попытки выточить что-либо «в размер» на таком – заранее битва проигранная. Мы нашли ещё два прутка из старого запаса – там переливался металл иначе, плотнее. Гаврила, почесав затылок, выкатил из сарая ось от заброшенной телеги: живая, рабочая сталь, наклёпанная дорогой – прямо просилась в шпиндель. Я её пригорнул обеими руками, как котёнка: вот что нам нужно.
Мы начали с того, что могли. На стене мелом я выписал план – как на заводе, только вместо доски – копчёная стенка сарая:
– станина – две сосновые балки на камнях, перевязанные поперечинами;
– передняя бабка – с гнездом под шпиндель;
– шпиндель – из той самой тележной оси, подшипники – деревянные втулки;
– задняя бабка – подвижная, на клине;
– резцедержатель – пока клин и хомут;
– суппорт – пока отсутствует, вместо него – подручник из берёзового бруса.
Плотник Фаддей сдался быстро: две балки положили на камни, стянули поперечинами. Получился стол – низкий, но тяжёлый. На него – стойки. Втулки под шпиндель выточили из берёзы, подожгли внутри, обуглили тонкую корочку и натёрли смесью жира и угольной пыли – примитивный подшипник скольжения. Втулка запела шепотом, когда я примерял ось: значит, трения хватит, но не закусит. Подручник – брусок на стойке, чтобы резец не летал наобум. Вода для охлаждения – в глиняной чашке. Визуальный «ватерпас» – бутылочное горлышко с водой и пузырьком, связанное бечёвкой к рейке: пока вместо уровня.
– Конусы кто сделает? – спросил я.
– Кузнец Семён, – ответил Гаврила. – Он ровный. Если ему железо хорошее дашь.
Железо нашлось «от Строганова»: полосы бурые, с прожилками. Я провёл пальцем: шершаво. Изнутри заворочалась привычная злость технолога.
Мы дошли до кузни. Семён оказался высокий, с руками-лопатами и глазами человека, которому уже двадцать лет говорят: «Да так пойдёт».
– Конуса надо, – сказал я. – Два. Твёрдые. Острые. Без кривизны. И… – я помял в пальцах полосу. – Железо вот это.
Семён взвесил полосу на ладони, пожал плечами:
– Какое дано, то и в дело пойдёт. От века так ведётся. Что нам баловать? Лишнего нам не надобно, а что есть – то и честно.
Я достал из кармана последнее, что осталось из XXI века – вторую канцелярскую скрепку. Развернул её в проволоку. Показал.
– Видишь? Ровная. Одинаковой толщины.
– Так это ж не железо, – Семён покрутил проволочку. – Серебро?
– Железо, – сказал я. – Просто правильно сделанное.
Я выхватил из кармана кусочек свинца – от рыбачьего грузика, что валялся у Франца под лавкой, – с усилием расплющил его на наковальне и процарапал гвоздём линию. Потом выдавил на краю две буквы: «ГМ».
– Вот, Семён, это наша мерка. «Мерка ГМ» – Государственная Мерка Михаила, – усмехнулся я. – Все детали – по ней. А допустимое отклонение – не более волоска от моей головы.
Я выдернул волос и положил на свинец. Он прилип к жирной поверхности и обозначил толщину допусков лучше всяких слов.
Кузнец покрутил головой:
– На волосок? Да отродясь не слыхивали такого!
– Слыхивать начнёте, – ответил я. – Тут хитрость не в колдовстве, а в том, чтобы раз и навсегда договориться, «что есть ровно». А дальше – повторять.
– Повторить, – он попробовал слово на зуб, как гвоздь. – Ладно. Гляди.
На это ушла неделя. Если бы у меня была неделя. А у меня – шесть дней.
