Читать онлайн Каталина бесплатно

Глава 1

Что страшнее тьмы?

– Притворяться, что её нет.

22 ноября 2020 года. Лондон. Поздняя осень.

Порывистый ветер с дождём гнул деревья, заставляя редких прохожих зябко прижимать плечи. Волосы Каталины намокли и прилипли к щекам и шее. Воздух был тяжёлым, сырым, с терпким запахом мокрой земли и прелых листьев.

Она стояла у могилы родителей, не пытаясь укрыться от дождя. Вода стекала по надгробиям тонкими струйками. Каменные ангелы казались особенно неподвижными в этом полумраке – равнодушные свидетели чужой скорби.

Костяшки её пальцев побелели, сжимая влажную землю так крепко, что, казалось, она рассыплется у неё в ладони. Дрожь в руках была не от холода. Каталина бросила горсть земли, а затем медленно подняла голову к небу. Ледяные капли резали кожу, но она не шевелилась.

Мысли возвращались к одному: «Почему? За что их убили в собственном доме? Ещё вчера они звонили, обещали приехать. А теперь тишина. И две могилы».

Скорбь не сломала её. В ней было что-то неподвижное, твёрдое, как камень. Черные волосы падали на лицо, а зеленые глаза оставались сухими даже в такой момент. Резкие скулы, бледная кожа, прямой взгляд. Она походила на статую, вырезанную из холодного мрамора: идеальную, но неживую, источающую могильный холод.

– Я найду того, кто это сделал, – произнесла она едва слышно, давая клятву.

Позади раздались шаги. Лёгкое прикосновение к спине вывело её из неподвижности. Она обернулась – перед ней стояла Аника – подруга. Единственный человек, кому она могла доверять. Полная противоположность. Живой свет.

– Пора идти, – прошептала Аника, тревожно глядя на неё. – Ты промокла до костей.

– Я догоню. Дай мне немного времени, – ответила Каталина.

Та не стала спорить. Слегка коснулась её плеча – короткий, тёплый жест поддержки – и направилась к пекарне неподалёку.

Дождь стихал. Небо, низкое и тяжёлое, светлело, окрашиваясь в тусклые оттенки заката. Каталина шагнула назад, собираясь уйти. В этот момент она почувствовала на плечах тяжесть чужого пальто.

– Аника, я же сказала… – начала она, но голос оборвался.

Перед ней стоял Джон Хейз – мужчина из её прошлого. Тот, кого она надеялась больше никогда не увидеть. Он изменился: стал старше, серьёзнее. Волосы аккуратно зачёсаны назад, в пальцах – сигарета, дым которой тянулся к небу. Взгляд тяжёлый, в лице появилась усталость, которой раньше она не замечала.

– Здравствуй, Каталина, – откашлявшись, произнёс он.Она ответила холодным взглядом:

– Что ты здесь делаешь?

– Приехал поддержать тебя, – сказал он, шагнув ближе.

Она тихо усмехнулась, беззвучно, но с явным презрением:

– Поддержать? После стольких лет молчания? Мы с тобой чужие, Джон. Всегда ими были.

Он затянулся, выдохнул дым в сторону.

– Но чужими мы стали не сразу. И всё же… мне жаль. Жаль, что меня не было рядом. И жаль, что это случилось с твоими родителями.

– Ты отсутствовал тогда. Отсутствуешь и сейчас. Не стоило возвращаться лишь для того, чтобы напомнить об этом.

– Ты всегда умела резать словами, – произнёс он. – Думаешь, сама без изъянов? Ты жестока. Но тебе давали шанс снова и снова. Люди тянулись к тебе, несмотря ни на что. Может, стоит научиться делать то же самое?

В памяти вспыхнула ледяная гладь озера: зимний день, обжигающий воздух, вода, поглощающая тело. Она медленно уходит на дно, и над всем этим лишь его взгляд, его руки, толкнувшие её в холод.

– Ты ищешь прощения? От меня? – её голос был тихим, но острым. – Шанс у тебя был. И ты бросил его в ту же воду, где оставил меня.

Окурок был раздавлен каблуком. На мгновение показалось, что он услышал глухой плеск той воды.

– Мы ещё увидимся. Надеюсь, в другой атмосфере.

– Эта встреча была последней, – отрезала она. – Другой не будет.

Он кивнул, будто принял слова, но уходил неторопливо, оставляя в воздухе ощущение недосказанности. Каталина стояла неподвижно, в чужом пальто. Его тепло казалось обманом – памятью, которая должна исчезнуть вместе с дымом.

Она не обернулась. Только сильнее сжала зубы и вдохнула холодный воздух Лондона.

***

Чтобы отвлечься, Аника зашла в пекарню – ту самую, куда они с Каталиной часто ходили за вишнёвым пирогом. Здесь было тепло и спокойно. Воздух пах свежим хлебом и корицей. Лампы мягко освещали зал. Пекарня казалась отрезанной от мира – место, где не спешат. Радио играло что-то старое. Несколько посетителей бросили на неё короткие взгляды – как на человека, которого давно не видели. Бариста – высокий парень с почти чёрными волосами, стянутыми в хвост, и отрешённым лицом – поднял на неё взгляд.

– Вишнёвый? – спросил он, уже дотягиваясь за коробкой.

– Два, пожалуйста, – ответила Аника.

Голос был спокойный, чуть тише обычного. Он молча принялся заворачивать пироги – ловко, но аккуратно. Пальцы двигались уверенно, без лишних жестов, словно он привык делать всё без суеты.

Он давно знал Анику. Знал, когда она приходила со светом в глазах, а когда – из-за усталости. Он не задавал лишних вопросов. Его работа была проста: сделать так, чтобы люди уходили с чем-то большим, чем еда.

– Всё в порядке? – тихо спросил он, когда заметил, что её взгляд задержался на окне.

Она кивнула:

– День выдался непростым. Не страшно.

Он улыбнулся, но в его глазах на секунду мелькнула тревожная забота.

– Слушай, – начал он осторожно, – может, сходим куда-нибудь вместе? Выпьем кофе, поговорим.

Аника устало улыбнулась:

– Спасибо, Марк. Я подумаю. Сейчас не лучшее время.

Он кивнул, принимая отказ, но взгляд не отпускал её. Там проскальзывало что-то другое – едва заметное, почти неуловимое: тревога, забота… и чувство, которое он скрывал даже от себя. Каждое её движение оставляло след в груди, невидимый, но тяжёлый.

– Хорошо. Береги себя.

Когда Аника ушла, Марк ещё долго стоял, глядя на закрытую дверь. Её тёплое присутствие, как след, оставалось в комнате, мягко давя на сердце. Он не мог отвести взгляд, не мог отпустить мысль о ней. Внутри что-то тихо горело – едва заметное пламя, которое он называл терпением, но на самом деле это была осторожная нежность, скрытая за привычной холодностью.

На улице уже темнело. Сумерки растекались по мокрым тротуарам, огни витрин дрожали в лужах. Аника свернула за угол и ускорила шаг. С пирогами в руках она спешила домой, надеясь, что Каталина уже вернулась. Но, подходя к дому, вдруг заметила мальчика лет десяти. Он стоял у калитки и оглядывался – будто не знал, можно ли ему здесь быть.

Заметив Анику, он сразу направился к ней.

– Это для мисс Каталины Ланкастер, – сказал он, протягивая конверт.

Тот был сложен аккуратно. Бумага – плотная, старая, но чистая. На ней не было адреса отправителя. Аника осторожно взяла письмо.

– Кто передал?

Но мальчик только покачал головой и быстро убежал, не оборачиваясь. Его след быстро затерялся в темнеющей улице.

Аника остановилась у калитки. В одной руке – коробка с пирогами, в другой – письмо. Настоящее, бумажное, с выцветшими чернилами. В 2020 году таким способом уже никто не общался. Почерк – чёткий, аккуратный, чужой. Она посмотрела на запечатанный конверт, как на нечто неуместное. Словно кто-то из прошлого передал послание.

***

Комната была тёплой, но воздух в ней застыл – осень оставила свою тень даже здесь. Каталина молча сняла пальто Джона, повесила на спинку стула и села. Аника уже ждала – спокойная, чуткая, давно готовая к разговору.

– Джон вернулся, – отрешённо сказала Каталина. – Я встретила его. На кладбище.

– Что он хотел?

– Шанса, – равнодушно ответила она. – Говорит, изменился. Но в нём есть что-то… не то. Будто он вернулся не просто так.

Во взгляде Аники мелькнуло то, что она не решилась озвучить.

– Может, он и правда изменился.

Каталина уловила интонацию, но промолчала.

– Ты слышала про его младшего брата? – спросила Аника.

Каталина чуть напряглась.

– Что с ним?

– Исчез. В том же городе, где… – она запнулась. – Где умерли твои родители.

Вечер за окном стал холоднее.

– Он сам ищет его, – продолжила Аника. – Копается в материалах, ищет зацепки. Часто ездит в ваш город. Следователь рассказал отцу, что Хейз буквально не даёт ему покоя – требует отчёты, записи, показания. Всё, что касается тех событий, он считает, что смерть твоих родителей как-то связана с этим.

Взгляд Каталины стал напряжённым – будто всё услышанное выстраивалось в цепочку. Она молчала, не выдавая ни эмоций, ни планов, уже созревших в голове. Она поедет в Гриндлтон – искать убийцу. Пропажа Лиама лишь подтверждала: в городе происходит что-то странное.

Аника встала, подошла к полке. Вспомнив, обернулась:

– Тебе передали письмо. Сегодня. Я чуть не забыла.

Она протянула конверт. Бумага была влажной, но плотной. Почерк – знакомый до боли. Пальцы дрогнули. Каталина вскрыла край, вытянула лист. Комната внезапно стала слишком тихой.

Письмо было написано рукой её матери и датировано сегодняшним числом.

Начала читать, медленно, почти беззвучно:

“Каталина, моя прекрасная лилия,Ответы ждут там, где всё началось.И там всё закончится.Люди начинают исчезать.Ты можешь остановить это.Тот, кто причастен к нашей смерти и к исчезновениям, опасен, береги себя.«Если же семя пшеницы, упав на землю, не умрёт, то останется одно; а если умрёт, то принесёт много плода». – Евангелие от Иоанна, 12:24”.

Пальцы её сжались так сильно, что край бумаги хрустнул. Лицо стало маской: побелевшей, застывшей и не выражающей ничего, кроме ледяной сосредоточенности.

– Письмо от мамы, – пробормотала она, не мигая.

Слова повисли в воздухе. Аника не сразу нашла, что сказать. Когда заговорила – почти шёпотом:

– Может… она написала его заранее? Хотела, чтобы ты получила его именно теперь?

– Похоже, не один Лиам пропал. Ты знаешь, как давно он исчез? – тихо спросила Каталина.

– Вроде как несколько дней назад.

Каталина молчала, пытаясь ухватиться за факты.

– Странно это, когда кто-то пытается тебя напугать, цитируя Библию… и знает о пропаже людей… – прошептала Аника.

Каталина подняла на неё взгляд. Страха в нём не было – лишь холодная, окаменевшая ярость.

– Я верю, – сказала она медленно. – Этот город… слишком стар, чтобы смерть семьи и пропажа человека были случайностью.

Она чуть наклонилась к окну. За стеклом сгущались сумерки – вязкие, влажные.

– Если кто-то решил втянуть меня обратно, значит, думает, что я всё ещё та, кем была, – её голос был низким, спокойным. – У меня нечего отнять. А у тех, у кого не осталось ничего, нет нужды в искуплении. Я способна на многое.

Аника отступила на полшага, сердце билось неровно.

Каталина снова взглянула на письмо:

– Мама никогда не была религиозной, – сказала Каталина. – Думаю, это не послание. Это предупреждение.

Она перевернула письмо.

На обороте – надпись: Гриндлтон. Ланкашир.

– Там всё и началось. Там всё и закончится. Это не просто место. Это – рана, которая гноится. Город, где время остановилось. Где прошлое не умирает, а продолжает жить. Родители перевезли меня сюда, в Лондон, к тёте Монике, когда мне исполнилось четырнадцать. Сказали – ради будущего. Они пытались отгородить меня от чего-то.

Каталина подняла взгляд. В нём не было света.

Иногда, в приступах гнева, отец называл её бездушной. Говорил, что если девочка останется в Гриндлтоне, в ней не останется ни тепла, ни милосердия. Город вытянет всё человеческое, оставив пустоту.

Каталина перевернула лист. Внизу – символ: крест, вокруг которого сплетены две змеи. Живая – с раскрытой пастью и узорчатой чешуёй и мёртвая – костяная, повторяющая линии первой. Символ казался выгравированным, чуждым времени. Каталина провела по нему пальцем, поверхность оказалась шершавой.

– Я видела его раньше, – тихо сказала она, не поднимая глаз. – На дневнике. Отец хранил его в сейфе. Как-то раз я зашла в кабинет, а он быстро закрыл его. Но я запомнила. Символ был вырезан прямо на обложке. А потом они сожгли почти всё – документы, коробки, даже фото. И только одну вещь я не видела в огне – тот самый дневник. Мама сказала, что он „избавляется от лишнего“. Теперь понимаю – он что-то скрывал.

– Думаешь, это связано с их смертью?

– Да. И то, что они скрывали, – не личное. Это символ культа – я слышала о нём. Он всё ещё существует.

Каталина резко поднялась, подошла к полке с коробками. Она стала быстро перебирать содержимое, почти машинально. Наконец – старая тетрадь с фотографиями. Почти в самом конце, в узком кармашке, чёрно-белая фотография отца. Он стоял у двери особняка, в руках – тот самый дневник. Символ был виден отчётливо, как клеймо.

– Дневник всё ещё может быть там, я должна найти его.

Она замолчала, затем сказала спокойно:

– Нужно рассказать Джону. Что бы ни было между нами… если это поможет найти брата – я не имею права молчать. Он сам решит, что делать с этим. Но он должен знать. А потом… я поеду в Гриндлтон.

Аника оторопела.

– Одна? Нет. Я тебя не отпущу. Мы поедем вместе. Даже если мне будет страшно.

Каталина посмотрела на неё.

– Я знаю, что ты не сможешь переубедить меня остаться, – твёрдо сказала Аника.

– Это может быть опасно.

– Так же опасно, как и для тебя. Я не позволю тебе пройти через это одной.

Тихий, но решительный звон нарушил тишину комнаты. Сама судьба давала сигнал к началу чего-то неминуемого. Каталина вздохнула, зная, что обратного пути нет. Они отправятся в Гриндлтон.

За окном окончательно стемнело. Ветер завывал, словно оплакивая тех, кто уже стал жертвой Гриндлтона. Каталина чувствовала, что страх не парализует её, но знала: впереди погружение в самое сердце древнего зла. И на кону стояла не только её жизнь и жизнь Аники, но и души тех, кто попал в сети этого культа.

Глава 2

Каталина стояла у окна, держа телефон в руке. Пальцы застыли над экраном – одно движение, и всё изменится. Назад дороги не будет. За стеклом серел рассвет – глухой и бесцветный. В этом свете всё казалось чужим: улицы, небо, даже собственные мысли.

«Я не знаю, что скажет Джон. Не знаю, поверит ли. Он опирается на факты, а я – на интуицию и страшный голос, который приходит ко мне в самые тяжёлые часы и шепчет то, что не должны знать люди».

Она коротко выдохнула, будто вместе с воздухом уходило что-то лишнее. Набрала:

«Джон, нам нужно поговорить. Сегодня. Это важно».

Сообщение ушло, глухо ударив по внутренней тишине. Каталина опустилась на край кровати. Телефон в руке казался холодным камнем. «Джон». Одно имя, но в нём – вес прошлого, как шрам: кажется, зажил, но стоит коснуться – и боль снова поднимается.

«Втягиваю ли я его во что-то опасное?»

Рука медленно скользнула по лицу от напряжения, которое не отпускало всю ночь.

«Почему я вообще волнуюсь за него? После всего, что было? Он никто для меня. Никто!»

***

Он ждал её на набережной, где серая Темза казалась особенно вязкой и чёрной. Ветер бил в лицо, пробираясь под воротник – ноябрь напоминал, что осень кончается. В этом холоде было что-то уместное.

Каталина стояла чуть в стороне, оставляя между ними осторожную дистанцию. Джон тоже не приближался – был рядом, но без намёка на вторжение. Его взгляд был спокойным, собранным, как у следователя на допросе, тот самый, который когда-то встречал свидетелей на месте преступления. Он уже давно не носил форму, но привычки остались.

Она достала из внутреннего кармана пальто помятый конверт и молча протянула ему.

– Это пришло вчера, письмо… от моей матери, – сказала она.

Он принял конверт, кратко взглянул на неё и раскрыл письмо. Прочёл без спешки, но и без задержек. Лицо не изменилось.

– Ты уверена, что это её почерк?

– Узнаю его безошибочно. Но… содержание. Эти религиозные отсылки… Не похоже на неё.

Она замолчала, подбирая слова.

– Она предупреждает о ком-то, кто причастен в их гибели.

Мужчина аккуратно свернул лист и вернул обратно. Вопросов не последовало.

– Я поеду в Гриндлтон, – спокойно сказала Каталина. – Я должна выяснить, что произошло.

Джон кивнул, будто подтверждая собственную догадку.

– Я знал, что ты так скажешь, – произнёс он, глядя в воду. – И знал, что поедешь, даже если я попрошу тебя не делать этого.

На мгновение он утих, затем добавил:

– Там творится что-то странное, Кэти. Люди исчезают. Целая цепочка. Сначала подросток, потом женщина, теперь – мой брат. Полиция разводит руками, в городе паника. Люди прячутся по домам. И ещё смерть твоих родителей… Всё складывается в одно: там орудует какой-то маньяк.

Каталина сжала пальцы на перилах, ощущая холодок, бегущий по спине.

– Культ.

– Прости? – Джон поднял брови.

– Там не маньяк, а древний культ.

– Откуда такая уверенность? – Он смотрел прямо, но в голосе проскользнула осторожность.

– Просто знаю. – Она не собиралась объяснять, что уверенность приходит к ней в приступах боли. – Я еду в Гриндлтон выяснить, что случилось. Я буду не одна, Аника поедет со мной.

Джон выдохнул, его плечи напряглись.

– Просто знаешь? – Его голос стал жёстче. – Каталина… это не шутки. Если тебе есть что сказать – говори. Ехать туда вам опасно. Ты втянешь себя и подругу во что-то, чего даже представить не можешь.

В её взгляде была ясность позиции.

– Со мной всё будет в порядке. Я хочу знать, кто убил моих родителей. Джон чуть сдвинулся, хотел дотронуться до её руки, но передумал.

– Ты правда не понимаешь, что это может стоить тебе жизни? – Его голос сорвался на полтона.

– Понимаю.

– Нет, не понимаешь! – Джон шагнул ближе, пытаясь заставить её посмотреть в лицо. – Ты привыкла думать, что храбрость делает тебя неуязвимой, но это не так. Это голод. Жажда мести, которую ты выдаёшь за силу.

Она медленно встретила его взгляд.

– Я тебе уже сказала, Джон.

– Там загадка, которая не под силу двум женщинам. Ты писательница, Кэти, не детектив. У вас нет подготовки, нет опыта. Это не игра в сыщиков, там люди исчезают, настоящие люди! Вы вдвоём не справитесь.

Каталина подняла голову и прищурилась.

– Двум женщинам? – холодно уточнила она. – Или двум непрофессионалам?

Он замолчал, понимая, что сказал лишнее. Она не дала ему отступить.

– А у тебя есть? – В голосе прозвучал ядовитый холод. – Может, у полиции Гриндлтона? Если есть, то почему расследование стоит на месте? Почему все молчат?

– Чёрт, Каталина, прекрати так бездумно распоряжаться своей жизнью!

– А кому ещё, кроме меня, ей распоряжаться? – резко развернулась Каталина. – Тебе? Родителям? Они мертвы, Джон. Им больше не нужна моя жизнь.

Она выдержала паузу, не отводя взгляда.

– А мне нужна. Потому что теперь единственное, что у меня есть: цель.

Джон замер, её слова попали без промаха. На секунду он отвернулся, сцепив руки, чтобы не сказать лишнего.

– Ты не изменишь решения, да? – спросил он глухо, без попытки спорить.

– Да.

– Ладно. Тогда я поеду с вами. Возможно, там появились новые улики. Но пообещай мне одно. Не лезь туда, куда не нужно. Слушай меня. Если станет опасно – не геройствуй. Ясно?

Девушка коротко кивнула – жест для виду. Его голос звучал спокойно, без давления, но именно в этом спокойствии ощущалась твёрдость, которую она хотела почувствовать.

– Каталина, я не думаю, что ты бездушная, – тихо сказал он, без упрёка. – Скорее наоборот. В тебе слишком много всего. Просто ты не позволяешь никому увидеть, что там под поверхностью.

Он посмотрел на неё открыто, без защиты:

– Чего ты боишься? Не мира – его ты не боишься. А близости. Ты прячешь свои раны. Такие, что не хочешь, чтобы кто-то вроде меня стоял рядом и видел их.

Он немного отступил, уважая дистанцию:

– И я понимаю. Ты не обязана мне верить. И, честно говоря, я не уверен, что веришь. Ни сейчас, ни раньше. Но я всё равно останусь. Потому что важно не то, что когда-то случилось между нами. Важно то, что может случиться, если кто-то сорвётся, и всё начнёт рушиться. И в этот момент нужно быть рядом, чтобы удержать. Или хотя бы попытаться.

В её взгляде что-то мелькнуло, но то была усталость.

– Думаешь, удержишь? – безрадостно усмехнулась она. – Гриндлтон меняет всех. Посмотрим, что ты скажешь через пару дней.

Каталина задержала взгляд на мутной воде Темзы, а затем отошла от перил.

– Завтра утром, в восемь. Кингс-Кросс. Не опаздывай.

Она уже собиралась уйти, но, обернувшись наполовину, добавила коротко и равнодушно:

– И больше не называй меня Кэти.

Слова прозвучали не как просьба – как окончательный вердикт. Она сделала несколько шагов, когда за спиной раздалось:

– Тогда… на озере.

Каталина остановилась. Не оборачиваясь.

– Я не жалею, – сказал Джон, почти отстранённо. – Тогда это было правильно. Даже если ты так и не поняла, зачем.

– Я знаю, что не жалеешь.

Между ними вновь образовалась пропасть.

– Ничего ты не поняла, Кэти, – едва слышно пробормотал он.

Она не остановилась. Но её плечи на долю секунды дрогнули, почти неуловимо. И этого было достаточно, чтобы он увидел.

***

Ночь выдалась глухой и тёмной. Каталина лежала на спине, не засыпая. Свет не горел, но глаза не отдыхали – взгляд упирался в пустоту. В комнате всё застыло: воздух, тень, время. Только внутреннее напряжение, медленно скапливающееся у основания черепа, выдавало приближение.

Мигрень пришла почти бесшумно – как всегда. Сначала лёгкий гул, будто чей-то шёпот на границе восприятия. Потом – пульсирующая боль, вспышками отдающая в висок. Каталина крепко сжала пальцы на простыне. Ещё несколько секунд – и комната начала искажаться.

Темнота стала гуще. Она почувствовала его присутствие – как всегда: первым был запах. Тяжёлый, металлический, как кровь и мокрая земля. Он был здесь.

Голос зазвучал сразу в голове – чужой, холодный, не похожий ни на один из знакомых. Слова шли неразборчиво, как шум прибоя: обрывки фраз, полуслова.

«Бойся зеркал, Каталина… бойся не того, что увидишь в себе, а того, чего не разглядишь…»

Каталина зажмурилась, сдавленно выдохнув. Шёпот не прекращался. Он царапал изнутри, впиваясь в мозг.

«Ты дитя не той крови… ты должна была умереть, но ты осталась. И я знаю. Сколько бы твоя мать ни прятала тебя… теперь я приду. И ты не спрячешься от меня.»

Боль стала невыносимой. Веки подрагивали, тело дрожало. Но она не кричала. Никогда не кричала. Только позволяла голосу говорить – зная, что за этими фразами всегда скрыта правда.

«Ты ищешь разгадку… Но что, если всё это – не цепь случайностей, а чья-то воля? Один голос, что и тогда шептал в темноте, и теперь продолжает звать. Они не ушли случайно, Кэти. Их уводили. Одного за другим. Ровно так же, как увели твоих родных.»

В голове вспыхнули образы: тёмный силуэт у двери, мерцание свечей, чей-то тихий плач. Вспышки видений, которые он показывал.

«Ты вернёшься туда. Не потому, что хочешь, а потому, что пора. Всё повторится. Но в этот раз, Каталина… боль будет твоей.»

Она прикусила губу до крови. Боль отзывалась по телу живым огнём, но не давала облегчения. Сознание затопила густая, раскалённая смола. И только тогда – тишина. Резкая. Мёртвая. Голос исчез. Всё исчезло. Осталась только мигрень и комната – та же, тёмная и пустая, вытесненная из времени.

Каталина лежала, выровняв дыхание, глядя в потолок, будто тот мог дать опору. Не плакала. Только ощущала под кожей, в венах, – холодный, скользящий след, как будто что-то незримое прошло внутри и оставило метку.

Она качнулась, сжав крестик на шее до хруста в пальцах. Лёд металла обжигал, он был не символом спасения, а наказанием. Тело выгнулось в судорожной вспышке. В голове – тяжесть, череп заливало свинцом. Ещё секунда – и он снова вернётся. Существо из глубины. Не бред. Не иллюзия. Что-то другое. Древнее. Безымянное. Он не жил в ней. Не подчинял её волю. Но в моменты слабости – вторгался, как хищник, чующий кровь.

– Он тебе не поможет, – прошипел голос. Глухой, как треск углей, как кости, ломающиеся под кожей. Ниоткуда – и отовсюду. — И тот, кто рядом… он сломается первым. Не ты.

Каталина зажмурилась. Дыхание сбилось в рывках. Крестик в руке пульсировал жаром, как раскалённое железо. Сердце билось в грудную клетку, пытаясь выскочить из этого тела. И тогда – сквозь ярость, сквозь страх – она начала шептать, почти беззвучно, но каждое слово было выдрано изнутри:

– Pater noster, qui es in caelis… sanctificetur nomen tuum…

(Отче наш, сущий на небесах… да святится имя Твоё…)

Это был не зов. Это был акт выживания.

– Fiat voluntas tua, sicut in caelo, et in terra…

(Да будет воля Твоя и на земле, как на небе…)

Слова срывались с губ, как боль. Губы побелели, пальцы дрожали. Под веками – красные вспышки боли. Мигрень стучала в череп, как гвоздь в гроб.

Дверь распахнулась. Вбежала Аника – бледная, испуганная, но решительная. Ни крика, ни вопросов. Она подбежала, села рядом, обняла Каталину за плечи. Крепко, как якорь.

Каталина не оттолкнула. Даже не посмотрела. Только продолжала бормотать сквозь зубы – срывающимся голосом, как будто каждая фраза удерживала её здесь:

– Panem nostrum quotidianum da nobis hodie… et dimitte nobis debita nostra…

(Хлеб наш насущный дай нам на сей день… и прости нам долги наши…)

Аника ничего не понимала – но слышала суть. И видела: Каталина не сумасшедшая. Не одержимая. Она борется. Из последних сил. И борется одна. Аника ещё крепче прижала её к себе. Голос был почти неслышным – но в нём дрожала решимость:

– Ты не одна, – тихо сказала она. – Не одна.

***

Раннее утро. Город ещё не проснулся, но в квартире уже слышны были тихие движения: гул фена, скрип молнии на дорожной сумке, шаги по комнатам. Каталина стояла у окна, глядя сквозь стекло на безликую тень улицы. В руке —кружка ароматного кофе, остывающая, как и всё вокруг. Она не пила. Просто держала. Смотрела в пустоту, будто в ней можно было разглядеть что-то важное.

Аника в другой комнате проверяла билеты и шептала себе под нос, пересчитывая вещи, будто старалась отвлечься. Но её глаза выдавали – она почти не спала. Всю ночь просидела на краю кровати, чувствуя, как подрагивал матрас от слабых судорог Каталины, как она шепчет молитвы сквозь боль, сжав крестик до крови. Теперь же, глядя на неё из кухни, Аника прикусила губу.

– Ты точно готова? – спросила она тихо. – Может, стоит отложить всё на один день? Просто один день.

Каталина не обернулась. Только спокойно сказала:

– Времени нет. Если мы не поедем сегодня – может быть, будет поздно.

Аника хотела возразить, но промолчала. Каталина не звучала как человек, принявший импульсивное решение. Она говорила как та, кто слышала что-то, чего другим не дано, и знала цену промедления.

Зазвонил дверной звонок. Они обе вздрогнули. Каталина поставила кружку на подоконник и пошла открывать. За дверью стоял Марк – бариста из кофейни на углу. Его тёмная куртка была влажной от тумана, глаза – чуть покрасневшие, будто не спал.

– Прости, что так рано, – сказал он виновато. – Это… для тебя. Кто-то оставил это у нас вчера, поздно вечером. На твоё имя. Просто… показалось, это важно.

Он протянул ей простой серый конверт, без марки, без обратного адреса. Лишь её имя – выведено тонкими чёрными чернилами. Почерк был незнакомым.

– Спасибо, Марк, – тихо произнесла Каталина.

Он кивнул, задержав взгляд на Анике, которая стояла чуть поодаль.

– Уезжаете? – спросил он с лёгким любопытством.

– В деревню, часа три пути, – ответила Аника, не останавливаясь: её руки продолжали методично складывать вещи.

– А вы надолго?

– Как пойдёт, – спокойно ответила Каталина, не желая продолжать диалог.

– Семейное? Или…

– Просто в город, – торопливо перебила Аника, стараясь говорить легко. – У Кэт есть дело, а я за компанию.

– Ясно, – кивнул парень и замялся. Было видно, как он переминается с ноги на ногу, будто что-то вспоминает.

– Знаешь… – произнёс он наконец, после короткой паузы. – Я думаю обновить интерьер кофейни. Сделать светлее. Добавить деталей – уюта, но без излишней мишуры. А ты ведь дизайнер, верно?

Аника слегка удивилась, но кивнула.

– Да. Хотя я больше работаю в другом направлении… Но если хочешь, могу помочь.

– Было бы замечательно. Не сейчас, конечно, потом, когда вернётесь, – Марк неуверенно улыбнулся, опустил глаза и, словно собираясь с духом, полез в карман за телефоном. – Я… могу записать твой номер?

Аника, чуть улыбнувшись, продиктовала цифры. Тот записывал внимательно, неторопливо, дважды переспросил – боясь ошибиться. Каталина молчала, не вмешиваясь. Но её взгляд стал пристальнее – не враждебным, скорее как у того, кто замечает детали.

Марк убрал телефон, смущённо поправив волосы.

– Хорошей поездки. Будьте аккуратны, – сказал он, обращаясь к Анике. Но через мгновение его взгляд метнулся к Каталине и задержался на ней дольше обычного.

Каталина чуть приподняла бровь, собиралась что-то ответить, но передумала, и выдала холодное:

– Спасибо, Марк.

Он кивнул, ещё раз попрощался и вскоре растворился в утреннем полумраке за дверью.

Каталина закрыла дверь и медленно разорвала край конверта. Внутри оказался кулон: тот же символ – крест, оплетённый двумя змеями, что и на письме её матери. Вместо глаз зияли два крошечных чёрных камня, матовые, будто поглощающие свет. Крест был тяжёлый, отдающий могильным холодом.

– Обсидиан, – тихо сказала Каталина.

Аника подошла ближе, не скрывая любопытства.

– Откуда ты знаешь?

– В доме было много вещей из обсидиана. Мама коллекционировала его.

Аника медленно кивнула, но тревога в её глазах не исчезла.

– Это выглядит очень странно: сначала письмо, потом кулон с каким-то символом, и всё это совпадает с исчезновениями… – голос дрогнул. В нём был страх. Тот самый, который появляется, когда боишься не за себя, а за другого.

Каталина задержала на ней серьёзный взгляд.

– Аника, тебе лучше остаться здесь.

– Даже не думай, Кэт. От меня так просто не отделаешься. Как ты без меня будешь? Кто будет смешить тебя и отговаривать от безумных идей? – сказала она с мягким, чуть озорным смехом.

Она внезапно обняла её – дружеский порыв, тихое обещание, что рядом будет кто-то, кто поддержит, даже когда станет тяжело.

Каталина сомкнула руки на её спине. Так они и стояли – две фигуры посреди комнаты, пытаясь на мгновение укрыться от того, что ждёт впереди.

– Тебе не кажется Марк странным? – спросила Каталина, глядя на неё с тенью любопытства.

Аника фыркнула, чуть нахмурив брови:

– Не страннее тебя, между прочим.

– Серьёзно?

– Ну да, он… милый. И, кажется, немного теряется рядом со мной. Это даже забавно.

– Забавно? – усмехнулась Каталина. – Он выглядел так, будто вот-вот уронит телефон, пока записывал твой номер.

– Ты склонна преувеличивать, Кэт. Каждый раз, когда кто-то задерживает на мне взгляд, ты спешишь найти в нём все грехи, какие существуют на свете, – сказала она с досадой, но в её словах слышалось тепло – то дружеское раздражение, которое могут позволить себе только близкие люди.

– Я наблюдательна, – лениво бросила Каталина, словно это было не пороком, а естественной частью её природы.

– Ты параноик, – поправила Аника и легонько ткнула её в плечо. Затем звонко рассмеялась – её смех наполнил комнату светом, точно по углам разлилось тёплое солнце.

На миг стало легко, время ненадолго уступило им право забыть о реальности. Каталина тоже рассмеялась – смех оказался заразительным, искренним. И в этих нескольких секундах было что-то до боли правильное: близость, дружба, жизнь такой, какой она могла бы быть. Но в глубине души она знала: это – последние беззаботные мгновения. Смех постепенно стих, и вместе с ним ушло ощущение света. Внутри поднималась тяжесть – предчувствие того, что с приездом в Гриндлтон всё изменится.

***

Город всё ещё спал, воздух был сырой, как после долгой ночной грозы. На Кингс-Кросс их уже ждал Джон.

Он стоял немного в стороне, спиной к вокзалу. Высокий, в тёмном пальто, воротник поднят не столько от холода, сколько по привычке. Ветер цеплялся за ткань, не трогая лицо. На плечах – тонкий налёт изморози. Волосы растрёпаны – не успел или не захотел их пригладить. Под глазами – следы бессонной ночи, но вместо того, чтобы портить его облик, они лишь придавали ему особый, притягательный шарм.

Когда он заметил девушек, медленно выпрямился, снял перчатки и убрал телефон в карман. Его взгляд скользнул по Каталине – как будто просто отметив её в пространстве, но задержался чуть дольше, чем нужно. Внешне – спокойный, сдержанный; и всё же в глазах скрывалось что-то иное, что-то, что не отпускало её.

Каталина стояла чуть в стороне, в приталенном чёрном пальто, застёгнутом на все пуговицы. Тёмные прямые волосы лежали распущенно, без лишней укладки. Чёрные перчатки, плотные брюки, ботинки на низком ходу – всё точно, как она сама: закрыто, просто, функционально. В этом была её холодная элегантность. Рядом с ней, даже молча, трудно было оставаться равнодушным.

– Готовы? – спросил он. Голос был ниже обычного, слегка охрипший, после долгой тишины или недосыпа.

Он не стал смотреть ей в глаза, ему это и нужно. Он видел всё: лёгкий изгиб плеч, скрытое волнение, маску уверенности, и нарочито равнодушный взгляд, направленный на него.

– Едем, – коротко ответила Каталина.

Глава 3

Поезд шёл на север, и за окнами постепенно серела земля. Город растворялся позади, уступая место равнинам. Пейзаж казался знакомым и чужим одновременно – как сон, который когда-то видел, но не можешь вспомнить деталей.

В вагоне было тепло и немного душно. Каталина сидела у окна, следя за тем, как капли дождя расползаются по стеклу и исчезают под напором скорости. Пальцы едва заметно дрожали, но лицо оставалось собранным. Джон устроился напротив, молча поставив на стол три кружки горячего чая. Аника, поправив волосы, села рядом с подругой.

– Я всё ещё не понимаю, почему ты решила поселиться в поместье, – первой заговорила Аника, нарушая тишину в купе.

– Потому что оно моё, – тихо отозвалась та,– Я не собираюсь прятаться от реальности только потому, что их там убили. Да, всё произошло в тех стенах. Но там же – может оказаться разгадка.

– Там ведь пусто? – уточнил Джон, не отрываясь от книги.

Каталина кивнула, глядя в окно:

– Да. С момента их смерти дом стоит закрытым. Но там много комнат. Всем хватит места.

Аника прикусила губу, потом вскинула взгляд на подругу:

– Подожди… ты хочешь сказать, что мы будем жить там? Все вместе?

– А где ещё? – Каталина всё же обернулась. – Ты предпочитаешь гостиницу?

– Ну нет, – нервно фыркнула Аника. – Одна в гостинице я не останусь. Лучше уж в доме с приведениями. – Она попыталась улыбнуться, но смех вышел немного истеричным.

Каталина спокойно продолжила:

– Для убийцы поместье пустует. У него нет причин туда приходить. И потом, нас всё-таки трое… с нами будет Джон. Кэт бросила на него быстрый взгляд. Он кивнул, слегка улыбнувшись, и в его движении чувствовалась уверенность.

– Ты так говоришь, будто всё просчитала, – вспыхнула Аника. – Но ты сама видела это письмо! Этот крест! Кто-то явно ждет тебя, Кэт. Ты серьёзно думаешь, что стены дома остановят его?

– Гостиница – куда хуже, – вмешался Джон, наконец подняв взгляд от страниц. Его голос был сух и ровен, без оттенка сомнений. – Первое исчезновение произошло именно там. Пропала горничная.

Аника замерла, её глаза расширились. Она прижала ладонь к губам, будто сдерживая возглас.

– Господи… – прошептала она, едва слышно.

Каталина уловила её испуг и ответила ровно, без тени иронии:

– Вот и выходит: из всех мест в городе безопаснее всего – в доме, где уже произошло убийство.

Джон посмотрел на неё пристально. Его лицо оставалось холодным, но кривой, едва заметной улыбкой он выдал мягкость и сочувствие. Она почувствовала это, но никак не отреагировала. Снова повернулась к окну.

– Я не против, чтобы вы остались. Столько, сколько нужно.

Молчание снова повисло между ними, густое, насыщенное страхами, которые никто не решался произнести.

Аника опустила глаза, прижав руки к коленям. Ей показалось, что Джон чуть дольше смотрит на Каталину. В груди что-то ёкнуло, и она почувствовала странную дрожь – быструю, внезапную. Не то чтобы ей хотелось ревновать… но маленькая, почти детская тревога подпрыгнула в груди. Она чувствовала себя девочкой, которой хочется быть рядом с тем, кто важен, но страшно показывать свои чувства. С тихим вздохом Аника отогнала эти мысли.

Джон всё-таки заговорил:

– Ты не упоминала… Монику. Как она?

Каталина чуть повернула голову:

– Умерла. Несколько месяцев назад. В психиатрической лечебнице. – Она не отрывала взгляда от окна.

Слова прозвучали сухо, как констатация факта. Ни сожаления, ни жалости, ни защиты.

Аника заговорила быстро, чуть запинаясь. – Кэт, она всё время проводила там с ней. Бедная Моника… Я тоже навещала её. Санитары рассказывали, что она бредила и говорила, что видит Дьявола. И всё время с ним разговаривает, представляешь? – Её слова сыпались, как мелкие камушки. – Представляешь, с ним… прямо до самой смерти. А Каталина была там… Ужасно застать смерть тёти вот так.

Каталина резко метнула на неё взгляд. Аника замолчала, слегка покраснев.

– Прости, – тихо, но твёрдо сказал Джон.

Она чуть наклонила голову – знак, что услышала.

– Всё в порядке, – медленно переведя взгляд на него. Джон встретил его, не пряча. – Ты ведь продал дом в Гриндлтоне? – тихо спросила Кэт, будто только сейчас вспомнив.

– Да, – кивнул он. – Когда уехал в Штаты, продал всё, что мог. Купил квартиру брату, недалеко от университета. Гриндлтон давил на меня, я решил не возвращаться.

– Давил, – повторила Каталина. – Но всё равно тянет назад. Странно, правда?

Поезд замедлился, скрипя тормозами. За окнами пейзаж сменился: густой туман, облупленные вывески, старый перрон. Гриндлтон. Он будто не менялся. Или просто никогда не выглядел живым. Каменные здания, низкое небо, мрак, который не рассеивался даже днем. Здесь воздух казался тяжелее, как будто и его нужно было не просто вдыхать, а терпеть.

***

Каталина встала первой. Лицо – собранное, будто она возвращалась не в родной город, а к плахе. Джон поднял их чемоданы, не дожидаясь просьбы. Аника шла последней, чуть замедлив шаг, всматриваясь вдаль, боять что вот-вот из тумана что-то проявится. У всех было ощущение, что с этого момента начинается уже другая жизнь.

– Вот я и дома… – пробормотала Каталина, глядя вперёд. Голос звучал ровно, но где-то под ним чувствовался тонкий дрожащий слой.

В этот момент Аника взглянула на телефон. Там высветилось новое сообщение от Марка:

«Привет, Аника! Надеюсь, дорога прошла хорошо. Уже жду твоего возвращения в Лондон – хочу показать идеи для кофейни… и пригласить на ужин. Надеюсь, ты согласишься :) Береги себя и не забывай, что кто-то здесь уже считает дни до встречи с тобой.»

Она заулыбалась, почувствовав приятное смущение, которое пронизывало эти слова. В простом сообщении сквозила не только дружелюбность, но и деликатный намёк – на свидание. Связь едва ловила, Аника быстро набрала ответ, и убрала телефон.

Такси медленно двигалось по извилистой дороге – от вокзала к окраине Гриндлтона. За окнами тянулись серые поля, заросшие вереском, склоны покрывал лёгкий туман.

Каталина сидела молча, наблюдая за природой. По одну сторону – унылые пустоши. По другую – каменные домики с покосившимися крышами, узкие улицы с газовыми фонарями. На обочинах – редкие фигуры: старик с тростью в потёртом плаще, женщина в чёрном капоре с корзиной, юноша в сюртуке, поразительно неподвижный, как-будто ждал кого-то. Всё было неуместно, будто город застрял не просто во времени – в чужой эпохе.

– Точно как в театральной постановке, – сказала Аника, поправляя воротник. – словно мы вернулись в викторианскую Англию.

–Здесь мало что меняется, – тихо отозвалась Каталина. Такси свернуло с основной дороги и покатилось вдоль изгороди, за которой уже виднелось поместье – массивное, с потемневшими стенами, высокими окнами. Плющ обвивал фасад так плотно, что казалось – задушит его, как что-то живое. Двор – заросший, неухоженный, с облупленными статуями по краям. Он не казался заброшенным, но и не был обжитым. Скорее – ожидающим. В стороне от города, вне времени.

Машина остановилось у ржавых ворот. Металл давно облез, на каменных столбах сидели вороны – неподвижно, как будто ждали.

Шагнув на гравийную дорожку – под ногами сухо хрустнула щебёнка. Внутри дома было прохладно. Воздух застыл в тишине, с тех пор, как здесь в последний раз закрыли дверь полицейские. Ничего не менялось. Холл был просторным, с высокими потолками, полосами света от приоткрытых портьер. Деревянные половицы под ногами то и дело скрипели, обои на стенах поблекли, картины в рамках хранили лица – одинаково строгие, будто рисовали их против воли.

Гостиная оказалась больше, чем выглядела снаружи. Мебель – выцветшая, книги – без корешков. Не было следов запустения, но и жизни – тоже.

– Комнат много, – сказала Каталина. – Выбирайте любые. Здесь всё ещё почти как было.

Джон выбрал комнату с видом на дорогу, чтобы в случае чего первым заметить непрошеных гостей. Аника – поближе к подруге, в спальню, имевшую камин и кровать с балдахином. Каталина поднялась наверх, открыв ту самую комнату, где жила в детстве. Всё было знакомо до боли – и всё же словно воспоминание, к которому страшно прикоснуться.

Она медленно прошлась по комнате. Картина на стене – семейный портрет – притягивала взгляд. Строгое, но справедливое лицо отца, немного измученная, но миловидная улыбающаяся мать… и она сама, крошечная, с безжизненным лицом, где читалось всё, что она хотела сказать, но словно никто этого не заметил или не захотел понять.

Каталина протянула руку к холсту. Пальцы встретили не пыль, а нечто густое, слегка липкое. Металлический запах ударил в нос и подсказал первое: кровь. Но крови не было.

Вспышка – и мир вокруг сорвался в ослепительные обрывки. Кладбище, тяжёлые каменные кресты. Тонкие змеи на кресте её шеи сверкнули в темноте. Маленькая девочка – она – бежит по заснеженному лесу, дыхание сбивается. Шорох ветвей, звонкий хруст льда под ногами. Видение оборвалось так резко, что грудь будто сжали изнутри. Она провела ладонями по лицу, пытаясь отогнать дрожь и прийти в себя. Шум шагов и приглушённые голоса в холле медленно возвращали её в реальность.

***

В доме было странно спокойно. Почти хорошо. Но это "почти" жгло: именно в этих стенах убили её родителей. Мысль об этом каждый раз придавала лицу Каталины жёсткость. Она не позволяла себе утонуть в воспоминаниях. Нет – она должна узнать правду. И сделать это как можно скорее.

Позже, когда все обустроились, они собрались в гостиной. Огонь в камине трещал, чайник кипел. И стало даже уютнее.

– Завтра сходим в город, – сказал Джон, – Нужно поговорить с местными.

Каталина кивнула. Аника пробормотала что-то про одежду – скорее себе под нос. Тишина уже не давила.

– А сегодня? – спросила Аника.

Кэт положила на стол кулон, письмо и фотографию. Металл чуть звякнул.

– Сегодня нужно собирать всё, что у нас есть. Смотрите внимательно. Всё может быть важно. Даже то, что на первый взгляд – нет.

После небольшого перерыва на обед приступили к поискам.

Они молча раскладывали вещи, изучали бумаги. Свет камина плясал по лицам. Аника перебирала журналы и газетные вырезки, Джон обходил дом и двор в поисках улик. Кабинет отца встретил Каталину густым запахом старой бумаги и древесины. Плотные шторы почти не пропускали свет. Здесь всё было как раньше: тяжёлое кресло с чуть стёртыми подлокотниками, стопки аккуратно подшитых дел, книги с закладками, пожелтевшие записи.

На стене – дипломы и грамоты. В золотистых рамках: “Доктор Джеймс Ланкастер”. Его медицинская практика занимала особое место в жизни семьи. Для всех он был врачом, для неё – человеком, который всегда лечил не только телесную боль, но и умел найти слова, чтобы залечить душевную.

На столе, среди хаоса бумаг, стояла фотография – она, ещё подросток, рядом с отцом и матерью. Он смотрел прямо в камеру, взгляд строгий, но в уголках глаз – то мягкое тепло, которое Каталина всегда чувствовала рядом с ним. Она задержала взгляд на снимке: внутри болезненно сжалось, будто всё случившееся до сих пор было кошмаром, от которого нельзя проснуться.

И всё же в беспорядке было что-то странное. Некоторые бумаги выглядели сдвинутыми, словно их недавно перелистывали чужие руки. По ковру тянулся еле заметный след пыли, как будто ящик под столом открывали совсем недавно.

Девушка опустилась на колени и, осторожно проведя пальцами по внутренней панели ящика, почувствовала зазор. Второе дно. Сердце ударило чаще. Она поддела край ногтями – и нашла письмо.

Бумага дрожала в её руках, когда она разворачивала её. Каждое слово впивалось в сознание, и с каждой строкой внутри поднимался ледяной ужас. Она слышала голос отца, словно он читал рядом.

“Дорогой Честер,

Я не знаю, кому ещё могу доверить эти слова, поэтому обращаюсь к тебе напрямую. У меня есть серьёзные подозрения относительно Томаса Миллера. Он… занимается темными делами. Я не могу это доказать, но и не могу оставаться в стороне.

За последний месяц исчезли уже три человека: горничная из местной гостиницы и двое подростков – студенты. Мэр закрывает на это глаза и объясняет всё просто – будто они уехали сами. Но я знаю, что это не так.

Сейчас я всё больше чувствую опасность для себя и моей жены. Кажется, Томас начинает догадываться, что я знаю и не буду молчать. Если он додумается, к чему я склоняюсь, последствия могут быть ужасными.

Пожалуйста, если есть возможность, приедь со своей группой, уверен он многое скрывает. Я понимаю, что это может поставить тебя в сложное положение, но больше некуда обратиться.

С уважением,

Джеймс Ланкастер,

Гриндлтон, Ланкашир”

Пальцы Каталины сжались так, что бумага едва не порвалась. Слова прыгали перед глазами, но смысл был кристально ясен: родители были не случайной жертвой – они знали. И мысль ударила, как нож: врач, всю жизнь спасавший чужие жизни, не смог уберечь собственную семью.

Слёзы подступили к глазам, но она не позволила им упасть. Слишком много лет она прожила в пустоте и молчании; теперь это письмо – ниточка из прошлого, с которой всё начнётся. Сжимая его в руках, она снова посмотрела на фотографию и прошептала едва слышно:

– Я обещаю… я не остановлюсь.

Позже, когда книги на столе уже едва помещались, а дом затих, Каталина спустилась по лестнице с письмом в руках. Темнота окутывала пространство, но ей не было страшно. Лишь увереное спокойствие. Этот дом – её. Теперь знала имя первого подозреваемого: Томас Миллер.

Она поделилась находкой с остальными. Джон, удивлённо нахмурившись, отметил, что мэр города действительно может легко скрывать важные детали. Сказав, что завтра первым делом собирается поговорить с ним и незаметно осмотреть кабинет, он добавил: что в саду заметил едва различимые засохшие следы крови. Кто-то выбегал с заднего двора, раненый, возможно – в спешке.

Он нахмурился, словно возвращаясь мыслями к увиденному.

– Кровь совсем недавняя, – произнёс он медленно. – В этом климате следы держатся недолго. Туман, дожди… всё смывается быстро. А эти – будто оставлены лишь вчера.

Аника, осторожно предположила:

– Это может быть животное? Какое-то зверьё могло пораниться о забор…

Но в её голосе не было уверенности, да и у остальных её тоже не возникло, поэтому никто не стал высказывать свои догадки вслух.

Чувствуя, как нарастает головная боль, они решили прекратить поиски на сегодня и немного отдохнуть.

Перед сном они ещё немного посидели вместе в гостиной. В полутьме огня разговор получился лёгким, словно между делом.

– Надеюсь, призраки твоих родителей не придут ко мне ночью, – усмехнулась Аника, закутавшись в плед.

Джон посмотрел на неё с осуждением.

– Ну прости, но мне уже жутко.

Каталина улыбнулась уголком губ.

– Если они и вернутся, – сказала она ровно, – ты, милая, будешь последним человеком, которого они захотят испугать.

Аника фыркнула, и напряжение немного спало.

– Расскажи о брате. Как так вышло, что ты жил в Штатах, а он – нет? – повернулась к Джону Каталина.

– Лиаму семнадцать, младший, но уж точно умнее меня. Учится в университете Ланкашира. Не захотел бросать всё и переезжать, как я. Я горжусь тем, что он не поддался уговорам, но и ненавижу себя за то, что не настоял на его переезде. В нашу последнюю встречу я поссорился с ним – уже не помню из-за чего. А теперь думаю… хотелось бы сказать ему, что ничего из этого не важно, что он вправе распоряжаться своей жизнью как хочет, и главное – чтобы он был жив и здоров.

Каталина откинулась на спинку кресла. И голос прозвучал негромко, но чётко:

– Ты найдёшь его. И скажешь, лично.

Джон тепло улыбнулся ей – искренне, без слов.