Первый день ушёл на спор с железом. Конус вышел «с яйцом», второй – с трещинкой у кончика. На третий мы догадались: нагрев – «меньше и дольше», молоток – легче, но чаще. Семён ругался тихо, но делал. Я бегал между горном и наковальней с мокрой тряпицей, тащил мехи, сверял конус с моей свинцовой «Меркой ГМ»: прикладывал, смотрел, как «садится», где просвет даёт. На четвёртый день ось тележная легла в переднюю бабку, как в люльку. Я прокатал её в деревянной втулке, пролил жиром, посыпал угольной пылью – пошло мягко. На пятый мы сделали резьбовой прижим на задней бабке – не резьбой, конечно: клин с зубчиком и стопорной шайбой, вырезанной ножом из старой подковы. На шестой – к обеду – у нас были два конуса – почти близнецы. Я улыбнулся. Почти.
К тому времени у меня в животе пустота уже спорила с головой за власть над организмом. Мальцы шептались: «наш-то небось не ест?» – и косились на меня, как на деревянного истукана. Пришлось поставить точку.
– Перерыв, – сказал я. – Станок ждать умеет, а желудок – нет.
Федька мигом сбегал во двор и вернулся с чугунком похлёбки, доставшейся «от Франца». Пахло капустой, горохом и костью с мясом – редкой находкой. Мы расселись прямо на бревне у сарая, я отломил краюху чёрного хлеба, мальцам выдал по ломтю, сам зачерпнул ложкой из общего горшка. Дым щекотал нос, похлёбка была гуще, чем воздух в кузне, и теплей, чем вся наша мастерская.
– Так всё ж лучше, – довольно протянул Савва, вытирая усы хлебом. – А то думали мы: мастер и вовсе на воздухе живёт.
– На воздухе только птицы летают, – заметил я. – Мы – люди рабочие. Значит, хлеб нужен. И равные куски всем. Как детали у станка.
Я специально отмерил ломти хлеба одинаковыми: чтобы все увидели мою «манию» повторяемости и поняли, что в утопии «без подгонки» место есть даже обеду. Мальцы засмеялись, но усвоили.
Мы ели не быстро. Времени терять, казалось бы, нельзя – но я знал: проглоченный в спешке обед потом отзовётся дурной головой и дрожащими руками. А руки мне нужны были точные.
Мальцы зачерпывали похлёбку из чугунка по очереди, серьёзно, с тем видом, будто за каждую ложку отвечает особый приказ. Впрочем, недалеко от истины: кто пролил хоть ложку – тут же получает не нагоняй, но ехидное «ухмылочка-под рёбра» от остальных. Я заметил: даже над едой они уже упражняются в одинаковости. Ложки глиняные, разные по объёму, но ребята ухитрялись есть почти в ритм – раз, два, три… Я поймал себя на том, что тоже подхожу к похлёбке, как к детали: проверяю равномерность, глубину зачерпа, даже скорость.
– Глянь-ка, мастер, – Федька ткнул ложкой в собственный кусок хлеба. – С краю подгорел. Это значит, печь у Франца кособокая?
– Не печь, – отозвался я, – руки. Дрова надо ровнее раскладывать, тогда жар не гуляет. То же самое, что с нашими заготовками: одну сторону перегреешь – и готова трещина. Технология одна: равномерность.
Он кивнул так серьёзно, что Митька прыснул и тут же обжёг язык – но кивнуть тоже не забыл.
Запах похлёбки смешивался с кислым дымом из кузни и с запахом бечевы, которой обмотали педаль. Этот «коктейль эпохи» въедался в одежду и в волосы, и я понял – пахнуть мы теперь будем не человеком, а заводским двором. Мне было даже приятно: значит, начало положено.
Поели – и вышло вовсе не потеря часа, а выгода. У мальцов лица порозовели, глаза загорались живее. Я вспомнил правило старого мастера на заводе: «Жрать должны вовремя. Голодный рабочий – брак да авария». Вот и здесь всё то же самое, только без ОТК и нормированного обеда.
Мы ещё немного посидели, слушая, как вдалеке кричат торговки: «Раки живые! Сыры голландские!» И как тянет из-за стены запах свежевыделанной кожи. Гришка поморщился:
– Фу.
– Запах ремня, – сказал я. – Привыкай. Без него – ни станка, ни дела.
И только тогда я поднялся. Ложки сложили обратно в чугунок, Савва аккуратно прикрыл всё тряпицей. Даже это было похоже на учебный процесс: снабженец не хуже точильщика.