– Тебе уже писал Марк? – спросила Каталина, переводя взгляд на Анику.

Та растерянно обернулась:

– Как ты узнала?

– Видела твою реакцию, когда ты смотрела в телефон.

Аника улыбнулась смущенно, заворачиваясь еще больше в плед:

– Я… пока не знаю. Думаю он мил так со всеми.

Но взгляд, который она бросила на Джона, был слишком выразительным, чтобы остаться незамеченным.

– Марк… это бариста в вашей пекарне? – уточнил Джон, приподняв бровь. – Не спрашивайте, откуда я знаю, – усмехнулся он, подняв руки, словно сдаваясь. – Мы с его отцом работаем в одном отделе. Пересекались пару раз. А потом я заметил его возле вашего дома. Вот и разузнал. Славный парень. Как вы познакомились?

Аника залилась румянцем.

– В кафе рядом с квартирой Каталины. Я часто остаюсь у неё – кажется, уже переехала. Марк всё время запоминал, какой кофе я беру, и откладывал для меня свежий круассан.

Она запнулась, но потом заговорила быстрее, с огоньком, будто не могла больше сдерживаться:

– Он смешной и вежливый, иногда чересчур. Любит обсуждать книги. А однажды, когда я долго не приходила, передал мне записку через знакомых: «Если не придёшь завтра утром, я украду твою любимую кружку, скажу, что она всегда была моей и перестану наливать в неё кофе».

Аника засмеялась:

– Это было глупо. Но мило.

Каталина обменялась взглядом с Джоном. Оба невольно улыбнулись – как взрослые, наблюдающие за первой влюблённостью. В этом было что-то наивное – и трогательное.

– Да уж, Марк, – протянул Джон. – Ну что ж… надеюсь, кружку он всё-таки не украдёт.

– Нет, – рассмеялась Аника. – Она у меня в рюкзаке. Он подарил мне такую же. Сказал: будем пить кофе из одинаковых кружек, и ты будешь вспоминать обо мне.

Сказала это она слишком буднично, будто старалась скрыть, как много для неё значил этот жест. Каталина мягко усмехнулась, а Джон лишь покачал головой – с тёплой усмешкой, будто поддразнивал младшую сестру.

Разговор ещё немного тянулся – лёгкий, неспешный, но вскоре стих. Кто-то зевнул, кто-то убрал кружки. Усталость брала своё. Они разошлись по комнатам, а в гостиной ещё долго трещал камин, удерживая остаток тепла старого дома.

Глава 4

Ночь прошла спокойно, непривычно для этого места, словно дом – позволил им просто отдохнуть. Без шорохов, без глухих звуков за стенами, без ощущения, что кто-то рядом, наблюдает. Тишина не давила, а укрывала.

Каталина проснулась до рассвета. Комната была полутемной, с тусклой полосой света, пробивающейся сквозь щель в ставнях. Она не сразу пошевелилась – просто лежала, слушая утреннюю тишину. Сегодня не было приступов, и впервые за долгое время она выспалась. Воздух был свежим, влажным. Было спокойно. Без признаков угрозы – по крайней мере, пока.

Кухня встретила её скрипом половиц и запахом крепкого чая. Джон уже сидел у окна, задумчиво разглядывая задний двор. Увидев Каталину, коротко кивнул. Аника появилась чуть позже, с тенью сна в глазах и слегка растрепанными волосами.

– Пора встретиться с Томасом, – сказал Джон, глядя в сторону пустоши. Голос был спокойный, ровный. Каталина слушала молча.

– Кроме него, стоит заглянуть к Генри из архива, – добавил он. – И к тем, кто помнит твою семью. Если у отца были подозрения, у других тоже могли быть.

– Думаешь, скажут прямо? – спросила Аника, опираясь на край стола.

– Будет видно,если скрывают – Главное, не выглядеть чужаками.

Они переглянулись. Решение было принято – раствориться в городе, стать его тенью.

Позже, в лавке, они перебирали одежду. Каталина выбрала простое чёрное платье: плотная ткань, узкий ворот, длинные рукава, тугой корсет. Ни блеска, ни лишних деталей. Но, стоя в нём, она будто сама становилась акцентом – строгим, непривычно притягательным.

Джон посмотрел на неё и чуть улыбнулся краем губ:

– Ты же хотела не выделяться. А теперь похожа на хозяйку этих земель. Такую, чьё имя боятся произносить.

Он говорил почти насмешливо, но в голосе прозвучала мягкость, которую он, кажется, не успел спрятать.

– Возможно, она и есть, – заметила Аника, делая вид, что занята платьями на вешалке.

Каталина едва улыбнулась, разглаживая складки на юбке. Только посмотрела в зеркало – и замерла, словно пытаясь разглядеть не себя, а кого-то другого. Плечи чуть дрогнули, будто от неловкости.

Аника уловила это и почему-то задержала взгляд. Потом отвернулась, будто увлечённая серым платьем в витрине. Но внутри кольнуло – тонко, неприятно. Чувство знакомое, но оттого ещё более тяжёлое. Она понимала, что лишняя в этом моменте между ними.

Джон стоял рядом с Каталиной ближе, чем обычно. Смотрел на неё чуть внимательнее. В его спокойствии была тень игры, лёгкий намёк на то, что сказано не всерьёз, и всё же с подтекстом.

Аника заставила себя улыбнуться – почти машинально, почти для себя. Привычка: спрятать всё лишнее глубже и не показывать. Только внутри оставалось ощущение, будто стоишь рядом не как друг, а как случайный свидетель.

После они зашли в маленькую закусочную – тихую, с немного прокуренными стенами и запахом жареного хлеба. Устроились у окна. Каталина взяла только чай и пирог, больше слушала, чем говорила. Джон что-то рассказывал. Аника пила кофе, горячий, горький. В этом утре было что-то простое и настоящее. Возможно, это и было главное – редкий момент, когда всё казалось почти нормальным.

За завтраком они договорились: день посвятить поискам. Джон направился к мэру, Каталина – на рынок, Аника – в библиотеку. Разделиться было разумно – так проще подслушать и собрать больше информации. Вечером – встретиться в доме и всё сложить воедино.

***

Здание ратуши стояло на возвышении, рядом с площадью. Серое, простое, с облупленными перилами и знакомым скрипом дверей. Джон вошёл без стука. Внутри почти ничего не изменилось: те же блеклые стены, тот же человек на входе – теперь поседевший, но всё так же молчаливый. Он кивнул Джону, не задавая лишних вопросов, и указал наверх.

Томас Миллер – мэр Гриндлтона – сидел за столом, откинувшись на спинку кресла. Его движения были ленивыми, но в этой ленивости чувствовалось что-то выверенное, как будто он подбирал каждую позу, каждое слово.

– Джон, – сказал он, приподняв взгляд. – Значит, всё-таки приехал.

– Времена такие, – сухо отозвался Джон, садясь напротив. – Я приехал узнать, как продвигается дело о пропаже людей.

Он не стал обходить углы:

– Может, появилось что-то по делу родителей Каталины? Есть зацепки? Отпечатки, подозреваемые?

Мэр чуть повёл бровью, и уголок губ дрогнул в неприятной усмешке.

– Ни следов взлома, ни шума ночью – всё чисто. Будто кто-то знал, куда и когда идти. У полиции нет ни одной зацепки. Официально всё выглядит как самоубийство. Возможно так и есть, кто знает, в последнее время мы с Джеймсом мало общались.

Сказано это было ровно, но слишком уж заученно. Словно он повторял чужую инструкцию. Джон не ответил сразу. Он позволил тишине повиснуть, а сам медленно обвёл взглядом кабинет. На столе – стопки бумаг, папки, привычный беспорядок. Но под парой сдвинутых листов он заметил знакомый чёрный корпус телефона. Телефон Лиама. Джон был уверен – он узнал царапину у разъёма. Он снова поднял взгляд на мэра:

– А Лиам? Его кто-то видел?

Томас пожал плечами так небрежно, что стало ясно – ответ уже готов, – Нет. Я всё ещё подозреваю, что молодые люди просто решили… развлечься. Поехали колесить по стране. Это же их возраст.

– И вы просто… ничего не делаете? – голос Джона стал ниже, жестче. – Что у полиции нового?

– Ничего нет, – Томас развёл руками. – После твоего приезда обозначили, что "ведут поиски". Но… – он чуть наклонился вперёд, и в голосе прозвучала скользкая насмешка. – Иногда может дело в семье, а не в городе. Может ты наговорил что-то парнишке, он обиделся и решил так тебя проучить, уехать далеко. Понимаешь?

Джон яростно посмотрел прямо на него, не моргнув. Мэр выдержал взгляд, но его пальцы машинально постучали по крышке папки, словно выдали нервозность.

– Джон, – тихо сказал он. – Ходят слухи, что люди уходят в лес и пропадают. Будто их загрызают волки.– Он позволил себе лёгкий смешок, но глаза остались холодными.

– Томас, мне нужны не слухи, а факты. Если ты что-то знаешь – говори. Пока ещё можно найти Лиама и остальных.

Миллер кивнул в сторону окна. На холме чернела церковь – чужая, как будто нарочно отстранившаяся от города.

– Отец Уильям. Через него проходят почти все. Если кто-то что-то слышал – то он может знать.

Молчание снова затянулось.

– Каталина тоже здесь? – спросил он почти лениво, но голос тянулся слишком медленно, с ненужной мягкостью, будто пробовал её имя на вкус.

Джон уловил это сразу. Взгляд его стал жёстким. Скулы напряглись, пальцы сжались на краю стола.

– Здесь, – коротко бросил он.

Томас чуть приподнял брови, словно играя, и кивнул. Будто отметил что-то про себя. Но глаза его задержались. На мгновение Джону показалось, что этот взгляд скользнул по комнате так же, как мог бы – по самой Каталине. И от этого внутри поднялось злое, тёмное чувство, которое он удержал лишь усилием воли.

Взгляд Томаса остановился на стене. Там, под стеклом, висела старая гравюра – достояние города, хранившееся здесь не одно десятилетие. На ней была запечатлена площадь: высокий костёр, человеческая фигура в огне. Под изображением – фамилия: Миллер. Подпись судьи. И палача.

Горожане называли это «очистительным костром». Символ правосудия, память о былых временах, когда город избавлялся от «зла». Но для Джона в этой сцене не было ничего торжественного. Только гнусная демонстрация того, что чужая жизнь здесь всегда могла стать дровами для чужой власти.

Томас поднялся, ясно показывая, что разговор окончен. Но прежде чем отвернуться, бросил вполголоса, будто случайно:

– И, Джон… будь осторожен с Каталиной. Никогда не знаешь, что скрывает человек с таким прошлым.

Джон не ответил. Только его взгляд стал еще темнее. Он медленно выдохнул сквозь нос. Разговор окончен. Но выходя, он заметил, как мэр торопливо прикрыл папку – ту самую, под которой лежал телефон Лиама.

И уже на лестнице Джон снова почувствовал взгляд. Тяжёлый, оценивающий. Томас Миллер смотрел ему вслед так, словно проверял: догадался ли он?

***

Каталина двигалась неторопливо, будто без цели, но глаза выхватывали нужное: обрывки разговоров, жесты, взгляды. Рынок был шумным, как всегда – гул голосов, запах сухих трав, специй. Люди говорили больше, когда думали, что их не слушают. Местные были насторожены. Кто-то замолкал, завидев её. Кто-то отворачивался. Её здесь не ждали.

Она заметила пёстрый шатёр почти случайно – в тени старого вяза, между лавками с сушёной рыбой и фарфоровой посудой. Люди обходили его стороной, словно там пряталось что-то недоброе. Каталина остановилась, медленно отдёрнула полог и вошла.

Внутри было темно. Пахло воском и горькими травами, будто в воздухе тлел чей-то забытый сон. За низким столом сидела женщина. Её лицо было в морщинах, но глаза – ясные, острые.

Каталина не успела заговорить. Женщина подняла глаза и сразу произнесла:

– Ты пришла, Каталина.

Она чуть наклонила голову.

– Знаешь меня?

– Знаю, – гадалка усмехнулась, в её смехе прозвучала ехидная нотка. – Пришла узнать про любовь, как и все девушки…

– Нет, это мне не интересно – спокойно ответила Каталина. – Я пришла за другим.

Гадалка резко подняла руку, прерывая её. Её взгляд потемнел, сосредоточился где-то в пустоте, будто она вслушивалась не в слова Каталины, а в иной, невидимый голос. Некоторое время она молчала, потом заговорила медленно, точно подбирая слова:

– Я вижу три дороги, – сказала она глухо. – И на каждой – мужчина, что держит часть твоего сердца.

Она вытянула руку в сторону, касалась очертаний, видимых только ей.

– Первый… – её голос стал ровнее, почти спокойным. – Высокий. Сильный. Его шаги тяжёлые, но рядом с ним тише внутри. Он – опора, защита, стена, за которой можно спрятаться. Он умеет беречь. Если ты отдашь ему свое сердце, он примет это как клятву и не предаст её. Но в нём живёт тьма, о которой он не говорит даже самому себе. Он не знает её имени и боится узнать. Его свет не способен согреть твою тьму, Каталина. Этот путь… слишком ровный. Он убаюкает тебя, но не спасёт.

Женщина моргнула. Зрачки расширились, а дыхание сбилось. Когда она заговорила снова, в голосе появилась напряжённая острота:

– Второй опаснее, чем кажется. Он не давит – он привыкает. Он входит в твою жизнь тихо, как будто всегда был её частью. Он запоминает твои жесты, привычки, взгляды. Ты для него – необходимость, а не желание. Он не требует. Он ждёт. И это ожидание медленно становится клеткой. Его забота не знает границ: внимание превращается в контроль, а близость – в зависимость. Он уверен, что время на его стороне. Он не причинит боли сразу. Он позволит тебе жить, пока ты живёшь для него. Он не отнимет сердце силой. Он просто не вернёт его обратно.

Гадалка резко втянула воздух. Рука дёрнулась, словно её обожгло. Лицо побледнело, а черты исказились.

– А третий… – прошептала она, и голос уже стал чужим, ломким. – Его нельзя увидеть. Его нельзя выбрать. Он не стоит на дороге. Он всегда идёт рядом.

Её пальцы сжались в пустоте.

– Он не из плоти и не из крови. Он – тень за твоей спиной, холод в висках, и шёпот, что звучит, когда ты одна. Он знает тебя глубже, чем ты сама. Он видел твои страхи до того, как ты научилась их скрывать. Он не может быть с тобой. Этот союз невозможен – не для мира, не для тебя. Но именно поэтому он жаждет тебя сильнее остальных.

Гадалка закашлялась:

– Он не просит сердца. Он хочет всё. Если ты пойдёшь к нему – погибнешь. Если отвернёшься – он всё равно останется. Он будет ждать. Всегда. Потому что ты – единственное, что ему никогда не дано удержать целиком.

Она резко отдёрнула руку, будто порвала невидимую нить, и прошептала с ужасом:

– Ты уже связана с ним, Каталина. Ты просто ещё не признала это.

С этими словами полог шатра вздрогнул, будто от внезапного порыва ветра. Пламя свечей колыхнулось и пригасло, тени вытянулись по стенам, исказившись, словно ожили. За пределами шатра небо стремительно заволокло тучами – и стало казаться, что само время замедлило шаг. Тишина повисла тяжёлой завесой, давящей, почти осязаемой. Каталина нахмурилась, но не произнесла ни слова.

Женщина вдруг торопливо наклонилась, достала из-под стола свёрток. Старая ткань, завязанная крест-накрест. Разворачивая, шепнула:

– Я знала твоего отца. Он хотел, чтобы это досталось тебе.

Каталина осторожно развернула свёрток. Внутри лежал дневник – потёртый, в кожаном переплете. На первой странице – змеи, обвивающие крест. Она узнала его.

– Здесь многое, – прошептала гадалка. – Не всё поймёшь сразу. Но кое-что – узнаешь. Или… вспомнишь.

В этот миг воздух в шатре изменился. Кто-то невидимый шагнул ближе. Женщина вздрогнула, глаза её закатились. Голос сорвался, стал низким, чужим:

– Ты пришла слишком рано, Каталина. Всё должно было начаться позже. Но теперь —охота началась.

Пауза. Давящая, почти невыносимая.

– Я приду, когда ты будешь одна. Не отвернись. Не закрывай глаза. Я – часть тебя. Я – всё, что ты боишься вспомнить.

Каталина стиснула книгу, едва удерживая дыхание.

Гадалка вскрикнула и рухнула вперёд. Несколько секунд – тишина. Потом она подняла голову, моргнула, глядя на Каталину потерянно, как после дурного сна.

– Ты… что-то хотела?

Каталина молча поднялась. Она вышла, ощущая, что несёт не просто книгу – а нечто гораздо более ценное, почти священное. Ветер ударил порывом, с неба нависли первые грозовые тучи. Раскаты грома и вспышки молний приближались к городу, словно сама погода отзывалась на появление демона.

Торговцы поспешно сворачивали палатки, рынок быстро пустел, и по улицам разносился глухой шум голосов и бега. Несколько мальчишек с большими мешками мчались прочь, один из них едва не налетел на Каталину. Она ступила на неровный камень и пошатнулась. Книга выскользнула, пальцы не сразу среагировали – но ей не дали упасть. Чья-то рука – быстрая, уверенная – обвила её за талию, прижимая к себе, удерживая без усилия, но крепко.

– Осторожно, – прошептал голос – глубокий, бархатистый, с лёгкой игривой насмешкой. – Было бы обидно, если бы такая красота разбилась прямо у моих ног.

Каталина подняла глаза. Перед ней стоял юноша – высокий, с рыжими волосами, которые будто ловили свет и играли золотом. Его осанка была раскованной, без тени напряжения, а в улыбке мелькала та самая лёгкая, но притягательная дерзость – словно он знал нечто, недоступное другим. Его глаза – глубокие, янтарные, с искрой живого интереса – смотрели прямо на неё, вызывая одновременно вызов и притяжение запретного. Ладонь его всё ещё лежала на её талии, не спеша отпускать.

– Спасибо, – сказала Каталина сдержанно, выпрямляясь. Лёгкое напряжение проскользнуло в голосе, но тон остался ровным.

– Не стоит, – он улыбнулся шире, – хотя надеялся, что ты скажешь это чуть мягче.

Он слегка склонил голову, не отводя взгляда.

– Ты не из этих мест. Это сразу видно. У нас таких не бывает. Ни лиц, ни глаз. Я бы запомнил.

– Я просто прохожу мимо.

– Не похоже, – его улыбка стала мягче, но осталась загадочной. – Не каждый день из магического шатра появляется таинственная незнакомка. Может, ты из другой эпохи…

Каталина уже хотела было язвительно ответить, что, мол, они все здесь словно из другой эпохи, но остановилась. Встреча была слишком странной, слишком внезапной, словно кто-то давно её поджидал.

Он протянул ей розу – тёмную, почти чёрную, словно ночное небо, и воздух вокруг будто напрягся. Его присутствие одновременно привлекало и тревожило, как магнетическая сила.

– Я буду молиться о том, чтобы ты не оказалась миражом и не растворилась с наступлением дня. Надеюсь, мы ещё встретимся, – сказал он, слегка подмигнув, с едва уловимой игривостью в голосе.

– Тогда молитесь, – спокойно ответила Каталина, принимая розу.

Он тихо рассмеялся, коротко, словно оценив её остроумие.

– До встречи, загадочная незнакомка.

И растворился в толпе – быстро, почти бесшумно, словно тень, оставляя после себя лишь лёгкий ветер и аромат розы.

Глава 5

Поместье встретило их глухой тишиной. Внутри воздух был прохладным, пах пылью и старой древесиной.

– Я была в библиотеке, – сказала Аника, снимая плащ и поправляя выбившиеся пряди. Голос её звучал тише обычного, силы за день будто иссякли. Под глазами залегли тени, лицо оставалось бледным, но в глазах ещё горел огонёк любопытства. – Познакомилась с девушкой по имени Мари. Дочь прачки. Она работает там и показала мне, где искать хроники. На удивление, не смутилась, что я приехала из Лондона. Сказала, что сама мечтает уехать – хотя бы в Престон. Но денег мало, мать больна… и переезд откладывается. Голос Аники стал серьёзнее:

– Мари сказала, что город мрачный. И что здесь действует нечто… вроде культа. Как ты и говорила, Кэт. Только видно было: она боится даже упоминать об этом. Она перевернула блокнот. На стол легла фотография старой страницы: выцветшая сцена – девушка на костре, вокруг толпа в чёрных плащах.

– Думаю, это одна из зарисовок, связанных с культом. Хотелось бы верить, что это всего лишь легенда.

Она подняла глаза:

– Но есть ещё кое-что. Под иллюстрацией сохранились подписи. Среди них – фамилия Миллер. Совпадение? Или всё же это действительно произошло?

– Его предок был одним из основателей движения «Искупления». – скривился Джон. – Бесчеловечно. Сжигать всех, кто неугоден… – он шагал по комнате, словно пытаясь избавиться от отвращения.

В комнате сгущалась тишина. Слова прозвучали не как слухи – как факт, зафиксированный на бумаге.

– Я поговорил с несколькими, – сказал Джон. – Все как один встают на сторону мэра. Уверяют: он ни при чём. Слухи о его связи с полицией – выдумки. Говорят, он честный, старается для города. Будто без него всё давно рухнуло бы. Такое ощущение, что они не просто защищают его, а боятся допустить мысль о его вине.

Он замолчал, глядя в темноту за окном.

– Но почти каждый упоминал лес. Будто там обитает что-то… нечеловеческое. Никто туда не ходит, поисков не ведут. Ни полиция, ни местные. Удобная отговорка: если людей забрало «нечто», значит, искать бессмысленно. Говоря это, они будто снимают с себя ответственность.

Он обернулся, взглянув на Каталину через плечо:

– Я планирую послезавтра выехать в Лондон, всего на день. Нужно лично убедиться, что мэр замешан. Свяжусь только с теми, кому можно доверять. И ещё: на его столе я видел телефон Лиама. Твой отец был прав – Томас многое скрывает. Когда вернусь, привезу специалистов с полномочиями для задержания. Не местных – им доверять нельзя.

Он остановился и тяжело выдохнул.

– Я допустил серьёзную ошибку… Сказал Миллеру, что ты здесь. Теперь боюсь оставлять вас в поместье одних.

Каталина на мгновение задумалась, затем спокойно ответила:– Это всего на день. К ночи ты вернёшься. Не стоит так переживать.

Джон кивнул, но тревога не ушла из его взгляда. Он подошёл ближе, достал складной нож с аккуратной гравировкой его имени и вложил в холодную ладонь. Его пальцы накрыли её руку сверху и задержались, легко скользнув по костяшкам – будто он хотел запомнить это прикосновение.

– Надеюсь, он тебе не пригодится, – прозвучала фраза, с улыбкой, в которой слышалось беспокойство.

Каталина сжала нож, и металл отозвался тяжестью, словно вместе с ним Джон оставил часть себя рядом с ней.

***

Ужин был простым: мясо, хлеб, тушёные овощи. Вино – сухое, терпкое. Они ели молча. Каждый в своих мыслях.

– Нашёл ещё кое-что, – сказал Джон, когда тарелки опустели.

Он замолчал на миг, потом, продолжил чуть тише:

– К югу от площади есть старый архив. У местного хранителя долгов больше, чем бумаг, – он усмехнулся уголком губ. – Поэтому завтра у меня полный доступ к документам. Один из которых упоминает культ. Хочу изучить его подробнее. А после схожу в лес – посмотрю, чего там так боятся.

Аника оживилась, чуть наклонившись вперёд, голос дрогнул от надежды:

– Можно мне с тобой?

Джон задержал взгляд, будто смотрел сквозь неё. Ждал этого вопроса… от другой.

– В лес? Нет. А в архив – как хочешь, – ответил он наконец. Голос вышел холоднее, чем рассчитывал.

Аника радостно улыбнулась, уселась поудобнее, но в груди осталась пустота. Она чувствовала себя незначительной. На втором месте. Джон сделал глоток вина. Резкое. Он отставил бокал и перевёл взгляд на Каталину.

– А что тебе удалось найти?

Каталина уже отложила приборы, готовясь говорить. На камине лежала роза – он заметил цветок ещё с порога. Метнул взгляд сначала на неё, затем на розу. Не спросил тогда, но догадка уже зрелась в голове.

– Это тоже с рынка? – перебил он, прежде чем она успела открыть рот.

Каталина едва заметно усмехнулась, холодно:

– В каком-то смысле. Там был человек. Помог, когда я оступилась. Подарил розу – и ушёл.

– Очаровательный незнакомец, – усмехнулся Джон сухо.

Каталина повернулась к нему, без эмоций:

– Почему такая реакция?

– На что? – голос его прозвучал резко, с ноткой раздражения, едва скрывавшей ревность.

Пауза. Каталина приподняла бровь, молча заставляя его услышать собственный тон. Вино в бокале замерло, словно сцена застыла. Аника, сидя рядом, подняла глаза, недоумённо глядя то на Джона, то на Каталину, и не вмешалась – как ребёнок, случайно ставший свидетелем ссоры. Джон сжал челюсти, пытаясь собраться, и тихо произнёс, почти себе:

– Я насторожен. Мы в городе, где за нами следят. А ты приносишь домой подарок от человека, чьё имя даже не знаешь.

Каталина спокойно отвела взгляд – холодная, непроницаемая, её вовсе не задело. Он остался один со своей тревогой, жгущей изнутри. Аника сидела рядом, молча наблюдая. Внутри неё горело странное чувство – ревность и острое желание быть на месте Каталины, ощущение, что даже ссора с Джоном может быть желаннее её спокойного присутствия. Сердце стучало быстрее, дыхание стало чуть поверхностным. Каталина достала из сумки книгу и положила её на стол, неторопливо, как нечто куда важнее розы.

– Вот это главное. Не цветок, – сказала она с лёгкой улыбкой. – Книга от женщины с рынка. Гадалка. Странная, говорит лишнее, но знала моего отца… и передала его дневник.

– Тот самый с фотографии? – глаза Аники вспыхнули любопытством.

– Но как же… если там что-то важное? – Каталина слегка удивлённо посмотрела на него.

– Да. Я собиралась начать сразу после ужина.

– День и так был тяжёлый. Оставь до утра, – вмешался Джон. – Просто отдохни. Мы все устали. Завтра с утра вернёмся к нему. За ночь ничего не изменится.Он подошёл ближе, скользнул ладонью по её руке и мягко забрал дневник.

– Ладно… – тихо согласилась. Сопротивляться было бессмысленно.

Темнело. Усталость давила на всех. Аника и Джон разошлись по комнатам, оставив Каталину одну с неугомонным желанием открыть дневник. Она подошла к столу, осторожно взяла книгу и прижала к груди. Тёплое, почти родное ощущение разлилось по телу, как будто книга несла частицу того, чего ей давно не хватало.

Поднявшись на несколько ступенек, она собиралась продолжить путь наверх, когда вдруг наткнулась на чью-то фигуру. Подняв глаза, встретила ухмыляющееся лицо Джона. Его взгляд прыгал от её глаз к дневнику, словно проверяя, не причинит ли книга вред её неспокойной натуре.

– Каталина, помутнение рассудка гарантировано, – сказал он почти шутливо. – Ты же не хочешь стать как местные – видеть чудовище в лесу?

Она устало закатила глаза, но в уголках губ проскользнула лёгкая улыбка:– Ладно, ладно. Высплюсь. Ночью дневник не открою.

Он мягко остановил её, взял дневник и положил на стол, затем взял за локоть и уверенно повёл к её комнате.

Пока они шли, Каталина невольно вспомнила слова гадалки. Раньше они казались странными и далекими: «Его присутствие успокаивает, рядом с ним надёжно, словно за каменной стеной.»

Слова пробежали в памяти холодным шёпотом, и в груди что-то защёлкало: словно гадалка видела Джона, его природу – смесь заботы, скрытой тревоги и глубинного напряжения, которое он не позволял проявить.

Они шли по тёмному коридору. Половицы глухо скрипели под ногами, будто кто-то подкрадывался. Лампа в руке Джона отбрасывала дрожащие тени на стены, на её плечи, на лицо. Он не смотрел на неё напрямую, но каждый светлый блик на скулах, изгиб губ, поворот головы ловил. Не разглядывал – запоминал.

У её двери он замедлил шаг, словно стараясь оттянуть момент, когда она исчезнет. Он посмотрел на неё с мягкой, почти осязаемой заботой, которая нарушала привычную дистанцию.

– Спокойной ночи, Каталина, – прошептал он тихо, почти беззащитно.

Девушка задержалась в проёме, её взгляд стал мягче, почти доверительным. Она заметила в нём что-то новое – ту тень силы и тайны, о которой говорила гадалка. Лишь когда дверь закрылась за ней почти бесшумно, он остался один с лампой в полумраке. Внутри остро ощущалось, насколько близко они были – и всё же так далеко.

Каталина оказалась в тёмной комнате. В голове вновь всплыли слова гадалки: «Его свет не способен согреть твою тьму, Каталина.»

– Мою тьму… – тихо прошептала она. Лёгкая улыбка вечера исчезла, оставив холодное спокойствие и тревожное предчувствие.

***

Ночь опустилась на дом, закрыв всё тёмной, плотной ширмой. Луна залила комнату серебристым светом, который ложился на лицо Каталины, обнажая каждую черту в почти мистическом сиянии. Она ворочалась в постели, и сны возвращали фрагменты детства: строгие голоса учителей, её молчание, долгие одинокие прогулки по лесу после школы… а затем огонь – яркий, прожигающий и ослепляющий, от которого сердце сжималось даже во сне.

Головная боль пришла незаметно, сначала лёгкая, а затем сдавливающая и режущая. Она распахнула глаза. В ушах глухо зазвенело, а потом донёсся тихий, едва различимый шёпот:

– Я хочу быть ближе…

Холодный пот выступил на лбу. Каталина подскочила, сердце бешено стучало. Словно от ужаса, она бросилась к окну. Раскрыв его, почувствовала, как ноябрьский ветер ударил в лицо, обжигая щеки и скулы, пронизывая до костей. Лёгкое головокружение смешалось с адреналином.

Она оперлась на подоконник, вдыхая резкий, морозный воздух. Дыхание постепенно приходило в норму, но взгляд метался по пустоши, пытаясь зацепиться за что-то. Тьма казалась густой, плотной, словно сама ночь наблюдала за ней, играя с воображением. Где-то вдали, среди колышущейся травы и редких деревьев, возник силуэт. Он двигался медленно, почти неестественно; в первые мгновения Каталина подумала, что видит призрак. Сердце сжалось, в венах закипела смесь ужаса и любопытства. Каждый вдох холодного воздуха отдавался ледяной болью в лёгких, но взгляд от фигуры отвести было невозможно.

Силуэт остановился, светлая одежда развевалось на ветру. Холод пробрался по позвоночнику, когда она медленно повернула голову в сторону окна. – Аника! – вскрикнула Каталина, но ветер срывал слова, и звук тонул в ночной пустоте. Фигура не шевельнулась. Паника сжала грудь, и Каталина молниеносно схватила плед со стула и бросилась к подруге.

Вереск цеплялся за ноги, царапая щиколотки, а морозный ветер с шуршанием пронизывал одежду и волосы, мешая дышать. Каждый шаг давался с усилием: ноги вязли в траве, дыхание рвалось прерывистыми порывами. Каталина звала Анику снова, но её голос растворялся в темноте.

Фигура в белом медленно шагала в даль. Душа сжалась от страха за подругу: что с ней случилось? в такой час?

Наконец, едва не задыхаясь, Каталина достигла Аники. Она замедлила шаг, боясь спугнуть подругу или вызвать неожиданную реакцию. Осторожно взяла её за локоть и медленно повернула лицом к себе.

То, что она увидела, заставило кровь стынуть: лицо Аники было мертвенно-белым, глаза – чёрные, стеклянные, безжизненные. Каталина вздрогнула, но не отпустила подругу, сжимая её локоть обеими руками, как будто удерживая на грани между жизнью и смертью.

– Милая, что с тобой? – прошептала она, голос дрожал, а сердце стучало, словно готово вырваться из груди.

На лице Аники медленно расползлась ехидная, чуждая и зловещая улыбка. Тело подруги слегка дернулось, дыхание стало прерывистым, лёгкий холодный туман, казалось, опустился на её плечи.

– Думаешь, церковь поможет? – низкий, чужой голос Аники прозвучал в темноте. – Иди… молись. Но знай… ты недостойна спасения. Твоя душа не для молитвы… а для меня.

С этими словами она рухнула на землю без сознания. Каталина вскрикнула, но мгновенно наклонилась, проверяя дыхание подруги, ловя каждое дрожание её тела. Сердце стучало бешено, пальцы онемели от страха и холода.

Через несколько мгновений Аника открыла глаза, испуганные, растерянные:

– Где я?

Каталина осторожно помогла ей подняться, укрыла пледом, взяла за руку и медленно повела обратно в дом. Внутри всё нарастало: страх, тревога, и с приездом в Гриндлтон голос звучал не только в её голове, становясь сильнее и выходя за рамки привычных приступов.

Уложив Анику в кровать, Каталина села рядом, наблюдая за подругой и держа руку на плече, словно пытаясь передать хоть частицу своей защиты. Сон не приходил; каждое движение за окном казалось подозрительным, каждый шорох – предвестником чего-то ещё.

Спустившись вниз в гостиную, чтобы хоть немного отвлечься, она подошла к столику, надеясь взять дневник, успокоиться и вернуть себе ясность. Но стол перед ней был пуст.

Холод пробрался в спину, обжег руку, которая должна была ощутить кожаный переплет. Она обыскала все полки, столы, каждый угол, но дневник исчез. Сердце забилось быстрее, в груди сжалось чувство обречённости: всё, что могло пролить свет на тайны, культ и исчезновения людей, исчезло вместе с ним.

В темноте комнаты она ощутила тяжесть неизвестности, давящую сильнее, чем усталость. Шепоты ветра за окнами, недавний страх за Анику, тихое эхо собственной тревоги – всё смешалось в почти осязаемую пустоту. И с этой пустотой осталась только одна мысль: дневник был её единственным ориентиром. И теперь его нет.

***

Утро встретило дом тусклым светом, бледным и холодным, словно и солнце не решалось войти в эти стены. Аника медленно села на кровать, её движения были слишком плавными, непривычно точными. Она подошла к зеркалу. Несколько секунд смотрела в отражение неподвижно, будто пытаясь узнать саму себя. Глаза на миг стали глубже, темнее – словно чёрная тень мелькнула в них и спряталась. Лёгкая, чужая улыбка скользнула по её губам. Она поправила волосы, заправила прядь за ухо, задержала взгляд на отражении, и тихо выдохнула, как будто удовлетворённая.

Потом повернулась, расправив плечи, и пошла вниз, в гостиную. Каждый шаг отдавался странной уверенностью – словно кто-то вселил в нее это чувство.

Глава 6

Джон проснулся первым – и сразу понял: что-то не так. Отсутствие чего-то важного. Или кого-то. Комната Каталины была пуста. Дверь – не заперта. На столе – записка.

«Пошла на утреннюю службу. Хочу пообщаться со священником. Вернусь до обеда. Не волнуйтесь.»

Аккуратный почерк. Ни одного лишнего слова. Он ещё не успел отложить лист, как за спиной тихо раздались шаги. Аника. Свежа и красива, будто и не помнила ночной «прогулки». Лицо собранное, взгляд – цепкий.

– Даже не разбудила нас, – прозвучало не как вопрос, а как упрёк.

– Кэт знает, что делает, и не обязана всё докладывать, – глухо прозвучал ответ, невольно оправдывая её.

На мгновение воцарилась тишина. Глаза встретились.

– Пойдём в архив? – тон её был ровный, но сквозила нетерпеливая острота.

– Да. Нужно проверить кое-что.

Они вышли в холодное утро, туман стелился низко, цепляясь за землю и скрывая мостовую. Гриндлтон казался вымершим, лишь изредка слышался звон колокола издалека – оттуда, куда ушла Каталина.

Джон шёл впереди, в руках сжимая ключи от архива. Его мысли снова и снова возвращались к её записке. «Не волнуйтесь». Слово прилипло к сознанию. Как – не волноваться за неё?

Аника шагала рядом, ступая точно в его следы. Лицо – собранное, почти безупречно спокойное. Но глаза выдавали иное: настороженность, отстранённость, что-то острое, новое. Время от времени она бросала короткие взгляды на Джона – не просто смотрела, а будто изучала, проверяла, где его слабое место.

Архив встретил их гулкой тишиной и пустыми коридорами. Воздух был неподвижен, пах старыми чернилами и холодным железом. Джон двигался быстро, как человек, который знает что искать. Пальцы безошибочно тянулись к нужным книгам. Аника шла за ним, не нарушая тишины. Это было их первое утро вдвоём. Без Каталины. Без её взгляда – пристального, слишком внимательного, от которого в последнее время внутри копилось раздражение.

Он остановился у массивного дубового шкафа, провёл пальцем по выцветшей книге. – Не жалеешь, что пошла?

– Нет. Я хочу понимать, с чем мы имеем дело. А ещё… – она задержала взгляд на его лице, – мне было интересно, какой ты, когда рядом нет Каталины.

Он обернулся. – И?

– Холоднее, – усмехнулась та. – Но всё ещё внимательный. И всё такой же спокойный.

– Вот этот знак, – он указал на символ. – В нескольких текстах встречается упоминание креста со змеями. Он напрямую связан с этим культом. Ищи любые документы с этим символом.

Аника кивнула, но бумаги волновали её меньше, чем он.

– Ревнуешь её к тому незнакомцу? – выпалила вопрос, будто кто-то диктовал его ей.

Взгляд встретился с ним.

– Не доверяю тем, кто появляется из ниоткуда.

– А ей доверяешь?

– Всегда.

Сказано без колебаний, чётко, будто даже не было секунды сомнения. Это простое «всегда» неприятно её кольнуло.

– Она многое скрывает, – сказала Аника. – И делает это слишком часто.

– Мы все что-то скрываем.

Где-то в глубине архива резко захлопнулось окно, отозвавшись пустым гулом. Тишина стала гуще, и это мгновение будто подчеркнуло смысл слов.

– Иногда, – произнёс Джон, глядя на текст, – мне кажется, ты знаешь больше, чем говоришь.

– Возможно, знаю, – отозвался голос.

Взгляд скользнул по Анике – наблюдательный, изучающий, словно впервые видящий её. Под спокойствием пряталось напряжённое ожидание.

– Ты не замечаешь? – спросила она тихо. – Иногда Каталина… уходит в себя. Словно её нет рядом, даже если она находится в комнате.

Джон поднял взгляд.

– Ты о чём?

– Я не знаю, как это назвать. Но рядом с ней кто-то есть. Как будто смотрит изнутри. И самое страшное – она не пытается это оттолкнуть.

На мгновение замолчала, словно прислушиваясь к себе.

– Чужие глаза – в её глазах. Она чувствует это. – Наклонясь ближе, голос стал тише и острее. – Может, именно поэтому она холодна к тебе…

Взгляд Джона оставался спокойным, но голос прозвучал ледяным:

– Осторожно, Аника.

– Я не обвиняю, – поспешно заговорила она. – Просто пытаюсь понять, что с ней происходит. Потому что ты, похоже, не хочешь этого видеть. Может, стоит оставить её в покое?

– Каталина сильнее, чем ты думаешь. – В его тоне звучала непоколебимая твёрдость. – Если с ней что-то происходит – она справится.

– А если не справится? – тихо бросила та, ядовито. – Ты всё ещё будешь сидеть рядом, цепляясь за веру в ту девочку, которую когда-то чуть не убил? А может, узнав её лучше, захочешь убить наверняка? – едва слышно усмехнулась она.

Мужчина медленно повернул голову, взгляд становился опасным:

– Откуда ты это…?

– Знаю? – как будто между делом продолжила она, – знаю всё то, что люди предпочитают скрывать. Ты правда считаешь, что Кэти – агнец божий? – почти насмешливо, продолжая листать книгу. Пауза растянулась.

– Я подожду, – наконец выдохнул он. – Сколько потребуется. Пока она сама не решит рассказать. Без давления. Не потому что должна – а потому что доверяет. И я буду рядом.

Он отступил к столу, вернулся к документам.

– А от тебя жду другого. Если ты ей подруга – не ищи трещины. Храни то, что осталось целым. Даже если не понимаешь. Особенно если не понимаешь.

Аника прищурилась из-подлобья.

– Я не хотела её очернить, – произнесла сдерживая раздражение. – Лишь показать, кто есть кто. А ты… слишком спокоен. Будто всё в порядке.

– Всё не в порядке, – ответ прозвучал резко. – Но пока Каталина сражается – она не проиграла.

– Знаешь, иногда тьма выглядит как сила. И тогда уже не понимаешь, за что борешься.

– Я понимаю, – твёрдо сказал он. – Очень хорошо понимаю.

Он снова склонился над записями, перебирая бумаги быстро и точно – будто разговор не задел вовсе. Но едва заметное движение бровей выдало обратное. Разговор для него был окончен.

Аника посмотрела на него оценивающе, с лёгким разочарованием, словно проверяя – и видя, что он слишком спокойно выдержал то, что должно было его подкосить. Она наклонилась к полке, достала свёрнутый пергамент и положила на стол перед ним.

– Вот оно… – произнёс он вполголоса. Джон развернул его, задержал взгляд на первых строках. На листе чётко вырисовывались слова: «Культ Святого Искупления». В записях говорилось, что его следы тянутся сквозь несколько столетий, хотя точная дата основания нигде не зафиксирована. Иерархия культа скрывалась под маской церковной общины, а в основе их учения лежала странная догма – искупление грехов народа ценой одной жизни.

Согласно тексту, раз в несколько веков на этой земле рождается человек с «меткой тьмы». Культ утверждал: его нужно уничтожить, иначе наступит разрушение и падение мира. Для этого они проводили «Ритуал Искупления» – сожжение жертвы на костре. Одна смерть, по их вере, возвращала равновесие и обеспечивала процветание для многих.

– Выбирая меньшее зло, они не замечают, что это всё ещё зло, – произнес тихо Джон.

Он поднял взгляд и уловил мгновенное изменение в её лице – резкое, холодное отвращение. Будто сама тьма, притаившаяся в ней, не терпела упоминания о культе. Но стоило её глазам встретиться с его, выражение мгновенно сменилось на спокойное.

Она быстро отвернулась, делая вид, что ищет что-то на полках, и тихо спросила:

– Что произойдет, если жертва не будет принесена?

Джон снова опустил глаза на бумагу. Провёл пальцем по пожелтевшей строке, и голос его стал ниже:

– Здесь есть запись за сороковые годы… случай с мужчиной, которого сочли одержимым демоном. Ритуал так и не довели до конца. Он сбежал. Сила, которую пытались обуздать, лишь возросла. Последствия коснулись всего города: смерть, бедствия, пожары… Тогда пострадало слишком много людей. Аника промолчала. Её пальцы медленно скользнули по краю стола, и в уголках губ мелькнула тень странной улыбки. – Похоже, история имеет привычку повторяться, – тихо произнесла она и почти неслышно хихикнула.

Джон продолжил листать свитки и наткнулся на описание символа – крест с двумя змеями. Читал вслух, медленно, всматриваясь в строки:

«Крест со змеями – знак “Искупления” и вечного баланса. Две змеи оплетают перекладину: одна мертва, другая жива. Мертвая олицетворяет жертву, чья жизнь уходит в огонь; живая – тех, кому дарована жизнь. Так утверждают учения: если одна погибает, другая сохраняет жизнь, но обе составляют единое целое; без них крест утрачивает силу. Подобно кресту, город остаётся живым лишь тогда, когда кто-то платит цену.

На полях дрожащей рукой, было дописано:

«Они покупают процветание кровью».

Спустя несколько минут Аника вздрогнула – словно кто-то отпустил её из невидимой хватки. Ощутив, как грудь на мгновение разжалась, но вместе с этим пришла слабость, обволакивающая каждую мышцу. «Что… что это было?» – пальцы побелели, вцепившись в полку, тело дрожало, а мысли путались, расплывались в дымке. В памяти остались лишь обрывки – слова, чувства, ощущения – всё смешалось в хаос. «Это не я… не совсем я…» – шептало сознание. Сердце стучало слишком быстро, дыхание застряло между лёгкими и горлом. Взгляд скользнул по бумагам, по столу – и резко поднялся к нему. «Он видел?» – пронесся страх. «Видел, что это было со мной…»

Она понимала: это была не она. Или не совсем она. Чужая сила пробежала через тело, оставив отпечаток – холодный, но живой, словно кто-то наблюдал и одновременно контролировал каждый её шаг. Каждая клетка кричала: «Удержись! Держись, не упади…»

Постепенно сознание начало возвращаться, кусочек за кусочком. «Я здесь. Это я… это я…» – убеждала она, собирая себя обратно. Слабость отступала, образы распутывались, разум снова пытался взять контроль.

Опершись спиной о полку, глубоко вдохнув, она закрыла глаза на мгновение. «Что это было? Почему я не могу вспомнить полностью?» – шептала внутренняя тревога.

Собравшись, подошла ближе:

– Я пойду, – тихо, почти шёпотом.

Он не сразу отреагировал, будто слышал, но не спешил отвечать.

– Всё хорошо?

– Д… да. Просто устала.

Он кивнул, не произнеся ни слова. Она вышла. Тихо, как тень.

У ступеней остановилась. Воздух резал лёгкие, грудь сдавило. Она смотрела в никуда – и вдруг мелькнула ясная мысль:

А может, это и была настоящая я?

***

Дорога до поместья заняла пятнадцать минут.

По ощущениям Аники – вечность. Небо было – бесцветным. Не серым, не белым – никаким. Тишина не звенела. Она давила. Как перед чем-то страшным. Когда она вошла, в доме было пусто. Лестница в полумраке. Скрип дерева под ногами. Сняв пальто, она прошла вглубь дома. Остановилась. Что-то изменилось. Не воздух. Само пространство.

Густое, липкое напряжение обвило стены, будто дом сжал её, втянул в себя. Каждая комната казалась живой – следила, дышала, наблюдала. Как перед землетрясением. Как перед тем, когда приступ боли изнутри разрывает сознание. Что-то ждет. Что-то внутри шепчет, что она не одна.

– Ты Боишься?

Голос. Чужой. Низкий. Будто шёл из-под пола. Внутри всё сжалось, как от сильного испуга.

Она обернулась. Пусто. Сердце начало стучать слишком громко.

– Кто здесь?

– Тот, кто сегодня отлично провел время. Ты накормила меня досыта своим страхом. Завистью. Ревностью. Притворством. Ты звала – и я пришёл. —Голос стал ближе. Почти в ухе – Ты ведь всегда знала, что однажды это случится.

– Кого ты боишься, Аника? Её… или себя?

Слова впивались в виски. Скребли череп изнутри.

– Что скрывается в этой очаровательной головке? Какие жестокие мысли питают зависть?

Аника пошатнулась.

Всё существо требовало бежать. Но ноги не слушались.

– Ты ненавидишь её, потому что она стала тем, чем ты не смогла. Ты строишь из себя свет. Но я вижу, как ты тухнешь. Ты знаешь, что медленно гниёшь. И теперь я пришёл посмотреть, как ты до конца распадёшься.

В углах шевельнулись тени. Нечто недочеловеческое, без лица. Без формы.

– Ты не особенная, Аника. Никогда не была. Джон смотрит на тебя как на надоедливую мошку, на Каталину он смотрит иначе: ради неё готов всё отдать, простить ей всё, принять её любой. А ты… тебе достаточно оступиться всего раз – и его взгляд изменится. От нежности не останется следа, только холод и отвращение. Такова участь нелюбимых: жить в тени, сдерживать себя и знать – никогда не станешь центром чьего-то сердца.

Она не могла вдохнуть. Сердце Аники застряло где-то в горле.

Пальцы сжались в кулаки, ногти впились в ладони.

– Когда Каталина услышала меня впервые ей было 14 лет— она не закричала. Просто спросила: ты – смерть? И была готова ее принять. А ты, Аника, ты бы завыла. Как щенок. Потому что ты – не сталь. Ты воск.

Боль вспыхнула резко, как острый ледяной гвоздь под глазницей. Мир задрожал. Пол ушёл из-под ног.

– Ты кормила зависть. Ухаживала за ней, как за цветком. И всё надеялась: никто не заметит. А я заметил. И я здесь. Я пришёл смотреть, как ты сжираешь себя заживо.

Она упала на колени. Дыхание оборвалось, как струна. Голова будто лопалась изнутри.

– Что ты… такое?

– Я твое зеркало. Только в отличие от тебя – я не лгу. Ты мне не интересна. Но твоё разрушение – да. Оно будет долгим. И очаровательным.

Тени зашевелились. Проползли по полу, по стенам. Шёпот поднимался по дереву.

– Я рядом. И ты больше никогда не будешь одна. Даже во сне.

Смех. Глухой, сухой, как звук рвущейся ткани.

– А знаешь, в чём твоя правда? В том, что ты всегда хотела быть ею. Но ты – тень. И всегда ею останешься.

Она закричала. Вскочила, спотыкаясь, бежала по лестнице. Пальцы срывались с перил.

Дверь распахнулась, она ворвалась в комнату, заперла её, трижды повернула ключ. Рухнула к стене, отползла к углу, прижала колени к груди и крепко обхватила их руками.

Тишина. Но внутри головы всё ещё звучало. Шёпот, будто изнутри черепа:

– Я здесь. Ты от меня не спрячешься.

Аника завопила в истерической агонии, сжимая голову руками. От этих слов ей стало невыносимо – захотелось выцарапать себе сердце.

***

Церковь стояла в стороне от главной улицы – старая, потемневшая от времени. Фасад местами облупился, в трещинах застряла грязь, плющ обвил основание, придавая зданию вид могильного памятника. Двор был вычищен, трава подстрижена, но её цвет выдавал не жизнь, а угасание – серо-зеленая, сухая, будто лишённая корней. На лавках у входа лежали засохшие венки, в которых больше не осталось ни аромата, ни красоты. Внутри пахло воском, пылью и чем-то тёплым, почти телесным – словно остатки чужих молитв впитались в камень. Свечи едва мерцали, бросая зыбкий свет на иконы: краски на них потускнели, лики почти стерлись.

Каталина вошла бесшумно, скользнула по проходу, как тень. С каждым шагом её не покидала мысль о дневнике. Где он теперь? Если бы она только забрала его в комнату, а не оставила в холле… Представление, что ночью кто-то мог проникнуть в дом, вызывала в ней тошнотворный холод.

Несколько человек уже сидели в полумраке – старики, женщина с ребёнком, двое мужчин. И фигура в дальнем углу…Она узнала его сразу. Юноша сидел в тени колонны, не двигаясь. Не ждал, а словно знал, что она придёт.

– Доброе утро, – раздалось неподалёку.

Священник. Высокий, с круглым лицом и лёгкой добродушной улыбкой, сразу притягивающей взгляд. На вид лет сорок пять – пятьдесят. Глаза ясные, тёплые, полные искренней преданности – будто видят скрытое и понимают без слов. В нём ощущалась доброта, выстраданная годами, закалённая терпением и заботой о людях.

Каждое движение было аккуратным: он не спешил, не давил присутствием, а внушал доверие. Излучал лёгкий, почти ощутимый свет, мягко согревающий даже в такое холодное утро.

– Доброе утро, Святой отец, – ответела она, и в голосе отозвалась надежда на спокойствие.

Он кивнул, улыбка не сходила с лица. Казалось, рядом с ним невозможно бояться, здесь можно быть собой.

– Вы не местная, – сказал он. – Но привело вас сюда не любопытство.

Каталина слегка кивнула.

– Мне нужно немного тишины. И, может… разговор после службы. Я волнуюсь за одного человека.

– Тогда вы пришли правильно, – вежливым жестом приглашая занять место. – Здесь умеют слушать.