– Ладно, – хлопнул я по колену. – Перерыв кончился, переходим к следующей операции. Рабочая сила заменяется ременной. Пошли.
Вернулись к станку – упёрлись в ремень. Без ремня – никак. Пошли к кожевнику.
Кожевник, как и предупреждал Франц, любил деньги, бумагу и власть. Последнее – больше всего.
– Ремень ременной? – переспросил он. – На что?
– На станок, – сказал я. – Длина – три аршина, ширина – два пальца, толщина – чуть меньше пальца. Ровный.
– Ни разу не слыхал, чтобы ремнями станки делали, – недоверчиво сказал он. – Ремни – на луки, на сбрую, на опойки. На станки – нет. Бумагу покажи.
Я показал грамоту. Он покрутил, повздыхал.
– Ладно. Но бери самое обычное. На улучшения и штуки разные – у меня времени нет. И мастерам нашим сверху велено… аккурат. Чтоб не перегибали. Сам понимаешь.
Я понимал. Не я один тут «мастер». И не всем нравится, что «немчин» (пусть и без акцента) получил двор и деньги из казны.
– Сколько? – спросил я.
– Полтора рубля, – сказал он, явно наугад.
– Рубль, – сказал я. – И от меня – шаблон по коже. Чтобы полосы резать ровно. Будешь больше за день делать.
Он прищурился. Деньги любят счёт. Мы сторговались на рубль и пол-ведра жира.
Вернулись в сарай. Присобачили ремень на шкив. Шкив – из колеса, которое жалобно скрипело, но крутилось. Педаль – из доски, рычаг – из палки, тяга – бечева. Всё – как в музее, только не витрина. Ось-шпиндель села в берёзовые втулки мягко, без свиста. Я бросил на станину взгляд, как на живого: теперь – можно.
– Осторожно, – сказал я мальцам. – Держим заготовку. Между конусов. Руки – подальше. Лица – ещё дальше. Резец держу я.
– А резец где? – спросил Гришка.
Я посмотрел на набор «инструмента». Ножи тупые, зубило короткое, напильник скривился от времени. Резца нет. Придётся «сделать вид». Я заточил старый напильник до клина на печном камне, потом на кирпиче с жиром и угольной пылью, расширил подручник и связал его с стойкой клином – чтобы не дрожал.
– Это не резец, – проворчал Гаврила.
– Пока – да, – согласился я. – Завтра – пойдём к кузнецу.
Я накачал педаль. Сначала скрип, потом – кашель дерева, потом – ровное «фу-у-у». Ремень сползал. Я плюнул на ладонь, потер ремень – липкости прибавил. Посыпал смолой. Пошло ровнее. Я подвёл «резец», снял первую стружку. Стружка – белая, лохматая – летит. Дерево поёт. В груди отозвался знакомый ритм. Раз… два… три…
Подручник дрожал. Я подпер его клином. Трус ушёл.
– Смотри, – сказал я мальцам. – Видишь – вот шаг. И вот – одинаковая толщина. Замеряем – одной рейкой. Не на глаз.
Я вырезал «скобу» – проходной/непроходной калибр. Простой: щель одна – «проходит», щель другая – «не проходит». На торце процарапал «ГМ-1». Вывел «валик» так, чтобы в «проходит» входил легко, в «не проходит» – не лез.
– Это и есть «допуск», – сказал я. – Плюс-минус «щепа». Для дерева – довольно.
– Допуск, – повторил Федька шепотом, как страшное слово.
Я ещё снял, ещё померил. Первую заготовку довёл до нужного. Отрезал. Сделал вторую – и, главное – теми же движениями. Она вошла в «проходит» так же и уперлась в «не проходит» там же. Первая и вторая – одинаковые. Я постучал их краями – звук почти в унисон.
Тут за спиной кашлянули двое. Одеты не как стрельцы – посадские, но важные. Один – худой, с глазами-иголками. Второй – квадратный. На худом – цепочка с ключом. На квадратном – печать на шапке.
– Кто тут «без подгонки» мастерит? – насмешливо спросил худой. – Который Михайло?
– Я, – сказал я, не перекрикивая станок. – Вам чем помочь?
– Нам – ничем, – сказал квадратный, – а вот ты – нам мешаешь. От Оружейной палаты мы. Старший мастер Кузьма велел спросить: по чьему указу ты мастерскую открыл и что тут делаешь, коли по ружьям дела наши?
Ага. Прилетело. Быстрее, чем думал.
– По указу государеву, – сказал я и показал грамоту. – И по Брюсу.
Худой не взял грамоту. Склонился к станку и скривился:
– Ишь чего выдумал. Колесо крутит, шкив делает… А как балуйство кончится – к нам опять придёт: «Да дайте железа, да дайте мастера». Мы тебе тут не немецкие колодки.
– Я железо сам куплю, – сказал я, хотя понимал, что «сам» тут – условное. – И мастеров – учу. Вон – мальцы. И не по ружьям у меня – по станку. По двум одинаковым деталям – без подгонки. Потом – где скажут.
Он хотел ещё что-то сказать, но я нажал на педаль. Маховик загулял быстрее, ремень запел. Я подставил «резец» и снял долгую, ровную стружку. Она упала ему к ногам – белая лента. Он отступил.
– Не колдовство, – сказал я, глядя прямо. – Хитрость и повторение. Придёте через три дня – покажу железо. Сегодня – дерево. Дальше – ваше начальство решит.
Квадратный хмыкнул:
– Сегодня у тебя «грамота», а завтра – как пить дать – «бумажки не той печати». Я скажу Кузьме – вижу, что не пьёшь даром. Но смотри – не сверх меры.
Они ушли. В воздухе повис их запах – кислый от власти. Мальцы загудели. Я поднял руку – затихли.
– Слышали? – спросил я. – Враги у нас есть. Это хорошо. Значит, мы идём куда надо.
Вечером мы снова пошли к Семёну. За резцами.
– Сделай мне «клюв», – попросил я, показав форму мела на доске. – И «треуголку». Ими по дереву – пойдёт. Потом – черенок стальной найдём.
– На чём точить? – спросил Семён.
– На камне. Вода – есть.
– Железо у тебя – не годится для резца, – предупредил он.
– Знаю. Пока – что есть.
Он сделал. Я вернулся, посадил «клюв» в резцедержатель-хомут и всю ночь с Федькой точил, пока кошка не пришла лечь на чертёж и не сказала по-кошачьи: «Хватит».
Утро началось с того, что ремень слетел и ударил меня по пальцам. Пальцы отозвались всем набором русских слов, которые в XVIII веке тоже понимали. Я надрезал ремень, «ласточкой» склеил, заклепал кожаными кружками – стало лучше. Потом – новая беда: пол под станком просел, и весь станок заплясал. Гаврила без слов притащил два булыжника и мешок песка. Мы выровняли. Вибрации стало меньше. Я сказал «спасибо» без слов – он понял.
К обеду в дверях снова показалась она – Марфа. Вчера с ведром воды у Франца. Сегодня – с узелком в руках и с таким видом, будто ей очень надо увидеть, как это «без подгонки».
– Воды принесла, – сказала она, не глядя мне в глаза. – И… хлеба. Отец велел. Он говорит, «мастер новый – голодный будет».
– Спасибо, – сказал я. – Хлеб – к делу. Воду – к станку не близко. И… – я держал слово, – не подходи близко. Пока.
– Я не подойду, – сказала она так, что я понял: она подойдёт, но не сейчас.
День прожевал нас и выплюнул в сумерки. У меня на столе лежали четыре одинаковых «валика» – деревянных, одинаковых по калибру. В «проходит» – входят, в «не проходит» – нет. Я складывал их, как солдатик складывает по уставу. И вдруг понял, что улыбаюсь.
Семён пришёл к ночи – посмотреть. Привёз кусок «лучшего железа» – выменял у прохожего за табак.
– Глянь, – сказал он. – Может, на железо перейдёшь?
– Завтра, – сказал я. – Сегодня – последняя древесина.
Мы с ним проверили конуса. Они держали. Я махнул на подручник, повёл «резцом». Стружка пошла тоньше. «Шероховатость» – меньше. Я икнул в голове старым словарём начальника ОТК: «Ra – глазом не видно».