Она села ближе к центру. Спина прямая, плечи неподвижны. На несколько мгновений почувствовала благодать – словно всё тело расслабилось, напряжение исчезло. Но вскоре ощутила: из тени за ней следил взгляд.

Проповедь началась. Голос священника был мягким, не как у наставника – скорее как у человека, который говорит сам с собой, а остальные просто слушают. Он говорил о страхе. О боли. О свете.

– Боль – не враг, – сказал он, глядя на собравшихся. – Она приходит к каждому. И кто-то пытается её избегать, кто-то прячет. Но она – учитель. Она открывает глаза на то, что мы скрываем в себе.

Он сделал паузу, будто дав людям время прочувствовать каждое слово.

– Сердце, что страдает, учится сострадать. Душа, что ломается, становится прочнее. Через боль мы узнаём цену радости, вкус света после темноты. Не убегайте от страданий. Не прячьте их. Примите их – и позвольте им показать путь к себе самому.

Он наклонил голову чуть вперёд, голос стал мягче, но проникновеннее:

– Каждый из нас несёт свои раны. И в них скрыта сила. В них – истина. И когда мы учимся смотреть на боль прямо, когда позволяем себе чувствовать её до конца, мы открываем дверь к состраданию и к настоящему миру в себе.

– Смотреть в глаза своему страху – значит понимать себя. Прятаться от него – значит терять часть себя. Смелость рождается не там, где нет страха, а там, где мы учимся идти через него.

И в этот момент – Боль. Острая. Медленная. Как будто череп сдавили изнутри. Мир потускнел. Лица – расплылись. Каталина не шелохнулась. Только пальцы чуть сильнее вцепились в ткань юбки.

– Скучала? – прошептало что-то в голове. Слишком близко. — Твоя вера – лишь мой повод улыбнуться.

Она не ответила. Но кто-то заметил. Он. Незнакомец. Его голова повернулась чуть вбок. Не полностью. Как у зверя, который почуял угрозу.

– Он смотрит, – сказал демон. — Почти как Джон. Но не из страсти. Из интереса. Как хищник наблюдающий другого хищника.

Каталина моргнула. Медленно выровняла дыхание. Голос священника вытянул её обратно. Боль утихла, но осадок остался.

Служба закончилась. Люди начали уходить. Женщины кивнули ей, – сдержанно, почтительно. Каталина осталась стоять. Церковь постепенно пустела, заполняясь эхом удаляющихся шагов.

Тьма у алтаря застыла плотным слоем, будто копоть от сгоревших свечей.

– Мисс?

Голос был мягкий, чуть сдержанный.

Она обернулась. Священник подошёл бесшумно. Ступал, как человек, привыкший к тишине.

– Вы хотели поговорить после службы. Меня зовут отец Уильям.

– Рада познакомиться, – Моё имя – Каталина Ланкастер.

Его взгляд пронзил её насквозь, будто он знал всё о ней задолго до того, как она произнесла своё имя.

Глава 7

Он всматривался в неё, словно пытался разглядеть в лице что-то знакомое, что когда-то было ему близко. Пауза растянулась, но он не торопил слова.

– Я… знал ваших родителей. Соболезную утрате.

– Почему их похоронили не здесь? – наконец спросила она, пытаясь найти ответ на то, что давно ей не давало покоя.

– Так распорядился мэр, – тихо ответил он. – Когда они общались с Джоном, он неоднократно упоминал, чтобы в случае их смерти их похоронили именно в Лондоне.

– Я ничего об этом не знала, – выдохнула Каталина. – Значит, Миллер повлиял…

Молчание опустилось, тяжёлое и почти осязаемое. Он глубоко выдохнул, словно в груди всё ещё жила боль.

– Хорошие люди. Мудрые. Добродушные. Ваш отец… был из тех, кто больше слушает, чем говорит. Прекрасный врач, который всегда помогал городу. И видел он за свою жизнь немало…

Голос его звучал ровно, осторожно, каждое слово – выверенное.

– А мать… Джулия, – он чуть замялся, и в голосе на миг дрогнула теплота. – В ней был свет. Такой, что остаётся с тобой, даже когда она уходит.

Он снова взглянул на Каталину. Пристально. Будто искал в её чертах ту самую искру.

– В Вас есть что-то от неё, – сказал он почти неосознанно. – В том, как держите себя. В том, как смотрите. Холодная, но приковываете взгляд.

Он сразу же спохватился, чуть склонил голову.

– Простите меня, не хотел Вас смутить. Вы хотели поговорить о ком-то?

Та кивнула с легкой улыбкой.

– Иногда мне кажется, что тот, кто мне дорог, несёт тяжесть, которую сам не понимает. Как будто его тянет куда-то во тьму. Я боюсь ошибиться… но и молчать не могу.

Отец Уильям слегка склонил голову, выслушав её.

– Очень важно заботиться о ближнем своём, – сказал он мягко. – Иногда человек, словно заблудившийся, несёт тяжесть не потому, что он слаб, а потому, что слишком долго нёс её один. Чаще всего это не тьма, а одиночество. И в этом одиночестве он ищет хоть что-то что удержит его от падения и позволит идти дальше.

Он сделал небольшой шаг ближе, его голос звучал как тихая уверенность.

– Попробуйте сначала быть рядом. Слово, молитва, даже простое нахождение рядом с ним – всё это сильнее, чем вы думаете. А если захотите… приведите этого человека сюда. Я бы с радостью поговорил. Иногда человеку нужен не судья, а слушатель.

Каталина чуть приподняла подбородок, но глаза её оставались настороженными.

– А если не захочет?

– Тогда просто останьтесь рядом, – ответил он спокойно. – Само присутствие – уже половина пути.

Он на мгновение замолчал, а потом посмотрел на неё внимательнее, взгляд стал глубже.

– Но позвольте спросить… а что ищете именно вы?

– Справедливости, – тихо ответила она.

Священник помолчал; взгляд его стал серьёзнее, словно он понял, о какой именно справедливости идёт речь.

– Ищите себя, Каталина, – мягко заверил он. – Желание справедливости легко превращается в жажду мести. Не позволяйте этому отравить ваше сердце.

Он чуть наклонил голову, словно собирался сказать больше. Но в этот миг у входа изменилось что-то – пламя свечей дрогнуло, и дверь медленно открылась. В проёме стоял высокий мужчина. Тень легла на его лицо так, будто сама не хотела его показывать. Он двигался медленно, словно всё вокруг принадлежало ему. В его походке – не вежливость, а уверенность человека, которому никогда не говорили «нет».

– Прошу прощения за вмешательство, – сказал он, чуть склонив голову к отцу Уильяму. Голос был ровным, почти мягким – но за этой мягкостью чувствовался холод.

– Если мисс Ланкастер не будет против… я бы хотел предложить ей небольшую прогулку. После вашей беседы, разумеется.

Слова были учтивыми. Интонация – слишком выверенной. Слишком вежливой, чтобы быть искренней. Как у человека, который говорит «спасибо» лишь для вида. Каталина уловила его запах – свежий, резкий, с едва уловимой древесной пряностью, одновременно манящий и настороживающий, постепенно заполняющий пространство вокруг него.

Священник не удивился. В его лице мелькнула тень – короткая, почти незаметная. Будто он уже знал, что этот человек появится. Он отступил с лёгкой, добродущной улыбкой.

– Конечно, – сказал он. – Если что, я буду здесь. – Рад был познакомиться, Каталина – продолжил он. – Мы ещё поговорим.

– Мне бы хотелось познакомить вас с сыном… Он тоже священник. Только что из семинарии. Интересуется… наследием города, поэтому вернулся сюда.

Она едва кивнула. В этот момент – вспышка. Боль. Снова. Как прикосновение раскалённого металла. Она не дёрнулась, но пальцы невольно коснулись виска.

– Священник на священнике… – прошептал демон. – Настолько не принимаешь меня, что готова общаться с ними. Ещё немного – и они начнут крестить тебя друг за другом, как воду в колодце.

Он засмеялся. Тихо. Почти ласково. И от этого было ещё страшнее.

Каталина выдохнула. Демон исчез. Боль тоже. Кажется никто этого не заметил.

– Он здесь служит? —поинтересовалась она, чтобы заполнить неловкую паузу.

– Иногда помогает, – ответил Уильям. – Не так часто, как мне бы хотелось. Но он много слушает и быстро учится.

Каталина поблагодарила его и пообещала заглянуть на днях. Когда они остались одни, её взгляд потемнел. Незнакомец заметил это, наклонился ближе; его голос прозвучал ниже, чем прежде.

– Мисс Ланкастер, – произнёс он. Голос был тёплый, чуть хрипловатый, с ленивой уверенностью человека, который привык наблюдать и ждать. – Ваша экскурсия по храму завершается подозрительно быстро. Эти стены не дают облегчения вашей душе? Или какая-то её часть всё же тянется к ним?

Каталина едва заметно приподняла уголок губ.

– Часто разбираете людей на части?

Он чуть склонил голову, взгляд скользнул по ней довольно внимательно.

– Только тех, кто сам состоит из них, – ответил он ровно, но с тенью ухмылки.

– Вы следите за мной? – в её тоне прорезалась резкая, настороженная нота.

Он едва заметно улыбнулся – так, будто её вопрос был предсказуем и даже немного трогателен.

– Я не настолько скучен, чтобы следить, – начал он, голос ровный, почти небрежный. – Я ждал.

Он приблизился на полшага. Неторопливо, мягко, точно зная границу, за которой его оттолкнут. И не переходил её. Пока.

– С того момента, как вы исчезли с рынка, у меня возникло чувство, что мы ещё встретимся. Вопрос был только – где.

Он протянул руку. Движение изысканное, как у танцора.

– Габриэль. Только так. Фамилия… не пережила меня.

Она не коснулась ладони, лишь слегка кивнула.

– Каталина. Этого достаточно.

***

Они вышли из церкви. Дневной свет ударил резко, обнажая каждую деталь. В его взгляде промелькнуло что-то хищное, но не грубое – скорее внимательное, как у животного, которое уже решило, что вы не добыча, но всё равно интересно, из чего вы состоите.

– Часто заходишь в церквь, Каталина? – спросил он, не отводя взгляд.

– Когда нужно.

Он провёл пальцами по чугунной решётке, почти ласково, будто касался живого.

– Места святые… опасны. Здесь редко прячется вера. Чаще – обман.

В его тоне сквозила мягкая ирония, как у того, кто хорошо знает, о чём говорит. – Значит, ищешь справедливости? Могу помочь тебе в этом.

– И чем именно? – её голос был настороженным.

– Например, найти убийцу твоих родителей. Ты же за этим сюда приехала.

Каталина резко повернула голову.

– Кто ты такой?

Он лишь слегка улыбнулся.

– Просто человек, который всегда оказывается в нужное время и в нужном месте. И видит то, что другие предпочитают не замечать.

– Довольно расплывчато, не находишь? – холодно ответила она. – И что ты хочешь взамен?

Габриэль медленно растянул улыбку, как будто предлагал загадку:

– Может душу?

Пауза растянулась. Каталина подняла бровь, сжала пальцы в кулаке. Внезапно он громко рассмеялся, предвосхищая её реакцию:

– Поверила? Надо было видеть тебя – бледная такая.

Её усмешка была короткой и горькой. Смех Габриэля тут же замер. Он наклонил голову, голос стал серьёзным:

– Мне не нужна твоя душа… Она уже занята. Я просто хочу знать кем. Его имя. Вот моя цена.

Каталина отступила на шаг.

– Думаю, мне не нужна твоя помощь, – немного помедлив, – и цены у тебя слишком высоки.

Он едва улыбнулся, не отводя взгляда.

– А я уверен, что нужна, – мягко произнёс он. – Могу кое-что рассказать. Чтобы ты поверила.

Каталина настороженно прищурилась.

– Дневник твоего отца… сейчас у Миллера. В его кабинете, – интонация Габриэля была ровной, уверенной, ни тени сомнения. – В нижнем ящике, рядом с сейфом.

– Как он там оказался? – она произнесла сухо, почти жестко.

Юноша едва пожал плечами, но взгляд оставался давящим.

– Этого я не знаю, дорогуша. Может, кто-то плохо следил за вещами. Или… за людьми.

Его лукавая усмешка тянулась минуту, словно пыталась найти её слабое место. Но Каталина не шелохнулась. Подбородок гордо поднят, взгляд прямой и острый. Она смотрела на него, не давая ни тени сомнения.

Габриэль не отводил глаз. Казалось, он попал в собственную ловушку: хотел подавить её, но застрял в её холодном взоре. Его тёмный взгляд скользил по её лицу, пытаясь найти трещину – и не находил.

– Не надо со мной играть, Габриэль, – её голос был низким и уверенным.

Сила слов сгустила воздух между ними.Он прищурился, усмешка исчезла.

– Смелая, – тихо произнёс он, в этом звуке смешались уважение и угроза. – Другая на твоём месте давно бы убежала, покинула бы город, и забыла бы это место. Но ты… – он наклонил голову. – Ты позволяешь жажде мести затмить инстинкт самосохранения.

Слова висели в воздухе, сухие и точные. В его мыслях мелькнула непривычная настороженность – она была не пешкой, как все остальные. Она стояла перед ним как равная.

Он сделал шаг ближе, не спеша, словно проверял её на прочность. Тень его фигуры легла на Каталину.

– Если я захочу, – произнёс он медленно, каждое слово скребло воздух, – ты не выйдешь из этого города живой.

Голос звучал ровно, без эмоций, и от этого угроза была ощутимее.

Каталина не двинулась. В её глазах не мелькнул страх, только холодный вызов.

– Попробуй, – ответила она тихо, но так, что в этом слове чувствовалась сталь.

Габриэль всматривался в неё, как в неразгаданную загадку. На миг губы дрогнули – усмешка или удивление, трудно было сказать.

– Вот оно… – пробормотал он почти себе. – Ты совсем не та, кого я ждал. Тем интереснее будет.

Он наклонил голову, взгляд стал внимательнее, без привычного налёта игры.

– Поосторожнее, – его усмешка была почти ленивой. – Те, кто не страшится огня… рано или поздно сами превращаются в пепел.

Каталина первой прервала зрительный контакт и пошла дальше. Габриэль медленно выпрямился, взгляд стал равнодушным. Они размеренно продолжили идти по узким улочкам города, тенью скользя между домами.

Он нарушил тишину, – интересный выбор символа.

Каталина сжала кулак на кулоне, – Расскажи, что знаешь.

– Этот символ… знак культа. Архивы говорят лишь часть правды, ту, что выгодна людям. На практике всё гораздо хуже. Давным-давно группа, называвшая себя «освободителями Гриндлтона», заключила сделку с существом. В обмен на власть и процветание они обязались раз в сто лет предоставить демону выбор – одного человека, рожденного на этой земле. Этот человек становился сосудом, телом для зла.

Он замолчал, глаза потемнели, а воздух будто сжался вокруг. За кованой решёткой каркнула птица – звук резко разорвал тишину.

– Люди поняли не сразу, – продолжил он, – С каждым столетием демон становился сильнее, и первые попытки контролировать его оборачивались катастрофой. Первый раз это вылилось в кошмар: сын настоятеля стал его физической оболочкой, разрушал всё вокруг, убивал людей. Отец… сам сжёг своего ребёнка, чтобы остановить чудовище, которое находилось в нём. После этого сто лет тишины. Люди решили бороться со злом, выбирая – сжигать одержимого. Только огонь способен сдерживать его ярость.

Он сделал шаг ближе, и его лицо исказилось воспоминанием боли:

– Но в 1940 году… один человек избежал расплаты. Он уехал в Лондон, мечтая о балетной школе. Но началась война. Бомбёжки, голод – он выжил. Вернулся другим. Внутри него жила нечеловеческая сила, которую он не мог обуздать. Иногда исчезал на недели, а потом находил себя в чужой крови, иной раз просыпался в безымянной деревне – среди сожжённых домов, среди мёртвых жителей… – Он сжал кулак, будто воспоминание отозвалось болью в теле.

Каталина смотрела на него – не просто слушала, а видела человека, пережившего всё, о чём говорил. Догадка была проста и невозможна одновременно.

– Этот юноша… это ты?

Габриэль приоткрыл губы, но слова так и не сорвались. Резкий стук шагов прорезал тишину. Они оба обернулись: по мостовой приближался Томас Миллер. Его походка была слишком уверенной, взгляд скользил по улицам, каждый раз, задерживаясь на мужчине, в нём читалась настороженность. Габриэль сжал плечи, не отводя взгляда от мэра – ответ на вопрос Каталины придётся отложить.

К ним подошёл мужчина в аккуратном пальто, с отточенной, почти натянутой улыбкой.

– Габриэль, Мисс Ланкастер! – произнёс он с притворной теплотой. – Как приятно вас видеть. Какая редкость – молодёжь на старой площади. Здесь, говорят, остались только фонтан и призраки.

Он бросил взгляд на Габриэля с лёгкой остротой, затем снова сосредоточился на Каталине. Его глаза скользили по её лицу, слишком внимательно, оставляя ощущение, что он проникает в мысли. В этом взгляде была мерзкая смесь доброжелательности и скрытой угрозы – как у человека, которому всё известно, и он получает удовольствие, удерживая это в секрете.

– Я всё хотел с вами пересечься. Вы ведь теперь снова в городе. Заходите ко мне как-нибудь – на чай. Без формальностей, просто поговорить. Уверен, у нас найдётся немало общих тем.

Каталина сдержанно улыбнулась – вежливо, но натянуто. В голове крутилась мысль: в его кабинете, лежит дневник отца. Ей нужно будет туда попасть, но пока – только притворно вежливая беседа.

– Благодарю. Если будет время, – ответила она ровно.

Миллер слегка наклонил голову, улыбка на губах стала ещё тоньше, с едва заметным оттенком насмешки.

– Кстати, через пару дней в городе будет праздник, в честь… а, не важно, – сказал он, бросив Каталине осторожный взгляд. – Фейерверки, музыка… и, конечно, огненное представление. – Его глаза на мгновение задержались на ней. – Вы с Джоном ведь придёте? Такое лучше не пропускать.

В тоне звучала не просто шутка: лёгкий намёк на что-то гораздо более мрачное, скрытое за праздничным фасадом.

Каталина едва заметно напряглась, сердце сделало маленький скачок. Она улыбалась ровно, вежливость была маской. Внутри она раскладывала всё по полкам: кабинет мэра, дневник отца. План нужен без права на ошибку.

***

Поместье. Полдень.

Она вошла в холл, сняла пальто и бросила перчатки на тумбу. После разговора с Габриэлем мысль всё ещё не отпускала её: «Если город всё ещё живёт в прошлом, значит, есть шанс, что человек тоже мог оказался в этой ловушке времени…» Размышления оборвала гробовая тишина. На столе лежала записка от Джона:

"Кэт, прости, мне пришлось уехать. Когда ты прочтешь это, я уже буду в Лондоне. Постараюсь приехать ближе к ночи. Обстоятельства изменились, медлить нельзя."

Каталина прислонилась к стене. Она знала: это единственный правильный путь. Всё вот‑вот завершится, и она доберётся до правды. На мгновение она уколола себя мыслью: я не подумала об Анике, не поддержала её, не спросила о её переживаниях. Может, это защитная реакция, а может, она вовсе не испытывает сожаления. «Каталина, ты плохая подруга», – прозвучал приговор самой себе, тяжёлый и безжалостный.

Поместье казалось мёртвым. Ей предстоял разговор с подругой – попытаться выслушать её, понять, что она чувствует. Обычно Аника наполняла этот дом словами, шутками, искренней живостью. Сейчас же всё выглядело так, словно они только приехали – пусто, безжизненно.

Она медленно поднялась по лестнице. На втором этаже было темно.

Лишь под дверью комнаты Аники пробивалась узкая полоса света. Постучала.

– Аника?– Голос – был ровный, без нажима.– Всё в порядке?

Молчание. Кэт повернула ручку – заперто.

В глубине души Каталина всё ещё цеплялась за надежду, но знала: за дверью – худшее. Он.

Глава 8

Воздух сгустился. Снова присутствие. В висок – резкий удар боли. Быстрый и точный.

– Не стоит её будить, – прошептал демон, будто находился по ту сторону двери, в самой комнате, и каждое слово скользило по стенам. Голос низкий. Мягкий, но холодный.

– Ты чувствуешь это. Она гниёт. Медленно. Как плод, забытый в тепле. И внутри – уже ползают черви.

Каталина еще больше прижалась к двери пытаять ее открыть. Плечи напряжены, лицо выдавало беспокойсво.

– Что ты с ней сделал?

– Ничего, чего бы она не хотела, – почти нежно. — Я просто подошёл ближе. Улыбнулся и показал ей, кто она на самом деле.

Долгая пауза. Он словно впитывал её страх за подругу. Был так близко, что лишь тонкая дверь отделяла его от неё, и это чувство близости было почти осязаемым.

– Давно я ждал этого, Каталина… – голос скользнул, шелковистый, обволакивающий. — Чтобы ты заговорила со мной. Не пряталась за молитвами, не отворачивалась. А просто… говорила.

Внезапно Каталина ощутила странное ощущение: будто наблюдает за существом, которое боится потерять её.

– Ты навредил ей? – прозвучало резко, холодно, но с тенью тревоги.

– С ней я был мягок. Она – хрупкая. Ломкая. Я лишь шепнул ей правду. Самую страшную – ту, которую она и так знала. Просто не хотела произнести вслух. Теперь я приду к ней снова. Потому что она звала меня. Неделями. Годами.

– Она не звала тебя.

– Все зовут. Только называют это по-разному. Страх. Зависть. Ненависть. Всё это – двери. А она… она всегда стояла за одной из них. Всегда хотела быть тобой. Порой, желала, чтобы ты исчезла. Чтобы тебя перестали любить, перестали видеть. Чтобы тебя не стало вовсе.

Каталина опустила взгляд. Тень боли в глазах – еле заметная, дрожащая.

– Нет, она…

– …прекрасна в своей лжи, – прошептал демон, словно смакуя каждое слово. — Смотри. Смотри, как исчезает та, кого ты называла подругой.

Она толкнула дверь сильнее. Замок поддался с тихим, неожиданным щелчком – словно невидимая рука повернула ключ изнутри.

Аника сидела на кровати, лицо в ладонях. Глаза – сырые, покрасневшие. Плечи дрожали, как после удара, будто весь мир давил на неё. В её позе было всё – обнажённость, уязвимость. Каталина присела рядом, не прикасаясь. Аника не поднимала головы, словно боялась увидеть кого-то ещё.

В комнате стоял запах – смолистый ладан, духи и густой, липкий страх. Демон молчал, но его присутствие было ощутимым: он стоял рядом и внимательно следил.

Каталина села на край кровати. Руки Аники дрожали. Взгляд – отрывистый, будто каждый раз приходилось заново учиться видеть.

– Прости, – выдохнула Аника. Губы пересохли, голос почти не слушался. – Прости меня.. Я… Я не понимала. Всегда думала – это твоя странность. Твои приступы, я думала так ты привлекаешь внимание. А теперь… теперь я слышала. Его.

Она всхлипнула. Покачнулась, прикрыла рот рукой, будто хотела сдержать крик. В глазах стояли слёзы. Страх. Глубокий, вязкий. Такой, от которого некуда бежать.

– Он… Он говорил вещи, которых никто не знает. То, что я пыталась не замечать. Он видел это. Прямо внутри. Будто вывернул меня наизнанку.

Слёзы стекали по щекам. Она не вытирала. Сидела, сгорбившись, как будто не хотела больше занимать место в этом мире.

– Я… всегда завидовала тебе. Хотела быть как ты. Потом – просто, чтобы ты исчезла. Не из злости. А потому что рядом с тобой я чувствовала себя пустой. Ненужной. Я всё время старалась стать кем-то. Лучше. Умнее. Но всё равно не дотягивалась. До тебя – никогда.

Каталина посмотрела на неё. В этом взгляде не было ни злости, ни осуждения. Жалость. Глубокая, почти болезненная. Как к ребёнку, которого никогда не слышат взрослые.

– Никто не святой. Ты не одна, – тихо сказала она. – Он не сделал твою тьму страшнее. Он просто открыл глаза. Ты смотрела на неё каждый день – только не замечала.

Аника вздрогнула. Обхватила ноги ещё сильнее. И вновь горько заплакала.

– Это… гниль, – всхлипывала она, слова срывались. – Он сказал… я гнию. Я чувствую это. Притворялась… правильной. А теперь знаю: внутри – фальшивка, пустота. Хуже, чем я могла представить.

Каталина чуть подалась вперёд, обнимая её.

– Знаешь, что страшнее тьмы? Притворяться, что её нет.

– Красиво, Кэти– прошептал демон. — Слова, как шелк. Но я слышу суть. Ты жалеешь её. А думаешь о себе.

Девушка замерла.

– Признай, – его голос стал плотным и настойчивым, — ты хочешь, чтобы я остался. Я – твоя тьма. Так не притворяйся, что меня нет. Со мной ты не будешь бояться. Со мной ты не половина и не часть – ты целая.

Аника зажмурилась, тихо всхлипывая, тело дрожало, почти истерично. Каталина смотрела на неё – впервые без маски. Не холодная, не отстранённая. Настоящая и живая. Она не шевельнулась, лишь в глазах на мгновение проскользнула тень.

– Оставь её, – сказала она ровно, почти шёпотом. – Ей достаточно. Она не выдержит.

В комнате повисла тяжелая пауза. Демон будто тянул время, наслаждаясь звуком её слов.

– А если я не захочу? – медленно. Без насмешки. Почти серьёзно.

Каталина посмотрела на Анику. Та дрожала, но уже не плакала – просто сжимала пальцы до белых костяшек.

– Будь со мной. Не только в моменты боли. Будь рядом – всегда. Если тебе это нужно. Только больше не возвращайся к ней.

Тишина. Глубокое дыхание в темноте. Почти рядом с ухом раздалось.

– Я оставляю её. Ты дала мне куда больше.

Последние слова он смаковал – почти с улыбкой, растягивая их. Воздух дрогнул. Сделка была заключена. Всё стихло. Давление спало. Воздух словно очистился.

Аника выпрямилась. Моргнула. Сделала медленный вдох – и впервые за день не дрожала. – Он… ушёл, – прошептала она. – Я это чувствую. Его нет в моей голове.

Аника медленно повернулась к ней. В её взгляде было не только благодарность, но и осознание. Печальная догадка.

– Это ты, – выдохнула она. – Что ты сделала?.

Каталина отвела взгляд.

– Он теперь с тобой? Всегда…– подняв бледное лицо к ней, продолжила Аника.

Та не ответила. Только кивнула.

– Зачем ты это сделала? – испуганно вглянув спросила она, почти беззвучно.

– Потому что ты мне не враг. И никогда им не станешь.

Аника расплакалась. Но уже не от страха. От стыда. От того, что не увидела раньше. Что любовь Каталины была не в мягких словах и ежедневных жестах – а в готовности сгореть за неё, если придётся. И это было бесконечно ценнее.

Каталина встала. Укутала её пледом.

– Спи. Он не вернётся. Никому не рассказывай об этом. Я справлюсь.

Дверь закрылась. В коридоре стояла густая тьма. Она задержалась на лестнице. И впервые за всю жизнь не ощутила пустоты. Воздух словно уплотнился – в нём было чужое дыхание. Демон больше не ломился в сознание. Дверь была открыта. Его победа здесь была полной: он не сломал Каталину физически, но занял место в её душе, заставил почувствовать, что её воля, её холодная решимость, больше не являются защитой от него. На миг она была полностью его, пусть и пока только в голове.

***

Каталина тихо закрыла за собой дверь. В комнате стояла прохладная тишина, впитавшая в себя запах старого дерева и пыли. Она подошла к кровати и опустилась на неё. Остаток дня прошел незаметно.

За окном лежал Гриндлтон в начале зимы – серые, вымершие вересковые поля тянулись до горизонта. Лёгкий иней цеплялся за траву, холодный ветер приносил в дом свежесть, от которой стекло казалось тоньше, чем оно было. Луна висела низко, и её бледный свет медленно растекался по полу, оставляя на стенах тусклые блики.

Вдалеке, будто из другого времени, донёсся тихий детский плач. Он был еле различим, но пробрался под кожу. Каталина поднялась, подошла к окну, вгляделась в неподвижный пейзаж – никого. Она повернулась и села за туалетный столик. Лунный свет ложился на её лицо, и в зеркале оно выглядело так, будто принадлежало не ей. Медленно, почти ритуально, начала расчесывать волосы.

В комнате было свежо – сквозняк с открытого окна приносил сырой, ночной ветер. Ткань занавески трепетала, будто кто-то невидимый касался её пальцами.

Ни голосов. Ни шагов. Только редкое потрескивание лампы. Она на миг опустила взгляд – потом снова подняла его, глядя в зеркало. Он стоял за ней. Силуэт. Высокий. Мужская фигура – не совсем материальная, как будто её вырезали из плотного дыма. Все скрыто тенью. Черты зыбкие, не решившие, хотят ли стать узнаваемыми. Но глаза были чёткие. Тёмные, внимательные. Он смотрел прямо в неё. И знал: она его видит.

Каталина не обернулась. Только выдохнула. Спокойно.

– Ты сказал что будешь рядом, но мы не договаривались что ты будешь показываться мне, – произнесла она ровно. Без страха.

Он склонил голову – еда заметно, почти иронично.

– Я всегда буду рядом. Не только в голове. Ты открыла дверь. Не жалуйся, что я вошёл.

Её взгляд не дрогнул.

– Теперь я могу тебя слышать без боли? – спросила она, прислушиваясь к себе. Ни удара в висок. Ни жара под кожей. Ни звона в ушах.

Он улыбнулся глазами.

– Теперь – да.

– Почему раньше так не делал?

– Ты больше не отталкиваешь.

Он сделал шаг ближе. Воздух за её спиной потяжелел, как перед грозой.

– И потому что теперь ты на своем месте, – медленно проговорил демон.

Каталина подняла подбородок, снова взглянув ему в глаза.

– А ты? Неужели, наскучило причинять боль?

– Я никогда не хотел, – ответил он.

Голос был ровным, почти тёплым. Без яда.

– Ты сопротивлялась. Не слушала. А я ломал, чтобы быть услышанным. Теперь – не нужно.

Она всматривалась в отражение. В его глаза.

– Тогда ответь, зачем нужно было все это устраивать с Аникой?

– Чтобы наконец стереть расстояние между нами. Чтобы быть рядом. Даже так.

Он чуть склонил голову. Ни зверь, ни человек. Что‑то промежуточное – тень, помнящая обе стороны и не принадлежащая ни одной из них.

– Помочь. Увидеть правду. Найти то, что ты ищешь. И главное – выжить, – произнёс он так, будто это приговор.

Каталина замерла.

– Я буду говорить с тобой, – продолжал он, его голос становился тише, но ближе. – И поверь, я знаю о людях больше, чем они сами. Я расскажу тебе. Потому что теперь – могу.

– Зачем тебе это нужно? – спросила она, не отводя взгляда.

– Потому что я связан с тобой. Твоя жизнь – моя. Пока ты цела – я тоже. Поэтому теперь приоритет – твоя безопасность. И ещё… ты ищешь правду. А мне, – он чуть улыбнулся, – всё равно нечем заняться. Так что моя помощь тебе пригодится.

Каталина медленно отложила расчёску.

– Ты тоже хочешь что-то взамен? – почти иронично. – Может, душу? Она, видимо, всем так нужна.

Тень за ней сгустилась. В зеркале силуэт будто придвинулся ближе. Невидимые пальцы скользнули по её волосам, и воздух дрогнул – словно сама комната затаила дыхание, опасаясь его присутствия.

– Я сам возьму то, что мне нужно, – уверенно произнес голос.

Каталина резко обернулась.Пусто. Ни тени. Ни присутсвия. Она медленно выдохнула, закрыла окно и легла в постель. Внутри – впервые покой. И – ничего не болело. Но это должно пугать сильнее. Потому что боли – нет. А он – есть.

***

Каталина провела большую часть дня в доме. Между ней и Аникой воцарилась тишина. После вчерашнего разговора та держалась на расстоянии – не из страха, а из уважения или осторожности. Каталина не настаивала.

Когда полуденное солнце начало клониться к закату, она вышла во двор. Трава была влажной, воздух – пустым, даже птиц почти не слышно. Она уже собиралась возвращаться, когда заметила что-то в почтовом ящике. Письмо. На конверте – её имя. Почерк знакомый. На мгновение сердце застучало быстрее: письмо от матери.

Внутри лежал лист:

«Ты идёшь по тонкому льду, девочка. Ещё шаг – и ты снова упадешь. Не верь людям с мертвыми глазами. Слушайся меня – и доживёшь до весны».

Каталина прочитала строки дважды. Слова пахли угрозой, и в них было что-то личное – будто кто-то наблюдал за ней.

– Скоро будут гости, – голос раздался прямо у уха, и Каталина вздрогнула. Резко обернулась – пусто. Но холодное знание подсказало: он здесь. В саду, среди деревьев, где свет не касался ветвей, клубилась тень.

Каталина шагнула ближе, и слова сами сорвались с губ:

– Почему прячешься? Ты же обещал помогать. Так помоги… расскажи откуда это?

Но вдруг раздался гул приближающейся машины. На секунду она отвлеклась, и этого хватило: тень дрогнула и рассыпалась в темноте, будто её никогда не было.

У ворот раздался сигнал. Каталина подошла ближе, следом – Аника. Возле каменого ограждения стоял Джон, и рядом с ним – кто-то ещё: выше ростом, с тёмными волосами, в черной куртке. Спокойный взгляд, чуть небрежная походка.

– Связь здесь действительно плохая, – коротко заверил Джон, убирая телефон. – Хотел написать, что еду не один. Встретился с Марком и его отцом в участке. Слово за слово – оказалось, что он как раз собирается в Гриндлтон, к брату. Решили приехать вместе.

Марк шагнул ближе. – Простите, что без приглашения, – произнёс он с лёгким наклоном головы. – Джон рассказал, что здесь происходит, и я подумал: если смогу хоть чем-то помочь… Да и брата давно не видел.

Аника не сдержала улыбки.

– Я рада, что ты приехал.

Юноша тоже улыбнулся. Чуть смущённо, но искренне.

– Проходите в дом, – спокойно пригласила Каталина. – У нас ужин почти готов.

Когда все зашли в гостинную, Джон задержал Каталину за руку, дождался, пока дверь закроется, и тихо, почти шёпотом, спросил:

– Как ты?

Девушка на мгновение замерла, сжав пальцы в кулак. Потом медленно выдохнула и сухо ответила:

– Всё нормально. Иначе быть не может.

Она отдёрнула руку и пошла в столовую. Холодный фасад, за которым никто не должен был догадаться, что на самом деле внутри.

В доме было тепло. Стол накрыт просто, но со вкусом. Они ели, говорили об исчезновениях, о приближающем празднике, о том, что готовится в городе. Атмосфера постепенно становилась мягче, но ощущение чего-то скрытого не уходило.

Аника не удержалась. Голос её прозвучал чуть веселее:

– Марк… может, ты тоже придёшь на праздник? Вместе с нами?

Он кивнул, не глядя неё:

– Конечно. Буду рад.

Каталина, откинувшись на спинку стула, поинтересовалась:

– Ты говорил, приехал к брату. Он давно здесь?

– Да, – кивнул Марк. – Он не захотел переезжать в Лондон. Ему… здесь нравится. – Он замолчал, потом добавил:

– В последнее время Морт часто болеет. Вот и решил навестить. Просто убедиться, что всё в порядке.

Каталина слушала, но внутри поднималось странное чувство – острая неприязнь, словно чужая, навязанная. Не понимая её природу… или догадываясь: это могла быть не её эмоция, а чувства того, кто был теперь рядом с ней.

Она внимательно смотрела на Марка, будто пытаясь прочесть между строк. Потом её голос прорезал тишину – мягкий, но с ядовитым оттенком:

– Марк и Морт… Забавно. Родители решили сыграть в символизм? Или, может, ты был более желанным ребёнком, чем брат?

Аника резко сжала пальцы на колене, её взгляд потускнел – слова Каталины будто ударили и в неё.

Джон уловил перемену в разговоре и поспешил вставить:

– Ну, мало ли что люди любят выдумывать.

Но Марк не отступал. Он чуть наклонил голову, его улыбка дрогнула, став жёстче, а голос – серьёзнее:

– Да, ты права. Моё имя – значит “посвящённый Марсу”, богу войны. А Морт – означает “смерть”.

Каталина взяла нож, лениво повертела его в пальцах и, не сводя глаз с парня, произнесла:

– Как корабль назовёшь, так он и поплывёт, не так ли?

Их взгляды встретились, задержались. В комнате стало тише, даже стук приборов вдруг прекратился.

Марк чуть улыбнулся уголком губ, но глаза его оставались холодными.

– Не всем дано быть «непорочными», как ты, Каталина.

Он смотрел на неё, будто проверяя реакцию.

– Родители всегда нас разделяли. Не только в именах.

Та холодно отозвалась, почти с усмешкой:

– Значит, история здесь интереснее, чем кажется.

Марк снова взглянул на неё из-подлобья, и в его спокойствии ощущалась странная настойчивость – как будто каждое слово обращалось только к ней:

– Безусловно, Каталина. Намного интереснее.

Вдруг, девушка почувствовала, как раздражение берёт верх. Она резко отодвинула стул.

– Простите. – коротко бросила и вышла.

Тишина за столом повисла тяжелее прежнего. Первым её прервал Марк. В его голосе не было насмешки – наоборот, лёгкая осторожность:

– Я её обидел?

– Нет что ты, она не обижается. Её невозможно задеть, – быстро ответила Аника, стараясь сгладить ситуацию, даже рассказав историю из университета, как Каталину однажды пытались вывести из себя – безуспешно.

Марк слушал, но лицо его постепенно менялось. Улыбка растворилась. Глаза потемнели, в них появилась тень вины – или беспокойства. Он откинулся назад, сжал ладонь в кулак под столом.

– И всё же… – произнёс он медленнее. – Я пойду проверю. Может, мои слова прозвучали не так, как я хотел.

Джон нахмурился, но Марк уже положил салфетку на стол и поднялся. В его движениях не было прежней небрежности – они стали чуть сдержанными, почти осторожными.

Каталина стояла перед зеркалом в ванной, оперевшись руками о раковину. Вода стекала по щекам, смывая жар и остатки напряжения. За её плечом скользнула тень – незаметная, но ощутимая. Он был там, как всегда: рядом, внутри неё, но почти невидим.

– Что происходит? – тихо спросила она, не оборачиваясь. – Не смей управлять мной. Никогда.

– Я захотел, – произнёс он, голос тихий, как шёпот за спиной. – Я вижу всё. То, как он смотрит на тебя. Каждое движение, каждое слово, которое он не смеет произнести.

Каталина сжала зубы, ощущая ледяной холод вдоль позвоночника.

– Я сама решу, что сказать и как. Не смей прикасаться ко мне – ни к телу, ни к мыслям. И не пытайся управлять тем, что я чувствую.

Она выдохнула и подняла взгляд в зеркало. Его силуэт – высокий, почти человеческий и одновременно чуждый – отражался позади неё. Она видела его, злилась, но держала себя под контролем. Закрыв кран с водой, резко открыла дверь.

И сразу – столкнулась с ним. Марк стоял так, словно ждал её. Их взгляды встретились, и на мгновение время остановилось. Она шагнула вправо – он тоже. Влево – и снова их движения совпали. Марк замер. На лице не было иронии, лишь тихая, болезненная печаль. Казалось, его слова застыли в горле, слишком тяжёлые, чтобы быть произнесёнными. Но эта внутренняя тяга к ней ощущалась почти физически: воздух дрожал между ними, как будто она могла ощутить его одержимость каждой клеткой своего тела.

Наконец, он заговорил – тихо, неуверенно, словно каждое слово давалось с трудом.

– Прости… здесь уборная?

Каталина кивнула, пропуская его. Они разошлись, но ощущение не покидало её: он хотел сказать больше. И что-то глубоко внутри мешало ему понять, почему молчание стало единственным возможным ответом. Что он скрывает?

***

Джон продолжал рассказывать о планируемом задержании мэра во время праздника, когда тот будет менее сосредоточен. Ужин шёл своим чередом: обрывки разговоров, редкие улыбки.

Когда всё подошло к концу, Марк первым поднялся из-за стола:

– Спасибо за ужин, – произнёс он, обращаясь к Каталине.

– Передай Морту, пусть поправляется, – ответила она, слегка улыбнувшись, но глаза её оставались холодными.

Марк кивнул. И на миг в его взгляде мелькнула искра – неуловимый интерес, почти личный.

Аника тоже поднялась:

– Я провожу, – сказала она тихо, и в её голосе звучало больше, чем простая вежливость.

Вдвоем они вышли и двинулись по узкой дорожке. У ворот остановились. Ночной воздух пробирался под одежду, делая паузу между ними ещё ощутимее.

Он молчал. Держал её ладонь в своей – осторожно, будто боялся спугнуть. Не смотрел прямо, словно скрывал то, что хотел сказать на самом деле.

– Я скучал, Ка… – сорвалось у него, но он резко оборвал себя, едва заметно сжав её пальцы. Секунда тишины. – …Аника. – Голос дрогнул, стал мягче, теплее. – Без твоей улыбки работать было тоскливо.

Он поднял её руку к губам и коснулся пальцев – не галантно, а по-настоящему нежно, почти трепетно. Как будто позволил себе забыть об осторожности и быть настоящим.

Аника слегка опустила глаза, и улыбка зажглась на её лице.

– Доброй ночи, – прошептала она, всё ещё не отпуская его руку.

– Спокойной, – ответил Марк и вышел в темноту.

Глава 9

Утро выдалось тяжёлым и вязким, будто сам город не хотел просыпаться. Туман не спешил рассеиваться, бледный свет едва пробивался сквозь облака. В доме царила тишина, нарушаемая лишь редким скрипом половиц и звоном посуды на кухне.

Каталина сидела у окна, неподвижная, словно статуя. Её взгляд упирался в мокрый сад, где листья темнели от сырости.

Внезапный звонок в дверь разрезал тишину, словно вырвал дом из забытья. Джон пошёл открывать и вскоре вернулся с Марком. Тот выглядел напряжённым: глаза горели, движения резковаты, словно он держал себя в узде.

В гостиной они расселись за столом. Каталина разливала чай – руки спокойные, а в глазах мелькнула едва заметная искра нетерпения.

– Вчера вечером, – начал Марк, торопясь с каждым словом, – Морт почувствовал себя лучше, и мы решили пройтись немного. Шли без цели, разговаривали… и вдруг поняли, что вышли к самому краю леса. И там… – он осёкся. – Мы увидели её. Горничную. Ту самую, что пропала из гостиницы.

Аника удивилась, пальцы сжались на чашке.

– Ты уверен?

– Более чем, – кивнул Марк. – Это была она. Морт узнал её. Но как только она заметила нас – сорвалась и скрылась. Слишком быстро.

– И вы её не догнали? – Джон нахмурился, в голосе прорезалась раздражённая нота.

– У Морта не хватило бы сил, – объяснил Марк, сжимая челюсть. – А я не рискнул.

Джон покачал головой.

– Странно. Я проверял лес перед отъездом в Лондон. Никаких следов. А теперь выходит, что я что-то упустил.

Каталина подняла взгляд от чашки и задержала его на Марке. Мысль не отпускала: слишком уж вовремя он оказался рядом. Слишком уж вовремя увидел то, что не удавалось никому другому.

Марк заметил её взгляд и тяжело вздохнул:

– Я понимаю, как это выглядит. Бариста из Лондона вдруг сунулся в чужие тайны. Но я думаю о брате. Он слабый, больной… Если за ним придут, он не сможет постоять за себя. Так что если я могу помочь – помогу.

– Мне нужно попасть в кабинет мэра, – спокойно сказала Каталина, словно между делом. – Забрать кое-что.

Она повернулась к Джону:

– Ты сможешь его отвлечь?

– Отвлечь? – приподнял бровь Джон.

– Скажи, что проверяешь безопасность праздника. Или срочная инспекция. У тебя есть полномочия.

Джон скрестил руки на груди, прищурился.

– Каталина, чего ты добиваешься?

– Мне нужно забрать то, что принадлежит мне, – коротко ответила она.

– Но…, – нахмурился Джон.

– Это быстро. Просто отвлеки его на несколько минут – большего я не прошу. – Каталина промолчала, на секунду задержав дыхание, словно не собиралась объяснять.

– Я пойду с тобой, – неожиданно сказал Марк, подаваясь вперёд. Его взгляд встретился с её глазами. – Если придётся выносить тебя из кабинета, я буду рядом.

Каталина чуть склонила голову, уголок губ дрогнул.

– Я не дама в беде. Меня не нужно спасать.

– Отлично, – Марк позволил себе лёгкую, едва заметную улыбку. – Тогда буду просто лишним раздражающим фактором рядом.

– А я? – тихо подала голос Аника. Всё это время она сидела в стороне, и теперь в её тоне звучала обида. – Мне что, тоже сидеть здесь, пока вы играете в заговорщиков?

Марк взглянул на неё мягко, но в голосе не было уступчивости:

– Это может быть опасно. Если всё пойдёт не так, в доме хоть кто-то должен остаться.

– Прекрасно. Мне, значит, досталась роль сиделки у камина, – пробормотала Аника.

– Ты сама понимаешь, – вмешался Джон. – Лучше, если останешься. Мы ненадолго.

Аника отвернулась, упрямо скрестив руки на груди. За окном туман сгущался, медленно расползался по городу – густой, молчаливый, словно ядовитый дым, под которым шевелились его собственные тайны.

***

Они пришли к ратуше ближе к полудню. Джон ждал у ступеней: улыбка вежливая, но пустая, взгляд был прикован к двери – человек, привыкший отвечать за других, редко позволял себе расслабиться.

– Томас, – сказал он ровно, перехватив мэра. – Нужно обсудить безопасность на празднике.

Мэр кивнул и, устало скользнув взглядом по нему, позволил отвести себя.

Марк распахнул дверь и пропустил Каталину вперёд. Коридоры ответили глухой тишиной. Он шёл впереди, проверяя путь.

– Сюда, – тихо сказал он, открывая дверь кабинета.

В комнате пахло старой бумагой, кофе и табаком, въевшимся в стены и занавески. Воздух был спертым, будто здесь долго никто не открывал окна. Марк стоял у стекла, силуэт его отражался в мутной поверхности, и от этого казалось, будто их двое. Он молчал, но взгляд его не отрывался от улицы, и тишина давила.

Каталина двигалась почти беззвучно, скользя от шкафа к шкафу. Она не искала – выискивала, как хищник, что чует добычу. Каждое движение было быстрым, отточенным, но внутри у неё всё сжималось.

Время гнало. Шорох бумаги становился слишком громким, хлопанье дверцы шкафа отдавалось, как выстрел. Нервы натягивались до предела.

Пальцы скользнули по стопке папок, по затёртым корешкам. И вдруг – тонкий журнал, спрятанный глубже остальных. Он сразу показался чужим, не отсюда, будто сам хотел быть найден.

Каталина открыла его, и взгляд зацепился за страницу, исписанную ровными строками. Чёткие, холодные записи – будто списки инвентаря, а не имена.

– Дориан Филч – ритуал не пройден / мёртв.

– Ханна Уотсон – готова к ритуалу.

– Лиам Хейз – готов к ритуалу.

– Каталина Ланкастер – не найдена.

Журнал дрогнул у неё в руках. Сначала взгляд выхватил имя Лиама. Сердце болезненно сжалось. Она едва не выронила его, но тут же увидела своё имя. Холод прошёл по коже. Будто в комнате стало меньше воздуха. В висках зашумело.

– Быстрее, – прошептал Марк, заметив в окне силуэт мэра, поднимающегося по ступеням.

Она поспешно спрятала журнал в сумку и метнулась к шкафу у сейфа. В нижнем ящике лежал дневник отца – Габриэль не солгал, мелькнуло в голове. Каталина опустила находку к журналу. Шаги звучали уже у самой двери. Марк шагнул вперёд, заслоняя её – так естественно, словно он всегда стоял между ней и опасностью.

– В шкаф! Быстро!

Они втиснулись в тёмный отсек. Дверь захлопнулась, и узкое пространство наполнилось тяжёлым запахом верхней одежды. Марк нагнулся так близко, что их лица оказались почти на одном уровне. Его дыхание скользило по её шее – тёплое, чуть прерывистое. Каталина почувствовала, как волосы на затылке встают дыбом. Сквозь щели шкафа полосы света играли на её лице, подчеркивая губы и скульптурную линию носа, обнажая те детали, которые обычно скрывались. Каждый звук снаружи доходил приглушённо, как если бы их мир оказался заперт в коробке.

Каждый тихий вдох Каталины отзывался в нём нестерпимым желанием прикоснуться.

Снаружи послышались шаги. Скрипнула ручка. Каталина заметила силуэт мэра за дверью, но Марк не отрывал от неё взгляда – словно ничего за пределами шкафа его не волновало. Его пальцы едва каснулись её кисти. Она вздохнула – слишком громко. Мэр обернулся на звук. Каталина напряглась. Марк опустил ладонь к её губам – жест, требующий молчания. Его пальцы были теплыми; они закрывали её рот мягко, но решительно, как если бы он хотел удержать не только звук, но и дрожь, и мысленные крики. Шаги приближались. Секунды растягивались, время замедлилось, а каждый стук сердца отдавался эхом.

– Томас! – окликнули из коридора. – Нужно обсудить музыкантов на завтра!

Мэр выругался и вышел.

Они выскочили наружу почти одновременно. Сердце гремело в груди. По узкой лестнице и чёрному ходу город принял их шумом и тесными улочками. Марк вёл их дворами, иногда касаясь руки Каталины; прикосновения были почти случайными, но задерживались дольше.

"Хватит позволять ему", – прошипел демон в её голове, и голос был как лёд под кожей. – "Он просто ищет повод".

– За нами никто не бежал, – оборачиваясь, произнесла Каталина.

– Да? – Марк усмехнулся. – Мне показалось, охранник нас заметил. Или мне просто захотелось ещё немного побыть рядом.

Она видела, как он смотрит на неё – не просто взгляд, а изучение, граничащее с манией, будто каждое её движение было для него откровением, а каждый вдох – тайной, которую он стремился разгадать.

– Ты нашла то, что искала? – его голос был ровным, как будто он уже знал ответ.

"Не говори про дневник", – снова раздался голос демона.

– Нашла кое-что, – Каталина показала журнал. Руки дрожали, но взгляд оставался холодным. – Список.

Сзади раздался резкий топот. Джон догнал их – дыхание тяжёлое, глаза острые.

– Куда вы так ринулись? – его голос звенел холодом. – Никто за вами не гнался.

Каталина раскрыла страницы. Он взял журнал в свои руки. Его взгляд скользнул по строкам, и лицо застыло, будто он вчитался в собственный приговор.

– Лиам Хейз… – слова слетели с его губ как глухой шёпот. – "Готов к ритуалу".

Тишина ударила в уши. Город за их спинами будто замолчал. Сердце Каталины забилось неровно, отдаваясь болью в висках. Джон стоял неподвижно, сжимая журнал так, что бумага могла порваться.

Он опустил взгляд ниже, брови сошлись, дыхание стало сиплым, надрывным.

– Каталина… – голос дрогнул, поднимаясь к ней глазами. – Что это значит? Что за ритуалы?

Марк шагнул ближе. Его тень легла на страницы. Голос звучал ровно, но в ровности пряталась холодная уверенность. – Учёт жертв. Значит, ещё есть шанс. Нужно найти место.

Джон сжал журнал, хрустнули корешки.

– Лиам среди них, – глаза горели жгучей яростью. – А теперь и Каталина. Почему именно она? – голос дрогнул, дрожь от злости пробежала по словам. – Что им нужно?

Каталина молчала. Внутри всё кипело – страх, злость, предчувствие, – но снаружи её лицо оставалось холодным и неподвижным, словно маска.

– Думаю, – сказал Марк, не отрывая взгляда от страниц, – если мы найдём место, где проводят ритуалы, сможем сорвать их план. Лес, озеро, кладбище. Обыщем всё.

– Ты слишком уверен, – перебил Джон. Глаза блестели опасным огнём. – Откуда тебе это известно?

– А ты лучше знаешь? – усмехнулся Марк, в голосе скользнула насмешка. – Слепая ярость – плохой проводник. Нужна холодная голова.

Воздух накаливался. Они смотрели друг на друга, и в их взглядах ощущалась борьба за контроль над ситуацией. Джон сжал журнал. Марк шагнул ближе, сокращая пространство между ними. Каждый сантиметр был вызовом.

– Каталина, ты должна быть в поместье. В безопасности, – сказал Джон, голос дрожал, как будто за словами скрывалось что-то ещё.

– Сидеть в поместье, пока на меня ведут охоту? – холодно отрезала она. – Культисты найдут меня, если захотят.

Марк не отступил. Его тень легла на неё, одновременно как защитный барьер и тихая угроза.

– Мы будем рядом. Если что-то случится – не дадим вас в обиду.

– Хватит, – резко перебил Джон, не отрывая взгляда от Марка. – В поместье останется Аника. Вы обе будете в безопасности.

– В "безопасности"? – тихо усмехнулся Марк. – Ты сам-то в это веришь?

Воздух между ними сжался до предела; взгляды Марка и Джона сталкивались, как клинки. Каталина ощущала, как напряжение между ними растёт. Внутри бушевала буря, снаружи оставался ледяной покой.

И тогда раздался шёпот в её голове, проскользнувший как змеиный язык:

– Они придут. Не ищи их. Они сами найдут тебя. Я рядом. Я не дам им тебя.

Каталина сжала сумку, чувствуя, как в глубине бьётся дневник, словно чужое сердце. Её волновало только то, что таилось на его страницах.

***

Они вернулись быстро – то ли потому, что дорога занимала всего пятнадцать минут, то ли из-за резкого всплеска адреналина. Каталина отгородилась от остального мира, погрузившись в свои мысли. Джон с Марком обсуждали сегодняшнюю вылазку в лес, их голоса отдалялись, пока она шла мимо.

У дома она, не произнеся ни слова, прошла в сад с сумкой в руках. Села на каменную скамью, и сердце её сжалось, когда она распахнула дневник отца.

Почерк был аккуратный, чёткий, ровный – как будто каждый штрих держал человека в рамках. Но теперь, среди множества строк, глаза её находили то, чего она ждала годами – строки, написанные для неё. Строки, которые должны были быть увидены ею раньше, но открылись лишь сейчас, обжигая сердце теплом и болью одновременно.

Она открыла первую страницу, адресованную ей, и почувствовала, как каждое слово будто оживает под пальцами. Это было то, что она так долго ждала: слова, которые могли объяснить, оправдать, пожалеть. В его записках чувствовалась тяжесть эмоций, о которых он не решался говорить вслух. Каталина читала, и мир вокруг сжимался, оставляя только её и эти строки, наполненные тем, чего она так долго была лишена.

Дневник Джеймса Ланкастера

3 ноября 1995

"Я жду её. Считаю дни. Джулия говорит, что всё будет хорошо. Я верю. Никогда ещё я так не ждал ничего в жизни."

16 ноября 1995

"Сегодня я держал её на руках. Наша дочь, Каталина. Слёзы душили меня, но я не стыдился. Обещал себе и Богу: я буду защищать её всегда. Моя жизнь теперь принадлежит ей. Дочь… я люблю её так сильно, что ничто не сможет изменить это."

12 августа 1997

"Первый смех. Лёгкий, прозрачный. Я слышал его и плакал. Джулия смеётся вместе со мной. Каждый день с ними – дар. Я хочу защитить Каталину от всего мира."

4 мая 2000

"Иногда я боюсь. Её взгляд… в нём что-то, чего я не понимаю. Джулия говорит, что она особенная, и нужно принять это. Иногда кажется, что Каталина слишком взрослая для своего возраста. Сегодня она смотрела на меня дольше обычного. Я почувствовал странное напряжение, словно она видела мои мысли. Любовь моя к Джулии и дочери – единственное, что удерживает меня."

12 декабря 2001

"Сегодня она ударила ребёнка. Я был потрясён – с какой жестокостью это произошло. Я всегда мечтал видеть в ней ангела, но теперь понимаю: это был лишь образ, который я сам создал в своём сердце. В её движениях – сила, которой не должно быть. Она жестока. Не знает сострадания. Джулия говорит, что это всё нужно переждать. Но я не могу отделаться от чувства, что внутри неё скрыто нечто страшное, что нельзя понять."

16 июля 2002

"Снова психотерапевт. Каталина молчит. Ни слова. Уже почти семь лет. Джулия устала. Её глаза красные от бессонницы. Я боюсь за них обеих."

4 мая 2003

"Джулия говорит, что всё пройдёт. Но я не знаю, что думать. Эта девочка… словно дьявол. В ней нет тепла, нет доброты – только ледяная пустота, которая сжимает сердце. Я боюсь, что она не ребёнок, что внутри неё скрыто нечто чуждое, не поддающееся моему пониманию. И всё же… я её отец. Я должен быть сильным ради них. Но я не понимаю её. Я боюсь её."

15 сентября 2004

"Сегодня она второй раз в жизни рассмеялась так, что слёзы навернулись и у меня. Джулия удивилась. Я понял: даже в холоде есть тлеющий уголёк тепла. Но отчаяние сжимало грудь – что, если это тепло погаснет? Что, если оно исчезнет, прежде чем я успею его сохранить? Я хочу найти способ удержать его, но чувствую собственную беспомощность перед тем, что скрыто в её сердце."

9 декабря 2007

"Приходил священник. Говорит, здесь ей хуже, что Гриндлтон душит её. Говорит, нужно другое место. Я не верю в это, но тревога гложет меня изнутри, сжимает грудь, не отпускает ни на минуту. Каждый раз, когда вижу Джулию, замечаю, как Каталина реагирует на её голос – внимание дочери сосредоточено слишком остро, будто она видит то, что скрыто от меня. Страх, тревога, беспомощность переплетаются с тихой, едва уловимой гордостью: пусть хоть Джулия умеет дотянуться до этого закрытого сердца, пусть хоть кто-то может проникнуть сквозь лёд, который я сам не могу растопить."

11 января 2008

"Зимой она исчезла. Обыскали весь город и лес. Нашли на пирсе – босую, в пижаме, со стеклянными глазами. Я не понимал, что с ней происходит, и это разрывало меня изнутри. Джулия плакала. Я тоже. Её взгляд – зеркало чужого мира. Никогда не видел ничего подобного, и это пугало меня до глубины души."

26 октября 2009

"Перевезли её в Лондон – к моей сестре Монике. Через месяц она заговорила – спокойно, словно раньше просто не хотела. Проблеск надежды: может, она сможет быть как все? Я наблюдал за ней каждый день. Если это цена её счастья – я заплачу. Молиться не смог; вся моя вера теперь – в то, что Каталина станет обычной."

14 февраля 2010

"Сегодня Каталина нарисовала картину. Не обычную – она нарисовала ад. Линии точные, резкие, краски тёмные. Я вижу её внутренний мир – странный, зловещий. На мой вопрос, что здесь изображено, она ответила спокойно: что там была она сама. Джулия будто не замечает, или ей так же больно, как и мне. Я не понимаю, что происходит внутри неё, и тревога сжимает грудь, но я стараюсь принять это."

6 апреля 2010

"Каталина растёт. Она красавица, но всё так же холодна – мир её почти не касается. Со своей подругой Аникой она мягче. Иногда улыбается, смеётся. Я благодарен, что она нашла кого-то, с кем может быть другой. Иногда ловлю себя на мысли: что если я не смогу защитить её? Но когда смотрю на Джулию, понимаю – вместе мы справимся. И в этом есть надежда: что даже её холодное сердце способно открыть кусочек тепла, если рядом будет любовь и забота."

15 декабря 2011

"Сегодня звонили из больницы. Каталина лежит без сознания. Говорят, её кто-то вытащил из озера. Сердце разорвало от страха. Когда увидел её – белая, холодная, с мокрыми волосами – впервые подумал, что могу её потерять. Она дышит, открыла глаза… но смотрит мимо меня. Снова пустота, снова пугает. Любовь моя – моя сила и наказание одновременно."

Перевернув страницу, сердце Каталины пропустило глухой удар. Строчки словно плыли перед глазами, каждая буква обжигала, открывая правду, отдававшуюся болью где-то в грудной клетке. Она ощутила одновременно шок и пустоту.

2 марта 2013

"Сегодня я узнал правду.

Случайно услышал разговор Джулии и отца Уильяма. Они говорили тихо, почти шёпотом, но каждое слово пронзало меня насквозь. Джулия отчаянно пыталась сказать ему, что Каталина – его дочь, но он не имеет права вмешиваться в её жизнь. После того как бросил её беременной. Я застыл, сердце сжалось, в груди будто застрял камень.

Они увидели меня. И всё раскрылась. А я… я всю жизнь думал, что Каталина – мой ребёнок. Любовь к Джулии была сильнее этого. Каждый раз, когда Уильям приходил с советами и видимым участием, я сдерживал гнев, сомнения, ревность. Не смел упрекнуть Джулию. И всё же… я люблю Каталину. Люблю Джулию."

13 марта 2013

"Джулия, она такая ранимая и нежная, я боюсь что не сумею уберечь её от…". На этом запись прерывается.

Лицо Каталины оставалось непроницаемым, руки спокойно сжимали дневник, дыхание ровное. Она медленно подняла взгляд на вересковую пустошь, словно моля ветер избавить её от памяти этого дня. Снаружи она казалась равнодушной, но Демон чувствовал каждое движение её души – тихое, едва уловимое, острое, как игла: боль, обида, недоверие к миру и к себе.

– От кого отец пытался уберечь маму?

– От тебя, – не скрывая ответил демон.

Каталина не ответила. Её взгляд устремился в сад, на серую траву, на каменные дорожки. Ни одной эмоции на лице.

– Теперь ты другая, – продолжил Демон. – Ты изменилась. – Кэти, – продолжил демон мягко, осторожно, словно пытался не потревожить зыбкую тишину, – правда о твоём происхождении… теперь ты её знаешь.

На лице Каталины не дрогнул ни мускул. Лишь холодная маска.

– И внутри тебя… – голос Демона смягчился, – ты всё равно чувствуешь боль, да? Раздирает, пугает… Ты хотела бы кричать, рвать, разбрасывать всё вокруг, но не можешь. Не будь той, от которой ты избавилась.

Каталина опустила взгляд на дневник.

– Не знаю, что чувствовать, – спокойно произнесла она. – Что мне с этим делать… я ещё не знаю, не знаю, что должна ощущать.

– То, что хочешь, – прошептал демон осторожно. – Но нет ничего хуже равнодушия. Твоя маска не скроет это от меня, Кэти… Иногда лучше выпустить хотя бы маленькую часть, чем копить всё внутри. Позволь хоть капле боли выйти наружу.

– Мне нет смысла показывать её кому-либо, – ответила она тихо, почти себе. – Никто не поймёт. Никто не имеет права понять.

– Не для других, – мягко поправил демон. – Только для себя. Ты можешь позволить себе почувствовать… Если захочешь выплеснуть злость – делай это. Обещаю, я удержу тебя, если перейдёшь на убийства и разрушение деревень, – чуть усмехнулся он, возвращаясь к прежнему спокойному тону. – Не бойся.

Каталина молчала. Её лицо оставалось неподвижным, руки крепко сжимали дневник. Она ощущала внутри ядовитую смесь – страх, обиду, любовь к матери и отцу, растерянность и одиночество. Она не могла кричать, не могла плакать, не могла дать выход эмоциям. Но сейчас, рядом с ним, она позволяла себе чувствовать, и этого уже хватало. Он разделял тишину вместе с ней.

– Я не помню своего детства, – произнесла она глухо. – Я правда была такой, как он писал?.. – голос дрогнул на слове.

Тишина затянулась.

– Ты была не как все, – сказал он наконец, почти шёпотом. – Не от мира сего, так сказать. В тебе было то, чего люди обычно боятся. То, что есть в каждом, но у тебя… этого было больше.

– Чего? – тихо спросила Каталина.

– Тьмы, – ответил он. – Каталина… то, что было, не решает, что будет дальше.

Её кивок был почти незаметен, но в нём таилось полное понимание – без лишних объяснений.

– Тогда… под водой я слышала голос, – начала Каталина, поднимая глаза на горизонт. – Это был ты?

– Да… с того момента я стал приходить к тебе, – почти шёпотом. В его голосе скользнула тень нежности, будто тихое признание.

Каталина всматривалась в тень деревьев, туда, где темнота сгущалась в едва различимый силуэт человека. Он был там. Она ощущала его взгляд – глубокий и почти невидимый, но пронзающий насквозь.

– Тебе нужно отдохнуть, – сказал он тихо, словно боясь потревожить её. – Сегодня будет спокойная ночь. За "дружков" не беспокойся… они ничего не найдут. Иди спать.

В его голосе промелькнула мягкая, почти чуждая ему нотка заботы. Каталина уловила её, бросив взгляд в темноту и зависнув на его глазах, но не сказала ни слова. Всё её тело ощущало это: лёгкое давление воздуха рядом, тонкое тепло его присутствия. Даже если она потеряет всех остальных, он останется рядом.

Она медленно обвела взглядом поля. Серые, выжженные, лишённые цвета. Ветер выдувал из них всё живое. И в этой стерильной, мёртвой пустоте было что-то болезненно родное. Внутри – только пустота, холодная и прозрачная, и в ней странным образом было безопасно.

Глава 10

Праздник в Гриндлтоне походил на маскарад, устроенный для мёртвых. Узкие улицы, будто вырезанные из серого камня век назад, дышали холодом, и даже гирлянды из еловых ветвей не могли скрыть эту сырость. Лампы с живым огнём трепетали под ветром, отбрасывая по стенам длинные, искажённые тени – похожие на руки, тянущиеся к прохожим.

Электричество сюда не доходило. Будто город не признавал нового света – здесь горел только старый.

Витрины сияли стеклом и сладкой лихорадкой: имбирные пряники, кексы, пирожные, анисовые конфеты – всё выстроено так аккуратно, будто их ставили не для продажи, а напоказ. Всё было красиво, даже слишком. Красота в этом городе имела привкус болезни: она прятала гниль под глазурью. Гриндлтон улыбался, но глаза у него были пустыми.

На площади возле фонтана играли музыканты. Скрипки и трубы звучали бодро, но в каждой ноте дрожала фальшь. Толпа двигалась ритмично, чуть неестественно, будто её вела невидимая дирижёрская палочка. Торговцы выкрикивали привычные фразы, предлагали вино, печёные каштаны, мёд и свечи, и все эти голоса сплетались в один гул – сладкий, но утомительный. Воздух пах пряностями и воском.

Люди улыбались – одинаково, вежливо, с тем странным усилием, с каким улыбаются манекены в витринах. Никто не смотрел друг другу в глаза. Даже дети, что бегали с фонариками, смеялись слишком громко – и этот смех звучал фальшиво.

Каталина стояла в тени. Ветер шевелил край её тёмного платья. Оно было старомодным – узкий лиф, тяжёлая юбка, перчатки до локтя, волосы собраны гладко, будто она сошла с картины из своего старого поместья. В этом наряде она не казалась чужой – напротив, словно сама была частью этого ритма. Её лицо, бледное и сосредоточенное, отражало весь город – холодный. Красивый. Чуть мёртвый.

Рядом смеялась Аника – в кружевном платье цвета сливочного мороженого. На её фоне праздник выглядел почти живым. Она могла быть дочерью здешнего торговца, могла бы здесь остаться – и никто не заметил бы подмены.

Джон, в строгом сюртуке и жилете, стоял неподалёку – прямой, настороженный, будто часовой, слишком часто сверяющий время. Он чувствовал себя здесь чужим.

Марк же, напротив, с безупречной улыбкой и безупречно сидящим костюмом, казался сошедшим со старинной афиши. В этом городе он выглядел особенно уместно – человек, которому идёт игра.

Они не были чужаками. Они вписывались в эту декорацию слишком хорошо – словно Гриндлтон заранее знал, что они приедут, и приготовил для них роли. Праздник втягивал их в себя, в вязкую, искусственную радость. В воздухе стояло предчувствие беды. Каталина чувствовала это. Чувствовала взгляд, прилипший к затылку, дыхание, которое нельзя услышать, но можно ощутить кожей. Толпа сгущалась, шум усиливался, свет резал глаза, и всё же под этим хаосом простиралось что-то иное – мёртвая тишина, холодная и неподвижная.

Где-то у сцены стоял Джон. Он не двигался, сжимая руки за спиной, взгляд упёрт в толпу. Через несколько минут они должны арестовать Миллера – если всё пойдёт по плану. Но Гриндлтон не любил планы. Он любил спектакли.

Каталина смотрела на него – и на миг ей показалось, что за спиной Джона, в темноте за сценой, кто-то стоит. Или движется. Ветер донёс запах горелого воска. Где-то погас один из фонарей. Толпа продолжала смеяться.

***

И тогда её взгляд снова скользнул по площади – и остановился. Отец Уильям. Он стоял в стороне, в тени фонаря, наблюдая за праздником. Не прятался, не старался быть незаметным – просто был. Прямая спина, чёрное пальто, лицо спокойное. Каталина почувствовала его присутствие раньше, чем увидела. И вместе с тем – что-то чужое, дрожащую ноту внутри. Вчера она узнала правду: он её настоящий отец. Отец, который оставил мать и её саму, спрятался за сутаной и маской праведника. И теперь он стоял здесь, всего в нескольких шагах, не подозревая, что она уже знает правду. И только часть её.

«Не лучшее время», – голос демона мягко скользнул в её мысли.

– И не собираюсь, – ответила она сама себе. Губы остались неподвижны. – Возможно, я никогда не захочу поднимать эту тему. Пусть пока это будет моей тайной.

Каталина посмотрела на Уильяма – и впервые заметила, как он смотрит. Не просто взгляд, а усталость в каждом жесте, мягкость движений, запах дерева и воска, будто от старого дома. Всё это отзывалось в ней чем-то смутно знакомым.

– Мисс Ланкастер, – священник заметил её и кивнул. Его улыбка была теплее, чем в первую встречу. – Рад видеть вас здесь.

– Странно наблюдать вас среди всей этой суеты, – сказала она сухо, лишь на мгновение скользнув взглядом по толпе.

– Я здесь не ради праздника, – спокойно произнёс он. – Я обещал Вас представить одному человеку.

Он шагнул к фонарю. Там стоял юноша – светловолосый, простой, с открытым взглядом, без тени притворства.

– Это мой сын, Эдвард. Он недавно вернулся.

– Рад познакомиться, – произнёс юноша, протягивая руку.

Каталина ответила жестом холодным и отточенным, как у аристократки, которая не хочет касаться мира. Но когда их пальцы соприкоснулись, внутри что-то дрогнуло – тень узнавания. Словно перед ней поставили зеркало, в котором отражалась не внешность, а суть. Та часть, что когда-то утратилась – или, может быть, никогда и не принадлежала ей, но откликнулась.

– Бывали здесь раньше? – спросила она лишь для того, чтобы услышать его голос.

– Нет. Учился в другом городе. Теперь хочу помогать отцу здесь.

Она перевела взгляд на Уильяма. Его взгляд, линии лица, даже тишина, что исходила от него – всё это был её отец. Правда, больше не нуждавшаяся в доказательствах.

Почему он оставил меня? Почему я была лишней, а он – нет?

Переведя взгляд на Эдварда, она почувствовала, как внутри шевельнулись мысли – острые, беспорядочные. Слово поднималось внутри, рвалось наружу, но она сдерживала его. Ей хотелось кричать, обвинять, раскрыть перед ним всю боль, но одновременно – она не хотела разрушать этот момент, не хотела показывать слабость. Он стоял здесь, спокойно наблюдая, не ведая ничего о том, что она знает.

Её сердце сжималось под двойным давлением – знанием и тайной. Она знала правду. И, возможно, именно это дарило ей власть. Стоило ей лишь слегка повернуть голову, как её взгляд остановился на Джоне: он уверенно вел мэра в наручниках к зданию.

***

Тем временем Джон с Томасом Миллером и несколькими сержантами спускались по узким бетонным ступенькам. Каждый шаг отзывался глухим, влажным эхом, а низкие коридоры будто сжимались, давя сверху. Подвал старого участка напоминал глотку зверя – холодную, ржавую, вечно голодную. Воздух стоял вязкий, пахло мокрым камнем, железом и чем-то ещё – сладковатым, как застоявшаяся кровь. Лампа под потолком дрожала, изредка моргала, будто сердце умирало на проводах. Тень Джона растягивалась по стене, как чужая фигура, больше и мрачнее, чем он сам.

Мэр сидел, опустив плечи. Лицо в сером свете выглядело опухшим и блестело потом. Руки сцеплены так крепко, будто он боялся, что они начнут дрожать. Когда Джон заговорил, его голос был спокойным – почти ровным, но в нём звенело что-то острое, неумолимое. Он бросил папку на стол: список имён. Бумага шлёпнулась с глухим звуком, будто удар пришёлся прямо в сердце.

– Нашли в вашем шкафу.

Мэр дернулся, как от удара током. Губы затряслись, глаза метались. Он пытался выглядеть человеком, у которого есть объяснение. Но объяснение уже не имело значения.

– Её… подкинули. Я не знал, – сипел он. – Кто-то хочет, чтобы я…

– Почерк ваш. – Джон сказал это без интонации, просто как факт. – Его тоже подделали? А телефон Лиама – тоже кто-то подкинул?

– Я не знаю! – мэр вскинул глаза, в них мелькнуло что-то истеричное. – Пропавшие… я не знаю, где они!

Джон наклонился ближе. – Кто убил родителей Каталины?

Мэр застыл. Губы задрожали, взгляд метался, словно искал спасение среди сержантов.

– Я… я не знаю… Никто не видел… – слова захлёбывались страхом.

– Ты лжёшь, Томас! – рявкнул Джон, ударив ладонью по столу.

– Не знаю… – сиплый голос мэра сорвался. – Последнее время меня самого преследуют… Письма… записки…

– Где они? – резко.

Мэр дрожащей рукой показал на сумку у ног. – Там… достаньте… два листка…

Джон открыл сумку. Изнутри пахнуло потом, бумагой и чем-то гниющим. Он достал два сложенных листа. Бумага была влажной, отпечатки пальцев въелись в неё, как грязные следы.

На первом было выведено чётким, уверенным почерком: «Прощение нужно лишь тем, кто ошибся, а я никогда не ошибаюсь».

На втором – короче, но страшнее: «Всё, что ты можешь сделать без моего наставления и благословения, Томас – это покончить с собой».

Джон поднял взгляд. Мэр отвёл глаза, сжался, словно мальчик, которому читают приговор. Лампа дрожала, свет плясал по ржавым стенам. Из угла подвала текла вода, капли падали, как отсчёт – медленный, безжалостный, будто время само приготовилось остановиться.

Тишина после этих слов растянулась. Даже лампа будто перестала качаться. Мэр поднял голову. Лицо его расплылось в каком-то странном выражении – смесь ужаса и… облегчения? Потом пришла пустота. Та самая, что появляется в глазах людей, у которых всё уже кончилось.

– Я знал, – прошептал он. – Я знал, что так будет. Они всегда забирают. Им нужно…

Джон шагнул ближе. – Кто «они»?

– Те, кто в земле спят, – сказал мэр и усмехнулся, беззвучно, одними губами. – Им нужна кровь. Они сказали… чтобы я…

Он сорвался, как человек, у которого наконец лопнула последняя струна.

– Скрывал! – выкрикнул, глотая воздух. – Я должен был скрывать! Чтобы никто не узнал – про кладбище, про неё!

– Про кого? – Джон навис над ним.

Мэр поднял взгляд – мутный, блуждающий, словно глаза уже не принадлежали живому человеку.

– Про Каталину, – выдохнул он, и Джон будто почувствовал, как комната становится меньше, стены ближе, воздух тяжелее. – На Кровавую Луну они все будут там. Все. И она тоже. Они придут за ней! Тогда всё закончится! Это нужно было сделать давно!

В подвале запахло чем-то жжёным – может, плавился провод, может, это был страх. Лампа моргнула. Джон ощутил, как внутри поднимается гнев, свинцовый и медленный. Эти слова прилипали, как грязь.

Он резко схватил мэра за лацканы пиджака. Тот вскрикнул, почти плача.

– Когда Кровавая Луна?! – прокричал Джон.

– Через два дня…

– Где?!

– Склеп Брерли… – мэр задыхался, глаза лихорадочно блестели. – Но ты её не спасёшь. Она умрёт! Я видел – земля шевелится. Они встают… и зовут её…

Смех, что сорвался у него, не был смехом – это был рвущийся хрип, сырой, глубокий, нечеловеческий. Сержант отшатнулся, словно заразился этим ужасом. Джон оттолкнул мэра и выпрямился, челюсть сжата до боли.

– Заберите его, – прохрипел он, – сейчас он не в состоянии нормально мыслить.

Но едва мэра повели к двери, тот выгнулся, как сломанная марионетка, и завопил так, что дрогнула лампа, проводка задымилось:

– ВСЁ ПАДЁТ! ВСЁ СГНИЁТ! ИЗ-ЗА НЕЁ! КРОВАВАЯ ЛУНА – ВАШЕ СПАСЕНИЕ! ОТДАЙТЕ ЕЁ ИМ!

Он метался, руки судорожно размахивали, глаза закатывались к потолку, губы бледные тянулись в немой крик. Словно разум полностью оставил тело, а на его месте осталась лишь истерика и предчувствие гибели.

Его утащили силой. Тишина вернулась – вязкая, гулкая, мёртвая.

Толпа шумела. Сцена уже была готова, дети в костюмах репетировали какую-то танцевальную постановку. Джон стоял в тени и курил. Сигарета давно прогорела. Он не замечал. Он наблюдал за Каталиной из тени, глаза не отрывались. Она говорила со священником. Рядом с ними стоял высокий молодой человек – аккуратный, с открытым, слишком ясным лицом. В нём было что-то раздражающее – не злость, скорее явное противоречие, тихая, горькая ревность, смысл которой Джон не мог уловить. Этот парень словно излучал свет, который лишь сильнее обострял тьму, окутывающую Каталину.

«Почему она такая? Только холод и тайны? Почему я не могу быть тем, с кем она открыта?» – сдавленно подумал Джон, сжимая сигарету в пальцах. Внутри разлилась горечь: он снова потерпел поражение, не сумел найти настоящего виновного, не смог разгадать тайну, которая тянула его за собой, не дал ответов ни себе, ни ей.

Разочарование опустилось на него тяжелым сигаретным дымом. Он чувствовал себя бессильным, словно закованным в собственную неспособность действовать. Снова – вопросы, но ни одного ответа. Снова – одиночество среди людей, шумящих и живущих своей обычной жизнью, тогда как его собственная оставалась запутанной, чуждой и лишённой радости.

***

Каталина едва слушала отца Уильяма и Эдварда. Толпа волновалась, смещалась, как море. И вдруг – в этой серой материи людей – она увидела Габриэля.

Он стоял у фонтана, чуть в стороне. Всё тот же изгиб губ, тот же огонёк в глазах – взгляд, в котором не было злобы, только… ирония. Слишком личная. Так смотрят во сне – когда понимаешь, что человек перед тобой уже давно мёртв, но всё равно выглядит настоящим.

– Простите, – выдохнула она, делая шаг назад.

– Каталина? – отец Уильям нахмурился. – Куда ты?..

– Мне нужно идти.

Не дожидаясь ответа, она пошла за ускользающим юношей. Толпа сомкнулась и проглотила её.

Каталина шла быстро, потом першла на бег. Габриэль двигался сквозь людей плавно, почти нереально, будто воздух сам расступался перед ним. Он всегда оставался чуть впереди – на расстоянии вытянутой руки, которую она так и не решилась протянуть.

– Габриэль! – крикнула она, но голос растворился в шуме.

Он свернул за угол. Её шаги стали неровными, почти судорожными. Толпа редела. Улицы пустели. Камни мостовой сменились влажной травой, потом землёй, потом – лесом. Ветки цеплялись за платье, рвали ткань, оставляли белые царапины на коже. Воздух стал влажным, тяжёлым. Сзади шевелились ветви. Шорохи становились похожи на слова.

И вдруг – словно из старого сна – вернулся голос матери. Тихий, будто прошептанный прямо в ухо:

«Каталина… не верь людям с мёртвыми глазами. Беги…»

Она остановилась. Дыхание вырывалось рывками. Глаза искали силуэт Габриэля – но его не было. Под ногой хрустнула ветка. Каталина опустила взгляд – на земле лежала роза. Точно такая же, какую Габриэль подарил ей при первой встрече. Она подняла её, продолжая искать его глазами. Только лес. Деревья стояли плотно, будто наблюдали.

Каталина медленно повернула голову – и застыла. Среди стволов стоял человек в капюшоне. Лицо скрывала тень, но она чувствовала взгляд. Настоящий, тяжёлый. Мгновение. Другое. Фигура дёрнулась – и исчезла между деревьев.

Каталина бросилась следом. Лес ожил: ветви били по рукам, воздух шипел, как змея. Она бежала, пока лёгкие не начали резать изнутри. Выбежала к озеру – и вдруг всё стихло. Перед ней – вода. Неподвижная, как стекло. Ни следа. Каталина стояла у самой кромки, чувствуя, как собственное дыхание звучит чужим.

– Каталина!

Она обернулась. Из-за деревьев выбежал Джон – запыхавшийся, растерянный. Лицо бледное. Она повернулась к нему. Не сказала ни слова. Только посмотрела через плечо – туда, где ещё дрожал воздух.

– Что ты здесь делаешь? – спросил Джон, приближаясь. Голос хриплый от долгого бега.

Туман расползался по поверхности. Она не хотела говорить про Габриэля.

– Я… – она обернулась. – Я пошла за человеком. В капюшоне. Он стоял там, на площади, смотрел прямо на меня. Потом побежал – и я за ним.

Джон нахмурился, осматривая её с головы до ног. Его взгляд остановился на цветке в её руке.

– Где ты взяла это? – спросил он глухо.

Каталина опустила глаза. Красные лепестки уже начинали темнеть от влаги. На пальцах осталась тонкая, почти кровавая влага.

– Не знаю. Она лежала здесь, на земле. Джон медленно протянул руку, будто хотел взять цветок, но передумал.

– Роза… – пробормотал он. – В таком месте?

Он чуть отстранился, вглядываясь в неё, словно пытаясь понять, зачем она вообще подняла её.

– Странно, – наконец сказал он. – Я тоже бежал за ним.

Она молча ждала, приводя дыхание в норму. Джон продолжил, голос стал ниже:

– После задержания мэра я вышел на улицу. Видел, как ты с кем-то разговариваешь. Потом ты вдруг ушла, стала протискиваться сквозь толпу, и я пошёл следом. А потом – увидел его. Человека в капюшоне.

– Ты видел его лицо? – тихо спросила она.

– Нет, – ответил он. – Только силуэт. Но, Каталина… – он замолчал, подбирая слова. – Я подумал, это был Лиам.

Воздух между ними стал вязким.

– Лиам? – повторила она. – Ты уверен?

– Не знаю, – признался Джон. – Только походка, движения. Всё – как он. Я побежал за ним, но он исчез.

Они стояли друг напротив друга, и на мгновение обоим стало ясно: с ними играют. Тщательно, хладнокровно. Как кошка с двумя мышами.

Джон заговорил снова, голос низкий, чуть с хрипотцой:

– Мэр… он бредил. Говорил странные вещи.

Каталина молчала, глаза прилипли к темной воде, отражавшей искажённые тени деревьев.

– Про какие-то ритуалы, – добавил он, почти шепотом.

Долгая пауза. Вода у берега колыхнулась, будто кто-то невидимый скользнул над поверхностью.

– Значит, у нас есть шанс… – сказала Каталина, голос срывался. – Остановить ритуал.

Джон отвернулся, сжал кулаки. Его глаза блестели в сумраке: вина, страх, решимость.

– Да… – наконец сказал он. – Но ты останешься с Аникой. А я пойду туда. Закончу всё это… чтобы никто больше не пострадал. И вытащу Лиама.

– Почему я не могу пойти? – тихо спросила она.

Он встретил её взгляд, и в его глазах мелькнула буря эмоций.

– Потому что… они охотятся за тобой. Ты есть в списке. Рисковать нельзя… – он замолчал, тяжело выдыхая. – Просто, ты не должна быть там…

Каталина молчала. Внутри всё кипело от недосказанности.

Ветер донёс с озера запах сырости, холодный и удушливый, будто сама земля готовилась к чему-то страшному. Вдалеке, за лесом, вспыхнула молния – яркая, предупреждающая.

Она подняла взгляд на Джона.

– Нужно покончить с этим.

Он кивнул. Но в этом молчании не было доверия – лишь горькая ложь, которой они прикрывались, пытаясь спасти друг друга, не понимая, что именно она ведёт их к гибели.

Глава 11

Каталина стояла у воды, неподвижная, как часть берега. Озеро застыло мёртвым зеркалом – тихое, безжизненное, будто затаило дыхание в ожидании, когда кто-то снова потревожит его покой.

Она смотрела на ледяную гладь – ту самую, под которой когда-то чуть не осталась навсегда. Отражение дрожало в глубине, как живое, будто другая она – всё ещё там, на дне, где время остановилось.

– Я думала… – её голос был тихим, – что ты хотел избавиться от меня, шесть лет назад. Когда ты сбросил меня в эту воду. Я не понимала – почему? Что я сделала не так? Почему ты меня ненавидел?

Джон стоял неподвижно, будто сама земля держала его за лодыжки. Только дыхание выдавалo напряжение – неровное, сдержанное, как у человека, который слишком долго носил в себе правду и теперь боялся выговорить её вслух.

– Я никогда тебя не ненавидел, – наконец произнёс он. Голос звучал медленно, почти спокойно. Так говорят те, кто держится из последних сил. – Я… знал, что за тобой кто-то следит. Несколько недель. Один и тот же мужчина. Я видел его у школы. У твоего дома. Он просто стоял, смотрел.

Каталина не шевелилась. Лицо оставалось неподвижным, но в глазах промелькнула усталость – не от него, а от воспоминаний, возвращая её обратно.

– В тот день я увидел, как ты шла к пирсу, – продолжил Джон. Его голос стал глуше, будто слова вытекали через боль. – А он – за тобой. В руке у него был нож. Я побежал. Хотел защитить, но не успел. Толкнул тебя, чтобы он не достал… и ты упала. Потом всё произошло быстро. Он бросился на меня, я успел лишь отбить удар. Всё – одно движение, один вдох. Его голова с глухим звуком ударилась о край пирса, и он обмяк. Без крика, без звука – просто повалился, как мешок, и скользнул в воду. Всплеск и тишина.

Он провёл рукой по лицу – будто хотел стереть с себя тот день.

– Помню запах воды, – тихо добавил он. – И кровь. Она текла по доскам, смешивалась с ледяным дождем. Я стоял, не двигаясь, смотрел, как тело тонет, а потом понял – ты не всплываешь. И тогда… я прыгнул за тобой.

Каталина смотрела в воду. Волны были едва заметны, но ей чудилось – где-то под ними всё ещё светится тот миг. Она помнила: всплеск, холод, такой острый, что резал кожу. Воздух вырвался из лёгких, а тело пошло ко дну. Мир стянулся до одной точки – боли в груди и темноты. И в этой темноте – голос. Нечеловеческий, глубокий, словно из самой глубины души:

"Ты не умрёшь.

Ты нужна мне.

Не сдавайся, Каталина.

Не сейчас."

Этот голос был не снаружи – он говорил в ней. Прошёл сквозь, как ток, как ожог, вырывая из объятий смерти. И с того дня она знала: что-то вошло в её жизнь навсегда.

Она моргнула, отгоняя наваждение, и вновь увидела Джона. Он стоял ближе, чем прежде. Его плечи дрожали – от холода или воспоминаний, она не знала.

– Я вытащил тебя, – сказал он. – Отвёз в больницу. Ждал, пока очнёшься. Но ты долго не приходила в себя. Потом… я ушёл. Не смог остаться.

Он сжал кулаки, словно пытался удержать невидимое.

– Я думал, если уйду – тебе будет лучше. Что забудешь. Что не вспомнишь, что случилось. – Он усмехнулся, коротко, безрадостно. – Но, кажется, я просто испугался. Боялся увидеть в твоих глазах то, что видел в тот день.

Ветер шевельнул её волосы. Каталина молчала, и в этой тишине чувствовалось всё – понимание, боль, странная благодарность.

– Я пытался узнать, кто тот человек, – продолжил Джон. – Ни тела, ни следа. Как будто его и не было вовсе. А когда ты очнулась… – он поднял взгляд на неё, и глаза его потемнели, – ты уже была другой.

Он не сказал какой. Но в этом молчании слышалось всё: чужой взгляд, в котором пульсировала тьма; холод, что появился в её голосе; и что-то в ней, от чего у него – у живого, сильного мужчины – сводило сердце страхом. Каталина отвела взгляд.

– Почему не рассказал мне правду? И позволил ненавидеть тебя все эти годы?

– Думал, тогда – это единственный выход. Исчезнуть, – ответил он тихо, почти без интонации.

– И всё?

Джон усмехнулся, коротко.

– Не совсем, – сказал он, делая шаг ближе. – Ты хочешь знать, почему я тогда был таким ублюдком? Почему следил за тобой, задевал, провоцировал?

– Хочу.

Он выдохнул. Воздух вышел из груди, как признание, которому слишком долго не давали волю.

– Потому что не знал, как ещё быть рядом, – сказал он наконец. Голос дрогнул, но не от слабости – от усталости, от боли, застрявшей где-то глубоко, под кожей. – Потому что ты была другой. Странной. Отчуждённой. Мне хотелось, чтобы ты злилась, чтобы кричала. Хотел чувствовать, что ты есть.

Он на мгновение опустил взгляд, будто не смел смотреть на неё, и продолжил уже тише:

– Я любил тебя, Кэти. Всегда. Но по-своему. Темно. Больно. Без надежды. Я ненавидел себя за это, но ты была… как бездна. И чем дольше смотришь – тем сильнее тянет прыгнуть.

Каталина стояла неподвижно. В глазах – не слёзы, а отблеск чего-то далёкого, умирающего света.

Он сделал шаг ближе. Сердце билось тяжело, будто каждое слово рвалось наружу сквозь страх.

– Мне говорили, что я нужен, – прошептал он, голос дрожал от сдерживаемой боли, – что кто-то любит меня. Но я ничего не чувствовал. Только когда ты была рядом… – он провёл рукой по своим волосам, медленно, – только тогда мир оживал. Всё остальное… всё без тебя… было пустым. Пустым и холодным, как вечная тьма.

Каталина отвела взгляд. Тень от ресниц легла на щёку.

– Я и есть пустая и холодная, Джон, – сказала она тихо. – Та самая тьма, в которую ты смотришь.

Голос был ровный, усталый, как будто она повторяла уже прожитое.

– Я не умею любить. Ни тогда, ни сейчас. Всё, чего касаюсь, превращается в пепел.

Он подошёл ближе. Пальцы дрогнули, когда коснулись её плеча – осторожно, будто боялся, что она растворится. Кожа была холодной, как лёд, но под ней что-то всё же жило – слабый, неуверенный пульс.

– Тогда позволь мне сгореть первым, – прошептал он.

Она не ответила. Только закрыла глаза – и на мгновение показалось, будто ветер, повеявший с озера, прошёл прямо сквозь неё. Она подняла глаза. В её взгляде промелькнуло что-то – отторжение, словно он приблизился к грани, за которой начинается то, что нельзя трогать.

– Не говори так, Джон, – прошептала она. – Ты не знаешь, что просишь.

– Знаю, – ответил он. – Но всё равно прошу.

Ветер прошёлся по воде, сорвав зеркальную гладь. И в этот миг, в шорохе листвы, что-то словно шепнуло из глубины:

"Он не спас тебя. Я – спас."

Голос был мягок, почти нежный, как дыхание возле виска.

"Я держал тебя, когда холод рвал лёгкие. Когда мир умирал вокруг. Ты дышала только потому, что я не позволил тебе уйти."

Каталина не пошевелилась. А Джон смотрел на неё, не подозревая, что в темноте, за его спиной, чьи-то глаза уже смотрят на него – с древней холодной ревностью.

***

Каталина молчала. Воздух замер, но в этой тишине чувствовалось – что кто-то слушает. Джон говорил будто издалека: его голос тёк поверх пространства – мягкий, усталый, человечный.

– Я верю, мы найдём их, – пытался ободрить он.

Её плечи под его ладонями были холодными и неподвижными. Он хотел согреть, а она – не позволить этому случиться.

Она слышала, как под его словами колышится вера. И знала: вера – это лишь форма самообмана. Как и любое обещание – оно исчезает, стоит лишь проверить его.

Но он не знал. Не знал, что её отец – святой, запятнанный ложью. Что письма с предупреждениями приходят от рук мертвеца. Что за каждым углом ждёт древний культ, где каждый шаг может стать последним. И ещё – Он. Тот, кого она впустила и от кого уже не могла избавиться – Демон. “Я рядом”, – отзовётся он, стоит лишь подумать о нём. А за всем этим – тьма, порок и жажда, смысл которой неведом даже Богу.

Джон замолчал. Просто прижал её крепче. Она позволила.

– Спасибо, – произнес он едва слышно, не уточняя, за что именно.

В тени, за его спиной, шевельнулось тьма. Каталина знала – Демон здесь. Его взгляд был обращён только к ней. Сумерки густели, лес медленно тонул во мраке. Джон не отпускал, но она чувствовала: это объятие не может длиться дольше. И в эту зыбкую, почти нежную паузу вплёлся голос – тихий, холодный:

– Тебя так легко растрогать? – произнёс он, не повышая голоса. – Стоит мужчине сказать «мы найдём» – и ты уже веришь в общее «мы». Какая прелесть.

Каталина сжала пальцами ткань его рубашки и всматривалась в клубящуюся темноту.

– Замолчи. – прошептала она, сквозь зубы.

– Ты же не хочешь, чтобы я замолчал, – мягко ответил он. — Ты хочешь, чтобы я был рядом, когда все остальные уйдут. И я буду. Потому что он держит тебя руками…, а я – изнутри.

Его смех был лёгким. Каталина не шелохнулась. Только дыхание стало глубже. Джон почувствовал перемену и заглянул ей в лицо.

– Всё хорошо?

Она кивнула. Улыбка – мягкая, но ледяная пустая.

– Ты не понимаешь, – шептал демон, почти вполголоса. — Он боится того, что увидит, если заглянет тебе в глаза. – Он замолчал на мгновение. — Он обещает тебе свет… но нужен ли он тебе? Свет – это ведь лишь тьма, научившаяся исповедываться.

Она не ответила. Лишь чуть выпрямилась, когда он произнёс слово "свет". Тогда он заговорил иначе – без усмешки, почти по-человечески:

– Когда станет слишком темно, он не услышит твоего крика. А я – услышу.

Он вошёл в её голову, как дым – сквозь трещины, через дыхание.

– Признай, ты боишься не тьмы, Каталина! Ты боишься себя – того, что однажды выберешь меня по собственной воле.

Сердце ударило.

– Ложь!, – повторяла она про себя, словно набат. — Ложь! Ложь! Всё ложь!

Он умолк, будто пробуя вкус её слов. Это было признание, замаскированное под угрозу. Каталина отстранилась от Джона и шагнула вперёд – туда, где сквозь деревья мелькали огни площади.

– Что теперь с Миллером? – спросила она, быстрее обрывая внутренний разговор.

– Психотерапевты, – голос Джона стал глуше. – После допроса у него что-то… сорвалось.

– Может, есть что-то ещё, что ты знаешь, Джон? – её взгляд стал острее.

Он лишь покачал головой и ускорил шаг. – Давай вернёмся на праздник.

Выходя на площадь, их поглотили музыка и смех – всё будто нарочно пыталось стереть недавнее напряжение. Каталина шагнула в сторону, отстраняясь. Джон что-то сказал, но она уже не слушала. Всё казалось фальшивым: сладкий запах выпечки, яркие огни – декорации к фильму, где все давно мертвы.

Он скрывает от тебя правду, – прошептал демон. – Хочешь, я узнаю?

– Узнай.

– Как пожелаешь. Но помни, – голос стал мягким, почти ласковым, — то, что я увижу, пройдёт через меня. И ты почувствуешь это тоже.

Она не отвела взгляда от спины Джона.

– Я готова.

Вдох – как мгновение перед болью. Потом холод. В голове взрыв его воспоминаний: ссора с братом – крик, удар, лица искажены злостью; ночные кошмары, где Каталина тонет в ледяной воде, а он не может её спасти; люди, которых он когда-то избивал, лежащие на полу под ярким светом лампы; сырой подвал, где капает вода, и в воздухе запах крови и страха; крики, обрывающиеся на полуслове, эхом отскакивающие от стен.

– Он идёт туда. Через два дня, в Кровавую Луну. Старое кладбище, склеп Брерли, – голос демона стал низким, почти довольным. — Он думает, что сможет тебя спасти. Какая наивная глупость.

Каталина приподняла подбородок, глубоко вдохнув после видений.

– Значит, я должна быть там.

– Разумеется, – ответил он. – Мы будем там вместе.

Тьма будто дрогнула, приблизилась.

– Знаешь, что странно? – продолжил демон, почти задумчиво. — Я начинаю понимать людей. Через тебя. Через то, что они… называют привязанностью.

– Это не делает тебя человеком.

– Нет. Но делает меня ближе к тебе.

Каталина чуть улыбнулась.

– Ты путаешь власть с чувствами.

– Рядом с тобой я путаю всё, – тихо сказал он. — Потому что, когда смотрю на тебя, Каталина… впервые не знаю, кто из нас – искушающий.

***

Она скользила взглядом по лицам, ища того, кто мог бы дать ответы. "Габриэль…"

Демон оживился мгновенно, почти с усмешкой: — Ты думаешь, он ответит честнее меня?

Она не дала ему удовольствия услышать ответ. На другой стороне площади мелькнула Аника – смеялась над чем-то, что говорил ей Марк. Легко, слишком беззаботно. Марк заметил взгляд Каталины и на миг замер. Он хотел было подойти, но она уже поспешила в другую сторону. Сейчас меньше всего ей хотелось его компании – она искала Габриэля. Через несколько секунд он потерял её из виду и, нахмурившись, вернулся к Анике, но всё ещё искал её взглядом сквозь толпу. Джон что-то говорил о планах, но её внимание было в другом месте. Шаг за шагом Каталина всё дальше уходила от него, растворяясь среди людей. Между рядами торговцев, за шумом оркестра, она уловила знакомую, спокойную манеру движения – как тень, скользящая между людьми. Габриэль обернулся ровно в тот момент, когда их взгляды встретились. Лёгкая улыбка, он знал, что она ищет его.

– Не доверяй ему, – голос демона стал резче.

Каталина чуть заметно усмехнулась:

– Тогда скажешь, когда он начнёт врать. – И пошла вперёд.

Габриэль возник из тени.

– Габриэль, – бросила она.

– И тебе здравствуй, – ответил он игриво, почти весело. – Как тебе мой подарок? Уже выбросила?

– Я пришла за ответами, – сказала она, не давая ему возможности улыбнуться или отвести взгляд.

Он приподнял бровь, уголки губ дрогнули.

– Предлагаю игру, – произнёс он негромко, но в его голосе сквозила опасная насмешка.

Каталина насторожилась. – Какую?

– Равноценный обмен, – ответил Габриэль, шагнув ближе. – Мы задаём вопросы по очереди. Один – ты, один – я. Всего по три. И ни слова лжи.

Каталина прищурилась.

– Согласна.

– Будь осторожна, Ланкастер. Правда не мёд, – сказал он с лёгкой усмешкой, но в его взгляде мелькнуло предупреждение.

Толпа осталась позади – гул голосов постепенно растворился. Они свернули в сторону, по узким улочкам, где дома стояли близко друг к другу. Камни мостовой были влажные, тусклый свет фонарей мерцал в лужах.

Габриэль шёл немного впереди, движения – почти беззвучные. Каталина ощущала, как в голове нарастает лёгкое давление – демон насторожился, но молчал. Они остановились у старого склона, где улица сходила вниз к кладбищу. Вокруг стояла тишина.

– Теперь можешь задать свой первый вопрос, – начал Габриэль.

– Где пропавшие люди? – спокойно спросила Каталина.

Он ответил без колебаний:

– У культа. Ты должна найти их в ночь Кровавой луны. Всё связано с тобой, Каталина. От этого не уйти. Твоё присутствие там откроет то, что долго было сокрыто.

Он улыбнулся мягко, почти игриво:

– Мой ход. – взгляд его ненадолго потускнел, – Почему ты так хочешь найти убийцу родителей? Ведь твой отец – не родной тебе.

– Мне всё равно. Он был моей семьёй, – холодно сказала Каталина. – Я должна знать, кто это сделал.

Он смотрел на неё долго, взглядом человека, который слишком многое пережил. И в этом взгляде было не осуждение, а понимание.

– Ты знаешь, кто убийца? – спросила она тихо.

Габриэль задержал дыхание.

– Догадываюсь… – пауза тянулась. – Это человек из культа. Влиятельный. Тот, кто всегда наблюдает за тобой.

В голове Каталины вспыхнули образы – лица, сцены, отрывки. Мэр – его вежливые улыбки, участие в каждом городском собрании, слова о “вере и сплочённости”. Но чем дольше она думала, тем яснее понимала – слишком очевидно. Миллер всегда был на виду, но не он дергал за нити. Мысль обожгла. Если культ прячется за верой, то смотреть нужно не на прихожан – а на тех, кто стоит у алтаря. На тех, кто читает молитвы, а сам обращается ко тьме. Каталина почувствовала, как внутри всё сжалось. Слова Габриэля складывались в пазл, который она не хотела видеть.

Он будто прочитал её мысли и негромко добавил, с лёгкой горечью в голосе:

– Не всё золото блестит… и не в каждой церкви – Бог.

После этих слов воздух будто стал плотнее. Где-то в глубине сознания шевельнулся демон – тихо, настороженно, – но промолчал, не перебивая.

Тишина потянулась между ними.

– Что сделаешь, когда найдёшь убийцу? – спросил он.

Каталина подняла взгляд.

– То же, что он сделал с ними.

Габриэль улыбнулся снова, но теперь усмешка была другой – с оттенком уважения и горечи одновременно.

– Какое жестокое сердце, – сказал он, словно взвешивая каждое слово. – Но, признаюсь, я бы поступил точно так же.

Они шли молча, пока мрак не расступился, открывая старое кладбище. Воздух здесь был неподвижен, как будто сама земля затаила дыхание.

Каталина остановилась у ряда могил. На одной из них тускло поблёскивали вырезанные в камне буквы: Габриэль Рован.

Она подозрительно повернула голову к нему.

– Кто ты, Габриэль? Человек ли?

Ветер перебирал сухую траву у подножия старой могилы.

– Там должен лежать я, – произнёс он после короткой паузы, словно не услышав её вопрос. – Но она пуста.

Он стоял чуть в стороне, словно боялся нарушить покой семьи.

– Когда-то я думал, что смерть – это страшно, – сказал он, не отводя взгляда от камня. – Но потом понял: самое мучительное – остаться. Смотреть, как умирают твои дети, твои внуки… и даже не иметь права стоять у их могил.

Он закрыл глаза на миг.