Семён перекрестился и выдохнул:
– Воистину чародейство! Как сие возможно, чтобы без подгонки, без кузнечной смекалки, две детали, сделанные разными руками, подошли одна к одной?!
– Математика, – поправил я. – И «Мерка ГМ».
– Одно другому не мешает, – философски заметил он.
Документальная врезка
Из «Памяти от Навигацкой и Мануфактурной Канцелярии, от лета 7207 (1698) декабря в 15 день»:
«Повелевается мастерам Московской Оружейной Палаты давать всяческую помощь иноземному мастеру Михайле Воронцу в поиске железа и прочих припасов для дела его нового, что государю Петру Алексеевичу вельми по нраву пришлось. А ежели кто противится будет, тех наказывать по всей строгости указу.»
Из расходной книги Посольского приказа, лета 7207, сентября в 20–22 дни:
«Выдано мастеру Михайле на станок ручной: досок сосновых 6 штук, брусьев березовых 2, гвоздей кузнечных 3 фунта, бечевы пеньковой 4 мотка, кожи ременной 3 аршина, смолы сосновой пуда пол, железа полосового 15 фунтов, угля древесного возок 1. Денег – рубль на кожу, пол-рубля на работу плотницкую, пол-рубля на услужение. По ведомости Якова Брюса. Писарь Онуфрий.»
И запись у дьяка Оружейной палаты:
«Сказывают, в Немецкой слободе мастер, именем Михайло, делает станок и наделывает детали «без подгонки», чем и многих к себе приводит. Быть вежду, дабы не баловался сверх меры и указов не преступал.»
Ночью я не спал. Слушал, как печь дышит. Руки зудели. В голове крутился маховик. Завтра – железо. От напильника к резцу. От «проходит» к «не проходит» – в стали. И, главное, – от «как придётся» к «как положено». Каждый день я бился не столько с железом, сколько с вековой философией «авось» и «по месту подгоним». Моя «Мерка ГМ» была не просто куском свинца – манифестом нового мира, где точность важнее привычек.
Утром я затянул ремень, положил на конусы первый железный пруток – мягкий, как обещание. Резец – дрожал. Я прижал подручник, положил ладонь – успокоил. Палец лёг на рукоять – нашёл ритм. Раз… два… три…
Стружка пошла – синяя, тонкая, спиральная. Не такая, как на заводе – но своя. Я сделал «валик». Он вошёл в «проходит». Не вошёл в «не проходит». Второй – тоже. Третий – почти. Четвёртый – пришлось подправить кирпичом с угольной пастой и лёгким касанием «клюва». «Плюс-минус щепа» в дереве превратилось в «плюс-минус волос» в железе. Я поднял голову.
– Видели? – спросил я у тех, кто стоял в дверях. Гаврила, Семён, мальцы. И – незваные: худой и квадратный снова. На лицах – скука, упрямство, интерес. В глазах – огонь.
– Видим, – сказал квадратный. – Ещё три – и поверю.
– Будет пять, – сказал я. – И на их глазах – без подгонки.
– А потом? – спросил худой. – Потом ты пойдёшь к ружьям?
Я оглянулся на ребят. Они смотрели на меня, как на того, кто знает дорогу. Я вдохнул.
– Потом – туда, где скажет государь, – сказал я. – А пока – учить и повторять. Нам нужно, чтобы это мог делать любой. Тогда мы – не мастера с секретом, а мастерская с порядком.
– Смотри, чтобы порядок твой не превратился в «по-немецки», – сказал он. – Люди у нас злы на это слово.
– У меня это слово – «без подгонки», – ответил я. – По-русски.
Они ушли. Семён улыбался. Гаврила теперь стоял ближе, чем утром. Мальцы – смеялись уже открыто, не пряча зубы.
Я положил руку на станину. Тёплая. Живая. Как та, в музее. Только эта – моя. И у меня есть неделя. И первый рез уже сделан. На дереве. На железе. В людях.
А впереди – десятки одинаковых деталей. И одна жизнь – очень неровная. Но я знал, что делаю. База есть. Теперь – рез.