– Я устал, Каталина. От этого мира. От города. От тишины, в которой не слышу даже собственное сердце. От того, что не чувствую ничего – ни вкуса, ни тепла, ни даже боли. – Он улыбнулся слабо. – Забавно, правда? Даже боль – роскошь.

Он посмотрел на неё и тихо добавил, как приговор:

– Умереть и не уйти – хуже любого проклятия.

Он замолчал, и в воздухе повисла тяжёлая пауза.

– Демон… Он защищает тебя… или управляет?

Каталина подняла глаза.

– Однажды управлял, – ответила она едва слышно. – Моими эмоциями, злостью.

Габриэль кивнул медленно, словно слышал подтверждение давно известной истины. Его голос стал ниже:

– Я знаю, каково это. Демон управлял мной всю мою… смертную жизнь. – А потом он исчез. Просто… покинул. Оставил меня без силы, без власти, без смысла. Без того, к чему я так привык, что стало моей сутью. – Голос Габриэля дрогнул, но он сдержался. – Я не видел причины существовать без него. Искал столетиями – в призывах, в ритуалах. Всё напрасно.

Он опустил взгляд на могилу, будто надеясь найти там ответ, которого не дал ему ни демон, ни его жизнь.

– А потом это случилось, – произнёс он глухо. – В тот день, когда ты едва не умерла. Я почувствовал его… впервые за столько лет. Он появился. Но не рядом со мной. – Он поднял глаза на Каталину, и в них стояла тьма, боль и зависть. – Он пришел к тебе. И тогда я понял – это был мой конец. Он бросил меня. И выбрал тебя.

В его глазах мелькнула боль, почти человеческая.

– Я не знаю, зачем он тебя бережёт, – сказал Габриэль, сжимая ладони в кулак. – Может, ты – его последняя надежда. Или новая клетка.

Он сделал вдох, неровный, словно слова давались с усилием:

– Я ненавижу его. За то, что не убил меня тогда, когда должен был. За то, что оставил между. Ни живой, ни мёртвый. – Он усмехнулся коротко, горько. – И самое жестокое – я всё ещё помню, как звучал его голос. Тот самый, который сейчас шепчет тебе.

Каталина замерла. Демон внутри шевельнулся, как зверь в клетке, и тихо, с хищным раздражением прорычал:

“Жалкий. Его жизнь всегда принадлежала мне. Он никогда не делал ничего сам – лишь дергался, когда я позволял. Моя тряпичная кукла, возомнившая себя человеком. Он не заслужил покоя. Пусть живёт ещё сотни лет – без цели и без смысла”

Каталина почувствовала, как внутри всё зазвенело от напряжения. Габриэль увидел её реакцию и шагнул ближе.

– Я вижу его в тебе, – сказал он. – В глазах, в каждом вдохе. Он дышит тобой, Каталина. Назови его имя! Прошу! – В голосе прозвучало отчаяние, не угроза, а просьба человека, которому больше некуда идти. – Это всё, что мне осталось. Последний способ освободиться.

Габриэль резко шагнул вперёд, и прежде чем Каталина успела отступить, его руки с силой обхватили её за плечи. Схватка была внезапной, боль пронзила её плечи. Сердце заколотилось, дыхание перехватило. Его взгляд горел безумием, смешанным с отчаянием и яростью, голос дрожал:

– Кто скрывается за твоими глазами? Назови его! Имя! Скажи его Имя!

И вдруг, словно ответ на этот вызов, из глубины сознания рванулся голос демона, холодный и властный:

«НЕ ТРОГАЙ ЕЁ!»

Голос разорвал воздух, глубокий и звенящий, как удар грома. Вспышка чистой энергии прорвала пространство, обжигая всё вокруг. Руки Габриэля, которые ещё мгновение назад сжимали её, с силой оттолкнулись, и он отлетел назад, ударившись о землю.

Каталина осталась стоять, плечи ещё горели от боли, тело онемело от напряжения, глаза широко раскрыты. И вдруг она ощутила, как резкая боль мгновенно уходит, словно невидимая рука провела по её плечам и забрала её прочь. Сердце замедлило бешеный ритм, а дыхание стало ровным.

Габриэль поднял голову. На лице – искажённая болью, но поразительно живая улыбка.

– Значит, всё-таки он… – прошептал он, и глаза его блеснули безумным, почти восторженным светом. – Я узнаю…

Он засмеялся тихо, прерывисто, будто воздух резал горло, и упал обратно.

Глава 12

Каталина, стараясь прийти в себя, вернулась в толпу людей. Демон молчал. Всё вокруг будто дышало – музыка, голоса, свет гирлянд, сладкий дым от выпечки. Люди смеялись, кто-то танцевал, а где-то вдалеке дети запускали бумажные фонарики в небо.

– Наконец-то! – голос Аники прорезал шум. Она стояла у прилавка, сияя, с тарелкой горячих каштанов в руках. – Каштаны! Только что достали, осторожно, не обожгись.

Каталина взяла один. Пальцы сквозь перчатки ощутили обволакивающее тепло.

– Спасибо, – сказала она и, едва заметно улыбнувшись, поднесла каштан к губам.

– Ну? – Аника облизала пальцы, перепачканные сахарной ватой. – Вкусно, да?

– Вкусно, – тихо ответила Каталина.

– Я тебя обыскался, – донёсся из-за спины знакомый голос. Джон протиснулся сквозь толпу, запыхавшийся, с растрепанными волосами. – Не стоит одной шататься.

Каталина обернулась.

– Не могла вас найти, – ответила спокойно.

– Всё равно не стоит так делать. – Голос был тихим, но в нём звучало беспокойство. – Может, купить вам что-нибудь сладкое? Там, кажется, пирожные – люди уже дерутся за них.

– Согласна! – тут же откликнулась Аника, оживлённо.

Каталина покачала головой:

– Мне не нужно.

Аника чуть пожала плечами, весело, беззлобно:

– Она сладкое с детства не любит.

– Буду знать, —Джон прищурился, делая вид серьёзного.

Каталина слегка улыбнулась. Осматривая толпу. Время прошло незаметно, Музыка сменилась, стала мягче, вязкой. Воздух словно потяжелел от пряного дыма и запаха свечей.

– Я пойду в поместье, – сказала она, возвращая Анике тарелку с угощениями.

– Может пойти с тобой?, – предложила та сразу.

– Нет, – Каталина мягко отстранилась, – оставайтесь. Пусть праздник вас радует.

Они согласились остаться ненадолго, обмениваясь улыбками, и Каталина поспешила уйти. Развернувшись, она пошла прочь. Толпа медленно расступалась, голоса приглушались. Всё казалось слишком ярким и шумным. Ей хотелось тишины.

Вдруг, чья-то рука сомкнулась на её запястье – мягко, но решительно. Каталина обернулась, перед ней Марк. Он стоял почти вплотную, взгляд – цепкий, выжидающий, но внутри что-то горело.

– Один танец, – сказал он тихо. – Обещаю, больше не побеспокою.

Она колебалась. Секунду. Две. В его глазах не было лжи, только странная, непонятная ей одержимость. Каталина выдохнула и коротко кивнула: – Один.

Музыка снова сменилась – мелодия стала медленной, будто сама ночь подала им руку. Марк взял её ладонь. Его пальцы были теплыми. Вторая рука легла на её талию, чуть ниже, чем позволяла вежливость.

– Ты слишком серьёзна, – произнес он, почти шепотом.

– А ты слишком настойчив, – ответила она.

– Верно. – Он улыбнулся коротко, опасно.

Они двинулись в ритме музыки. Каталина старалась держать дистанцию, но каждый раз, когда она отстранялась, он снова находил способ вернуть её ближе к себе.

Его взгляд был пристальным, хищным, но в нём была и боль, скрытая за маской уверенности. Он смотрел на неё, как на загадку, которую не может решить, но и не может перестать думать о ней.

– Аника влюблена в тебя, – сказала Каталина, ровно, не отводя взгляда.

– Я заметил.

– И я вижу, что ты тоже не равнодушен к ней.

Он слегка усмехнулся.

– Может быть.

Пальцы на её талии сжались сильнее, почти властно.

– Марк… – её голос стал ниже. – Я беспокоюсь за неё.

Он чуть повернул голову в сторону, взгляд задержался на Анике, весело смеявшейся с Джоном у шатров.

– Если ты разобьёшь ей сердце… – Каталина говорила тихо, но в каждом слове чувствовался лёд, – я тебя уничтожу.

Он не ответил сразу. Лишь приблизился. Дыхание коснулось ее щеки. И тогда он произнёс:

– В объятиях, что полны холода, я всё равно пытаюсь согреть тебя.

Слова коснулись её, как порыв ледяного ветра. Она застыла. Эта фраза, эти слова, – её мать говорила их, когда Каталина была ребёнком. Мир вокруг словно провалился.

– Красиво, правда? – прошептал Марк, не отводя взгляда. – О человеке, который не умеет любить, но всё равно пытается. Несмотря на собственный холод.

Каталина вырвалась, резко, почти с отчаянием. Марк не стал удерживать. Только смотрел, глаза его темнели, как омут. Она пошла прочь – сквозь шум, смех, запах сладкого дыма и гирлянд, отражавшиеся в лужах. Шла быстро, чувствуя, как гул праздника глохнет за спиной, оставляя лишь стук собственного сердца.

Марк остался на площади. Он стоял неподвижно, среди света и музыки. Огни дрожали в его зрачках. Он не улыбался. Только следил за её силуэтом, пока тот не растворился в сумерках. И в его взгляде, за всей сдержанностью, пряталось не желание – одержимость.

***

В доме было тихо – особенно после смеха и музыки. Каталина сняла плащ, потёрла ладони о юбку и подошла к камину. Пламя уже потухло до оранжевых углей, и уже не давало того тепла, которое она хотела ощутить. Она устроилась в кресле, обхватив колени, и на мгновение позволила себе то, чего избегала целый вечер, закрыть глаза. Сон пришёл быстро; весь мир растаял в мягком полумраке.

Она проснулась резко. Что-то разбилось. Совсем рядом. Хруст керамики разрезал тишину, как выстрел, заставив сердце подпрыгнуть. Каталина рывком подняла голову. На полу, у стены, лежала ваза. Осколки блестели в полутьме, вода растекалась по паркету, дрожа вместе с отражениями камина. Она замерла, вслушиваясь. Ни ветра, ни сквозняка.

Воздух оставался неподвижным, но в нём чувствовалось чьё-то дыхание.

Она шагнула вперёд, к вазе. Склонилась. Осколки холодили пальцы. Каталина встала, зажгла лампу. Прошлась по коридору, комнаты были пусты: столовая, прихожая. За воротами перед домом не было машин, и в свете луны поместье казалось одиноким островом. Ребята ещё не вернулись с праздника.

Она вернулась в гостинную, ещё дергаясь от звука разбитого фарфора, и увидела на кресле конверт – белый, с аккуратным почерком. Запах лилий вдруг сжал горло; почерк был тот самый, который она знала с детства. Рукой, которая слегка дрожала, она провела по бумаге и открыла его. Внутри лежал лист.

“моя лилия, одинокая,

хрупкая и прекрасная лилия,

остерегайся людей – они причинят тебе боль.”

Каталина прочитала строчки. Тревога, ледяная и плотная, сжала живот. Подпись была знакомой до дрожи – матери. Голос, который она слышала в детстве, теперь звучал с бумаги, живой и одновременно невозможный. Сердце ёкнуло: как письмо могло прийти от той, кто мертва? В доме, полном вопросов, ответов не было – только ощущение, что мать всё ещё наблюдает за ней, даже из-за границы жизни и смерти.

Ветер поднялся внезапно. Деревья за окном застонали, ветви забили по стеклу глухо и настойчиво. Каталина подошла к окну – и вздрогнула: на полу, в полосе лунного света, темнели мокрые следы. Человеческие. От окна – к креслу.

Когда очередной порыв ветра ударил в окно, она вздрогнула и поднялась.

– Хватит, – выдохнула она. – Хватит…

Но дом не слушал. Ветер усилился. Старая балка на потолке застонала, как будто кто-то медленно ступал по чердаку. Схватив упавшее письмо, она спрятала его в ящик стола, закрыв дрожащими пальцами. Каталина потушила свечу и пошла по коридору, в свою комнату. Каждый шорох отзывался страхом под кожей.

– Я не хочу быть одна, где ты? – сказала она тихо, включай лампу в стальне.

Несколько секунд – ничего. Только ветер и царапанье ветвей по стеклу. Потом воздух в комнате изменился. Стало прохладнее, гуще, как перед грозой. Свет лампы задрожал, растянулся длинными тенями, словно невидимая фигура медленно встала между ним и Каталиной. Из темноты, медленно, без звука, проступили очертания. Черты ещё были сотканы из тени, но уже улавливались – хищные, будто выточенные из мрака. Глаза оставались прежними: тёмные, ироничные, цепкие, выслеживающие каждую дрожь ресниц.

Силуэт чуть шевельнулся, и из темноты отозвался тихий, ровный голос:

– Тогда говори.

– Я… я не понимаю, что происходит, – её голос дрожал, едва слышно. – Кто был в доме?

– Сейчас никого, – сказал он, слегка отступив. Тень скользнула по полу, растянулась по её лицу. – Но я не могу сказать тебе, что это было. Странно… я не чувствую… этого.

– Тогда, что произошло на кладбище?

– Раньше, когда я выходил из себя, тебя не было рядом. Ты не чувствовала. Теперь я здесь. И всё, что я испытываю, чувствуешь и ты. Гнев. Страсть. Влечение. Даже… сочувствие.

Он двинулся ближе. Поворот головы – лёгкий, почти ленивый, как у хищника, играющего с добычей. Каталина обернулась, останавливая его взглядом. Между ними осталось несколько сантиметров.

– Кто ты? Расскажи мне о себе, – сказала она, стараясь удержать дрожь в голосе.

Он медленно развернулся, будто каждый его жест взвешивался, и сел в кресло в углу комнаты.

Немного помедлив, он начал, голос тихий, но уверенный:

– Зло, Каталина. Я – демон, – сказал он тихо. – Но не всегда им был. Я родился человеком, с именем, с жаждой жизни и верой в Бога. Моя семья служила в церкви поколениями; мы верили, что мир спасёт молитва, что Бог нас услышит. Верил в это. Я выбрал служение не по приказу отца, а по зову души – мне казалось, что лишь в молитве можно найти тот свет, который спасает. Потом пришли те, кого назвали еретиками. Они были против церкви и Бога, они продвигали свою веру, сотканную из крови и хаоса. Мою семью сожгли под видом благих намерений. Я видел, как полыхает наш дом, слышал, как братья зовут мать и рвут горло от плача. Я пытался защитить их, но лежал полуживой, и не мог пошевелиться. И когда пламя унесло всё, что было дорого, со мной произошло то, что ломает любого: вера утратила смысл. В ту ночь я не просто потерял дом. Я потерял опору, с которой шел всю жизнь. Я встал посреди пепла и тел, наперекор вере, что требовала терпеть, и кричал в небо, обращаясь к Богу – крик, который был одновременно обвинением и прощанием:

“Ты слышишь меня?! Это – твоя воля?! Тогда будь проклят, будь проклят навеки! За каждую каплю крови, за каждый крик, за каждый мертвый взгляд – проклят! Если ты есть – убей меня сейчас, пока я ещё человек! Но если нет… я сам стану тобой. Я обрушу твой свет, и сожгу твой рай, как горело всё, что я любил! Я стану огнём, что поглотит всё, что тебе дорого!”

Каталина подняла на него взгляд, в котором плескалось сочувствие – живое, тёплое, неуместное рядом с ним. Демон встретил этот взгляд и замер. В его лице что-то дрогнуло – словно человеческое выражение, заблудившееся в чертах существа, которому не подобает сожалеть. Мгновение длилось слишком долго. А потом он отвёл глаза и заговорил тише, будто шагнул назад, в прошлое, которое мечтал забыть.

– Это был разрыв. Крик отчаяния и ненависти. В ответ – тишина. Тишина, которая звенела так громко, что я услышал в ней не Бога, а своё собственное имя, ставшее пустым звуком. Тогда я понял, что от меня ничего не осталось. Гнев спустился на меня, как тёмная пелена, и стал моим спутником на долгие годы. Простая цель – отомстить за семью, превратилась в безумный смысл существования. Я вел людей, и голос мой стал законом. Мы выжгли культ дотла. И не один. Я видел их глаза, видел, как умирает вера в каждом из них – и радость этого триумфа отравила меня позже сильнее, чем смерть. А потом наступило опустошение. Победа оказалась ничем: вместо облегчения – пустота, вместо спасения – пустота без жалости. Я понял, что стал тем, кого презирал. Я стал таким же палачом, которого когда-то видел лишь в кошмарах – того, кого мечтал убить. И эта мысль – её не стереть. Я возвращался в церковь, но своды были холодны, свечи – чужды. Люди смотрели на меня иначе – не как на человека, а как на ядовитое растение, которого обходят стороной. Там не было прощения. Там было отвращение и страх. Моя вера не вернулась. Меня отринуло всё, что когда-то я называл домом. С тех пор началось странствие, которое нельзя назвать бегством – оно превратилось в погоню. Я набивал руку на жажде: брал то, что раньше просил у Бога. Беру тепло, беру страх, беру жизнь у тех, кого хочу. С каждой взятой душой во мне угасал свет. Я не умирал. Телами можно было владеть, горем можно было питаться, но пустота внутри только увеличивалась. Я научился слушать каждого, но терял способность слышать себя. Я научился видеть все пороки – но не мог видеть того, что спасёт меня. Я менялся – и телом, и душой, и стал чужим самому себе. Так я стал тем, кем стал: не потому что заключил сделку с каким-то существом, а потому что отверг всё – опору, идею, веру и самого себя. Я сам превратился в это существо – спасение для тех, кто страдал: холодный, беспощадный, непреклонный, навсегда чужой себе. Это вечное существование – наказание. Единственный урок – бессмысленность владения. Веками от человеческого облика не осталось ничего. Но голос, что когда‑то вел людей, остался. Инструмент. Только голос. Голос, которым можно уничтожить всё. Ты думаешь, у демона нет чувства вины? Оно есть. Оно прожжёт тебя изнутри сильнее огня. Я видел лица тех, кого уничтожил. Они приходят ко мне не как призраки, а как вес прошлого, который невозможно сбросить. Я пытался забыть, пытался усыпить себя в язвительном удовольствии от власти – но сила не лечит душу. Она лишь делает её развратнее и темнее.

Постепенно вокруг меня образовались люди, внимавшие каждому моему слову, падали ниц, поклонялись. Их вера была сладкой и опасной, как яд и мед одновременно. Я стал для них Богом. Тем, кем когда-то мечтал быть – вершителем судеб, хозяином веры и страха. Моя жажда власти, что когда-то казалась лишь пороком, обрела форму и признание, и в этом признании я узрел самую холодную награду. И тогда я заключил с ними сделку. Они получали силу, уверенность, расширение своей веры, я же требовал лишь одно – каждые сто лет предоставлять мне одного человека, чтобы он стал моим сосудом. Сделка была скреплена тьмой, и с тех пор я странствую по миру, несущий власть и проклятие одновременно. Я стал Богом для людей, а сам остался пленником собственной власти.

Каталина вновь подняла глаза на него, голос едва слышен, с оттенком тревоги:

– …Почему именно я?

Долгая пауза. Его взгляд не отрывался от её лица.

– Когда я встретил тебя, я увидел то, что пробудило в моей груди искру, которую я давно потушил: в тебе столько боли и тьмы, но в ней горит крошечный, упорный свет. Он… необычен. Не похож ни на один, который я встречал раньше. Мал, тонок, почти еле живой, но он горит. Это свет, который может потухнуть – и тогда ты станешь тем, кем стал я: бессмертным мучителем собственной души. И, по какой-то причине, я не могу позволить этому произойти. Наверное, потому что слишком хорошо знаю цену этого угасания – когда внутри остаётся только эхо собственного крика и холод, который никогда не уйдет. И в этом – моя двойная безнадежность: я тянусь к тебе, чтобы защитить этот свет, и боюсь его – потому что чем сильнее я его охраняю, тем больше рискую сжечь тебя во тьме собственным присутствием. Это условие, что связывает нас: ты – свет, способный стать адом, а я – ад, который может потерять своё проклятие. Но цена… никто не обещал, что она будет мала. И именно в этом – моя трагедия: спасая тебя, я возвращаюсь к тому, от чего бежал, к тому, что сам когда-то проклял и уничтожил. К людям, чьи крики теперь живут во мне. Может быть, это единственный путь, Каталина. Путь, где и ты, и я теряем многое, чтобы – возможно – впервые обрести себя.

В его глазах на секунду мелькнуло что-то личное, почти тёплое. Он тут же отвёл взгляд, губы дрогнули, и резкая линия снова застыла.

Каталина почувствовала, как сердце вдруг ускорило ритм, и вместе с ним – весь её организм: кожа обжигается, дыхание неровное, словно лёгкие забыли, как работать. Каждый вздох отзывается дрожью в пальцах, в шее, в животе. Она хотела отступить, но ноги словно срослись с полом, а разум не мог скомандовать телу. Её чувства бились внутри, переплетались, создавая странное, почти болезненное напряжение: страх, любопытство, опасение и… что-то ещё, почти не осознаваемое – притяжение.

Слова демона продолжали звучать в ушах, отзываясь эхом в груди: “…ты – свет, способный стать адом, а я – ад, который может потерять своё проклятие”. Каждое слово проникало глубже, чем она могла представить, и оставляло след странного тепла, которого не должно было быть рядом с ним.

Её взгляд цеплялся за него, за каждую черту, за холод и тьму одновременно. И хотя разум кричал “убежать!”, тело и эмоции цеплялись за это присутствие, как будто сами хотели раствориться в нём. В глубине души, среди тревоги и настороженности, сквозила тихая мысль: он не просто демон, он – кто-то, кто понимает её, кто видит её настоящую.

Тьма за окном стала плотнее, будто ночное небо тоже прислушивалось к его откровению. Каталина стояла неподвижно, пока гул в висках не начал стихать. Раньше он был просто тенью, размытым силуэтом на границе зрения, голосом, раздающимся из пустоты. Теперь же… теперь его черты были отчетливее. Лицо, которое можно было бы запомнить. Взгляд, который не исчезал, даже если отвернуться. С каждым разом он становился всё менее похожим на бесплотного демона и всё больше походил – на мужчину из плоти и крови.

Он поднялся, шагнул к ней. Тень скользнула по полу, по её лицу, по губам, как дыхание холода. Воздух вокруг наполнился странным запахом – тлеющая древесина, густой сандал и едва уловимая металлическая нотка крови, будто память о пожарах и битвах, о боли и власти, которую он носил с собой веками. Этот аромат жёг её обоняние и одновременно манил, заставляя сердце биться быстрее, а разум сжиматься в тревожной напряжённости.

– Я не дам тебе исчезнуть, – произнёс он тихо. – Свой свет я давно уничтожил, Каталина.

Он приблизился, и теперь между ними не осталось воздуха – только напряжение, от которого дыхание замирало.

– Но твой… – он задержал взгляд на ней, словно сам не верил в эти слова, – не позволю ему угаснуть.

Она не отступила.

– Почему? – спросила она почти шёпотом.

Он посмотрел прямо в её глаза – так, будто пытался вспомнить, как это, чувствовать.

– Потому что если он угаснет, ты станешь мной, – тьмой, в которой будет лишь ненависть.

Он на секунду замолчал, и в этом молчании было больше боли, чем в словах.

– А такой участи я тебе не желаю.

Эти слова прозвучали как признание – тихое, будто он сам удивился, что сказал их вслух.

– А если я сумею удержать тебя от этого… – голос его стал мягче, почти шепотом, – может быть, и сам вспомню, каково это – быть человеком.

Глава 13

Демон стоял перед ней, неподвижный. В его взгляде скользнула странная, почти тёплая тяжесть. Их губы оказались слишком близко, чтобы это было случайностью – короткий миг, в котором сердце билось громче всех слов. Каталина перевела взгляд на его глаза – и увидела в них не только холод и иронию, но нечто иное: уязвимое, почти человеческое.

– Зачем Габриэлю знать твоё имя? – спросила она ровно.

– О, Каталина… умеешь же ты превращать наши прекрасные моменты в скучные разговоры о ком-то третьем, – бархатисто протянул он, чуть отстранившись. В голосе звучали насмешка и терпкое удовольствие.

– Есть один ритуал, – продолжил он. – Просто одна молитва на латыни… и моё имя. Всего три строки – и свобода.

Каталина сжала пальцы в кулаки.

– И почему ты мучаешь его? Почему не скажешь имени? Разве в тебе нет хотя бы капли жалости, чтобы отпустить Габриэля?

Он усмехнулся тихо, почти лениво, и эта улыбка скользнула по ней, вызывая дрожь.

– Я же говорил тебе, Каталина, – произнёс он медленно, растягивая слова, – свой свет я потушил. Во мне не осталось ничего хорошего.

Он сделал паузу, глаза блеснули опасным огнём.

– Я получаю удовольствие от мучений Габриэля.

Каталина ощутила, как по спине пробежали мурашки. Не от страха – от ясного понимания, что это правда.

– Разумеется, – тихо выдохнула она. – Это в твоём духе.

– Именно так, – ответил демон, и его голос стал бархатным, почти ласковым. В нём звучала не только жестокость, но и игра – опасная, тянущая. – И я наслаждаюсь каждым мгновением.

Внезапно она вздрогнула от хлопка двери внизу – Аника и Джон вернулись с праздника. Каталина уже шагнула к выходу, но почувствовала, как его рука легко, почти нежно, остановила её за запястье.

– Я не понимаю… что ты со мной делаешь, – прошептал он. В голосе звучала странная смесь растерянности и притяжения.

Он отпустил её, но не отступил – просто растворился в тени, словно его поглотила тьма.

В комнате остался только след тепла на запястье – и эхо его слов.

Аника и Джон стояли у двери – мокрые, смеющиеся, едва переводя дыхание после бега под дождём. Газеты, которыми они укрывались, размокли и липли к ладоням. Их смех звучал как напоминание о жизни – простой, лёгкой, почти забытой.

Каталина разливала горячий чай. Пар тянулся вверх, смешиваясь с запахом мокрой одежды и грозы. Аника щебетала, восторженно рассказывая, как прошёл праздник. Она выглядела как ребёнок, которому никто не рассказывает о семейных тайнах.

– Ты танцевала с Марком? – спросила она вдруг, наклоняясь ближе. В глазах – блеск любопытства. – Он что-нибудь говорил про меня?

Сердце Каталины на миг сжалось. Она опустила взгляд, чтобы не выдать себя.

– Мы молчали, – сказала тихо. – Кстати, ты была с ним почти весь вечер. Не знаешь, почему Морта не было на празднике?

Аника нахмурилась, глядя в чашку.

– Марк сказал, что ему стало хуже. Но обещал, что скоро нас познакомит, – ответила она.

Джон скользнул взглядом к окну, потом вниз – свет от молнии блеснул на осколках разбитой вазы.

– Каталина… ты не поранилась?

Она посмотрела на осколки, потом на него.

– Нет. Но… – голос стал тише. – Мне кажется, в доме кто-то был.

Она открыла ящик, достала сложенный лист бумаги и протянула Джону.

Он развернул его – и в комнате будто стало тише. Джон внимательно изучал строки.

– Почерк, – произнёс он, нахмурившись. – Думаю, я уже видел его.

Аника вскинула голову. – Что значит – в доме кто-то был? – её голос дрогнул. – Каталина, ты ведь шутишь?

Каталина покачала головой. Гром загремел так близко, что стекло задрожало от порыва ветра. Воздух в доме пропитался сыростью.

Джон выпрямился, его лицо стало жёстким. Он молча взял фонарь и шагнул в коридор. Свет метался по стенам, выхватывая старые картины, зеркала, в которых на миг вспыхивали бледные отблески молний. Пол под ногами тихо скрипел. Аника подошла ближе, сжала Каталину за руку. Они стояли рядом, молча глядя в тёмный дверной проём, куда ушёл Джон. Секунды тянулись медленно. Гроза то затихала, то вновь взрывалась за окнами, и в её раскатах слышалось что-то живое. Где-то наверху хлопнула дверь.

Джон вернулся нахмуренный.

– Никого. Но в кабинете твоего отца открыто окно. Видимо, оттуда сквозняк. Не переживайте, в доме безопасно.

За окном снова сверкнула молния. На мгновение их лица озарил холодный свет – и дом будто выдохнул, успокаиваясь до следующего удара грома. Он бросил взгляд на записку в руках Каталины.

– Завтра зайду в участок. Возьму те письма, что получал мэр. Хочу сравнить почерк. Уверен – пишет один и тот же человек.

***

Утро в Гриндлтоне было тяжёлым и влажным. Воздух пах дождём, а низкое свинцовое небо давило на город. Лужи на дороге отражали рваные облака. Пустошь за домом казалась сырой и тихой; над ней кружили редкие птицы, осторожно вылетевшие после грозы, их крики рвали тишину, внося некое движение в эту почти мёртвую картину. Аника с Марком решили прогуляться по городу, а затем посетить службу. Джон отправился в участок. Каталина же осталась в поместье.

В доме было тихо. Лёгкий запах влажного воздуха смешивался с ароматом старых книг, напоминая о недавней грозе. Она прошла в кабинет отца, закрыла за собой дверь и опустилась в кресло у большого письменного стола. Утренний свет скользил по книжным полкам и серебристому глобусу, играя холодными бликами.

Она достала дневник отца и раскрыла его на последних записях – тех, где Джеймс упоминал Томаса Миллера. Теперь её очередь продолжить расследование. Каталина взяла ручку и начала вписывать новые имена, короткие заметки, тени подозрений – кто из жителей Гриндлтона вызывал тревогу, чьи поступки казались странными, а слова могли оказаться ложью.

В памяти всплыло недавнее: слова Габриэля – "не в каждой церкви – Бог". Каталина моргнула. По спине пробежал холодок. О ком он говорил? Об отце Уильяме? Или о его сыне?

Она прислушалась к мыслям, не спеша фиксируя их на бумаге. Мотивы могли быть просты – власть, контроль. Возможно, Эдвард, узнав о её возвращении и намерении встретиться с отцом, уже выстраивал цепочку: дочь может претендовать на то, что по праву его.

А может, сам Уильям, почувствовав, что правда о нём вскроется, решил действовать первым. Он мог убить её родителей. Джеймс знал её происхождение и мог шантажировать Уильяма – мотив имелся, страх разоблачения. Пазлы лежали на поверхности. Их оставалось лишь собрать воедино. Мысли расползались по комнате, приводя ее к новому лицу.

– Еще есть Габриэль, – произнесла она вслух. – Таинственный незнакомец, одержимый моим демоном.

Слова повисли в воздухе. Каталина тут же ощутила нелепость этой интонации. Резким жестом провела пальцем по губам и, почти шёпотом, поправила себя, – Моим? Нет. Он вовсе не мой.

Сердце пропустило удар. Она вернулась к дневнику. Ручка царапнула бумагу ровной линией, проводя черту после записей о Уильяме и Эдварде.

Если Габриэль – человек, бывший сосуд, проклятый невозможностью умереть, – зачем ему понадобилось моё возвращение? Почему он сам не нашёл меня? Ответ был прост: Габриэль не мог покинуть город. Чтобы снять проклятие, ему нужно имя демона. Имя – ключ к его покою.

Но как узнать имя, если тот, кто может его назвать, находится в другом месте? Значит, нужно создать повод, чтобы заставить его вернуться. Убийство родителей – единственный повод, чтобы она приехала в этот проклятый город.

Каталина сделала короткую запись и подвела черту:

Габриэль – бывший сосуд. Цель – узнать имя демона. Средство – убийство родителей нового сосуда. Результат – заставить вернуться в город, чтобы расположить к себе Каталину и вынудить сказать имя демона…

И снова – перекручивание лиц в голове.

Уильям – с властью и тайнами, боящийся общественного позора от разоблачения. Возможно являющимся главой культа.

Эдвард – сын, которому есть что терять, внушаемые отцом, так же являющимся последователем культа.

Марк – темная лошадка.

Мысли скользнули к нему. Пальцы постукивали по бумаге, отбивая ритм чужого имени.

Марк…

Слишком вежливый. Слишком собранный для человека, появившегося ниоткуда. Бариста из Лондона – звучит просто, почти обыденно. Но в нём что-то не совпадало. Всегда рядом, всегда знает их шаги. Чужой, но всегда в центре событий и всегда знает что-то.

Она вспомнила, как он смотрел на неё на празднике. Не как дружилюбный знакомый – как человек изучающий, одержимый своим объектом.

Его улыбка была мягкой, почти очаровательной, но за ней скрывалось что то холоднокровное. Словно он знал, все ее секреты.

Не могу его разгадать, – подумала Каталина. – И это хуже всего.

Пыль плавно кружилась в воздухе, и она поймала себя на мысли:

ощущение, будто он здесь не случайно.

В памяти всплыло, как он мимоходом сказал о церкви:

"Уильям – хороший Настоятель. В таких местах редко встретишь кого-то с настоящей верой."

Фраза прозвучала для Каталины настороженно. Она подчеркнула имя в дневнике. Если он связан с Уильямом… или с кем-то из культа – многое становится ясным. Вежливость как прикрытие, кофе как повод заговорить, расчёт, скрытый под маской обычности.

Она вспомнила ужин, когда Марк и Джон только вернулись из Лондона.

Вечер был спокойным, но стоило Марку упомянуть имя брата – всё изменилось. Демон насторожился. Воздух будто сгустился.

Каталина ясно помнила: лёгкая улыбка Марка, ровный голос – и внезапная тяжесть, как если бы кто-то чужой в её сознании отпрянул. Почему имя Морт у демона вызвало отклик? Совпадение – или случайность? Так же, на следующий день Марк с Мортом видели пропавшую горничную в лесу. Но никто не успел догнать. Может, имя, произнесённое за ужином, не просто всполошило демона – оно разбудило в нем что-то…

– Если это был план… значит, кто-то сделал ставку на моём чувстве долга. Кто-то знал: я вернусь. Моё присутствие здесь – не случайность. Оно было необходимо, точно выверено. У всех есть мотив. У каждого – своя цель, свои скрытые желания и свои тайны. И все эти нити тянутся прямо к убийству моих родителей.

Каталина смотрела на записи.Строки имён и дат тянулись перед глазами, образуя бесконечный узор. Каждый новый факт открывал дверь, но за ней снова ждала загадка.

Она откинулась на спинку кресла, сжала пальцы на подлокотниках.

– Пора перестать ждать. – Пальцы отбили короткий ритм.

Тишина. Только дождь, едва начавшись, стучал мелкими каплями по стеклу позади неё, словно подслушивал каждую мысль.

Каталина глубоко вдохнула, ощущая холодок, пробегающий по спине. В её голове раскладывались всё новые версии, цепочки событий, мотивы, скрытые за вежливой улыбкой, за словами, которые могли казаться случайными. Она знала: каждый шаг, каждая деталь – это часть игры, и они были слишком важны.

Она смотрела на имена, записанные в дневнике, словно готовясь к действию. Взгляд остановился на последнем – бедном и больном брате Марка.

– Значит, начну с тебя, Морт, – шепнула она себе едва слышно. В её голосе не было страха – была точная холодная решимость.

***

Узкие улицы города с каменными домами и кривыми заборами вели её вниз – туда, где ветер был резче, а атмосфера напоминала старые трущобы. Каталина шла, ощущая, как сам Гриндлтон прислушивается к её шагам.

Она уже сворачивала за угол, когда заметила вывеску старой прачечной. Перед дверью стояла женщина с тёмным платком на голове. Руки её были красные от воды и мыла, лицо – усталое, но живое, с тем внимательным взглядом, каким смотрят на тех, кого давно не видели, но всё равно помнят. Каталина подошла.

Женщина заметно смутилась, вытирая ладони о передник.

– Доброе утро, – начала Каталина, дружелюбно. – Я Каталина Ланкастер.

– Агата, – откликнулась женщина, слегка прищурившись. – Значит, вернулась?

Каталина кивнула.

– Помню тебя ещё ребёнком, – продолжила Агата. – Выросла красавицей. Только… – она осеклась, – говорят, если Бог чего-то даёт в избытке, он всегда что-то забирает вдвойне. Прими мои соболезнования.

Каталина кивнула в ответ.

Ветер шевельнул край её платка. В словах Агаты было и сочувствие, и едва уловимая жалость, будто за самой девушкой тянулась тень утраты.

– Подскажите, где живёт Морт Хадсон? – спокойно произнесла Каталина. – Хочу навестить его. Говорят, он болен.

Агата нахмурилась, глаза её сузились.

– Морт?

– Да. Старший брат Марка Хадсона, который живёт в Лондоне.

Лицо женщины изменилось. В нём смешались жалость и осторожность, которую Каталина ощутила почти физически.

– Деточка… – тихо сказала она. – Морта Хадсона нет. Он умер лет шесть назад, зимой. Говорят, разбил голову… и утонул в озере. Тогда Марк с отцом переехали в Лондон. Большая утрата была для них.

Агата сделала паузу, будто пытаясь уловить её реакцию.

– Ты ничего не помнишь? – голос стал почти шёпотом. – Ты ведь тоже была там. Только тебя успели спасти… а его – нет.

Слова вошли в Каталину, как лезвие. Холод медленно расползся изнутри, заполняя каждую клетку. Боль пронзила ее тело. Морт мёртв. Она стояла, не веря, будто земля под ногами сместилась.

В памяти вспышками всплыло лицо – почти как у Марка, только старше, искажённое злобой. Он стоял на пирсе с ножом. Он хотел её смерти. И только Джон успел тогда остановить его. Теперь всё рушилось. Марк лгал, с самого начала. Его возвращение – спланированно. Всё, что казалось правдой, оказалось ловушкой.

Небо разорвал гром. Тишина после него была плотной, выжидающей. Каталина стояла неподвижно, ощущая, как под рёбрами сжимается ледяной ком. Значит… мёртв.

Она шла, не глядя под ноги. Агата лишь сочувственно наблюдала, словно считала, что девушка потеряла рассудок. Шаги отдавались пустотой, эхом отражаясь от стен.

И вдруг – в глубине подворотни – возник силуэт. Тень дрогнула, и из неё постепенно вырисовалась фигура. Он стоял спокойно, почти растворяясь в темноте, но взгляд его уже был направлен на Каталину. Глаза блестели с лёгкой иронией. Его лицо было красиво резким, черты – чёткими и выразительными. Лёгкая, почти ленивое изогнутость губ создавалась впечатление, что он одновременно готов улыбнуться и укусить. Волосы были тёмные, слегка взъерошенные, подчёркивая лукавый изгиб линии бровей и остроту скул. Каждое движение, даже малейшее, казалось тщательно рассчитанным, но при этом казалось естественным, непринуждённым – как хищник, играющий с добычей. Он оставался в полутени, но тень вокруг него уже дышала, словно само пространство подчинялось его присутствию. Каталина почувствовала, как её мышцы напряглись, сердце ускорило ритм. Он лениво начал:

– Тогда, на ужине, я уже знал, что Морта нет… – его голос прорезал тишину, мягкий, с едва заметной игрой. – Но не Джон его убил.

Он остановился на мгновение, словно выбирая слова.

– Его рана на голове не была смертельной. Но то, что он хотел сделать с тобой… поверь, тогда я был зол. Его смерть была мучительной: лёгкие горели адским пламенем, а глаза видели таких уродливых демонов, что он сошёл с ума в агонии…

Каталина взглянула сурово, готовясь спросить, но демон опередил её, как всегда, точно читая мысли.

– Но есть одна странность… – продолжил он. – Я не могу почувствовать Марка. И того, кто приходил в поместье ночью. Либо это был он, либо кто-то научился скрываться от меня.

Каталина нахмурилась, сжала кулаки.

– Такое уже бывало? – её голос был с оттенком настороженности .

– Никому не удавалось скрыться от меня, – сказал он уверенно, словно проверяя её реакцию. – Никому.

Она глубоко вдохнула, стараясь собраться. Тайны, которые так долго скрывались, начинали вырываться наружу.

– Мне нужно поговорить с отцом Уильямом, – сказала она ровно, сдержанно. – Будем раскрывать тайны по очереди.

Он наклонил голову, и на его губах появилась эта лениво-хищная улыбка, от которой пробегал холодок по коже.

– Это будет… интересно, – сказал он, голос низкий, мягкий, но с едва заметной острой иглой. – Спроси у него, как можно скрываться от тёмной силы. Возможно, есть что-то, чего я ещё не знаю. Давно я не бывал в церкви… Жаль, мы пока не сможем зайти туда как парочка.

Каталина не ответила, лишь закатила глаза. Она развернулась и шагнула по улице, ведущим к церкви, пальцы слегка разгладили юбку, плечи были прямы и напряжены – каждая клетка излучала решимость.

Он щёлкнул пальцами за её спиной, как будто подчёркивая своё присутствие. Его голос скользнул к ней, низкий, мягкий, с едва уловимой провокацией:

– Не делай вид, что меня нет. Так боишься признать… что тебе это нравится?

Она не обернулась, лишь чуть ускорила шаг.

– Мне не интересны твои игры, – сказала она холодно. – Дай мне быть одной.

– Игры? – его голос был мягким, лениво-насмешливым, скользя за её плечами. – Нет… это не игры. Я потратил слишком много сил, чтобы найти тебя среди кромешной тьмы, и теперь понимаю: потерять тебя было бы предательством не только перед собой, не только перед миссией… но перед самой неизбежностью того, что связывает нас.

Каталина сжала кулаки сильнее, но в груди ощутила непрошеное тепло – и лёгкую дрожь оттого, что он всегда был там, где она, даже когда казалось, что она одинока.

– Исчезни, – сказала она твёрдо, но шаг не замедлила.

Он шагнул почти в одном ритме с ней, его голос опустился до бархатного шёпота:

– Так не пойдёт. Ах, Кэти… – его голос был мягким, почти лениво-насмешливым. – Забавно смотреть, как ты пытаешься меня игнорировать. Сначала узнай, как люди прячутся от меня. И не думай, что это знание – билет на побег от меня. Я переверну мир, если придётся… но тебя найду.

Она резко обернулась. Глаза – острые, в груди жгла дерзкая искра.

– Слушай, – начала она ровно, – ты можешь хоть весь мир перевернуть, разбудить всех демонов и устроить хаос – и всё равно это не сделает меня твоей.

Она развернулась и пошла по улице, продолжая: – Слова – ветер. Чтобы заслужить моё внимание, нужны действия. Покажи, кто ты на самом деле, а не кем хочешь казаться. Пока что для меня ты – лишь шум в голове.

Он рассмеялся – лениво, с лёгким раздражением, но взгляд его невидимо для неё задержался на ней.

– До вечера, Кэти. Не скучай без меня.

Она уже развернулась, готовая отпустить колкость, но воздух был пуст – он исчез, будто растворился между вдохом и словом.

***

Серое небо нависало над Гриндлтоном. Мелкий дождь застыл в воздухе, готовый сорваться в любую секунду. Каталина шла по пустым улочкам, пока впереди не показался резной силуэт церкви. Двери были распахнуты. Из полумрака вышли Аника и Марк.

– Ты опоздала на службу, – сказала Аника, поправляя волосы, на которых уже осели крошечные капли дождя. – Ждать тебя на ужин?

– Ещё не знаю, – коротко ответила Каталина.

Марк усмехнулся, чуть прищурив глаза:

– Что с лицом, Каталина? Ты бледная, как будто мёртвого встретила.

– Возможно, встретила, – она прошла мимо и, минуя боковой проход, бросила через плечо:

– Передавай Морту привет.

Марк замер. Лицо осталось вежливым, но глаза… глаза улыбнулись отдельно от него – слишком фальшиво.

– Надеюсь, я скоро познакомлю тебя с ним, – произнёс он тихо. – Уверен, вы поладите.

Каталина улыбнулась в ответ. Но в улыбке не было тепла – только тонкий, могильный холод.

Глава 14

Войдя внутрь, она ощутила густую тишину, словно сама церковь затаила дыхание. Древесина исповедальни была тёплой, но чужой. Каталина опустилась на колени, и старые балки скрипнули, словно не хотели принимать – ни её тяжесть, ни её правду. Пыль лениво плавала в воздухе, оседая на её ладони. Она провела по стене – сколы, неровности, следы чужих пальцев. Сколько их было до неё? Сколько людей приходили сюда с надеждой, что их кто-то услышит?

Она выдохнула. Голос, когда прозвучал, будто принадлежал другой девушке – слабее, моложе, растеряннее.

– Я боюсь.

Просто. Без увиливания. Так, как признаются либо в любви, либо в убийстве.

– Боюсь стать слабее, – продолжила она. – Потому что, если сказать, я стану еще более уязвимей.

Тишина между ней и священником растягивалась. Решившись, она заговорила тише:

– Я больна. С рождения. Болезнь неизлечимая, связана с моим мозгом. У неё нет названия, нет причины. Но с каждым днем мне хуже. Врачи разводили руками, отец пытался спасти. Он спасал столько жизней, а мою так и не смог. Встречался с врачами, пробовал разные виды лечения, измерял дыхание, брал кровь, смотрел на меня, как на задачу, которую не смог решить. Но всё только ухудшалось. Я видела, как он теряет веру в науку, а мама – в людей. Она говорила, что мир жесток, что люди принесут мне смерть быстрее болезни. Она учила держаться в стороне, не доверять, не открываться, чтобы сохранить драгоценные силы. Говоря: «Люди не достойны твоего света. Отвергни их первой – иначе они отвергнут тебя».

Она усмехнулась, и в этом звуке не было радости.

– Она говорила: «Люди – как плесень. Они вырастут на тебе, если дашь им тепло». Я поверила. Приняла холод за защиту. И сердце стало твёрдым, как лёд.

Она замолчала, слушая собственное дыхание.

– Со временем одиночество стало лекарством – или я убедила себя, что это лекарство. Что если не подпускать никого, не будет боли. Но это ложь. Пустота ест медленно, не создавая шума. А потом ты просыпаешься – и уже не знаешь, зачем жить.

Каталина стиснула губы.

– Я разучилась верить, любить, сочувствовать. Проще оборвать связь, чем ждать, что она оборвётся сама. Мама называла это силой. Она верила, что быть пауком среди мух – дар. А я… я и правда стала им. Красивой, безчувственной, с пустым взглядом. Но теперь понимаю: это не сила. Это страх – огромный, липкий, как паутина.

Снаружи, за дверцей, хлопнула дверь. Кто-то кашлянул. Мир продолжал жить, не зная, что она уже умирает.

– Но с приездом в этот город, я начала чувствовать. Я узнала, что всё не случайно, – прошептала она. – Что я – часть чьего-то плана. Не знаю, человеческого или божественного. Но, знаете, отец, я устала быть чьим-то инструментом. Я просто хочу… уйти. Без боли. Без этих приступов, без крови. Сделав что-то полезное. Даже если тогда мне придется умереть.

Она подняла глаза на решётку, и тень от неё легла на лицо полосами, как от тюремных прутьев.

– Но есть тот, кто меня не отпустит.

Её голос стал едва слышен.

– Он – не человек, но всегда был рядом, когда я стояла на грани смерти. Всегда удерживал в этом мире боли. И кажется я ненавижу его так же… как и нуждаюсь в нем.

Слёзы блеснули в её глазах, и она не вытерла их – позволила течь.

– Иногда мне кажется, что он – единственный, кто действительно слышит. Что Бог молчит, а он отвечает. Что тьма любит меня по-настоящему. Потому что когда тьма рядом – не болит.

– Скажите, отец, – спросила она шёпотом, – может ли кто-то вроде меня ещё быть спасён? Или я уже выбрала сторону, просто не заметила, когда это случилось?

По ту сторону решётки долго не было ответа. Только тяжёлое дыхание. А потом голос – немного хриплый.

– Спасение не приходит к тем, кто ищет оправдания, – сказал он наконец. – Оно приходит к тем, кто признаёт боль. Ты не утратила свет – ты спрятала его. Если в тебе ещё осталась боль – значит, ты жива. А живые всё ещё могут сделать выбор.

Каталина опустила глаза. Она сопротивлялась не смерти, а жизни.

– Я не уверена, что под ногами осталась земля.

Она поднялась. Колени дрожали, а сердце било слишком быстро. Когда повернулась, свет из решётки упал ей на лицо, и тень от неё легла крестом – узким, острым, как шрам.

– Спасибо, – тихо сказала она, и в этих словах было больше, чем простая вежливость.

В церкви стояла такая тишина, что слышно было, как дерево скрипит в стенах – будто сама церковь дышала. Луч света из-под купола падал на решётку исповедальни, и в этом свете плясали частицы пыли, как крошечные души, заплутавшие между небом и землёй.

Каталина уже поднялась, собираясь уйти, когда за спиной раздался голос тихий и осторожный:

– Каталина… Я хотел бы поговорить с вами. Пройдёмся?

Она замерла. В груди что-то толкнуло, будто сердце споткнулось. Обернувшись, она поняла: перед ней стоял не отец Уильям, а Эдвард. Тот, кто всё это время слушал её исповедь. Он был бледнее обычного. Взгляд прямой, но в нём не было любопытства, только знание. И это знание жгло сильнее, чем жалость.

– Хорошо, – сказала она коротко.

Они вышли через боковую дверь. На холме гулял ветер, рвав облака в клочья. Колокольня гудела – не громко, но будто где-то в висках. Ограда вокруг церкви заросла плющом, а под ногами скрипел гравий, и этот звук казался очень громким.

– Каталина, – произнёс он наконец. Голос дрогнул, слова пришлось вытолкнуть силой. – Я знаю, кто вы.

Она остановилась. Ветер колыхнул её волосы, поднял подол плаща.

– Отец однажды упоминал женщину по имени Джулия. И ребёнка. – Он опустил глаза. – Я не понимал тогда, что речь шла о вас. Но недавно я нашёл письмо, неотправленное. Письмо от отца Уильяма к Джулии. В нём он просил её молчать. Умолял, если быть точным. И писал: если она хоть кому-то расскажет, кто отец ребёнка – он всё отнимет. Всё.

Слова повисли между ними, как порыв холодного ветра.

Каталина молчала. Её глаза были почти чёрными, и ветер, играя прядями волос, делал лицо чужим.

– Когда отец принял сан, – продолжал Эдвард, – он уже был женат на моей матери. Но у него была связь с Джулией. Она забеременела. Он назвал это грехом, который нужно похоронить. Перевез нас с матерью в Эдинбург, чтобы мы были дальше от этого города. Там я и вырос.

Он усмехнулся – коротко, безрадостно. Так усмехаются люди, слишком поздно понявшие, в какой лжи жили.

– Мать верила ему. Молилась за него. А он…

Каталина чуть склонила голову.

– Значит, вы знали обо мне раньше, чем я о вас.

Эдвард кивнул.

– Я не знал, что вы вернётесь. Но когда услышал о похоронах… понял, что правда всё равно дойдет до вас.

Колокола снова загудели – тягуче, протяжно. Ветер донёс запах воска и ладана.

– Тогда вы, возможно, знаете, почему их похоронили в Лондоне, а не здесь? – тихо спросила она.

Эдвард отвёл взгляд, впоминая.

– Я был здесь, в тот день. В исповедальне. Никто не знал. Всё казалось обычным… пока не вошла Джулия. Взгляд у неё был такой… будто она уже знала, что умрёт. Он сглотнул.

– Она сказала отцу: «Если с нами что-то случится – расскажи дочери. Пусть приедет. Пусть узнает.»

Он замолчал на мгновение, потом добавил тише: – И ещё одно. Она просила похоронить их в Лондоне. Сказала, Джеймс не хотел бы, чтобы их тела легли в эту землю. Здесь, говорила она, слишком много лжи. Тогда отец вывел её из церкви, – тихо добавил он. – Я больше не слышал, о чём они говорили.

Каталина не отводила взгляда. Потом – тишина. Только ветер. И вдруг всё изменилось. Мир будто съехал вбок. Звук исчез. Остался только пульс.

Глаза Каталины расширились, дыхание сбилось. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но вместо слов из носа потекла кровь – горячая, липкая.

Она коснулась губ, посмотрела на алые пальцы – и успела подумать: вот и всё.

Земля качнулась. Колокольный звон исказился, стал глухим, будто звук шёл из под воды. Всё вокруг поплыло. Её тело рухнуло – почти красиво, с мёртвой грацией марионетки, у которой вдруг оборвали нити. Для неё время растянулось – бесконечное падение в темноту, где не было ни боли, ни воздуха. Казалось, она блуждала там часами, слыша отдалённое эхо собственного сердца. В реальности прошли лишь несколько секунд, прежде чем ресницы дрогнули, и мир снова втянул её в себя.

– Каталина! – Эдвард бросился к ней, подхватив, опустился на колени. Её кожа была холодной, как мрамор.

– Очнитесь… прошу вас… – голос дрогнул, почти сорвался.

Она медленно открыла глаза, взгляд блуждал, будто сквозь сон.

– Такое… бывает, – прошептала она, едва различая собственные слова.

– Чем же вы больны? – спросил Эдвард. В этом голосе не осталось ни пастора, ни проповедника – только человек, которому страшно держать в руках чужую хрупкую жизнь.

– Никто не знает, – тихо ответила она. – Но жить осталось недолго.

– Это… наследственное?

Она чуть заметно покачала головой.

– Может быть. А может, расплата. За то, чего я еще не знаю.

Пальцы соскользнули, и он успел подхватить её под плечи.

– Я провожу вас, – сказал он, и в его голосе прозвучала тревога.

Каталина не возразила. Лишь позволила удержать себя на ногах. Они шли медленно, вдоль кладбищенской ограды. Колокольный звон ещё звучал за их спинами – глухо, с перебоями, как сердце, уставшее биться, но всё ещё не готовое остановиться.

***

Дорога до поместья тянулась, как дурной сон. Земля под ногами дрожала, небо густело. Сумерки не просто ложились на землю – они обнимали её, как саван.

Она едва держалась на ногах. Кожа бледная, почти прозрачная, дыхание сбивчивое, будто сердце не справлялось. Эдвард помог ей войти в комнату, хотел позвать кого-нибудь, но она остановила его.

– Не нужно. Я справлюсь.

Он поколебался, но послушался. Уходя, всё же оглянулся – на мгновение ему показалось, что огонь свечи возле её кровати дрогнул, будто от присутствия кого-то ещё. Дверь за Эдвардом тихо закрылась. Каталина легла. Мир вокруг расплывался, воздух становился густым. Тень в углу комнаты отделилась от стены и шагнула к ней. Тот, кто всегда приходил, когда она была на грани. Демон. Он сел на край кровати, тихо, будто боялся потревожить её дыхание.

– Ты опять решила умереть без меня? – голос мягкий, с ленивой насмешкой, но в нём звучала тревога.

Каталина слабо улыбнулась.

– Я благодарна тебе… за то, что тебя не было в церкви.

– Я знал, что ты не захочешь, чтобы я слушал твои признания.

– Ты и так знаешь их все, – прошептала она.

Он слегка улыбнулся, но улыбка была вымученной. Касание – холодное, как ледяная вода, но от него тело сразу отпустило боль.

– Ты не умрёшь, – прошептал он. – Пока я рядом, никто не посмеет забрать тебя.

– Все это говорят, – прошептала она. – Но когда наступает тишина, остаюсь только я и пустота.

Он посмотрел на неё – взглядом, в котором отражаласть сама тьма.

– Тогда, может, пустота – это я.

Каталина не успела ответить. Снизу, сквозь стены, донёсся гул голосов. Джон и Аника. Она с трудом поднялась. Демон не остановил – только тихо произнёс:

– Они ждут не его, Каталина. Они ждут тебя.

Она вышла. Коридор был тёмным, на лестнице голоса всё громче.

– Где ты была?! – вскрикнула Аника, бросаясь ей навстречу. – Мы думали, ты… – Она замерла, увидев кровь на её губах. – Боже, ты же едва держишься!

– Всё нормально, – холодно сказала Каталина. – Мне нужно идти на кладбище.

Джон поднял голову. В его взгляде было что-то, чего она раньше не видела, страх, смешанный с непониманием.

– Ты никуда не пойдёшь! – рявкнул он. – Сегодня там проводят ритуал. Тебя ищут сторонники культа!

– Ты знал, – голос Каталины стал твёрже, ледяным. – Знал и молчал. Ты врал мне всё это время!

Джон побледнел, сжав кулаки.

– Я пытался защитить тебя!

– От чего?! От правды? – Она резко повернулась к нему, глаза горели. – Я и так почти мертва, Джон! Если я не пойду, ритуал сорвётся, а те, кто исчезли, так и не будут найдены, и ты это знаешь. Это мой шанс узнать правду и действительно помочь! Пока я ещё могу.

– Да о чём ты говоришь?! – выпалил он, но голос дрожал.

Между ними повисла тишина. Аника сжала руки, губы дрожали.

– Она умирает, Джон. Болезнь. Это необратимо.

Каталина замерла.

– Ты знала? – сказала она тихо, почти шепотом.

Аника закрыла глаза, будто удар пришёлся по ней самой.

– Я знала… с самого начала. Моника рассказала, когда умирала. Сказала, что ты обречена. Что я должна быть рядом, потому что ты никогда не попросишь помощи. Тебе проще умереть, чем признать боль.

В этот момент Аника словно вернулась в те воспоминания: холодный свет больничной лампы, запах лекарств, слабое дыхание Каталины, мать рядом, руки на лбу, отчаянные попытки врачей остановить болезнь. Тогда мир казался чужим и страшным, а сердце едва билось. Из воспоминаний вырвал резкий удар по перилам.

– Прекратите обе! – прокричал Джон, глядя на Каталину. Глаза горели красным огнём непонимания. – Ты не пойдёшь туда! Не позволю!

– Не позволишь? – Каталина посмотрела на него с удивлением, сквозь боль, будто не веря, что он действительно произнёс эти слова. – Ты хочешь запереть меня, как зверя?

– Если придётся – да! – выпалил он, голос срывался. – Потому что я не дам тебе узнать правду ценой собственной жизни! Я сам отправлюсь туда!

– Не стой у меня на пути, – прошипела она, ледяным голосом.

Джон резко провёл рукой по лицу, пытаясь успокоиться, но пальцы дрожали.

– Нет. На этот раз – нет.

Он шагнул ближе. Каталина пыталась отступить, но ноги предательски не слушались.

– Не трогай её! – вмешалась Аника, но Джон резко обернулся:

– Аника, если ты хоть шаг сделаешь – я запру и тебя!

Он схватил Каталину за плечи, прижал к стене. Не грубо, но железной решимостью.

– Прости, – сказал он тихо. – Но я не могу позволить тебе погибнуть так.

Она смотрела на него с яростью. Попыталась вырваться, ударила ладонью по его груди – он не отступил, схватил крепче, почти прижимая к себе.

– Джон, отпусти! – закричала она.

– Прости, – сквозь зубы, – я не могу снова потерять кого-то…

Он потащил её по коридору мимо Аники, которая осталась стоять, парализованная страхом. Каталина кричала, но её голос гулко тонул в стенах поместья.

Он втолкнул её в комнату и щёлкнул замок.

– Джон! – ударила кулаком по двери. – Джон, открой!

За дверью – шаги, потом тишина. Лишь дыхание и ритм сердца, рвущегося наружу. Каталина слушала, как шаги Джона стихают. Его присутствие растворилось, но воздух остался тяжёлым, пропитанным страхом и предчувствием.

– Не открывай, Аника, – бросил он уходя. – Что бы она ни говорила.

Входная дверь захлопнулась. Каталина рухнула на кровать, обессиленная, но в голове её уже зрел план.

***

– Он думает, что спасает тебя, – сказал демон, глядя на дверь. – но он только приближает неизбежное.

Она поднялась, подошла к окну. Луна уже висела над холмами – огромная, алая, будто живое око, следящее за каждым движением. Кровавая луна. Когда границы между миром живых и мёртвых трескаются.

Каталина провела рукой по стеклу – оно было холодным, как и ее пальцы.

– Мне нужно туда попасть – шепнула она.

Ответа не последовало. Только где-то в глубине – еле ощутимое движение воздуха, будто кто-то прошёл за спиной. Она закрыла глаза. На миг показалось, что время остановилось. Лёгкий порыв ветра скользнул по щеке, и лампа в углу дрогнула. Каталина обернулась на дверь. Замок на ней щёлкнул. Сам.

Голос – тихий, бархатный, – прозвучал у самого уха:

– Я буду с тобой, Каталина.

Она замерла. Слова легли под кожу, словно нежданное тепло.

– Почему не останавливаешь меня? – спросила она, глядя на демона у двери.

– Потому что твоё место сейчас там. – Его голос был мягким, но в нём звучала печальная неизбежность. – Это твоя судьба.

Она осторожно открыла дверь. Коридор казался длиннее, холоднее, пол скрипел под ногами, дыхание ложилось тяжело, каждый шаг отдавался болью в груди. Голова кружилась, сердце будто пропускало удары. Аника неспокойно ходила по гостиной, шаг за шагом проходя от одного угла к другому, словно часовой на посту: руки были сложены на груди, а глаза полны тревоги и мучительной вины.

Каталина на мгновение замерла, прислушиваясь, и потом, почти бесшумно, спряталась в тени. Она скользила вдоль стен, опираясь на полки и колонны, каждое движение было точным и осторожным – чтобы Аника её не заметила.

Демон следовал рядом, невидимо поддерживая, не давая упасть. Сердце Каталины колотилось в груди, дыхание рвалось с трудом. Каждый шаг отдавался болью, каждый звук мог выдать её. Она осторожно продвигалась по коридору, скользнула мимо гостиной и добралась до столовой, затем к задней двери, мастерски избегая скрипучих досок.

Она осторожно открыла дверь и выскользнула наружу. Мгновение – и её ударил сильный порыв ветра, рванувший с холмов так резко, что ноги едва удержали её. Она закашлялась, спина выгнулась под натиском воздуха, и казалось, что вот-вот упадёт.

Но демон мягко, почти незримо, поддержал её плечо, не давая рухнуть. Холодный ветер рвал волосы, пронизывал насквозь одежду. Сделав несколько неловких, но твёрдых шагов, Каталина снова обрела равновесие. Она стиснула нож в руке, когда-то подаренный Джоном, и сделала шаг вперёд, ведомая демоном, который шёл рядом, словно тень, мягко направляя её к кладбищу. Каждое движение давалось с трудом, но страх, тревога и решимость переплетались в одном порыве – она должна была идти вперёд, чтобы спасти тех, кто ещё мог быть жив.

Когда она добралась до кладбищенских ворот, железные створки скрипнули, будто сама земля ждала её. Перед ней расстилалось поле могил: серые, искорёженные кресты, сломанные ангелы с лицами, вымученными временем. Луна окрашивала их в кровавый свет, и каждая тень казалась живой.

Каталина оперлась о холодный камень статуи, ноги подкашивались, голова кружилась. Её сердце билось медленнее, тяжелее, будто сопротивляясь тьме и холодному воздуху, режущим легкие. Каждый шаг отдавался в груди болью.

Вдалеке шли фигуры в капюшонах, факелы рассеивали мерцающий свет по земле, и их тени растягивались длинными, причудливыми узорами по могилам. Они двигались к старому, полуразрушенному склепу, и Каталина почувствовала, как что-то внутри сжалось. Решимость боролась с телесной болью, но она медленно и осторожно пробиралась всё ближе.

Она притаилась за каменной статуей ангела, спина вжалась в холодный камень. Дышать становилось все труднее, каждая клетка требовала усилий.

Под ногой хрустнула ветка – резкий звук прорезал тишину, и одна из фигур в капюшоне мгновенно обернулась. Лицо скрывала тёмная ткань, оставляя лишь пустую, холодную бездну вместо него. Сердце Каталины сжалось, адреналин взмыл в виски, а голова закружилась ещё сильнее.

Демон скользнул ближе, почти вплотную, его присутствие ощущалось как лёгкий, тёплый порыв воздуха, менее острый, чем страх, сжимавший грудь. Он не говорил, но его молчание было тяжёлым, как защитная броня, готовая оберегать её от опасности. Она сжала нож, который держала с трудом, и шагнула вперёд, туда где её уже ждали.

Глава 15

В хаосе сплетающихся теней взгляд её зацепился за неподвижный силуэт, отброшенный в сторону. Джон. Он лежал ничком на влажной, пропитанной дождем траве. Паника взметнулась в груди, стиснув сердце ледяной хваткой. Каталина рванулась к нему, спотыкаясь о корни и камни, падая, снова поднимаясь, как сквозь вязкий кошмар. Она рухнула на колени рядом, дрожащей рукой коснулась его шеи. Пульс… есть. Слабый, призрачный – но есть.

Облегчение длилось миг. Потом внутри что-то оборвалось. Боль, знакомая, разрезала череп изнутри – та самая, старая, ненавистная. Каталина вскрикнула, прижимая ладони к вискам. Казалось, в голову вбивают раскалённые гвозди. Мир закружился, почернел по краям. Воздух стал густым, липким, как смола. Перед ней зиял склеп и фигуры в капюшонах. Из глубины доносился ровный голос, холодный, как камень.

– Он жив, – произнесла одна из фигур. – Но он не должен быть здесь. Мы ждали лишь тебя.

Слова проникали под кожу. Каталина, полуслепая от боли, пыталась вглядеться в силуеты.

– Не трогайте его… – прошептала она, едва удерживая сознание.

Голоса множились, перекатывались. Каталина слышала их словно сквозь толщу воды – далёкие, нереальные, будто порождённые её собственным безумием. Она судорожно сжала плечо Джона, не отпуская, словно боясь, что его вырвут из рук. Он всё ещё дышал, но оставался без сознания. И вдруг, сквозь пелену страха, её взгляд наткнулся на фигуру, стоявшую чуть поодаль. Она была неподвижна, нема, но всё вокруг – жесты, взгляды, дыхание – казалось, подчинялось её незримой власти. Остальные замерли в благоговейном ожидании её слова, будто сам воздух застыл в предчувствии рокового приказа.

Каталина ощутила на себе этот взгляд. Тяжёлый, холодный, пронизывающий насквозь. Будто ледяной скальпель препарировал её душу, выискивая самое уязвимое место, чтобы затем нанести смертельный удар.

Демон молчал, его мрачное присутствие ощущалось рядом, парадоксально даря призрачное ощущение защиты перед смертью. Он просто был рядом и делал боль значительно слабее.

Каталина подняла голову, собирая остатки воли в кулак. Фигуры в капюшонах подходили ближе.

– Отпустите их, – голос Каталины дрожал, но в нём прорезались стальные нотки отчаяния. – Всех, кого вы насильно удерживаете здесь. Возьмите меня. Проведите свой ритуал. Вам же нужна я, только отпустите остальных.

Кто-то из них, закутанный в темное одеяние, шагнул вперёд. Грубым движением он выбил нож из её ослабевшей руки и, вцепившись мёртвой хваткой в запястье, поволок в центр круга. Главная фигура подняла ладонь, облаченную в перчатку из черной кожи – и остальные замерли, словно куклы. Воцарилась мёртвая тишина, нарушаемая лишь зловещим потрескиванием огня и завыванием ветра, проносящегося над могилами, как стоны неприкаянных душ. Из склепа вывели девушку – горничную. Она шла шатаясь, с пустыми, невидящими глазами, за которыми было лишь отчаяние. Каталина застыла, сердце бешено забилось в груди.

– Отпустите её… – прохрипела она, моля культистов. – Возьмите меня! Пожалуйста!

Но они не ответили. Горничную толкнули вперёд, и та, очнувшись от кошмара, вдруг вырвалась и, спотыкаясь, побежала к Каталине, ища спасения в её объятиях. Она вцепилась в неё, как в последнюю соломинку.

– Помоги, – прошептала она, задыхаясь от ужаса. – Я не хочу умирать… Каталина обняла её, прижимая к себе дрожащее тело. Чувствовала, как часто и испуганно бьётся её сердце под тонким платьем.

– Тсс, – шептала она, стараясь успокоить, хотя слова казались бессмысленными. – Всё будет хорошо. Слышишь? Всё… будет…

Но договорить ей не дали. Воздух вокруг внезапно стал плотным, вязким. Пламя факелов взметнулось выше, озаряя всё вокруг ярким светом, отбрасывая пугающие тени. Голоса культистов слились в утробный гул – древние молитвы, что-то среднее между рыданием и шёпотом, проникающие в самую душу. Холод, нестерпимый, ледяной, ударил в грудь. Каталина вздрогнула всем телом – и почувствовала, как тело девушки в её руках напряглось, выгнулось в неестественной позе… а затем обмякло, словно тряпичная кукла.

– Нет… – прошептала она, отказываясь верить в происходящее. – Нет, нет, нет…

Каталина рухнула на колени, не отпуская безжизненное тело. Горничная больше не дышала. Глаза застыли, стеклянные, безжизненные, устремленные в пустоту. Каталина трясла её, звала, но в ответ получила лишь тишину.

И тогда – тепло. Сначала едва ощутимое, потом сильнее, жарче, невыносимо. Волна обжигающего импульса прокатилась по телу, растеклась по венам. Мир вдруг стал пугающе резким, ярким, словно кто-то сорвал пелену с её глаз. Боль исчезла, словно её никогда и не было. Лёгкие жадно наполнились воздухом. Руки больше не дрожали. Каталина опустила взгляд, не узнавая себя. Её ладони горели, излучая неземное тепло. А на них лежало мёртвое тело девушки, ставшее ценой её спасения.

– Что вы сделали? Зачем? Она мертва! – голос сорвался в истеричный крик.

Одна из фигур, закутанных в черное, вышла из круга, словно привидение.

– Вы спасены, – произнёс холодный, безжалостный голос. – Теперь жрица будет жить.

Каталина отшатнулась, глядя на свои ладони, словно на чужие, окровавленные лапы монстра.

– Нет… – прошептала она, отказываясь принимать реальность. – Спасение? Это… убийство .

Но тело отзывалось иначе. Внутри кипела неистовая сила – незнакомая, пугающая, живая. Она чувствовала, как кровь в венах бодро тячет.

– Что… со мной?.. – прошептала она, задыхаясь от ужаса.

– Первый ритуал завершён, – произнёс кто-то из тьмы.

Каталина обернулась, тщетно пытаясь различить хоть что-то в этом хороводе ужаса. Фигуры в капюшонах стояли полукругом – одинаковые, безлики, высеченные маски, за которыми дышали чудовища, но скрывались люди.

Тот, что был ближе других, заговорил. Голос его звучал глухо, будто из-под земли:

– Остался последний ритуал – и боль покинет тебя навсегда. Ты примешь нас, жрица наша, и станешь той, кем предназначено быть. Мы скоро вернёмся.

Они подняли тело горничной – лёгкое, безжизненное, как сорванный лепесток, – и растворились в темноте.

– О чем вы говорите? – Каталина обернулась, как раненый зверь, ища спасения хоть в ком-то. Джон стоял у разрушенной могилы. Кровь стекала по его виску. Он смотрел на неё, и в этих глазах не было ничего от прежнего Джона. Только ужас. Он видел, как умирает человек в её объятиях. Как свет исходит из её рук. Страх. Неверие. Разочарование. Он сделал шаг назад, словно от дикого зверя. Её имя сорвалось с его губ шёпотом – “Каталина…?” – будто он больше не был уверен, что перед ним она. А потом – бросился прочь.

Она упала на спину, жадно хватая ртом воздух. Мир вокруг кружился, ускользал, терял очертания. Но всё же она была не одна, кто-то был рядом, она чувствовала это каждой клеточкой тела. Послышались тихие, осторожные шаги. Из тьмы медленно вышел демон. Он опустился на одно колено и бережно коснулся её лица, стирая слёзы.

– Пора домой, – сказал он мягко, и голос его звучал как утешение.

– Что они сделали?.. – спрашивала Каталина сквозь слёзы, не в силах осознать произошедшее.

– Они исцелили тебя, – тихо ответил он, вытирая большим пальцем солёные дорожки с её щек. – Другого пути не было.

– Исцелили? – она обезумевшим взглядом вскинула на него глаза, полные слез и отчаяния. – Они убили человека на моих руках!

Демон посмотрел на неё с мрачным терпением.

– Думаешь, я позволил бы тебе умереть? Не будь наивной, Каталина. Они сделали то, что было нужно.

– Ты знал… знал что её убьют… и молчал?, – закричала она, срываясь на истерику. – Так не должно быть… я не хочу жить такой ценой!

Сознание стало ускользать, погружая её в спасительную тьму. Последнее, что она почувствовала, – крепкие руки, подхватывающие её ослабевшее тело, и обжигающее дыхание у самого уха.

– Теперь ты будешь жить, Каталина.

***

Девушка медленно приходила в себя. Мир вокруг сначала был пустым – без формы, без звука. Лишь ощущение лёгкого покачивания, будто она плыла где-то между сном и смертью. Сквозь сонную пелену она ощущала прикосновение рук, бережно удерживающих её, прижимающих к себе, словно бесценный груз. Воздух пах ночной сыростью и чем-то тёмным, неуловимым – его запахом.

– Ты в безопасности, – прошептал голос над самым ухом. Бархатный, низкий, обволакивающий, будто сам ветер стал его продолжением.

Каталина едва слышно задышала. Веки дрогнули, повинуясь усилию. Она попыталась открыть глаза – лунный свет больно полоснул по зрачкам. Всё плыло, но очертания лица, тёмного, резкого, словно вырезанного из ночи, проступали яснее прежнего.

– Я здесь, – сказал он, не останавливаясь. Его шаги звучали ровно, как удары сердца.

Каталина попыталась шевельнуться, но его сильные руки удерживали её. И вдруг она поняла – боли больше нет. Ни привычного головокружения, ни жгучих спазмов, ни липкого пота. Лёгкие впервые наполнились воздухом без усилия.

– Почему… мне больше не больно? – шепнула она одними губами, не узнавая своего голоса.

Он посмотрел на неё сверху вниз. В его глазах плескалась тьма – глубокая, притягательная, опасная.

– Они отняли одну жизнь, чтобы вернуть твою.

Она моргнула, не веря услышанному.

– Кому-то из них нужна твоя жизнь, – тихо произнёс он. – Их скрывает от меня символ, древний, сильный. Но одно я знаю точно – ты теперь связана с ними.

Он усмехнулся, уголком губ изогнулся в знакомой, холодной полуулыбке.

– И всё же я должен признать: они оказались полезны. Я мог лишь временно гасить твою боль… а они нашли способ сделать это навсегда.

– Ты доволен? – голос Каталины дрожал. – После всего что они сделали… ты доволен?

– Да. – просто ответил он. – Я доволен тем, что ты дышишь.

Она попыталась вырваться, но его хватка была железной. Горячие, отчаянные слёзы катились по вискам, смешиваясь с лунным светом. Он нёс её – сквозь туман, сквозь молчаливый лес, где ветви склонялись, прислушиваясь к их шагам.

– Зачем ты позволил им это сделать? – её голос сломался. – Убить невинную девушку ради меня?

Он наклонился ближе, и шепот его был холоднее ветра:

– Она не была невинной. Никто не невинен. – Он на мгновение остановился, – И даже если бы была – что с того? Мне нет дела до чьих-то душ, кроме твоей.

Он скользнул взглядом по её лицу – как по святыне, к которой страшно прикоснуться.

– Если бы нужно было миллион жертв, чтобы спасти тебя – я бы не дрогнул.

Она зажмурилась, искажённая ужасом.

– Ты чудовище, – прошептала она, едва находя дыхание.

Он улыбнулся – медленно, устало, словно в этих словах не было оскорбления, лишь правда, которую он давно принял.

– Может быть. Но без тебя у чудовища не было бы смысла жить.

Он вошёл в дом бесшумно. Дверь скрипнула, Каталина затихла – её лицо было бледным, умиротворённым, как у спящей. Демон нёс её осторожно, боясь разрушить хрупкий сон.

Он опустил её на кровать. Лунный свет скользнул по коже, придавая ей призрачное сияние. Мгновение он стоял неподвижно, вглядываясь в неё, и в этом взгляде было что-то невозможное – нежность, замаскированная под равнодушие.

– Прости, – едва слышно сказал он.

Он коснулся её щеки – медленно, почти с благоговением, как существо, впервые осмелившееся прикоснуться к свету.

– Ты не должна была страдать, – добавил он шёпотом. – Но, увы, без боли не бывает перерождения.

Тьма у стены дрогнула, принимая его обратно. Каталина тихо застонала, повернув голову на подушке. На миг её губы дрогнули, будто она собиралась что-то сказать, но голос так и не прорвался.

***

Утро выдалось странно светлым – почти неестественным для этого города. Каталина открыла глаза и долго не могла понять, где находится. Потолок над ней был залит золотым светом, шторы тихо колыхались от лёгкого ветра, а в воздухе стоял запах свежей росы и поздних хризантем. Она глубже вдохнула этот запах – впервые без боли. Грудь не сжимало, голова была ясной, лёгкой. Тело – послушным, сильным. Каталина села, на мгновение задержала дыхание, боясь, что всё исчезнет, стоит ей пошевелиться. Но нет – боль не вернулась. Она подошла к окну. Солнечный свет бил в глаза, но не обжигал. Вересковая пустошь за домом была залита мягким сиянием: трава блестела, небо было чистым, без привычной серой пелены. Каталина прижала ладонь к стеклу. Оно оказалось тёплым – в Гриндлтоне, где даже летом воздух пах холодом и дождём. Впервые за всю жизнь она чувствовала себя живой.

Радость длилась недолго. Память о ночи хлынула волной: тени, капюшоны, горничная, умирающая у неё на руках… кровь, дрожь, лицо Джона, слова демона. Каталина резко отпрянула от окна, сердце ударилось о рёбра.

– Не может быть… – прошептала она, голос сорвался, хриплый, едва живой. – Кому из культа… нужна моя жизнь?

Она прижала ладони к лицу, словно пытаясь стереть с себя всё это – чужую кровь, боль, саму вину существования. Каталина спустилась по лестнице – босиком, не чувствуя под собой ступеней. Каждый шаг отдавался гулом в висках.

Она звала Анику и Джона – сначала тихо, потом всё громче. В ответ – ничего. Дом молчал. Ни звука, ни шороха, только тишина, тянущаяся сквозняками по коридорам. Гостиная встретила её холодом и пустотой. Тревога сжала горло. Каталина открывала двери одну за другой – спальня, кабинет, кухня – в каждой царила одна и та же застывшая тишина, будто все просто исчезли, растворились, оставив после себя только след присутствия, неуловимый и страшный.

И вдруг – звонок в дверь. Резкий, пронзительный, бьющий прямо в сердце. Каталина замерла от неожиданности. Несколько секунд стояла, не решаясь подойти. Потом шагнула – медленно, почти машинально, и открыла. На пороге стоял Джон. Лицо – измученное, глаза – воспалённые, в них пылало что-то опасное: смесь усталости, паники и безумия. Под ногтями – засохшая земля и кровь; рубашка порвана. Он смотрел на неё так, будто видел не человека, а страшную тайну в знакомой оболочке.

– Аника пропала! – выдавил он, сухо, с хрипом. Это прозвучало как обвинение.

Каталина не сразу сообразила. Мир снова качнулся – теперь не от боли, а от страха.

– Что? … когда?.. – выдохнула она.

Он переступил порог, движения резкие, будто каждый шаг давался силой. Рука дрогнула, и на секунду он сжал ладонь, будто удерживая себя от удара.

– Не притворяйся, – рявкнул он, но голос ломался, рвался. – Ты прекрасно знаешь, что произошло!

– Я… не понимаю, тебя Джон, объясни когда она пропала?.

– Не понимаешь? – он шагнул вперёд; тень легла на её лицо. – Её забрали культисты. Для твоего последнего ритуала.

Он рассмеялся – коротко, бессмысленно, в смехе слышалась только горечь.

– Не смей притворяться! Я видел всё, Каталина! Видел, как они убивали ту девушку… ради тебя! Ради твоего ритуала! А потом… тебе стало легче. Я видел, как с твоего лица сошла боль. Как будто сама смерть отпустила тебя. Они звали тебя жрицей! Ты слышала? Жрицей! Ты – не их жертва, Каталина.

Он сделал шаг вперёд, глаза полыхнули болью и неверием.

– Ты – их часть. Их сердце! Та кому они внемлют!

– Я не знала, – прошептала она, едва дыша. – Я была готова умереть ради того, чтобы они отпустили людей. Я думала… я была уверена, что они убьют меня, я была готова к этому. Хотела всё прекратить, освободить тех, кого держали.

Джон выдохнул – коротко.

– Освободить?! – он вскинул на неё взгляд, и в глазах отражалось всё – ужас, боль, отчаяние. – Она отдала свою жизнь, чтобы вернуть твою, Каталина! Она принесла жертву – ради тебя. Не ты! Чтобы ты дышала, – он шагнул ближе, – чтобы ты жила, вместо неё!

Он выдохнул, сжав кулаки, и прошептал почти с ненавистью:

– И ты называешь это «освободить»?

Кулаки сжались до бела – жилы на запястьях выбились наружу, похожие на тонкие корни.

– Я хотел верить тебе, – прохрипел он, словно говорил больше себе, чем ей. – Я защищал тебя перед Аникой, перед всеми. Думал, что ты потеряна… но не предатель.

Он сделал шаг ближе, голос обрел ледяную остроту, и в нём смешались разочарование, страх и боль:

– Но теперь вижу правду. Ты знала! С самого начала знала! Ты – часть этого! Идёшь с ними одной дорогой. А может, – и это страшнее всего, – ты и есть та, кто ведёт культ за собой! Не удивлюсь, если ты смогла обвести вокруг пальца даже собственных родителей – незнавшие до самой смерти, кем была на самом деле их дочь, – выплюнул он, и каждое слово звучало как яд.

Его глаза пылали смесью ужаса и обвинения, в них не осталось ни жалости, ни прежней нежности – только чёрная, голодная ненависть. Его взгляд застыл – в нём отражалась не она, а бездна, когда-то манившая его к себе, а теперь ставшая реальной, дышащей и готовой поглотить всё живое вокруг.

Слова вязли у неё в горле, и Каталина лишь отрицательно качала головой. Она хотела крикнуть, оправдаться, объяснить, но голос отказывался подчиняться.

– Посмотри на себя, – выдавил он сквозь стиснутые зубы. – Ты лжёшь! Всегда лгала! А я, как влюблённый дурак, не хотел этого замечать.

Он вдохнул глубоко, плечи дрогнули от напряжения. Из груди вырвался шёпот, полный острой усталости и боли: – Ты – зло, Каталина. Может, не по своей воле, но всё, чего ты касаешься, умирает.

Он стоял так секунду, будто собирал последние крупицы мужества, затем голос стал ещё тише, но в нём была решимость:

– Я найду Анику. И если ты окажешься на пути… – пауза, в которой слышалось всё – и страх, и ненависть, и предательство, – я сделаю то, что должен. Убью всех культистов.

Он посмотрел на неё ещё раз – взгляд был пуст и жесток. – Включая тебя.

Дверь захлопнулась с внезапным, окончательным хлопком. Кем теперь она стала в его глазах – лицемером или предателем?

Глава 16

Каталина не двигалась. Несколько секунд стояла, опустив руки, пытаясь понять, что только что произошло. Воздух застыл в груди – ни вдохнуть, ни выдохнуть. Всё, что она успела сказать, всё, что пыталась объяснить, отскакивало от Джона, как от камня.

«Ты с ними. Ты знала. Всё это время ты просто играла со мной».

Он говорил это с ядом. Его глаза, в которых когда-то отражалось доверие, теперь смотрели сквозь неё, как на что-то чужое, омерзительное.

Каталина медленно повернулась, опираясь о стену, и пошла по узкому коридору. Половицы под ногами скрипели, как будто дом тоже осуждал её. В каждом шаге тяжесть. В каждом вдохе вкус пыли и горечи. Дверь в её комнату открылась с привычным скрипом. Дневной свет резал глаза. Каталина села на кровать, опуская голову.

– Он не поверил. Он выбрал всех кроме меня. Он поверил тому, что лежит на поверхности, но не моей правде. Он не увидел, что я так же ненавижу культ, что боюсь, что хочу разрушить всё, что связано с ним. Он увидел только тьму – и решил, что она принадлежит мне.

Она закрыла лицо руками, в горле встал горький ком. Кажется, всё внутри ломается и не может отпустить – просто трещит, не находя выхода.

– Ты говорил, что примешь меня любой. Что не испугаешься, даже если правда окажется страшной. А теперь ты смотришь на меня, как на чудовище. Как на них. Как будто я часть того, что убило ту девушку.

Каталина подняла взгляд к зеркалу. Мгновение колебалась – не хотела смотреть. Но взгляд всё равно поднялся на отражение. Она не сразу узнала себя. Кожа гладкая, почти светящаяся. Под глазами ни тени усталости. Взгляд ясный, глубокий, но в нём появилось нечто чужое, она ощущала как в зрачках дрожала чья-то жизнь. Даже волосы густые, блестящие, словно впитали в себя душу той девушки. Она провела ладонью по лицу: кожа тёплая, пульс ровный, дыхание лёгкое.

– Это не я… – прошептала она.

Но отражение не соглашалось. Оно смотрело на неё с тихим превосходством, как будто знало то, чего она ещё не понимала. Каталина отпрянула, ударившись плечом о шкаф. Сжав губы, чувствуя, как внутри нарастает дрожь – не страх даже, а горькое осознание: она живет благодаря смерти человека. Тепло, что стало её, принадлежало другой. И с каждым ударом сердца всё сильнее смешивалось с её собственной кровью.

– Кто я теперь… – выдохнула она. – Если я жрица – значит, я их часть? Их ключ? Их смысл? Тогда почему я чувствую, будто сама давно мертва?

Она подошла к окну.

– Аника… – имя сорвалось еле слышно, растворяясь в тишине.

Каталина смотрела в даль, будто могла разглядеть её там. – Культ готовит что-то страшное. Последний ритуал. – слова прозвучали почти беззвучно.

Она знала – времени больше нет. Теперь у неё осталась только одна цель: найти Анику и разрушить планы культа. Даже если придётся заплатить собственной жизнью.

***

Каталина опустилась на кровать. Подтянула колени к груди, обхватила себя руками. Ткань под пальцами была ледяной. Мир медленно сжимался до размеров этой комнаты. Она больше не плакала. И в какой-то момент – дыхание. Холодное, медленное, на затылке. Она не вздрогнула. Просто поняла: демон был здесь. Тьма за спиной колыхнулась. Вес кровати чуть изменился – словно кто-то сел рядом. Сначала – только тень, затем ощущение – присутствия, внимательного, близкого.

– Ты снова пытаешься исчезнуть, – его голос был тих, почти ласков, как шелест крыльев. – И снова винишь себя. Не исчезай, Каталина. У нас нет времени на саморазрушение.

Каталина не обернулась. Её голос прозвучал глухо:

– Чего ты хочешь от меня?

– Похоже, придётся действовать самому. – Он придвинулся ближе, тень его дыхания коснулась её шеи. – Иначе ты не простишь мне, что я позволил ритуалу свершиться, и твою подругу убьют. Поэтому первое, что нужно сделать, – освободить меня от теней. Вернуть мне человеческое обличие.

– Это возможно? – тихо спросила она, не открывая глаз.

– Да. Я смогу предстать в своём облике. Не в том, кого ты видишь в очертаниях мрака, а в том, кем я был до того, как выбрал тьму. – Его голос стал глуже, почти человеческий. – Для этого нужен один предмет… тот, что скрывает от меня членов культа. И ещё кое-что, – он замолчал на секунду, – моё имя.

Каталина чуть усмехнулась – коротко, без тени радости:

– Твоё имя… За ним веками охотятся, чтобы освободиться от цепей твоего проклятия. А ты просто скажешь его мне?

Он не ответил сразу. Только выдохнул, будто больно не от слов, а от того, что впервые позволил себе быть уязвимым.

– Я не должен чувствовать то, что чувствую, – произнёс он медленно, с тенью боли в голосе. – Не должен тянуться, хотеть быть рядом. Я создан для другого – для разрушения, для искушений, для страданий. Но каждый раз, когда ты зовёшь меня, я забываю, кто я. И становлюсь… ближе к тому, кем был когда-то. Когда умел любить. Когда ещё верил.

Каталина чуть повернула голову. Их взгляды встретились в полумраке – мир замер, растворившись в их молчании, не требуя слов.

– Тогда исчезни, – прошептала она, не веря собственным словам. – Если это против твоей природы, исчезни, чтобы не чувствовать.

– Не хочу. – сказал он почти неслышно, улавливая дрожь в её голосе. – Ты стала моим зеркалом. В тебе я вижу то, что потерял – отблеск света, который когда-то был у меня. Ты напоминаешь, что даже падшие помнят небо и могут обрести покой.

Он склонился ближе к её шее.

– Я хочу обрести тело, – сказал он тихо. – Не ради власти. Не ради того, чтобы снова вспомнить, как это – быть живым. А чтобы чувствовать тепло, прикосновения, страх, боль… и тебя.

Он задержался на последнем слове, это было признание, которое навсегда осталось в воздухе между ними.

Каталина молчала. Её пальцы крепко сжались на простыне, удерживая нечто невидимое, чтобы не дать сорваться с края – ни себе, ни ему.

– Я поведаю тебе свое имя – прошептал он, и воздух вокруг замер.

Каталина напряглась. Его губы почти коснулись её уха, и имя, что он произнёс, было мягким, как молитва, и древним, как первое слово, сказанное до грехопадения. Воздух дрогнул. Имя имело вес времени и света, уходящего в землю, но при этом трогало её душу.

– Теперь ты знаешь, – сказал он. – Это имя – мой ключ и мой приговор. Оно может уничтожить меня… или вернуть. Всё зависит от того, кем ты решишь быть: освободительницей или той, кто будет удерживать меня во тьме.

Каталина закрыла глаза. Имя эхом отозвалось в крови, в мышцах, в сердце, поселившись в самой её сущности.

– Почему ты не сказал его раньше? – голос её дрожал, едва слышно. – Не внушил кому-то провести ритуал, и освободить себя?

Он горько улыбнулся, с тенью печали, чуждой для его сущности.

– Потому что раньше я не хотел свободы. Я был доволен вечностью… пока не встретил тебя. Теперь хочу и боюсь этого. Ты как огонь, Каталина. Я тянусь к тебе, зная, что обожгу свои крылья.

Он слегка отстранился.

– У культистов есть то, что скрывает их от меня. Я чувствую этот предмет… в церкви. Как иронично, он находиться там, где когда-то произносили моё имя, изгоняя меня.

Он замолчал. В комнате повисла пауза, тяжёлая и почти материальная.

– Я не могу войти туда, – добавил он наконец, с едва заметной тоской. – Поэтому тебе придётся найти его.

Каталина задумалась.

– Как выглядит этот предмет?

– Думаю, что-то маленькое и невзрачное, – сказал он тихо. – Возможно кольцо или оберег… нечто, что легко спрятать, но трудно заметить. А после, тебе предстоит провести ритуал – уничтожить его и освободить меня.

Тишина висела между ними. В памяти у Каталины всплыло лицо Марка – того, кто всегда скрывал правду, лгал ей снова и снова, и, вероятнее всего, является последователем культа.

– Кажется, я догадываюсь, кто может знать… Пора снять с него маску, – произнесла она тихо.

Тень сдвинулась ближе. В его голосе прозвучало то, чего раньше не было – почти человеческое сожаление: – Каталина… каждое слово, что ты услышала сегодня, теперь принадлежит тебе. Мое имя – принадлежит тебе.

Она прикрыла глаза. Дыхание за спиной оставалось ровным, как сердце, бьющееся в унисон с её собственным. Сделав осторожный поворот, чтобы увидеть его, она заметила лишь пустоту комнаты – тишину, густую и тёплую, оставшуюся, словно след от его присутствия.

Она не знала, спасает ли его – или выпускает из клетки то, что однажды разрушит её окончательно.

***

В северо-западной части Англии растянулся город Престон. Узкие улицы петляли между облупившимися домами, а серые крыши сливались с низким небом, так словно погружаясь в собственные мысли. Редкие прохожие спешили, сжав плечи и опуская взгляд, боясь задержаться в этой холодной, дождливой осени.

На окраине города, где улицы постепенно растворялись в тумане, возвышалась психиатрическая больница Уиттингема – тяжёлое, строгое здание из красного кирпича, источающее холод и запах фенола. Это была крупнейшая психиатрическая больница Великобритании. Клиника славилась своими жестокими методами лечения: слухи о странных процедурах и экспериментах тянулись за больницей, как клеймо. Внутри царила густая, вязкая тишина, в которой каждый шаг звучал чужим и тревожным, а шёпот мог показаться криком. Всё в этом месте говорило о забвении, о людях, потерявших голос и разум, и о тайнах, которые они скрывали в себе.

Дежурный санитар, уставший после ночной смены, с термосом остывшего кофе, шёл по коридору и заметил: из палаты №13 слишком долго не доносился звук. Ни крика, ни стука. Только тишина – слишком непривычная для этого пациента. Он толкнул дверь. На полу, между кроватью и окном, лежал Томас Миллер. Глаза широко раскрыты, взгляд устремлён вверх, рот полуоткрыт, губы треснувшие, синеватые. На лице – выражение ужаса, застывшего в попытке молитвы.

Комната была аккуратна, как всегда: застеленная койка, закрытые жалюзи, стакан воды на тумбочке. Ни следов борьбы, ни крови. Только запах – сырой, с едва уловимым оттенком гнили, будто кто-то принес землю с могилы и оставил её здесь. Санитар почувствовал, как пальцы начали дрожать. На стене, прямо напротив кровати, кровью были выведены слова:

«Она уже здесь.»

Он отступил, едва не споткнувшись о край кровати, и только тогда заметил: под ногтями мёртвого – чёрная грязь, похожая на землю.

Через несколько минут появился главный врач с персоналом. В руках у него была карта пациента:

Томас Миллер, 44 года

Диагноз: шизофрения

Религиозный бред. Галлюцинации.

Предметы казались пропитанными страхом и безмолвием. Каждое движение настораживало, каждый шорох пугал, а лицо Миллера застывшее в вечном ужасе смотрело на мир, который он уже покинул.

Последняя запись врача:

“На протяжении ночи кричал, что “она пришла за мной.” Просит включить свет. Боится отражений. Говорит, что “в зеркале – глаза, которые узнают меня и отомстят”.”

Никто не знал, о ком говорил Миллер и кого он так боялся, и вряд ли когда-либо узнают. А в воздухе всё ещё стоял тот запах – землистый, сладковато-гнилой, как после дождя над свежей могилой.

***

Каталина шла по узким улочкам Гриндлтона. Дом Марка виднелся издалека – мрачный, с облупившимися ставнями, точно сам не хотел, чтобы его нашли. Дверь поддалась с первого толчка. Внутри пахло кофе, пылью и чем-то горелым. Воздух был тяжёлый, пропитанный чужими мучениями. Он сидел за столом – спина прямая, руки спокойно сложены. Словно ждал.

– Каталина, – произнёс Марк с лёгкой, почти облегчённой улыбкой. – А я думал, ты не решишься прийти.

– Где Аника? – её голос был ровным, холодным, но вопрос не удивил мужчину.

Его губы чуть скривились в полуулыбке. Он поднял взгляд. В глазах – усталость, затянутая пеленой фанатизма.

– Зачем тебе это знать?

– Она моя подруга.

Марк чуть усмехнулся.

– Твоя подруга… Нет, Каталина. Она – часть твоего спасения. Расходный материал, не более.

Каталина резко занесла руку. Щёка его вспыхнула от пощёчины. Он не отшатнулся – лишь медленно повернул голову, принимая удар как должное.

– Я говорила, что сделаю с тобой, если с ней что-то случится.

– Не делай так, – сказал он тихо. – Это не изменит ничего.

Он поднялся. Сделал шаг. Ещё один. Каталина отступала до стены, не отводя взгляда.

– Всё уже решено. Ты исцеляешься. Разве не этого ты хотела? – его голос звучал мягко, но в нём сквозила власть.

Он начинал выходить из себя. Каталина почувствовала, как внутри что-то холодеет, и вдруг пришла ясность. Он говорил как фанатик, а значит ему можно было дать то, чего он так жаждал. Она выпрямилась, лицо было без страха и сомнения.

– Значит, вы поклоняетесь мне, – сказала она медленно, смакуя каждое слово. – Интересно.

Марк моргнул, взгляд его на мгновение помутнел, растерянность промелькнула, но тут же уступила место прежней невозмутимости.

– А я думала, ты умнее, – продолжила Каталина, делая шаг ближе, а голос слегка игривее. Он нахмурился, губы дрогнули, но ответить не осмелился.

– Проверяла тебя, – произнесла она ровно, с холодным расчетом. – Хотела убедиться, что ты не утратил верность мне и культу. И что не выдашь, где девчонка.

Каталина шагнула ещё ближе. Теперь Марк оказался между ней и стеной. Она смотрела на него, как на мелкое насекомое, оценивающе и равнодушно.

Марк словно очнулся, глаза вспыхнули одержимым светом. Он шагнул вперёд, схватил её руку.

– Я никогда не предавал тебя, никогда! – голос дрожал, срываясь на шёпот. – Я ждал, когда ты вспомнишь всё… Избранная. Сколько мощи и тьмы в тебе… Я так мечтал прикоснуться к тебе, к этой тьме… Ты наша вера, Каталина. Спасительница. Ты исцелишь нас.

Она дернула руку с явным отвращением, голос стал ледяным, властным:

– Слишком легко говоришь о верности. Докажи. Скажи, где то, что делает вас невидимыми для демона.

Марк застыл. В глазах мелькнуло сомнение, но он не посмел усомниться в своей святыне. Он склонился чуть ниже, почти как перед идолом, голос дрожал:

– Откуда ты… – запнулся он, будто не веря, что она всё знает. – Ты… всё помнишь?

Каталина приподняла подбородок, глаза холодные и ясные:

– Помню. И знаю своё предназначение. Мне больше не нужен контроль демона.

Мысль мелькнула мгновенно, хитро: он горит одержимостью. Я могу использовать это. Пусть видит, что я – та, ради кого он живёт.

Она сделала шаг вперёд, взгляд её встретился с его глазами. Ладонь Каталины медлено коснулась его щеки – лёгко, почти случайно, но с холодной точностью намерения. Марк вздрогнул, дыхание сбилось, а взгляд потемнел от одержимости и желания. Он наклонился, губы инстинктивно тянулись к её коже, и поцелуи на ней кричали как молитва фанатика – смесь преданности, трепета и безумного очарования.

Каталина позволила это на мгновение, а затем резко отстранилась, отдернув руку.

– Предмет, – повторила она. – Где он?

Марк, растерянный, почти с отчаянием во взгляде, тихо произнёс:

– В церкви… под алтарём… Кулон. Он удерживает границу между тобой и ним. Он не сможет чувствовать тебя, не сможет влиять. Только наблюдать, словно за стеклом.

Каталина на мгновение прикрыла глаза. Спрашивать про Анику было слишком рисковано – она понимала, что её жизнь пока в безопасности. А когда открыла глаза, в них не осталось ни капли человеческого тепла. Она развернулась и направилась к двери. Марк не посмел остановить её, лишь проводил взглядом, полный трепета.

– Ты вернёшься ко мне, Каталина? – с мольбой произнёс он, едва сдерживая дрожь в голосе.

Но дверь скрипнула, впуская в комнату холодный воздух с улицы. Каталина шагнула прочь, оставив Марка стоять там, погружённого в трепетное безумие и слепую веру в то, что он служит ей. Туман опустился низко, цепляясь за подол её плаща, не желая отпускать. Сердце Каталины билось быстро. Всё прошло так, как она задумала. Он поверил.

Но пока она строила иллюзию, внутри уже шевелился другой страх – глубже, чем фанатизм Марка. Под ним, как тонкий ток под кожей, жила ещё одна тревога: она больше не могла отличить правду от лжи. Пешка. Одновременно для обеих сторон.

Каталина остановилась. Ветер ворвался через узкие улицы, принеся запах сырой земли – тот самый, что она помнила. Пока она играет в свою ложь, демон играет в свою.

***

Церковь встретила её холодом и запахом воска. Тусклые свечи дрожали, как будто узнавали пришедшую, их пламя робело под тяжестью свода. Каталина шла медленно – шаги её гулко отзывались в пустоте, алтарь казался древнее города: треснувший камень, из которого, сочилась тьма.

Её пальцы дрогнули, когда она коснулась камня. Провела ладонью по выемке над крестом, украшенным переплетающимися змеями, и нащупала что-то твердое. Подцепив ногтем, предмет поддался и упал ей в руку – амулет из потемневшего серебра с чёрным обсидианом, в котором будто застыло чьё-то полумёртвое сердце. Он почти жил, откликаясь на тепло её пальцев. Кулон был удивительно красив: тонкие линии серебра опоясывали камень, узоры змей сплетались так изящно, что казалось металл всё ещё движется, а полированный обсидиан ловил свет и запирал его в себе, не отдавая миру, лишь переливая внутри собственное мрачное сияние.

В тот же миг Каталина услышала шаги, повернулась. Отец Уильям стоял у входа, сжимая в руках молитвенник.

Он выглядел не как святой человек, а как человек, утративший веру. Глаза растерянные, блуждающие.

– Каталина… – голос сорвался. – Что ты здесь делаешь?

Они замерли, глядя друг на друга. Её взгляд был холоден, пронизывающий; его – полон страха. Ни слова. Только гул ветра, прошедший под сводом, из за открытой двери.

Каталина обошла его, не произнеся ни слова. Он не попытался остановить. Только прошептал вслед:

– Если ты уничтожишь кулон, он вернётся. И тогда… никто не сможет его удержать. Надеюсь, ты примешь правильно решение.

Она не ответила. Снаружи начался дождь и лил стеной. Каталина стояла на ступенях церкви, сжимая амулет в ладони.

– Если я их жрица, – подумала она, – то я сама разрушу их святыню.

Она подняла голову к небу: чёрные тучи скользили низко, кажется мир сам задержал дыхание в предчувствии кары. Идя по мрачным улицам, она замечала, как прохожие невольно оборачивались, взгляды были либо полны надежды, либо затуманены страхом, в каждом лице читалось ожидание. Каталина знала теперь: весь этот город вплетён в сети культа, и люди здесь – пленники своей веры. Они ждут не убийцу, не правосудия, а мессию, и её шаги уже звучали для них как спасение. Она чувствовала в себе тяжесть выбора: разрушить их веру – или использовать её, чтобы уничтожить другое более страшное зло.

Глава 17

Поместье пустовало. Ни дыхания, ни звука – только редкое потрескивание свечей. Каталина вошла в гостиную, села на диван и долго рассматривала кулон в ладонях. Камень тускло поблёскивал, словно внутри все ещё теплилась жизнь.

Слова демона всплывали в памяти – тихие, почти ласковые, произнесённые шёпотом у самого уха: «Ты знаешь, как прекратить всё это. Несколько слов – и я исчезну.»

Теперь эта фраза стала ключом. Она могла оборвать связь. Прекратить всё. Оставить его в мире теней. Или наоборот открыть дверь, за которой он ждал, томился, звал её и жаждал вернуть плоть.

С тех пор как она взяла амулет, он больше не чувствовал её. Внутри воцарилась гулкая пустота: ни шёпота, ни холодного дыхания в затылок, ни голоса, который то язвил, то утешал. Впервые за много лет Каталина действительно осталась одна.

Она провела пальцем по камню. Тот пульсировал, как живое сердце, отдавая лёгкую дрожь в ладонь. Холод пробегал по коже, как предостережение. Всё зависело от одного выбора.

Если уничтожить амулет – демон вернётся. Снова обретёт плоть и силу. И тогда никто не предугадает, что последует: возможно, смерть всему, что ещё дышит. Если произнести заклинание – он исчезнет навсегда. Но вместе с ним уйдёт и часть её самой, та, что жила с ним и его тьмой.

Она сжала амулет сильнее. Один вдох – и всё изменится. Несколько слов – и её жизнь, и его, и весь этот мир станут другими.

Что сильнее – страх или желание? – подумала Каталина. Камень едва ощутимо вибрировал. Мысли рвались одна за другой, как птицы, бьющиеся о стекло.

– Он причинил тебе боль, – шептала она себе. – Он разрушал всё, к чему прикасался.

Но вместе с тем – спасал. Предупреждал. Убивал ради неё. Был рядом, когда вокруг оставалась лишь тьма. Его присутствие стало частью её самой – болезненной, но живой.

Когда не будет шёпота во тьме, останется ли во мне хоть что-то от жизни? – спросил её внутренний голос.

Каталина закрыла глаза. Горло сжало. Слёзы поднялись сами – от злости, бессилия, утраты. Он уже не человек. Он – зло. Но почему тогда сердце болит, будто она прощается не с чудовищем, а с кем-то слишком родным?

Она долго сидела в тишине. Потом едва слышно прошептала:

– Я должна прекратить это.

Каталина выпрямилась, подняла кулон к глазам. Серебро поблёскивало от бликов свечей. И начала:

– Sanguis ad cinerem clamat, et cinis ad dominum tuum Caelis…

(Кровь взывает к пеплу, а пепел – к хозяину твоему, Каэлису…)

Воздух вокруг загустел. Свечи дрогнули. Каждое слово отзывалось эхом, уходя глубоко, за грань слышимого. Тьма отступала. Пустота заполняла место, где раньше был он. С каждой фразой становилось легче. Когда последняя строка сорвалась с губ, в комнате воцарилась мёртвая тишина. Каталина встала, чувствуя, как уходит тяжесть – будто кто-то снял с груди камень. Свобода. Она выдохнула.

Внезапно амулет вспыхнул. Сначала багрово. Потом чёрным светом, густым, как сама ночь. Свет вырвался из камня – вязкий, живой, проливающийся в реальность. Свечи погасли одна за другой. Мрак сомкнулся.

Каталина отшатнулась, всматриваясь в сгущающуюся тень. Перед ней проступал силуэт – высокий, движущийся, дышащий. И взгляд. Она знала этот взгляд – холодный, внимательный, узнающий её из тысячи. Тьма впитывалась в него, создавая плоть. Воздух стал плотным, мир задержал дыхание. Из мрака проступали черты – тонкие, почти неземные. Он был тем самым голосом, что жил в её голове… и теперь стоял перед ней.

Каталина не могла отвести взгляда. Всё внутри дрогнуло от узнавания. Впервые за годы между ними не было границы. Только он и она.

Каэлис сделал шаг вперёд. Свет свечей, вспыхнувших на полу, дрожал в его глазах.

– Я уже подумал, – тихо сказал он, – что ты решишь избавиться от меня.

Его голос звучал так, будто он и вправду скучал – не по телу и власти, а по ней. Тонкая улыбка скользнула по губам. – Но ты выбрала меня.

Каталина едва заметно выдохнула.

– Не льсти себе, – сказала холодно. – Я просто устала от твоего голоса в голове. Захотела тишины. – Она выдержала паузу. – Теперь ты человек и свободен. Можешь идти, куда хочешь.

Каэлис посмотрел на неё – пристально, с тем вниманием, от которого трудно дышать. Шагнул ближе. Воздух между ними стал плотным, почти ощутимым.

– Свободен? – тихо усмехнулся он. – Возможно. Но стоило мне увидеть тебя и мысль об освобождении почему-то потеряла смысл.

Он чуть склонил голову. – Приятно, наконец, видеть тебя без завесы тьмы… глазами мужчины, а не тени.

Каталина отвела взгляд..

– Не привыкай, – бросила она тихо. – Это ненадолго.

– Тогда я буду помнить каждую секунду, – ответил он, всё тем же тоном, без нажима, но с тихой радостью, от которой внутри всё сжималось.

Она сделала шаг в сторону, мимо него. Пальцы едва дрогнули – желание коснуться вспыхнуло, но она заставила руку опуститься.

– Мне нужно побыть одной, – произнесла Каталина, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

Каэлис кивнул. В его глазах не было ни тени обиды – лишь спокойное, слишком человеческое понимание. Она прошла мимо. Дверь мягко захлопнулась.

***

Снаружи пахло сырой землёй и ночным ветром. Небо медленно светлело, пропитываясь алым. Рассвет поднимался над садом как кровь, пролившаяся по горизонту.

Каталина вышла на середину дорожки и остановилась, ладонями коснувшись щёк – впервые за долгое время она почувствовала прилив крови к ним. Ветер касался кожи, но не причинял боли – наоборот, тело словно нуждалось в этом привычном холоде. Она обхватила себя руками не от прохлады, а потому что внутри стало слишком тепло. Чувство вины глухо пульсировало под рёбрами. Вина за то, что позвала его. За то, что не смогла отпустить. И за то, что не жалеет об этом.

Она стояла, глядя на красное марево над пустошью, пока воздух не дрогнул позади. Шаги медленные, но уверенные. Не шорох тьмы, не образ, сотканный из теней, а живые, реальные шаги. Она не обернулась.

Каэлис подошёл бесшумно. Его тень коснулась её. В руках он держал тёплый шерстяной плед и, не говоря ни слова, закутал Каталину в него. Ткань легла на её плечи, мягко, бережно. Вслед за ней – его руки. Он не убрал их сразу, лишь на мгновение сжал немного крепче, словно хотел запомнить тепло под пальцами, а потом медленно отстранился.

Тишина между ними обволакивала. Каталина чувствовала его дыхание у себя за ухом. Это был тот редкий случай, когда они понимали друг друга без слов, когда звук был лишним. Она прикрыла глаза.

– Каэлис, – начала она тихо, – я не должна была этого делать. Я хотела защитить людей, а теперь… я обрекла их на верную смерть.

Она медленно обернулась. Первые лучи солнца скользнули по его лицу – резкие скулы, чуть приподнятые уголки губ, тёмные волосы до плеч, отливающие бронзой в свете рассвета. Черты его были острыми, почти хищными, но в этом свете – удивительно живыми. Он выглядел как существо, сотканное не из тьмы, а из самой противоречивой её части – той, что умеет быть прекрасной. Его взгляд был глубоким, как бездна, в которой можно утонуть, если смотреть слишком долго.

– Каталина, зови меня Коэн, – тихо произнес он. – Это моё настоящее имя. Так называла меня семья.

Каталина едва заметно кивнула. Это имя прозвучало так просто, по-человечески, что на мгновение стерло между ними грань.

– У меня слишком много вопросов… Кто стоит во главе культа? Что нужно культистам от меня? И от чего я должна их спасти? – она замолчала на мгновение, чувствуя, как дрогнул голос. – Мне страшно. Не за себя – за то, что не знаю, что ждёт дальше. Неизвестность меня пугает.

Он сделал шаг ближе. Свет лёг на его плечи, на линию шеи, подчёркивая всё то, что в нём было опасным и неотразимым одновременно.

– Не думай о том, что будет, – тихо сказал он, и в голосе прозвучала неожиданная мягкость. – Не нужно нести этот крест одной. Культ, их тайны, твои страхи – я позабочусь обо всём.

Он чуть склонил голову, тень улыбки скользнула по губам, а голос стал ниже, теплее, почти бархатным:

– Перестань мучить себя виной, Каталина. Просто будь рядом. Этого – достаточно.

Она встретила его взгляд. В нём не было больше того демонического огня – только странное, человеческое тепло. Она замерла. Рассвет разливался всё шире, превращая тьму его волос в бронзовые блики.

– Позволь мне всё исправить, – тихо произнёс он, глядя ей прямо в глаза. – Я сумею завоевать твоё сердце… по-настоящему.

Он сделал шаг ближе, и в его голосе прозвучала уверенная, нежная тень обещания:

– Не словами. Не голосом, что веками играл с чужими судьбами, – тихо сказал он. – А поступками – теми, которых ты всегда ждала.

Он смотрел на неё так, будто пытался запомнить каждую черту, каждый изгиб её лица, боясь, что все это сон. Каталина не двигалась. Только ветер тронул пряди её волос, и в этот миг он медленно протянул руку.

Пальцы коснулись её щеки – уверенно, но осторожно, боясь причинить боль. Прикосновение оказалось живым, настоящим. В них не было ни власти, ни тьмы – что-то тихое и нежное.

– Я всегда хотел увидеть, какая ты, когда не прячешься за холодом, – шепнул он. – Вот она – настоящая ты. Прекрасная. Живая. Опасная.

Холодный утренний воздух смешался с его дыханием – тёплым, немного неровным. Это прикосновение, вопреки всему, не вызывало страха. Наоборот – хотелось, чтобы оно длилось дольше, чтобы рука не убиралась, чтобы этот миг остался, пусть даже весь мир рухнет за его пределами. Она закрыла глаза. На мгновение ей показалось, что всё – культ, кровь, проклятия, – исчезло, растворилось где-то в ночи. Остались только рассвет, его взгляд, и лёгкое тепло на коже.

Где-то в глубине сознания шепот: не громкий, почти ласковый: «Ты знаешь, что я никогда не отпущу тебя, Каталина…»

Он молчал, стоял по-прежнему рядом, такой живой, манящий, почти невозможный. От него исходило то самое ощущение, которое нельзя было спутать ни с чем: присутствие чего-то опасного и родного одновременно. Каталина открыла глаза , едва слышно прошептав:

– Тогда не отпускай.

Он смотрел на неё, долго, внимательно. Во взгляде плескалось что-то давно забытое, пытающееся выраться наружу. Тени рассвета ложились на его лицо почти благословенно. Свет подчёркивал его живость, но в этой живости всё равно было что-то потустороннее – слишком идеальное, слишком безукоризненное, как будто мир вокруг ещё не успел поверить, что он снова из плоти и крови.

Каталина не успела ничего сказать. Коэн тихо коснулся её плеча, развернув к себе спиной и осторожно обнял. Его руки сомкнулись на её плечах, крепкие, уверенные. Но в этом прикосновении было столько нежности, что дыхание у неё сбилось. От него исходило тепло – не просто человеческое, глубже, плотнее, словно в нём жила сама древняя сила, привыкшая к вечной тьме и вдруг коснувшаяся света.

Он закрыл глаза, прижал губы к её волосам и прошептал – почти не слышно:

– Я хочу постоять так… хотя бы немного. Я слишком долго не чувствовал тепла солнца.

Его голос был хриплым, и непривычным к словам. Каталина стояла, не двигаясь, чувствуя, как его сердце бьётся у неё за спиной в том же ритме, что и её собственное. Они молчали. Рассвет поднимался над садом, разливаясь по небу красным и золотым, и этот свет падал на них, как взгляд Бога, от которого невозможно укрыться. Но Коэн не смотрел на солнце – он смотрел на неё.

И тогда она поняла: тепло, которое он хотел почувствоать, не имело отношения к солнцу. Это было её тепло. Её дыхание, её присутствие, её жизнь – то, чего ему всегда не хватало, и ради чего он вернулся из тьмы.

Каталина медленно подняла руку и коснулась его ладони, как признание, не требующее слов. Коэн едва улыбнулся; его пальцы сомкнулись на её руке, и в этом движении звучало обещание, что теперь она может положиться на него.

***

Коэн вдруг замер. Его руки, до того спокойно лежавшие на плечах Каталины, напряглись, что-то изменилось. Он чуть наклонил голову, прислушиваясь к звуку, едва уловимому, но достаточному, чтобы в его взгляде вспыхнул тот самый холодный блеск, который предшествовал беде.

Каталина насторожилась.

– Что случилось? – спросила она тихо, чувствуя, как сердце предательски ускоряет ритм.

Он не ответил сразу. Ветер стих – будто сам мир затаил дыхание. Коэн прищурился, вглядываясь в клубящийся между деревьями туман. Черты его лица на миг стали острыми, первобытными. Затем уголки губ дрогнули.

– Гость, – произнёс он негромко, с ленивой усмешкой. – Кажется, к нам спешат.

Каталина посмотрела на него вопросительно.

– В такое раннее утро? Кто же?

Он усмехнулся чуть шире, почти не скрывая иронии:

– Твой храбрый рыцарь. Джон. Тот, что бежит первым с поля боя.

Она взглянула в сторону ворот – между деревьями уже мелькала человеческая тень. Коэн бросил на неё взгляд, и в его глазах на мгновение мелькнуло что-то хищное.

– Иди в дом, – тихо сказал он. – Встреть гостя, как подобает хозяйке поместья.

Каталина кивнула. Он мягко, почти невесомо коснулся её плеча – и от этого прикосновения веяло странным чувством защищённости, непостижимой безопасностью.

– Не бойся, – сказал он с лёгкой, опасной усмешкой. – Я не причиню ему вреда… если только он не поведёт себя, как в прошлый раз.

***

Джон переступил порог дома. Тишина встретила его холодом и лёгким эхом шагов. Просторная прихожая пахла старым деревом и чем-то настороженным.

У подножия лестницы стояла Каталина. Свет из окон мягко скользил по её лицу, делая черты резче. Она казалась чужой в собственном доме – спокойной, но отрешённой.

– Каталина, – начал он глухо. – Я… хотел извиниться.

Джон шагнул ближе, не решаясь поднять взгляд.

– Не знаю, что на меня нашло. Тогда… я сказал ужасные вещи. Я ненавижу себя за это. Может, ты и правда не… часть всего этого.

– Джон, – тихо остановила она.

Он замолчал. Её голос – холодный, сдержанный задел сильнее, чем упрёк. Он хотел что-то добавить, но из гостиной раздался чужой голос: бархатистый, глубокий, с той особой мягкостью, за которой угадывалась власть.

– "Отец же сказал рабам своим: принесите лучшую одежду и оденьте его, дайте перстень на руку его и обувь на ноги; и приведите откормленного телёнка и заколите; будем есть и веселиться, ибо этот сын мой был мёртв и ожил, пропадал и нашёлся." – произнёс голос.

Джон прошёл вглубь гостиной, туда, откуда звучали слова.

У камина, в кресле, сидел мужчина. В руках – старая книга в кожаном переплёте. Он закрыл её и взглянул на гостя исподлобья.

– Евангелие от Луки, – произнёс он лениво, будто цитировал её не раз и не два. – История о блудном сыне. Подходит, не находишь? Иногда возвращение – худшая форма воскресения.

Каталина подошла ближе. Джон впервые заметил, как она смотрит на этого человека – не как на незнакомца. В её взгляде было тепло. Такое, которого Джон никогда не видел.

– Джон, – произнесла она, – это мой друг… Коэн…

Мужчина поднялся. Его движения были точны, неторопливы – как у хищника, который знает: соперников нет.

– Коэн Грейвс, – представился он с лёгкой, ленивой ухмылкой. – Ты выглядишь усталым, Джон. Плохая ночь выдалась?

– Не твоё дело, – отрезал тот, не пожимая руку.

Коэн чуть приподнял бровь, не обидевшись.

– Скажи, дорогой Джон – произнёс он, спокойно, – как ты думаешь, можно ли простить предателя? Раз и навсегда. Ваш Бог ведь милосерден, не так ли?

Джон почувствовал, как грудь стянуло. Слова Коэна звучали обыденно, но в них что-то резало изнутри. Он промолчал. Коэн, кажется, и не ждал ответа.

– Я искал тебя, Каталина, – сказал Джон, стараясь не смотреть на него. – А ты здесь… одна, с каким-то мужчиной. Ты хоть понимаешь, что происходит вокруг?

Коэн тихо рассмеялся – низко, почти беззвучно.

– "С каким-то"? – повторил он, чуть склонив голову. – Нет, мы знакомы. Довольно близко.

Демон посмотрел на Каталину. Улыбка стала мягче, ласковей.

– Правда ведь, Кэти?

Она не ответила. Стояла между ними, опустив взгляд, как будто слова утратили смысл.

Джон почувствовал, как внутри всё сжимается. В груди поднималось горячее, беспомощное чувство: ревность, страх, злость.

– Что он здесь делает? – спросил он. – Зачем ты его впустила?

– Он помогает мне, – ответила Каталина. В голосе – холод.

– Помогает? – Джон коротко усмехнулся. Смех вышел ломким. – Этот человек? Он даже не скрывает, как смотрит на тебя. Или у тебя с ним что-то есть?

– Осторожнее, – произнёс Коэн тихо, но в голосе звенело предупреждение. – Зависть – липкое чувство. Оно делает людей… неопрятными.

– Я просто не хочу, чтобы она попала под влияние какого-то самодовольного чужака.

Коэн чуть приподнял брови.

– Самодовольного? Возможно. Но не чужака. – Он шагнул ближе, не разрывая зрительного контакта. – А вот ты… да, ты здесь чужой.

Их взгляды сцепились. Джон ощутил странное давление, этот человек наполнял собой пространство, вытесняя воздух.

– Ты смотришь на меня, как на врага, – выдохнул Джон, с трудом удерживая голос ровным.

– Враг? – Ухмылка Коэна погасла. На лице не осталось ничего, кроме безразличия. – Нет, Джон. Я не считаю тебя врагом. Я считаю тебя… никем.

Слова прозвучали спокойно, без злобы. Но в груди Джона что-то оборвалось. Каталина закрыла глаза, будто звук ранил и её.

– Хватит, – сказала она. – Оба.

– Видишь? – произнёс Коэн, не глядя на неё. – Она устала от твоих рывков, Джон. От твоих "я люблю", "я спас", "я пришёл". Ты любишь не её. Ты любишь то, как чувствуешь себя рядом с ней.

Джон шагнул ближе.

– Отойди от неё.

– Или что? – спокойно спросил Коэн. Его глаза сверкнули – будто он этого и ждал. – Ударишь? Попробуй. Может, станет легче. Только не думай, что она станет твоей, если меня не будет.

Каталина молчала. Джон взглянул на неё – ищущий, умоляющий. Но в её взгляде не было ни ответа, ни тени прежнего тепла. Только рой мыслей крутившихся у нее в голове, переживающих за Анику и Лиама, которых еще не нашли. Бледное лицо подруги, взгляд, полные тревоги глаза. Если с ней что-то случится… Если не успею…

– Каталина, – выдохнул Джон, почти сорвавшись. – Пойдём со мной. Сейчас. Просто… уйдём отсюда.

Она медленно покачала головой.

– Нет, Джон.

Он застыл. В его взгляде – отчаяние и неверие.

– Что значит – “нет”? – он сделал шаг, голос надломился. – После всего, что было? После всего, что я…

Коэн чуть улыбнулся – устало, с оттенком жалости, как будто знал исход задолго до них обоих.

– Она сделала выбор. – тихо заверил он.

– Это не конец, – сказал Джон глухо, но глаза вспыхнули. – Я не оставлю тебя с ним, слышишь? Ты просто… не понимаешь! Он затуманил тебе голову!

– Прекрати, Джон, – перебила она. – Ты опять начинаешь. Всегда одно и то же – обвиняешь, потом каешься. Всё по кругу. Я устала.

Он шагнул ближе, почти умоляя:

– Каталина, послушай… я просто хочу тебя защитить.

– От кого? – она резко подняла глаза. – От него? От самой себя? – дыхание стало неровным. – Или от тебя?

Повисла пауза – короткая, вязкая. Коэн чуть прищурился, глядя на Джона с мягким сожалением – будто жалел, но не человека, а его слабость. Он подошёл ближе, понижая голос, чтобы слышал только Джон.

– Знаешь, – сказал он почти шёпотом, – иногда самое страшное – понять, что ты борешься не за человека, а за собственное отражение в его глазах.

Джон хотел ответить, но голос застрял в горле. Коэн продолжил – всё тем же ровным, ласковым тоном:

– Ты не можешь оставить то, что тебе никогда не принадлежало.

Эти слова прозвучали мягко, почти нежно – от этого стало только хуже. Джон отвёл взгляд. Лицо побледнело, будто из него вытянули душу. Он шагнул к двери, медленно, тяжело, как человек, который уходит не впервые, но в последний раз.

Глава 18

Тишина впиталась в стены.

– Не кори его, – сказал Коэн лениво, но голос прозвучал слишком мягко. – Люди всегда путают любовь с желанием обладать.

Он стоял неподвижно, наблюдая за ней. Каталина обернулась – в глазах не злость, а боль и упрямство, тонкая дрожь, будто всё в ней сопротивлялось.

– А ты? – хрипло спросила она. – Разве ты не хочешь обладать?

Он чуть склонил голову.

– Ты говоришь о любви, как будто смотришь на неё издалека, – её голос стал ломким. – Словно читаешь о ней в книге, не чувствуя ни слова. Ты вообще… знаешь, что это такое?

– Я знаю больше, чем тебе кажется, – тихо ответил он.

– Нет, – перебила она. – Не знаешь. Ты говоришь о страхе. О власти. О контроле. Но не о любви.

Она шагнула ближе. Воздух стал плотнее.

– Или ты просто ждешь, что я полюблю тебя, – выдохнула она, – и сама войду в твою ловушку?

Он молчал. Его взгляд темнел, тьма сгущалась в зрачках.

– Что бы ты ни говорил, – прошептала Каталина, – ты всё равно хочешь контролировать меня. Мои мысли. Мои страхи. Мою жизнь.

Она сделала короткую паузу.

– А любовь – не об этом. Не о власти. Не об игре. Любовь – это остаться, даже когда страшно. Когда не можешь уйти, хотя должен.

Слова рвались сами, как если бы внутри что-то давно жгло.

– Ты смотришь на меня, будто я часть твоего замысла. Но я не твоя. Не решай за меня, кем мне быть.

Она осеклась. Воздух дрогнул между ними. Её собственные слова отозвались эхом: обнажённым, живым. Он смотрел на неё без насмешки, без маски. В его глазах вспыхнуло что-то опасно теплое. Каталина сделала шаг назад, будто было легче бежать, чем встретиться с его ответом.

– Я… не должна была это говорить, – прошептала она, и слова её дрогнули.

Он оказался рядом раньше, чем она успела развернуться. Его ладонь сомкнулась бережно на её запястье, и Каталина ощутила, как от этого простого касания сердце подпрыгнуло. Мир вокруг сузился, остались только она и он, и то невидимое притяжение, что тянуло их друг к другу.

– Каталина, – сказал он низко. В голосе дрожала непривычная боль, запретная. – Ты ошибаешься.

Он приблизился. Её дыхание сбилось, короткими резкими порывами, легкие не слушались.

– Я не хочу власти над тобой, – прошептал он, и пальцы его скользнули по изгибу её плеча. – Я хочу, чтобы ты была всем, что я чувствую.

Её грудь сжалась, а в внутри застряла дрожь: любовь всегда казалась ей падением, опасным и неизведанным. Для него – давно забытое чувство, которое нельзя подчинить. Они оба научились не чувствовать.

Он провёл рукой по линии её подбородка, пальцы едва касались кожи, и это касание разожгло огонь. Её колени подкосились, а дыхание застыло на мгновение. И тогда он притянул её к себе. Поцелуй вспыхнул внезапно – жгучий, голодный, отчаянный. Не мягкий, не осторожный, а как удар молнии, который заставляет тело вздрогнуть. Его губы слились с её в ритме, который был одновременно болью и спасением, страхом и жаждой, страстью и голодом.

Она прильнула к нему, дрожа, и в груди казалось, что сердце вот-вот вырвется.Его руки крепко сжали её, не давая уйти, боясь, что она растворится, оставив только воспоминание. Каждое их движение, каждый вдох, каждый стон – всё слилось в этом огненном поцелуе.

Когда они разомкнули губы, мир не вернулся. Комната наполнилась их дыханием – тяжёлым, прерывистым, смешанным, сам воздух дрожал от напряжения и желания.

Он наклонился к её уху, губы коснулись кожи, а голос дрожал, низкий и твёрдый одновременно:

– Я чувствую жизнь, Кэти. Только рядом с тобой.

Она ощутила это всем телом, впервые позволила себе быть уязвимой, впервые отпустила страх и доверилась полностью. Сердце горело, каждая клетка вибрировала, и мир вокруг растворился, оставив только их двоих.

Каталина отстранилась от него. Пламя в камине дрожало, отбрасывая на стены длинные, неровные тени. В этом свете лица казались чужими. Коэн был слишком близко. Воздух между ними стал вязким, пленительным. Каталина чувствовала, как в висках стучит кровь, а сердце пытается вырваться наружу.

– Почему ты дрожишь? – произнёс он шепотом.

– Потому что ты рядом, – ответила она тихо. – И потому что хочу, чтобы тебя не было.

Он чуть склонил голову, уголок губ дрогнул.

– Лжёшь.

– Пытаюсь, – не скрывая ответила она.

Он сделал шаг вперёд, и пламя подалось в сторону, уступая место их теням. В этом свете он не выглядел демоном – просто человеком, уставшим от самого себя, от своей вечности. Он взял в ладони ее лицо.

– Это неправильно, – выдохнула она. – Мы оба это знаем.

– Всё правильное когда-то начиналось с запрета, – ответил он спокойно.

Между ними оставалось несколько вдохов, и даже воздух казался наэлектризованным.

– Я не должна… – шепнула она.

Коэн смотрел на неё пристально, пытаясь прочитать то, что она не произносила вслух.

– Тогда почему не уходишь?

Она молчала. И в этом молчании был ответ. Он сделал шаг ближе. Всё вокруг будто замерло: огонь затих, дождь за окном стал тише, даже дыхание мира прервалось.

– Потому что я боюсь не тебя, – сказала она, едва слышно. – А того, что без тебя мне не захочется быть.

Он закрыл глаза. И когда заговорил, голос был едва слышен:

– Тогда мы оба обречены. Потому что я боюсь того же.

Их губы встретились, но в этом поцелуе уже не было страсти – только признание. Простое, тихое, без слов. Страх исчез. Остались только его руки – тёплые, бережные.

– Ты – свет, – сказал он низко, почти шёпотом. – И если я сгорю в твоём сиянии, это станет моим единственным спасением.

Каталина закрыла глаза. Всё вокруг стало дышать вместе с ними – ровно, тихо, само время не посмело вмешаться. В этой тишине было больше правды, чем в любых признаниях.

***

Утро было серым и тихим. Сквозь окна пробивался бледный свет, тонкой полоской ложившийся на лестницу и пыльные перила. Дом дышал медленно, осторожно, боясь разрушить хрупкое равновесие ночи. Каталина вышла из комнаты, застегивая пуговицу на рукаве. Сердце билось слишком громко для утренней тишины. На мгновение она остановилась, глубоко вдохнула.

– Это был всего лишь поцелуй, – сказала себе. Глупость. Слабость. Это ничего не значит.

Но когда внизу послышались шаги, и в дверном проёме появился Коэн – спокойный, собранный, в тёмной рубашке, с расстёгнутым воротом и чуть растрёпанными волосами – все слова в голове рассыпались.

Он посмотрел на неё, легко. Почти лениво. Но в его взгляде – тот самый огонь, от которого хотелось спрятаться. Каталина почувствовала, как к щекам приливает жар.

– Доброе утро, – сказал он, медленно поднимаясь по ступеням.

Голос низкий, с лёгкой хрипотцой.

– Как спалось?

– Нормально, – отрезала она. – А тебе?

– Превосходно, – чуть склонив голову, ответил он. – Редко сплю так спокойно после… насыщенных вечеров.

Каталина застыла.

– После… чего?

Он улыбнулся, двигаясь к ней.

– После разговоров о любви. И других… выражений чувств.

Она опустила глаза, пытаясь спрятать лицо за тенью.

– Ты неисправим, – тихо сказала она.

– А ты – удивительно краснеешь, – отметил он, проходя мимо и останавливаясь у окна. – Интересно. Даже после всего, что ты пережила, тебя всё ещё можно смутить.

– Коэн… – начала она, но осеклась.

Он обернулся, в глазах блеснул лёгкий, человеческий смех.

– Ладно, не сердись, Кэти. Иногда напоминания полезны. Чтобы помнить, что между нами… всё по настоящему.

Она резко отвернулась.

– Это было ошибкой.

– Но, признай, не жалеешь?, – спросил он, спокойно. – Я не жалеею.

Каталина закатила глаза и, не дожидаясь ответа, вошла в комнату.

– Через час жду в гостиной, – бросила она, прежде чем исчезнуть в коридоре.

Коэн, не оборачиваясь, лениво махнул ей рукой – жест лёгкий, почти насмешливый. Затем, сунув зажигалку в карман, вышел в сад.

***

Спустя час, Коэн уже сидел в кресле у окна так, словно ему принадлежало всё вокруг. Он устроился небрежно, раскинувшись, как человек, привыкший властвовать. В пальцах блестела серебряная зажигалка, тихо щёлкая между движениями. Когда Каталина вошла, он поднял взгляд. Под ленивой, хищно-мягкой улыбкой скрывалось то, что она старалась не замечать. Его глаза – тёмные, глубокие, скользнули по её лицу, задержались на губах. Уголки губ дрогнули, едва заметно.

Каталина почувствовала, как вспыхнуло лицо. Она остановилась у порога, выпрямилась, сцепила пальцы, словно собирая себя воедино.

– Сотри эту улыбку, – произнесла она.

Коэн лениво поднял брови, закатил глаза и нарочито тяжело вздохнул.

– Ах, снова ты в роли ледяной королевы, – протянул он. – Хорошо. Я слушаю.

Он откинулся в кресле, сцепив пальцы на груди, и взглянул на неё с тем же выражением, что всегда появлялось, когда он пытался спрятать серьёзность под маской скуки. Каталина подошла ближе, стараясь не выдать дрожи в голосе.

– Мы не можем терять время. Нужно найти Анику и остальных.

Коэн склонил голову, рассматривая её, словно пробуя слова на вкус.

– Хорошо, я могу это сделать.

Каталина внимательно посмотрела на него.

– Как?

– Не здесь, – ответил он, легко поднимаясь с кресла. Его движения были плавными, как у зверя, что не спешит, потому что знает: от него всё равно не уйдут. – Нам нужно в город. Почувствовать улицы, людей. Тогда я смогу определить, где их держат.

Она посмотрела в сторону окна, где тускло мерцал утренний свет. Коэн чуть улыбнулся – мягче, чем прежде.

– Не бойся, – произнёс он, и в этот раз без насмешки. – Я найду их.

Она кивнула, не доверяя себе произнести что-то ещё. Потому что в тот миг, когда он проходил мимо, она поймала себя на мысли, что запах его кожи – дым, металл и опасность – стал ей до боли знаком и необходим. Коэн обернулся – на миг, почувствовал её взгляд. Но ничего не сказал.

***

Город дышал сквозь дымку, впуская их в свои пустые улицы. Каменные дома Гриндлтона стояли неровными рядами, над крышами стелился слабый свет, ещё не успевший разогнать холод. Каталина и Коэн шли рядом, шаг в шаг. Его фигура тёмная, уверенная, притягивала взгляды, и люди невольно оборачивались им вслед, не в силах понять: чужие они или свои, живые или видения.

Некоторые тихо кивали, приветствуя сдержанно – словно перед ними шли те, кому город когда-то принадлежал по праву, вернувшиеся из небытия. Женщины у лавок прижимали к груди корзины, старики снимали шляпы, дети смотрели снизу вверх, не отводя глаз.

Каталина чувствовала себя неуютно под этими взглядами. Но вдруг мальчик лет шести подбежал и протянул ей крошечный букет – пёстрые хризантемы, перевязанные ниткой.

– Это вам, мисс, – тихо сказал он.

Каталина опустилась на колено и взяла букет.

– Спасибо, – мягко ответила. – Очень красиво.

Она улыбнулась – просто, искренне, впервые за долгое время. Коэн наблюдал за сценой с тем самым выражением – наполовину нежным, наполовину внимательным. В его взгляде мелькнуло что-то похожее на удивление: люди боялись, но тянулись к ней, словно к свету. Когда мальчик убежал, Каталина подняла глаза на Коэна и чуть усмехнулась.

– Видишь? Обычно они обходили меня стороной. А теперь… с появлением тебя я стала не такой опасной.

Он тихо фыркнул, приблизившись на шаг.

– Значит, стоит мне уйти – и всё снова станет, как прежде?

– Возможно, – сказала она с лёгкой иронией. – Но я не уверена, что ты вообще способен просто уйти.

Коэн склонил голову, в голосе его прозвучала игра и обещание:

– Тогда я останусь. Чтобы твоя улыбка не исчезала.

Он подал ей руку, и она, не колеблясь, вложила свою. Они пошли рядом по узким мостовым, мимо старых фасадов, где туман вился у ног и цеплялся за обувь, не желая их отпускать. Люди расступались, чувствуя нечто невидимое: тонкую вибрацию силы, исходящую от них обоих.

Когда они вышли к ратуше, Коэн замедлил шаг. Воздух здесь был другим – плотным, неподвижным. Он закрыл глаза и вдохнул глубоко, как зверь, ловящий след.

– Миллер, – произнёс он негромко. – Уже ничего не скажет. Он мёртв.

Каталина остановилась, удивлённо посмотрела на него.

– Но он ведь сейчас в лечебнице для душевнобольных?

Коэн не отрывал взгляда от здания, словно видел сквозь камень.

– Уже… нет. Я чувствую остаток его страха. Он умер не своей смертью.

Каталина сжала пальцы.

– Ты думаешь, это связано с культом?

– Да, – спокойно ответил он. – Но он был лишь пешкой. Человек для одной роли. А то, что я знаю про Уиттингем… – он прищурился. – Оттуда редко возвращаются. Ни разумом, ни телом. Там ты умираешь либо от собственных бесов, либо от их методов лечения. Ветер прошёл по площади, шевельнув листья у ног. Каталина поёжилась, глядя на тёмное здание ратуши.

Они свернули на узкую улочку, где воздух стал тяжелее. Над крышами проступил знакомый силуэт церкви. Башня возвышалась над городом, остриём вонзаясь в серое небо. Каталина остановилась, глядя на пустошь за ней. Туман здесь был гуще, воздух не хотел впускать их внутрь.

Коэн шагнул ближе. Его взгляд потемнел, черты лица заострились.

– Я чувствую их, – произнёс он низко, почти шёпотом. – Под землёй.

Каталина резко обернулась к нему, на лице застывшее недоумение. Он встретил её взгляд спокойно, с безмятежной уверенностью.

– Нет. Они не в земле, Кэти. Они под ней. Здесь, под церковью, есть подвал. И они там.

Она застыла, пытаясь осознать сказанное.

– Ты… сможешь войти туда? В церковь?

Коэн медленно повернул голову, и по его губам скользнула хищная, почти игривая улыбка.

– Теперь – могу, – тихо произнёс он.

Он коснулся двери, и дерево дрогнуло, распахнувшись само, как будто узнавая своего хозяина. Каталина первой шагнула через порог.

Внутри царил полумрак. Воздух пах воском, пылью и ладаном. Сквозь узкие витражи пробивался тусклый свет, окрашивая пол в алые и синие пятна. У алтаря стояли двое. Отец Уильям в чёрной сутане, с молитвенником в руках. И рядом Эдвард. Оба обернулись на звук шагов. На мгновение лицо Уильяма осветила знакомая, тёплая улыбка.

– Каталина, дитя моё… – начал он.

Но потом, когда в проходе показался Коэн, свет из витражей померк. Улыбка исчезла с лица священника. Он чуть склонил голову, но пальцы его непроизвольно сжались так крепко, что хрустнула обложка молитвенника.

Коэн шёл медленно, беззвучно, ступая не по каменному полу, а по чему-то живому. Воздух густел, наливаясь холодом, и этот холод растекался по храму, глуша дыхание. В каждом его шаге чувствовалось что-то неумолимое: сила, что не требует спешки. Он приближался, и с каждым шагом черты его лица становились строже. Взгляд прямой, пронзающий, не оставлял Уильяму ни малейшего шанса укрыться. Он смотрел не на священника, а сквозь него, туда, где пряталась его истина.

Прихожане один за другим оборачивались. Кто-то крестился, кто-то спешно отходил к стене, опуская глаза. В храме сгущалась тишина наполненная страхом.

Коэн остановился чуть впереди Каталины, заслоняя её собой, словно щитом, и пристально посмотрел Уильяму прямо в глаза.

– Благословите меня, отче, ибо я грешил, – сказал он тихо. Голос звучал мягко, почти доверительно, и оттого слова проникали под кожу. – …как и всяк сюда входящий.

Уильям прочистил горло, стараясь выровнять дыхание:

– Всяк, кто приходит с раскаянием, будет благословлён, – ответил он, но голос дрогнул.

Коэн чуть усмехнулся:

– А ваш Бог простит меня за грехи, которые я совершал, отец? – немного прищурившись. – Он ведь милосерден ко всем… но почему не может простить меня?

Уильям замер. Взгляд его потускнел.

– Бог прощает всех… – сказал он с трудом, после долгой паузы. – Всех… кроме тех, кто отверг Его благодать и не способен принести покаяние.

На губах Коэна мелькнула усталая улыбка.

– Ах, как жаль… – тихо произнёс он с ленивой иронией, – кого-то облачает в сутану за грехи, а кого-то проклинает на веки… Впрочем, тогда Он не обидится на меня за это.

Он шагнул за алтарь. Движения были неторопливы, но в каждом из них ощущалась сила – глубокая, чуждая.Уильям, не осознавая собственных действий, вскинул руку и схватил его за плечо, пытаясь остановить, помешать ему пройти. Мгновение – и воздух накалился. Уильям вскрикнул отдёргивая руку, словно от огня. Коэн даже не обернулся. Его шаги эхом уходили вглубь храма, где темнота сгущалась, оживая.

Каталина бросилась за ним, но Уильям перехватил её за руку. Его лицо побледнело, глаза метались.

– Каталина… дитя моё… кто этот человек? – голос сорвался до шёпота.

Она застыла. Одно неверное слово могло разрушить всё. Эдвард подошёл ближе, настороженный, следя за каждым её движением.

– Это твой знакомый? – спросил он осторожно.

И в тот же миг из-под пола раздались крики – глухие, отчаянные, словно из самого ада. Каталина вздрогнула, Эдвард отступил, а Уильям побледнел до мелового оттенка. Крики повторились – громче, истошнее, словно кто-то звал на помощь из-под плит храма. Каждое эхо отдавалось в их ушах и груди, заставляя сердце колотиться всё сильнее.

Каталина ощутила, как страх тянется по позвоночнику, пробегая холодными вспышками по телу. Эдвард держался ближе к ней, глаза широко раскрыты, а Уильям едва удерживал себя на ногах, осознавая, что столкнулся с тем, чего никогда не должен был увидеть.

Глава 19

Они спускались в спешке. Шаги гулко отдавались под сводами, перекликаясь с глухими воплями, доносившимися снизу. Каждый звук, каждая неровность камня отзывались в груди тяжёлым эхом. По стенам стекала влага, тьма сжималась вокруг, холодными пальцами касаясь лиц, затягивая их все дальше.

Когда лестница закончилась, перед ними раскрылась мрачная зала. Потолок терялся во мраке, стены дышали плесенью и сыростью. На полу, среди пятен крови и ржавых цепей, лежали двое – Лиам и Аника. Связанные, исхудалые, будто из них вытянули жизнь. Глухие стоны вырывались из горла и тонули в тяжёлом воздухе.

Каталина застыла. На миг всё исчезло – дыхание, шаги, мысли. Потом она сорвалась с места.

– Аника! – её голос хрипел, срывался, звучал почти не своим.

Аника подняла голову. Взгляд на миг ожил, узнал – и тут же помутнел. Ужас, первобытный, разорвал её лицо.

– Не подходи! – визг прорезал тишину. – Не трогай меня! Прошу!

Каталина остановилась. Страх Аники был направлен не на неё, он был направлен за спину. Из тьмы появился Коэн. Он шёл медленно. Свет с лестницы едва касался лица, высекая из полумрака резкие линии. Он опустился на колено рядом с Аникой. Голос звучал ровно, и это делало его ещё страшнее:

– Успокойся. Смотри на меня.

Аника вздрогнула. Взгляд метнулся к нему, и будто чужая воля внедрилась в сознание. Дыхание стало рваным, крик оборвался. Она смотрела в глаза Коэну – и страх растворялся, уступая место оцепенению. Он коснулся её плеча осторожно, почти утешающе. И вдруг тишину прорезал её крик:

– Демон! – голос сорвался, будто рвал плоть изнутри. – Я видела его! Это он! Его глаза… его голос!

Слова ударили о каменные стены и отозвались мертвым эхом. Даже капли с потолка на миг перестали падать. Эдвард побледнел, замер, как вкопанный. Уильям судорожно крестился, губы беззвучно шептали молитву. Лиам не шевелился: глаза широко раскрыты, а лицо застыло в ужасе.

– Что ты сказала, дитя моё?.. – голос Уильяма дрожал, будто он сам знал ответ, которого не хотел услышать.

Напряжение сжимало грудь, дыхание стало поверхностным. Каталина почувствовала на себе спокойный взгляд Коэна. В его глазах блеснуло что-то тёмное, древнее, всепоглощающее. Эдвард сделал шаг к Каталине.

– Я не знаю, о чём говорит эта девушка, – тихо произнёс он, но голос звучал неуверенно. – Если нужна помощь… я рядом.

Каталина кивнула едва заметно и прошептала. – Помогите вывести их наверх. Сейчас.

Эдвард подхватил Лиама под руку. Коэн без слов поднял Анику. Та дрожала, но больше не кричала. Отец Уильям шёл следом, бормоча молитвы, цепляясь за каждое слово. Каталина шла последней.

С каждой ступенью воздух становился чище, но сердце билось тревожнее. Ещё немного и всё закончится. Они нашли Лиама, нашли Анику. Всё, ради чего она жила последнее время, обрело смысл. Но облегчение оказалось обманом. Внезапно – скрип. Резкий, жалобный. Тяжелая дубовая дверь наверху, медленно закрылась. Глухой удар прорезал тишину. Уильям остановился. Каталина ощутила, как в груди всё обрывается. Он обернулся – и в его взгляде больше не осталось ничего святого: только ненависть.

– Ты… – выдохнул он, и слова сорвались с губ, как яд. – Ты сотворила это зло, выпустив его в мир!

Каталина начала делать медленые шаги назад. Ноги дрожали, а дыхание сбивалось.

– Джулии нужно было слушать меня… – голос Уильяма хрипел, и в нём проступало звериное презрение. – Надо было убить тебя, когда ещё можно было. Не дать такому отродью, как ты, увидеть свет!

– Ты породил это отродье! Значит, в тебе есть то, что ты так ненавидишь во мне, – сквозь зубы прошипела Каталина.

– У меня не могло быть такого создания, – произнося медленно, каждое слово. – Ты – не моё дитя. Ты – дьявольское отродье! Дитя тьмы. Твоя мать – зло, и ты такая же, бесчувственная марионетка демона.

– Замолчи… не смей говорить о ней. Ты не имеешь на это права.

Каталина чувствовала, как теряет контроль. Воздух накаливался.

– Ты призвала смерть, – его голос превращался в молитву, изломанную безумием. – Ты – грех, Каталина! Ты – расплата за мою слабость! Джулия не уничтожила тебя… и теперь мы все заплатим за эту ошибку!

Он вскинул руки, будто обращаясь к небу:

– Из-за тебя и того, кого ты привела, мир будет гореть! – он замолчал, выжидая, а потом добавил, почти с благословением: – Но я хотя бы избавлю город от одного зла – от тебя!

Он резко схватил её за горло. Каталина рухнула на холодный кафель. Холод впивался в спину, ноги судорожно пытались оттолкнуть его. Дыхание прерывалось, сердце стучало бешено, горло горело, как огнём. Слёзы стекали по щекам. Каждое слово Уильяма проникало в неё, как острый нож, впивался в грудь, в мозг, в саму сущность. Мир сузился до боли в шее, до тяжести на груди, до звука собственного пульса. Каталина пыталась скинуть его с себя, руки отчаянно цеплялись за холодный кафель, пальцы скользили по плитке, а ноги безуспешно отбивались. Всё вокруг исчезало. Лишь удушье. Лишь удары сердца. Тьма сжимала её, тянула вглубь, в бездну, где нет света и нет спасения. Она ощущала каждую частицу боли, каждый грамм веса, которым он давил на её тело. И в этом мгновении сознание её сжалось до точки, где оставалось только одно: выжить, дышать, бороться.

– «Я могу сопротивляться… я должна… узнать кто убийца?»

Время остановилось. Сердце билось так громко, что казалось слышит весь город. Каталина видела холодные глаза Уильяма, отражение своей вины, бессилия, страха. Мир постепенно отставал. Она подняла глаза. Голос был слаб, почти беззвучен:

– Ты убил их?

Уильям хрипло рассмеялся, продолжая сжимать горло.

– Хотел, – произнёс он. – Хотел покончить с этой ложью. Но не успел…

Руки чуть ослабли. Каталина сделала живительный вдох.

– А потом… – продолжил он, глядя прямо в глаза, – начался ад, с твоим появлением в Гриндлтоне. Ты узнала о нашей тайне с Джулией, и прислала письма с угрозами. «Ты заплатишь за то, что сделал с ней.» «Все узнают, кто ты на самом деле.» Сначала я думал, что это чья-то шутка. Потом, ты впервые пришла на службу, и тогда я понял: ты знаешь всё. И будешь шантажировать меня моей тайной.

– Я? – через боль прошептала она, ошеломлённая.

– Кто ещё? – сорвался он. – Стоило тебе вернуться в город – и всё началось. Каждый день новый конверт, новые библейские цитаты, как напоминание о моей лжи. «Ибо время начаться суду с дома Божия…»; «Отвергнись себя и возьми крест свой.»; «Ибо возмездие за грех – смерть…»; Я получал эти послания каждый день. Ты хотела разрушить меня, как твоя мать разрушила мою жизнь! Ты пришла, чтобы всё рассказать! Чтобы показать, что святой отец породил тьму!

Он дрожал. Руки сжимались на её горле с новой силой.

– Думаешь, Бог примет тебя? Нет. Бог давно отвернулся от таких, как ты и твоя мать.

Каталина смотрела на него, не узнавая. Святой наставник превратился в обвинителя. Слова разрезали её, наполняя мир гулом крови.

«Ты – грех… ты – расплата…»

Они звенели внутри, пока дыхание становилось редким. Пальцы скользнули по каменному полу, но найти опору было невозможно. Мир темнел.

***

Дверь подвала с треском распахнулась, как гром, и Коэн ворвался внутрь. Его движения были мгновенными, молниеносными, каждое несло в себе точность хищника. Взрыв ярости прокатился по нему, когда взгляд упал на Уильяма, нависшего над Каталиной. Сердце Коэна сжалось, напряжение разлилось по мышцам – никто не смел тронуть её, никто не смел причинять боль. Он схватил пастора за плечи и швырнул в стену. Тело с глухим ударом упало на плитку, дыхание стало прерывистым, а глаза расширились от шока. В этой тишине, наполненной только гневом Коэна, он был воплощением разрушительной силы – живой шторм, сметающий всё на своём пути.

Не дожидаясь, он наклонился и взял Каталину на руки. Она была лёгкой, но каждая дрожь её тела отзывалась внутри него болью. Его движения были спокойны, каждая мышца дышала напряжением, готовностью разорвать любого, кто осмелится навредить ей.

На улице уже собралась толпа. Их глаза отражали страх, ужас и непонимание. Среди толпы стояли Джон и Марк, а вдалеке – Габриэль, всматривающийся в силуэты внутри церкви. Эдвард выводил Лиама и Анику; каждый их шаг давался с трудом. Увидев их, Джон бросился к ним навстречу. Их лица были бледны, глаза широко раскрыты от ужаса, но в них уже мелькала слабая, обретающая силу надежда.

Коэн остановился возле алтаря. Он держал Каталину, так словно она была не просто человеком, а смыслом его собственного существования. Его дыхание ровное, движения уверенные, но в глазах горел огонь – ярость того, кто защищает самое дорогое. Тьма, исходящая от него, была осязаемой, укутывая Каталину, снимая боль и страх.

Он наклонился к её уху, и шёпот его был только для неё. Сердце застучало быстрее, а тон был мягким, нежным – но за этой мягкостью скрывалась грозная ярость для всех остальных:

– Свет даёт только та церковь, что горит.

В тот же миг своды церкви вспыхнули. Пламя охватило крышу и стены, отражаясь в глазах толпы как золотая, разрушительная стихия. Люди закричали, кто-то отшатнулся, кто-то застыл в оцепенении. Дым пропитывал всё пространство гарью. Толпа прихожан, напуганная неожиданной вспышкой, метнулась к выходу. Скрежет поленьев, треск обугленных балок, крики и топот сливались в единый гул хаоса.

В стороне от церкви стоял Марк, сложив руки на груди. Его глаза сверкали холодным раздражением, за которым пряталось предательство. Он смотрел, как рушатся планы, как ритуал превращается в прах, как Каталина – та, кому он верил, – выпустила в мир то, что нельзя было контролировать. Пламя отражалось в его зрачках, и на миг казалось, что горит не церковь, а он сам. Губы дрогнули, но он не сказал ни слова – лишь понял, что предан той, кого боготворил.

– Люди! Там остались люди! – крикнули из толпы.

Все взгляды были прикованы к одному – к тёмной фигуре в огне.

Коэн шёл с Каталиной на руках – высокий, безмятежный, как сама смерть. Пламя обвивало их, но не касалось. Она чувствовала его силу, тепло рук, единственную опору в мире, которая не рушилась. Он двигался медленно, проходя мимо исповедален и лавок, и с каждым шагом воздух склонялся перед ним. Толпа расступалась, не смея дышать. Его взгляд скользнул по лицам холодный, властный и на миг задержался на Марке. Тому показалось, что сам ад смотрит на него. И впервые он ощутил страх.

Горящая церковь позади становилась символом конца старого мира. Каталина в его объятиях не чувствовала страха, лишь уверенность. Он был её щитом, её сталью, её проводником сквозь хаос. И даже когда вокруг бушевало пламя, когда всё рушилось, они шли вперёд вместе, окутанные огнём, которому было не дано их коснуться.

***

Пламя поднималось всё выше, пожирая церковь, как живое существо. Своды рушились с глухим гулом, и каждый удар отзывался в груди, ломая не дерево, а душу.

Эдвард стоял перед входом, ослеплённый светом огня, и не сразу понял, что кричит.

– Отец! – голос сорвался, пронзая треск пламени. – Отец!

Он бросился вперёд, но Джон схватил его, обхватив за плечи, удерживая. Эдвард вырывался отчаянно, без сил, не чувствуя боли, не слыша ничего, кроме собственного крика.

– Отпусти! Я должен его вытащить! Он остался там! – слова срывались, превращаясь в рыдания. – Там мой отец!

Габриэль, мгновенно появившийся рядом, помог удержать его. Эдвард бился между ними, пока силы не иссякли. Он упал на колени, уткнувшись лицом в ладони, крича в землю: крик был таким, что сердца стоявших рядом замирали. Слишком человеческая боль, чтобы её можно было вынести.

– Он пытался убить Каталину, – тихо произнёс Габриэль, будто утешая.

Эдвард, подняв голову. В красных отблесках пламени его глаза блестели, полные слёз. – Каталину? Убить? Это ужасно… я буду молить о прощении его души. Но он всё равно мой отец!

Огонь ревел, будто отвечая ему. Сквозь треск и гул послышался тяжёлый обвал, окончательный. Крыша рухнула, и на миг в проёме мелькнула осыпающаяся тень.

– Нет! – Эдвард снова рванулся вперёд, но руки парней удержали его. – Папа!..

Дым взвился столбом. Пламя вспыхнуло ещё ярче, и стало тише. Всё кончилось.

Эдвард стоял на коленях перед догорающими обломками, глядя, как угасает место, где он молился и верил. Дом веры, что сгорел так же, как и человек, живший ложью.

Он тихо выдохнул, почти беззвучно. С губ сорвалась фраза:

– Если свет, который был в тебе – тьма, то какова же тьма твоя, отец?.

***

Коэн шёл через тихие коридоры поместья, держа Каталину на руках. Её тело было расслабленным, почти полностью доверившимся ему, и это одновременно тревожило и завораживало его.

– Кажется, у тебя уже выработалась привычка отключаться, – произнёс он с лёгкой улыбкой. – И добираться до поместья исключительно в моих объятиях.

Каталина не открывала глаз. Она слушала его голос, ощущая тепло и мягкую силу, исходившую от него. Когда он аккуратно опустил её на диван, она медленно приподняла голову, не говоря ни слова. Почти как порыв ветра, она потянула его к себе.

– Каталина… – прошептал он, но она лишь обняла его, прижимаясь всем телом.

Они лежали так, неподвижно, в тишине. В этом молчании было больше, чем слова могли бы передать. Коэн мягко положил руку ей на спину. Её голова уперлась в его плечо, и они остались так – просто рядом, без слов, без внешнего мира.

В этот момент казалось, что весь хаос и страх, который они пережили, остался далеко, за стенами поместья. Только они двое, только этот тихий миг перед бурей, когда можно позволить себе быть просто рядом. Каталина прижалась к нему сильнее, её голос был тихий:

– Уильям… он прав… Мы оба… чудовища.

Коэн прижал её крепче, увереннее, словно через это прикосновение хотел защитить её от всего мира. Его голос был низким, мягким, а каждое слово искренним:

– Мне всё равно, кто ты. Чудовище или человек… я буду с тобой. Не потому что ты «избранная», а потому что это – ты. И я не уйду. Никогда.

Она вдохнула глубже, пряча лицо в его плечо, чувствуя, как дрожь проходит через всё тело:

– Но… если мы сами… – разрушение…

– Я знаю, – прошептал он, его пальцы мягко погладили ее по голове. – Мы выдержим это. Вместе. А когда всё закончится, я покажу тебе далекие страны, где воздух пахнет солью и жасмином, где музыка льётся по улицам, словно сама жизнь играет для нас. Там закаты окрасят небо в цвета, которых не видел никто прежде, а рассветы будут такими невероятными, что захочется остановить этот момент на века. Мы будем свободны, только мы двое, и весь мир останется позади. Я покажу тебе мир, который стоит того, чтобы жить.

Она едва заметно улыбнулась, закрывая глаза, ощущая, как его рука медленно скользит по плечу, снимая все её страхи. Он наклонился и коснулся лбом её лба:

– Ещё немного, – прошептал он. – И всё будет иначе.

Каталина расслабилась окончательно. Она чувствовала его дыхание, силу и тепло. Впервые за долгое время позволила себе быть полностью собой – слабой, уставшей, доверчивой. Коэн удерживал её в объятиях, осторожно прижимая к себе, сейчас страхи мира не могли достать их здесь.

Глава 20

Холодная вода сомкнулась над головой, пропуская тусклый лунный свет. Перед ней стоял Уильям – не человек, а тень, ступавшая по глади, не касаясь поверхности. Он улыбался.

– Иди со мной, дитя моё.

Каталина шла, не могла иначе. Его голос тянул: мягкий, завораживающий, как заклинание. Когда он протянул руку, она успела лишь вдохнуть поглубже и задержать дыхание. Они рухнули в чёрную воду, в холодную бездну без дна.

В ушах – дрожащий шёпот матери: «Проданную душу можно вернуть назад…»

Каталина дёрнулась, пытаясь вырваться, но пальцы Уильяма сжали её горло. Кожа жгла под его хваткой.

– На дно, – шепнул он, чужим голосом. – Только там искупление.

Она ударилась о камни. Тьма сомкнулась.

Каталина вскрикнула и открыла глаза. Лоб – мокрый от пота, сердце билось, как пойманная птица.

– Каталина, – Коэн поднялся мгновенно, склонившись к ней. – Что случилось?

Она с трудом сглотнула.

– Кошмар… мне приснился отец Уильям. Он шёл по воде, звал меня. А потом утянул вниз. И говорил голосом матери… о какой-то душе, которую можно вернуть.

Коэн замер.

– Тебе не снились сны. Никогда. – тихо сказал он.

– Но я видела, – прошептала она. – Чувствовала холод. Его руки. Камни под ногами. Всё было… живое.

Он наклонился ближе, взгляд потемнел.

– Чувствовала? – он помедлил, – это не было сном.

Каталина кивнула.

– Его лицо… как будто маска. Чужое.

Коэн не ответил. Лишь провёл пальцами по её щеке – коротко, почти невесомо, будто проверяя, не исчезла ли она.

– Спи, – произнёс он.

Каталина провалилась в сон, ощущая его ладонь у себя на голове.

Проснулась под утро. Воздух был холоден и звенел пустотой. Рука потянулась, подушка пуста. Лишь еле ощутимое касание на щеке, как тень поцелуя. На столе – записка.

«Прости, Каталина. Мне пора расплачиваться за свои ошибки. Порой нужно умереть, чтобы почувствовать жизнь».

– Нет… – прошептала она. – Нет, почему сейчас…

Голос сорвался, растаял. Она стояла, глядя на листок, и чувствовала, как внутри что-то медленно ломается. Коэн ушёл. И с ним всё, что удерживало её в равновесии. Но страх уступил место иному: холодной, собранной решимости. Если он ушёл, значит, есть причина.

Каталина быстро надела пальто, застёгивая пуговицы дрожащими пальцами. В коридоре стоял влажный, утренний холод.

– Сейчас главное проверить Анику и Лиама, – промелькнуло в голове. – Джон отвёл их в гостиницу. Я должна убедиться, что с ними всё в порядке.

На улице туман редел. Каменные дома дремали, серое небо просвечивало сквозь ветви. Она шла, не чувствуя холода. Каждый шаг отзывался пустотой. Гриндлтон просыпался. Фонари гасли, хлебный запах тянулся из пекарни. Каталина остановилась у трактира, глядя в запотевшее окно. Внутри сидели Аника, Джон и Лиам. Они улыбались, и о чем то бурно беседовали. На мгновение стало теплее. Она вошла.

– Каталина! – вскрикнула Аника, поднимаясь. Объятие было крепким, дрожащим – таким, каким обнимают тех, кого уже успели потерять.

– Садись, – тихо сказал Джон, пододвигая стул. – Мы как раз завтракаем. Это Лиам, мой брат.

– Знаю, – кивнула она. – Приятно наконец познакомиться.

Лиам попытался улыбнуться, но губы лишь едва дрогнули.

– Спасибо, что нашли нас, – хрипло произнёс он. – Мы почти ничего не помним о вчерашнем дне. Наверное, мозг решил вычеркнуть то, что было слишком страшно.

Аника молча поставила перед Каталиной кружку. Пар тянулся тонкой серебристой нитью, запах был терпким, пряным, до боли домашним.

– Выпей, – прошептала она, стараясь, чтобы голос не сорвался. – Кэт… ты не представляешь, как я испугалась.

Каталина опустилась напротив, всматриваясь в лицо подруги. Аника держала чашку обеими руками, надеялась, что тепло от неё сможет унять дрожь.

– Это случилось той ночью, – начала она, глядя в чай. – Когда Джон запер тебя в комнате. Я подумала… проверить, всё ли с тобой в порядке. В спальне было пусто. Только окно распахнуто, а шторы колышутся. Я подошла, чтобы закрыть его, и вдруг кто-то сзади… – она резко вдохнула. – Схватил меня. Мешок на голову, запах сырости, гнили, мокрой ткани… Потом – темнота. Очнулась я уже в подвале.

Она бросила быстрый, упрямый взгляд на Джона.

– Так что выходит, твоя “безопасность” оказалась ловушкой.

Джон откашлялся, не поднимая взгляда.

– Расскажи, – сказал он глухо. – Что там было.

Аника провела рукой по волосам, будто пытаясь стереть воспоминание.

– Почти ничего. Нас держали внизу, там было сыро и холодно. Света не было, только свечи, и эти их… молитвы. Они приходили каждый день. Давали хлеб и воду. Повторяли: “Молитесь – и боль уйдёт”. Когда мы замолкали нас били. Не сильно, но долго… – она машинально коснулась запястья, под тканью проступала тонкая полоса синяка. – Всё одно и то же. Снова и снова.

– Они готовили нас для какого-то ритуала, – тихо сказал Лиам. Голос был чужим, ровным, как у человека, у которого больше нет сил ни злиться, ни бояться. – Говорили, что молитва очистит наши души. Мы молились часами, пока язык не переставал слушаться. Пока сами не начинали бормотать слова, не понимая, о чём молимся. А когда кто-то падал от усталости – поднимали хлыстом.

Он рассказывал спокойно, без выражения, но в этой ровности слышалось невыносимая боль.

– Я слышал, как они спорили, – продолжил он после паузы, глядя в никуда. – Говорили, о “жрице которая должна быть исцелена”. – Он поднял глаза, затянутые тенью. – Не знаю, о ком шла речь. Но звучало так, будто о живом человеке.

В наступившей тишине ложка стукнула о край чашки. Джон сидел неподвижно, склонив голову, но глаза напряжённые, знающие были обращены к Каталине.

– И где он сейчас? – негромко спросил Джон, обращаясь к Каталине. В голосе был тонкий холод. – Твой… друг. Почему не с тобой?

Каталина подняла взгляд, не сразу отвечая.

– Его сейчас нет, – произнесла она тихо.

– Бросил тебя? – Джон усмехнулся, наклоняясь вперёд. – Вот так просто?

Она промолчала.

– Странно, – продолжил он, глядя на неё из-под бровей. – Я думал, вы вместе. После того, как он смотрел на тебя в поместье, как вынес тебя из горящей церкви… – усмешка дрогнула. – Выглядело так, будто он бы умер ради тебя.

– Так и есть, – прошептала Каталина. – Просто…

Слова застряли. В ушах звенело: «Порой нужно умереть, чтобы почувствовать жизнь».

Джон откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди. В движении нарочитая небрежность, но пальцы, вцепившиеся в рукав, выдавали напряжение.

– Просто что? – в голосе мягкая насмешка, за которой чувствовалась боль. – Я вот не до конца понимаю, как он вообще оказался рядом с тобой?

Он произнёс это беззлобно, но под поверхностью звучало другое: почему не я?

Каталина не ответила.

– Его не смущает, кто ты? Всё, что происходит вокруг? Эти исчезновения, пожары, смерть?

– Хватит, – сказала она тихо, но твёрдо. – Если он исчез – значит, на то была причина.

– Просто любопытно, тебе не кажется, что рядом с тобой слишком часто кто-то пропадает? Может, и он… попал под проклятие?

– Джон! – Аника резко поставила чашку, чай плеснул через край. – Прекрати!

Он будто не услышал. Или не захотел услышать. Всё вокруг потускнело – остались только он и Каталина, между ними натянутая до предела струна. Его взгляд был прикован к ней – тяжёлый, хищный, как у зверя, не решающегося броситься. В этом взгляде боролись две силы: желание удержать и страх дотронуться. Или охотника, запутавшегося в собственных чувствах. Не знающий – убить или отпустить. На мгновение в его лице мелькнула боль, потом снова – холод, привычная маска.

– Ты всё время защищаешь его, – сказал он, уже без насмешки. – Даже сейчас. После того, как он бросил тебя, одну.

Каталина подняла глаза. В её взгляде была только тихая жалость.

– Он не бросил меня, Джон.

– Или? – холодно произнёс он, словно не слыша ее слов, прищурившись, – он просто увидел тебя настоящую.

Слова ударили точно по оголённому нерву. Каталина чуть выпрямилась, подбородок дрогнул, но она промолчала. Лиам отвёл взгляд, делая вид, что рассматривает окно. Аника осторожно сжала руку Каталины под столом. Джон тихо выдохнул, покачал головой. Его губы тронула усталая, горькая улыбка.

– Знаешь, – произнёс он уже тише, почти равнодушно, – я просто не люблю, когда людей бросают. Особенно тех, кто доверил своё сердце.

Каталина взглянула прямо на него.

– Не говори о том, чего не знаешь.

Он поднял глаза. В них мелькнуло что-то живое – боль, которую он слишком долго прятал под гордостью.

– Возможно, – сказал он. – Но я вижу, как ты смотришь, когда речь заходит о нём.

Он усмехнулся без радости, будто сам удивился звуку своего голоса.

– Он всё ещё дорог тебе, да? Даже после того, как ушёл.

Где-то за соседним столом раздался звон, разбилась чашка. Тонкий, режущий звук рассёк тишину, вырвал их обоих из затянувшегося взгляда.

– Это больно, – тихо сказал Джон. – Любить того, кто убегает от тебя. Я знаю какого это.

Каталина опустила глаза. Пар от чая поднимался между ними, как дым угасающего костра, последнего источника тепла, к которому нельзя было прикоснуться, нельзя было согреться. Джон отвернулся слишком поздно, чтобы скрыть то, что мелькнуло на его лице: усталую обиду, боль, и ту простую, почти детскую тоску по взаимности, которую он никогда не получит.

Внезапно Лиам вздрогнул. Пальцы, державшие кружку, затряслись, чай расплескался, оставив на столе бурое пятно.

– Лиам? – насторожилась Аника, привстав. – Что с тобой?

Он не ответил. Лицо побелело, глаза застыли глядел куда-то в окно

– Это он… – прошептал едва слышно. – Он один из них. Я видел его, в подвале.

Каталина резко обернулась.

За мутным стеклом, покрытым инеем, стоял человек. Высокий. Неподвижный. В тёмном плаще. Капюшон скрывал половину лица, но остальное… да, она знала эти черты. Марк. Бариста с той самой улыбкой, от которой когда-то казалось теплее. Теперь ни тени тепла. Только взгляд, холодный и пустой, как мёрзлая земля.

Джон резко встал, стул с глухим звуком отъехал назад.

– Ты уверен?

– Я не ошибусь, – голос Лиама дрожал, но в нём не было сомнения. – Он точно был там.

Аника побледнела, губы едва шевельнулись:

– Нет… Марк? Это невозможно. Он не мог… Тогда бы он спас меня.

– Думаю, он тебя и похитил, – тихо заверил Лиам.

Аника не ответила. Просто неверя смотрела в окно. Марк не двигался. Просто стоял, глядя прямо на Каталину— взглядом, холодным, как лёд, и острым, как нож. Он не смотрел на других. Только на неё. Каталина ощутила этот взгляд кожей, будто лезвие приставили к горлу.

Джон подошёл ближе, рука автоматически легла на кобуру. Но прежде чем он успел выйти, Марк шагнул назад. Его лицо на миг исказилось: странная, болезненная гримаса, похожая на усмешку. И в следующий миг он растворился в тумане, уходя в сторону леса.

Между ними повисла тишина. Та самая, после которой начинаешь слышать, как бьётся собственное сердце.

Лиам дрожал. Аника обняла его, что-то шептала, но слова были пустыми, беспомощными. Джон стоял у окна, прищурившись, будто хотел разглядеть его силует в тумане. Каталина смотрела на них всех – живых, уставших, хрупких.

И в душе её прозвучал холодный, простой вывод: если останусь и не разберусь во всем – они умрут. Каждый из них. Джон прав – её след не дорога, а траурный шлейф: всё, к чему она прикасается, умирает. Она медленно поднялась. Он понял – она уже решила.

– Мне пора, – сказала она ровно, без тени эмоций.

– Ты не пойдёшь одна, – голос Джона прозвучал резче, чем он хотел. – После того, что мы узнали… кем является Марк. И по городу ещё ходят культисты…

– Если бы они хотели убить меня, сделали бы это раньше, – перебила Каталина. – Сейчас у них нет людей для ритуала. Наступило затишье.

Она подняла взгляд. В нём была усталость, которую нельзя было ни спутать, ни с чем. – Я просто пойду в поместье.

Аника вскочила, дрожащими руками опираясь о край стола: – Кэт, пожалуйста… останься.

Каталина подошла ближе, коснулась её плеча – мягко, как бы прощаясь.

– Всё хорошо. Отдохните. Я хочу, чтобы вы были в безопасности. Джон присмотрит за вами.

Он чувствовал, как внутри растёт тревога – липкая, сдавливающая горло. Всё в нём кричало, что нельзя отпускать её одну. Но рядом были Аника и Лиам: напуганные, вымотанные, едва державшиеся на ногах. Он не мог бросить их. Не мог, и она знала это.

Каталина посмотрела на него, пыталась запомнить. Свет из окна дрожал на её лице, выхватывая из тьмы черты, ставшие ему до боли знакомыми. В этом взгляде была только тихая ясность.

– Если что-то случится, – сказала она негромко, после короткой паузы, – уезжайте из города.

– Каталина… – Джон шагнул к ней, почти не осознавая, что делает. – Не вздумай…

Она отвела взгляд, боясь, что в его глазах дрогнет решимость.

– Я устала быть той, кто разрушает, – произнесла она. – Устала от того, что люди исчезают рядом со мной. Не вздумай оставлять их, Джон.

В ней звучала печать конца. Слова, которые уже не ждут ответа. Она солгала легко, как будто сама хотела поверить в свою ложь: что просто идёт в поместье, что вернётся.

Потом, короткая пауза. Ветер шевельнул занавеску, принося с улица запах сырости и тумана.

– Прощай, Джон, – сказала она почти шёпотом, но в нем было полно смысла: прощание, усталость, неизбежность.

А он стоял, не в силах ответить. Смотрел, как она уходит, и понимал – это не просто шаг в сторону двери. Это шаг из его жизни. Он мог только сжимать кулаки, глядя ей вслед.

***

Туман тянулся низко к земле, приглушая шаги. Город дышал затяжной, гнилой тишиной. Впереди, в сером мареве, двигался силуэт. Марк шёл неторопливо, зная, что она следует за ним. Он не оглядывался. Каталина шла за ним не прячась. Каждый шаг отмерял расстояние между прошлым и неизбежным.

Позади растворялись дома, улицы, тёплый свет окон. Впереди начинался лес тёмный, мокрый, с запахом железа и земли.

Когда они вышли к кладбищу, туман расступился. Впереди поднялись кресты: изломанные, ржавые, уставшие от чужих грехов.

Марк остановился, повернулся к ней. В его лице не было ни злобы, ни страха, а пустота, где когда-то жила вера.

– Ты знала, что мы встретимся здесь, – сказал он спокойно.

Каталина шагнула ближе.

– Я знала, что всё закончится здесь.

Она прищурилась увидев какой-то предмет в его руках. Он держал её нож – тот, что выпал у неё в день ритуала. Лезвие вертелось между его пальцами, как у опытного фокусника.

– Ты помнишь, где мы встретились в первый раз? – спросил он, не сводя с неё глаз.

– В кофейне.

Уголоки его губ дрогнули.

– Да. Тогда я ловил твой взгляд, а ты даже не посмотрела на меня. – Он усмехнулся – в этой улыбке было что-то фанатичное. – Но впервые мы встретились не там.

Он сделал шаг вперёд – уверенно, выверенно, как актёр, всю жизнь ждавший этой роли.

– Мы с братом были детьми, – заговорил он тихо. – Искали смысл. Люди из приюта при церкви нашли нас. Говорили, что они служат свету, очищают мир от гнили. Мы поверили. Особенно Морт – он был старше, сильнее. Он стал моим примером.

Марк сухо усмехнулся, с горечью.

– Позже мы узнали правду: всё это время мы служили не Богу, а тому, кто жаждет крови. Но нам говорили, что мы избраны, что наши жизни принадлежат ему. Что служение – наша единственная дорога. Мы с Мортом тогда уже понимали: нужно уходить. И всё же каждый шаг казался равносилен предательству.

Он поднял на неё глаза.

– Но когда появилась ты, всё изменилось. Настоятель велел Морту следить за тобой. Сказал, что ты особенная, та кто исцелит души, искалеченные тьмой. Морт решил выполнить этот последний приказ перед тем, как уйти. Но стоило ему увидеть тебя, как он уверовал, что ты предназначена именно ему.

Марк медленно провёл пальцем по лезвию, не чувствуя боли.

– Он следил за тобой днём и ночью. Я видел, как он сходит с ума – тихо, неотвратимо. Он почти не спал, почти не ел, шептал твоё имя так, будто молился. Это была не любовь – чистая одержимость. Однажды ты прошла мимо и не заметила его – и он сорвался. Сказал, что ты «осквернила» его взгляд своим равнодушием. А потом… пришла та зима.

Марк говорил всё тише, с каждым словом из него выходило что-то тяжёлое, накопившееся годами. Ветер прошёл по кладбищу, коснувшись ног. Марк на миг замолчал, вспоминая прошлое.

– Я пошёл за ним. Он твердил, что должен “очистить” тебя. Я не понял, пока не увидел вас на озере. Ты стояла на пирсе, ветер путал твои волосы, и я смотрел на тебя, будто заколдованный. Тогда я понял что чувствовал Морт. Он шёл к тебе медленно, с ножом в руке.

Каталина почувствовала, как кровь похолодела.

– Я хотел вмешаться, – продолжал он почти шёпотом. – Уже шагнул из леса, но не успел. Тогда появился Джон. Он бросился на Морта, началась драка. Я видел, как Джон столкнул тебя в воду – думал, ты утонешь. А потом…

Он сжал нож сильнее. Голос дрогнул.

– Потом я увидел, как Морт падает в озеро. Он бы не утонул, он хорошо плавал. Но я видел, как твои руки тянули его вниз. Как исказилось его лицо в ужасающей агонии, словно руки из ада тянули его на дно.

Он посмотрел на Каталину. В его взгляде не было ни страха, ни обвинения – только неотвратимая правда.

– Я стоял, не дыша, как вкопанный, видел, как Джон вытаскивает тебя. И понял: всё, во что мы верили, – ложь. Не демон нес смерть, а ты, Каталина.

Он шагнул ближе. Их разделяло только дыхание.

– Думаешь, я виню тебя? – прошептал он. – Нет. Я восхищаюсь тобой. Тогда я понял: ты – не святая, а нечто большее. Жрица. Граница между жизнью и смертью. Ты решаешь, кого убить, а кого пощадить.

Нож прокрутился в его руке.

Каталина стояла спокойно. Голос её был ровен.

– И ты решил закончить то, что не успел твой брат?

Марк чуть склонил голову.

– Я решил завершить путь. Он умер за тебя, и ты забрала его душу. А я живу ради тебя. Ради искупления. Ради спасения. Я достоин быть рядом с тобой. Я должен очистить мир от тьмы.

– Очистить? – повторила Каталина тихо. – Ты даже не понимаешь, что значит это слово.

Она не приближалась, но в её взгляде блеснул ледяной, беспощадный свет.

– Ты говоришь о вере, – произнесла она ровно, – но в тебе давно не осталось ничего, кроме зависимости. От культа. От меня. От собственной боли.

Марк дёрнулся, как от удара. Его голос сорвался на хрип, стал низким, с надломом, из которого сочилась ярость.

– Ты не понимаешь, – выплюнул он, каждое слово царапало ему горло. – Ты – причина всего! Всего этого! Моей веры, моей жизни… моего безумия!

Он шагнул ближе, глаза его лихорадочно блестели. – Ты вошла в меня, как яд. Я пытался сопротивляться… но ты разъела меня до костей. Ты – моё помешательство.

В его взгляде мелькнуло безумие.

– Если я уничтожу тебя – демон исчезнет. Все души будут исцелены.

– Глупец, – сорвалась Каталина. – Твой смысл – всего лишь страх перед одиночеством. Ты хочешь верить, что служишь свету, потому что не можешь принять, что служил лжи.

Он схватил её за запястье.

– Я здесь, чтобы выполнить долг. Уничтожить демона. И знаешь, как его уничтожить? – он улыбнулся, безумно, – не клинком в сердце. Нужно убить то, что ему дороже всего. Убить это – и его сердце разорвётся.

Каталина не отпрянула.

– Тогда ты опоздал, Марк. У него нет сердца.

– Ошибаешься, Каталина. Рядом с тобой сердце появится даже у бездушного.

Он зарычал, будто от боли, и лезвие задрожало у её груди.

– Всё могло быть иначе… у нас, – глаза блестели отчаянием. – Но ты предала меня.

– Ты – доказательство того, что любовь без воли превращается в мерзость, – сквозь зубы прошипела Каталина.

Марк застыл. Нож поднялся выше, благоговейно, как жертвенный инструмент, которому он поклонялся больше, чем Богу. На миг он и правда испугался самого себя.

– Я мог бы не делать этого… – хрипло выдохнул он. – Одно слово. Одно, Каталина. Скажи, что я дорог тебе… хоть раз. И я опущу нож.

Её взгляд был равнодушен, как у человека, который уже перешёл грань страха.

– Лучше убей меня, – произнесла она ровно.

Марк моргнул, словно не понял. Потом лицо его исказилось, боль рванулась наружу, смешавшись с яростью. Губы дрогнули, дыхание стало судорожным.

– Даже сейчас холодна, даже перед смертью. Кто ты такая, Каталина? – Он судорожно втянул воздух, и в глазах мелькнула отчаянная мольба. – Но, может быть… я всё же спасаю тебя. – прошептал Марк.

Каталина отступила на шаг. Сердце колотилось в груди, а ветер холодил виски. Марк мягко улыбнулся – бледной, тонкой улыбкой, от которой становилось только страшнее. Под его глазами легли тёмные тени, будто бессонница стала привычкой, а зрачки расширились так, что почти поглотили цвет радужки, превращая взгляд в чернильную бездну.

– Всё закончится быстро, обещаю… – голос его стал нежным, дрожащим от власти, которую он сам себе внушил. – Я освобожу тебя. А потом умру сам.

Он сделал шаг, и в глазах вспыхнуло безумное, священное поклонение.

– Мы всё равно будем вместе, Каталина. Понимаешь? Вместе! Не в этой жизни – так в этой смерти. Ты будешь моей!

Лезвие взметнулось, и тут же звякнуло, отбросив свет. В этот момент мир замер: капли дождя застыли в воздухе, листья на деревьях замерли в паузе. Марк стоял, словно в этот миг его кто-то выключил. Тело замерло, глаза расширились, взгляд стекленел. Потом голова качнулась – медленно, неловко, как у старой тряпичной куклы, если оборвать одну нить. На лице на долю секунды отпечаталось чистое недоумение, нелепое, как у человека, который увидел собственную смерть ещё до того, как понял, что мёртв. И затем оно исказилось болью.

Острая судорога прошла по чертам, перекосила губы, вывернула лицо, превратив его в маску чёрного ужаса. Он упал на колени так тяжело, будто под ним провалился мир. Воздух вырвался из груди с хрипом. А потом тело рухнуло вперёд – глухо, с мокрым шлепком, лицом в холодную траву, пахнущую гнилью и дождём. Рана на голове зияла, словно вся его вера и фанатизм вырвались наружу через этот кровавый разрез.

Каталина стояла, не в силах пошевелиться. Сердце билось в висках так громко, что казалось – вот-вот прорвёт кожу. Мир вокруг стал слишком тихим, слишком пустым.

За телом Марка возвышалась фигура в длинном плаще. Капюшон скрывал лицо, руки блестели свежей кровью, но движения оставались спокойными – будничными, почти ленивыми. Она не подходила, казалось, наоборот, пространство само отступало, уступая ей дорогу.

Каталина ощутила холод, когда фигура подняла голову. Такой холод чувствуют, наверное, мёртвые, когда понимают, что они уже мертвы. Из-под капюшона виднелись только губы изогнутые в тонкую, пугающе знакомую улыбку.

– Ты так и не поняла, кто я? – голос был тихим, но его эхо отдавалось в каждом уголке кладбища.

Капюшон медленно сполз с головы, и перед Каталиной открылось лицо, которое она не могла полностью увидеть сразу. В нём мелькали черты, пугающе известные, этот взгляд пробивался сквозь них, ледяной и одновременно манящий, вызывая странное чувство, которое она не могла назвать. Каталина вздрогнула, сердце сжалось, это чувство было ей болезненно знакомым. В воздухе висела пауза, наполненная ожиданием, словно сама смерть решила показать своё лицо.

Глава 21

Пасмурный свет дня скользнул по скулам знакомого лица, подчеркивая черты: те же, что у Каталины, но будто выжженные чем-то, не способные принадлежать живой душе. В глазах не было ничего: ни тепла, ни света, только глубокая пустота, в которую лучше не смотреть. Каталина застыла. Воздух в лёгких превратился в битое стекло.

– Нет… – её голос дрожал, не веря глазам. – Я похоронила тебя…

Слова сорвались, зацепившись за горло. Оно сжалось болезненным металлическим капканом. Рёбра будто треснули изнутри, а сердце упало вниз и поднялось рывком, так громко, что она слышала собственную кровь.

– Мама… Ты жива? Или это… мираж?

Женщина перед ней была красива – неправдиво, тревожно красива. Красота из тех, что не принадлежат людям. Умеренная, отточенная, ледяная, её словно кто-то создал заново из осколков воспоминаний.

Та же густая чёрная прядь волос, падающая на плечо. Та же мраморная кожа, словно подсвеченная лунным сиянием изнутри. Движения – плавные, слишком точные. Едва заметная улыбка, от которой стало только хуже.

– Я здесь, Каталина, – сказала она тихо. Почти ласково. Как будто между ними не было смерти. – Я жива. И мы наконец встретились.

Каталина почувствовала, что ноги теряют опору. Колени подогнулись. Она осела на землю, её ладони вдавились в холодную грязь. Пальцы скользнули в ещё тёплую кровь Марка. Почувствовав как липкая влага растекается между пальцами. От прикосновения к ней её затошнило.

– Нет… – выдох сорвался на хрип. – Я стояла над могилой. Я видела твой гроб.

Джулия сделала шаг к ней. Едва слышный шорох ткани по траве прошёл по позвоночнику ледяным током.

– Но не то, что лежало внутри, моя милая – ответила она абсолютно спокойно. Даже не моргнув. – Это было необходимо.

Каталина подняла взгляд. Слёзы дрожали на ресницах: слишком лёгкие, чтобы удержаться, и слишком тяжёлые, чтобы упасть.

– Зачем?.. Почему ты это сделала? Я оплакивала тебя. Я вернулась сюда, подвергая опасности друзей, рискуя всем… ради тебя, ради справедливости.

Глаза Джулии вспыхнули холодным, стеклянным светом, как будто внутри неё горел ледяной ад.

– Всё ради тебя, – сказала она тем же тоном, что и Каталина секундой ранее. – Ты – моё величайшее творение. Я не могла оставить тебя недоделанной. Незавершенной.

Слова обрушились на Каталину, ужасно точно.

– Недоделанной?.. – её голос дрогнул. – Я человек. Не вещь.

– Ты была… всего лишь сломанной вещью, – ответила Джулия, без единой эмоции. – Безупречной. Красивой. Но абсолютно любое совершенство мертво, Каталина.

Она приблизилась на полшага.

– А ты – моё совершенство. Я лишь исправляю дефекты. Делаю тебя лучше, чище, прекраснее.

Её взгляд задержался на лице Каталины, оценивая результат.

– Осталось совсем немного до идеала.

Мир качнулся. Каталина почувствовала во рту металлический вкус крови. И мысль, жгучая, прорвалась сквозь хаос: Если все ложь… тогда отец тоже жив…?

– Папа… – выдохнула она.

Джулия вскинула голову, будто её это слегка позабавило.

– Тебя волнует Джеймс? После того как видишь свою мать живой и невредимой? Как то даже обидно – мягкая насмешка выдавала негодование.

– Где он?

– Твой добренький папаша всё так же лежит в могиле, – произнесла она, будто говорила о погоде. – Его сердце не выдержало. Трудно, знаешь ли, пережить правду о собственной семье. Не каждый день узнаёшь, что жена – чудовище, а ребёнок, которого ты растил… ещё хуже.

– Ты убила его? – голос Каталины истончился до шёпота, сделавшись чужим.

Она уже знала ответ. Он вибрировал под черепом, даже если бы Джулия промолчала. Едва заметный наклон головы, проблеск улыбки – этого хватило.

Холод ударил внезапно, вывернул наизнанку. Сразу за ним накатила слепящая, безумная жара.

– Убить оказалось проще простого. О, Каталина, это было даже… приятно. Джеймс обожал своё амаретто: прохладное, сладкое с легкой горчинкой. Забавно, как некоторые всю жизнь любят то, что в итоге их убивает. Подсыпать цианид не составило труда, ровно столько, сколько нужно, я ценю точность. Он взял бокал с моих рук, посмотрел так доверчиво, так до бесконечности глупо… и сделал глоток. Сложнее было не рассмеяться, когда он начал задыхаться. – Джулия прикрыла веки, наслаждаясь вкусом собственных слов. – Боже, этот тонкий запах горького миндаля… я всегда его любила.

Каталина застыла, не в силах вдохнуть.

Мать продолжала, как привычную светскую беседу:

– Но действовать из тени оказалось куда сложнее. Настоящая работа началась позже – жить у всех под носом, в собственном доме, и наблюдать, как никто не замечает меня. Однажды я почти допустила ошибку. Вы только прибыли. Забегая в дом из сада, я поцарапала ногу о ржавую ограду, несколько капель крови остались на дорожке. Твой недалёкий Джон их заметил, но даже не сопоставил очевидное: в таком климате кровь исчезает быстро из-за влажности, а если следы почти свежие – кто-то рядом.

Если бы он только догадался – разнёс бы дом, спустился в подвал и нашёл меня там, в моей тихой норке, где я жила всё это время, пока вы разгуливали наверху, уверенные, что дом принадлежит вам. – Она ухмыльнулась, скользнув взглядом по Каталине.

– Но мне нравится твоя окружённость глупцами. Такое соседство упрощает мне задачи. Возьмем Марка. – Её взгляд опустился на тело. – У него хватило бы ума понять, кто я, он был сообразительным. Но он был так одержим тобой, что забыл думать. Когда понял, что культ нацелился на твою драгоценную персону, впал в панику. И решил «спасти» тебя. Ах, эти влюблённые идиоты.

Она шагнула ближе, и её голос стал почти шёпотом, сладким, как яд:

– Но первой моей жертвой, конечно, был Томас Миллер. Он не знал, что уже на крючке. Не знал, что каждый его шаг я продумывала заранее. Он просто… слетал с катушек. Подбрасывала дровишки, в виде писем с угрозами. Я наблюдала. Как в его голосе начинает дребезжать паника. Как он перестаёт узнавать своё отражение. Как разум, ещё недавно крепкий, рвётся по швам. Это было честной платой. За его отца, который сжёг мою мать. За его собственную маниакальную потребность «исправить» меня. За то, что он не понял простого слова «нет». И вскоре, я нанесла ему визит в Уиттингем… смертельный.

Каталина смотрела на свою мать – на женщину, чьё лицо было ее собственным отражением. Только в матери эти черты были каменными, стерильными. Внутри них пустота, как в давно закрытом погребе. Убийца. Манипулятор. Женщина, которая притворилась мёртвой, чтобы продолжить игру. Каталина осознала: ничего в этой истории не было ошибкой. Всё было следствием выбора. Ее мать стояла перед ней живой, но абсолютно мёртвой.

***

– Я хочу, чтобы мы вместе управляли культом, – сказала Джулия, таким мягким, почти домашним голосом, будто делилась рецептом пирога. – С твоей силой и моим разумом мы станем непобедимы. Мир падёт к нашим ногам. Ну? Ты готова? Мы же семья, Каталина.

– Нет, – ответ прозвучал тихо, но в нём не было ни тени сомнения. – Мы не семья. Я – живая. А ты… нет. Даже если стоишь здесь из плоти и крови.

Лицо Джулии едва заметно дрогнуло. Она подняла брови: легкое, почти скучающее движение.

– Хм. Значит, вот как… Приветствие вышло не таким радушным, как я ожидала. Я ведь предупреждала тебя. Наставляла. Подсказывала. А ты реагируешь так… холодно. – На секунду её улыбка стала шире, опаснее. – Теперь я даже сомневаюсь… любишь ли ты меня – свою маму?

Каталина молчала. Её взгляд был острым, режущим. Джулия раздражённо вздохнула, как будто дочь снова испортила ее планы.

– Что ж. Тогда перейдём к действительно важному. Ты должна мне помочь. – Джулия произнесла это без нажима, лениво, будто речь шла о каком-то пустяке. – А потом можешь делать что хочешь, идёт?… Не советую отказываться.

Она чуть прищурилась, словно вспоминая.

– Моих подопытных мышек вы, конечно быстро утащили, но я не слишком расстроилась. – Легкая, почти светская улыбка. – По дороге я встретила кое-кого другого, намного более ценного.

Пауза тягучая, будто капля крови, стекающая по стеклу.

– Твой очаровательный друг Коэн у меня, такой прекрасный когда без сознания.

Каталина застыла. Внутри что-то резко дёрнулось и замерло. Слишком тихо. Она сжала ладонь так сильно, что ногти пробили кожу, оставив горячие, болезненные линии.

– Ох, милая, зачем же ты портишь свои руки? – Джулия посмотрела на неё с материнской нежностью, от которой хотелось отступить и вымыть кожу до крови.

Она смотрела на Каталину так, как смотрят не матери – а люди, которые любуются искусством.

– Я знаю, кто он. – Голос её стал бархатистым. – И, представь себе… впервые за очень-очень долгие годы я тобой восхищена.

Она медленно шагнула ближе.

– Соблазнить демона… – она протянула слова. – Влюбить его в себя так, что он готов не просто умереть, а сгореть в гневе Божьем, лишь бы быть рядом с тобой. Это, Каталина, достойно моей похвалы.

– Что ты хочешь от него? – голос Каталины сел, стал шершавым.

– Его силу, разумеется. Его власть. – Джулия легко пожала плечами. – А ты идеальный проводник. От него – ко мне.

– Кто я для тебя, мама? – горько спросила Каталина. – Зачем всё это? Я для тебя… всего лишь инструмент?

На мгновение выражение Джулии смягчилось. Но это не было состраданием. Скорее раздражением. Как будто дочь никак не может понять её.

– Ты – моя нежная лилия, – сказала она. – Я спасала тебя всю жизнь. Ты была хрупкая, как стекло. Я боролась за каждый твой день. И как любая примерная дочь ты обязана помогать мне и слушаться.

В памяти Каталины мелькнуло детство – резкое, болезненное.

…

– Не плачь, Каталина. Слёзы делают тебя слабее. Ты хочешь быть слабой?

Маленькая Каталина отрицательно мотает головой – испуганная, послушная, сжимающая кулачки до белых костяшек. Она не понимает, чего от неё хотят. Она просто хочет, чтобы всё закончилось. Мгновение и резкая пощёчина рассекает щёку. Хлопок кожи отдаётся в ушах, удар пришёлся прямо по виску. Глаза наполняются слезами, горячими, стремительными – и сразу же запретными. Мать смотрит сверху вниз – холодно, внимательно, проверяет её на прочность.

Каталина стирает слёзы тыльной стороной ладони. Маленькая. Одинокая. Уже учится быть камнем. Уже учится молчать.

– Вот так. Хорошо. Не показывай боль. Никогда.

…

Настоящее ударило обратно, точно в грудь.

– Почему Лондон? – спросила она прямо. – К чему этот спектакль?

Джулия наиграно закатила глаза, как будто рассказывала что-то забавное.

– Лондон красивее. И Джеймс так хотел приехать к тебе, вот и приехал. И… там было удобнее начать свой план.

– Ты не делаешь ничего просто так, для чего это было нужно?

– Знаешь, меня ужасно раздражала эта девчонка рядом с тобой, как там ее, Аника. – Джулия прищурилась. – Такая хорошая. Такая правильная. Я видела, как ты меняешься рядом с ней. Становишься мягче. А мне это было не нужно.

Каталина хмуро всмотрелась в лицо матери.

– Ты и ее хотела убить?

– Не только, – Джулия улыбнулась. – Я знала, что она поедет за тобой куда угодно. Жертва во имя дружбы – совершеннейшая приманка. Почти библейская. Принести себя в жертву ради подруги… разве это не красиво? Я хотела посмотреть, как она делает выбор. Чтобы ты смотрела.

Джулия подошла ближе. Их глаза встретились – будто зеркало смотрело в зеркало, только в одном отражении теплилась жизнь, а в другом зияла пустота.

– Я сделала то, что должна была, – сказала она тихо. – Теперь очередь за тобой. Ты должна закончить. Ты должна быть благодарна, что не умерла на лужайке церкви. На руках… своего брата.

Каталина похолодела.

– Любой ценой? – спросила она, почти шёпотом.

– Да. – Ни колебания, ни паузы.

– Ты… чудовище.

– Как и ты, милая. Все демоны знают Библию наизусть, но они никогда не станут святыми.

Она наклонилась ближе. – Ты возьмёшь силу демона. Разорвёшь вашу связь. И станешь той, кем должна была быть. Хищником. Моим созданием.

– Если тебе так нужна его сила, – Каталина почти сорвалась на хрип, – ты могла провести ритуал сама.

– Могла, – легко согласилась Джулия. – Но энергия демона убивает любого, кто к ней прикоснётся. Кроме тебя. Ты – единственная, кто не сгорит.

– Ты хочешь, чтобы я… убила его? Забрала силу? И потом… выполняла твои приказы?

– Именно, доченька, – произнесла Джулия.

Как будто речь шла о перестановке мебели, а не о чужой жизни.

– Он – звено между мной и абсолютной властью. Если не сделаешь ты, он сломает тебя. И разрушит мир. А я не позволю этому случиться.

Когда она снова подняла взгляд, Джулия стояла всё так же: неподвижная, уверенная, наблюдающая.

– Пойми, моя дорогая лилия, – начала она мягко, почти певуче, – ты никому не нужна, кроме меня.

Она сделала крошечный шаг вперёд.

– Никто не любит тебя так, как я. Никто не выдержит тебя настоящую. Никто не скажет тебе правду кроме меня. Только я.

Голос её стал мягче – ложная нежность.

– Ты совершила ошибку, привязавшись к демону. Но я не злюсь. Ты просто возьмёшь себя в руки. И станешь той, кем была создана быть. Расчетливой. Холодной. Бесчувственной.

Она любовалась ею.

– Моей идеальной дочерью.

Каталина смотрела на неё – на женщину, чёткие черты которой когда-то казались ей домом. Теперь – только пустота, искусно замаскированная под любовь. И впервые за столько лет поняла: мать никогда не любила её. Никогда! Она была инструментом. Идеей. Проектом, но никогда – дочерью. Самый близкий человек оказался тем, кто разбил ей сердце ещё до того, как она узнала, что оно у неё есть.

***

Склеп встретил их холодом. Воздух здесь стоял мёртвым, а каменные стены дышали смертью. В центре, на гладком каменном саркофаге, лежал Коэн. Без движения. Лицо похожее на белый мрамор. Ни дыхания, ни тени жизни. Каталина шагнула ближе, не веря своим глазам.

– Он… жив?

– Если это можно назвать жизнью, – ровно произнесла Джулия, – то да. Его оболочка на грани, но смерть – всего лишь пауза.

Каталина провела ладонью по камню, рядом с рукой Коэна. Склеп тихо застонал, или ей показалось. Вокруг шеи, запястий и лодыжек Коэна блестели тонкие серебряные цепи с вкраплениями чёрного обсидиана. Нити, удерживающие тьму внутри.

– Знаешь, как создавался наш культ? – начала Джулия, не глядя на Каталину. – Люди приняли своё божество, потому что Бог их оставил. А когда Бог забывает, Дьявол вспоминает. – Она кивнула в сторону Коэна. – Он пришёл в облике человека и дал им то, чего они жаждали: силу, ответы, иллюзию защиты. Они приносили ему кровь, веру, страх – все что он так любит. Их колени знали холод каменного пола лучше, чем тепло собственного дома.

Каталина слушала слова, но слышала лишь сердце, стучавшее всё громче, смотря на неподвижное тело того кто стал слишком дорог для неё.

– Но демоны… как и люди… ненасытны, – продолжала Джулия. – Им мало поклонения. Им нужно чувствовать кровь, разрушение, власть. Они обещают правду, а затем меняют правила. Их нельзя держать на цепи. Их можно только уничтожить.

Она хищно улыбнулась – почти лениво.

– Поэтому кто-то должен взять власть в свои руки. И прекратить жертвоприношения. Люди должны поклоняться тому, кто ведёт их, а не ломает. Во имя будущего. Во имя порядка.

– И ты хочешь, чтобы отныне люди поклонялись тебе? – тихо спросила Каталина.

– А кому же ещё? – Джулия повернулась. – Даже если ты заберёшь силу демона, ты ещё не готова править. Ты слишком молода, слишком наивна. Но когда-нибудь – возможно.

Она снова посмотрела на Коэна.

– Я дала людям свободу. Я закрыла двери хаосу. Я вырезала слабые звенья.

Лёгкость её голоса царапнула Каталину изнутри.

– Ты можешь помочь мне спасти город, – продолжила Джулия. – Ты можешь быть сильной. Независимой. И перестать цепляться за мужчин вроде него. Если он очнётся до ритуала… покоя не будет. Город падёт. И запомни: первой он убьёт именно тебя.

Каталина коснулась пальцами холодных волос Коэна. Лёгкое движение. Но Джулия уловила его мгновенно.

– Ты привязалась к нему – голос матери резко стал острым, как стекло. – Это слабость!

– Он был рядом со мной чаще, чем ты, – не раздумывая ответила Каталина.

Рывок, и пальцы Джулии сомкнулись на её запястьях. Холодная сила, железная, словно сама сталь.

– Ты не должна чувствовать! – выкрикнула она. – Слёзы, привязанности – всё это делает тебя слабой. Ты забыла, чему я тебя учила?!

Каталина встретила взгляд матери холодно. На лице мёртвая маска безразличия, как в детстве. Но внутри всё работало: логические цепочки, расчёты, стратегия. Нужно освободить Коэна. Отвлечь мать.

Джулия медленно отпустила её.

– Так лучше, – сказала она. – Держи лицо, моя девочка!

Каталина уже собиралась ответить, когда воздух у входа дрогнул. В проёме возник высокий, неподвижный силует Габриэля. Он шагнул внутрь почти неслышно, но движение было звериным, точным, хищным. Джулия не успела обернуться полностью. В мгновение он оказался рядом одним рывком, как вспышка. Ладонь на затылке, другая – на подбородке. Хруст шеи разрезал тишину склепа. Тело Джулии обмякло и рухнуло на каменный пол. Каталина застыла.

Габриэль поднял спокойный взгляд – спокойствие того, кто видел смерть сотни раз и уже не способен считать её чем-то отталкивающим.

– Она мертва?

– Не совсем, – тихо произнес он. – Твоя мать не так проста. Это лишь задержит её. Не более.

Он посмотрел на Коэна, неподвижного на саркофаге.

– У нас есть несколько минут, – сказал он. – После она придёт в себя. Я свяжу её. А ты помоги мне, сними цепи. Они удерживают его во тьме.

Каталина опустилась рядом с Коэном. Сознание всё ещё цеплялось за невозможность происходящего – как мать могла выжить после сломанной шеи? – но руки уже работали, будто отделённые от мысли.

Тонкие серебряные нити холодили пальцы. Она сняла первую, затем вторую – почти машинально – но чем ближе подбиралась к горлу, тем сильнее дрожали руки. Серебро будто сопротивлялось: тонкая жила света, врезанная в кожу. Каталина задержала дыхание, осторожно подцепила её ногтем и медленно, бережно, оттянула. Последняя нить. Она чувствовала, как тьма вокруг него шевельнулась.

Коэн резко вдохнул – глубоко, шумно, как вынырнувший из воды. Голова вскинулась, и в следующую секунду его глаза вспыхнули – ледяной, беспощадной яростью. Взгляд зверя, который возвращается в тело и не понимает, кто враг. Каталина застыла. В памяти всплыл голос матери, тихий, как заноза под кожей: «запомни: первой он убьёт именно тебя..» Он действительно мог. Сейчас – особенно.

Коэн, чувствуя угрозу даже в воздухе, напрягся всем телом. Его рука дёрнулась – готовая сорваться, ударить, разорвать. Каталина знала этот взгляд. Он не узнавал никого. Существовал только инстинкт.

И всё же она рискнула. Она легко коснулась его руки, почти невесомо. Не чтобы остановить. Просто чтобы напомнить.

– Коэн… – прошептала она едва слышно.

Он резко повернул голову. Злоба была в нём ярким, жадным огнём. Он смотрел на неё так, будто пытался решить, кем она была: угрозой или спасением. Но когда их взгляды сцепились, в его глазах что-то дрогнуло. Ярость не ушла – она просто… изменила направление. Словно он вспомнил. Или узнал её по запаху, по глазам, по той тьме, которая всегда тянулась к ней. Он рванулся. В одно мгновение. Схватил её за талию, притянул так резко, что у неё перехватило дыхание. Его руки были горячими, сильными – почти до боли, боялся, что она исчезнет, если ослабит хватку хоть на миг. Каталина успела вдохнуть его запах – холод, туман, что-то металлическое, и под всем этим – его собственный.

– Ты… здесь, – выдохнул он, почти с отчаянием.

Её пальцы сами нашли его лицо – острые скулы, напряжённая линия челюсти. Он закрыл глаза на одно короткое, болезненное мгновение. А затем поцеловал её. Жадно. Глубоко. Он слишком долго провёл во тьме и нашёл свой единственный свет. В этом поцелуе не было нежности, только страсть, голод, возвращение к жизни. Он проверял, что она настоящая, живая, принадлежит этому миру, а не тому, где он был. И Каталина ответила так же, со всей той тьмой, которая всегда жила под её кожей.

Глава 22

Сухой, нарочито громкий кашель разрезал воздух. Каталина отпрянула первой, дыхание всё ещё сбивалось. Коэн замер на мгновение, не сразу признавая чужое присутствие, затем медленно повернул голову. Габриэль стоял в двух шагах, скрестив руки, с выражением человека, который внезапно оказался свидетелем чего-то личного. Он слегка поднял брови.

– Может, отложите приветствия? – произнёс он, выдавливая слова через силу. – Хоть кто-то сегодня получил поцелуй, а не сломанную шею.

Коэн плавно поднялся. Габриэль, переживший слишком много гибелей и свою в том числе, едва заметно отступил. В его глазах вспыхнули две эмоции: осторожность, и… почтение, которое он ненавидел в себе.

– Спасибо, – тихо произнёс Коэн. Голос был странно ровным. – За то, что помог ей.

Габриэль скривил губы в болезненной усмешке:

– Всегда рад прислужить. Вечность длинная, чем-то надо себя развлекать.

– Я подумаю над твоим проклятием, – сказал демон, почти равнодушно.

Габриэль сглотнул злость:

– Ну конечно. Подумайте. Мне некуда спешить – у меня впереди… много времени.

Его голос дрогнул, слишком живой для того, кто не может умереть.

Но Коэн уже отвернулся, его внимание полностью сосредоточилось на Каталине. Она стояла неподвижно, но пальцы рук едва дрожали, почти незаметно. Кровь ещё горячими вспышками стучала в висках.

– Я пытался исправить всё, что допустил. Всё, что касается меня…тебя … твоей семьи… Всё связано куда глубже, чем ты можешь представить.

Он тянул, подбирая слова.

– Но теперь… – продолжил он, – теперь пора рассказать тебе правду. Всю. Даже если… после этого ты проклянешь меня и не захочешь видеть.

– Говори, – тихо произнесла она.

В голосе Коэна появилась тяжесть, от которой в склепе похолодало. Он бросил короткий взгляд на Джулию – та уже приходила в себя, медленно моргая, ярость проступала в её взгляде.

– Твоя мать… – начал он медленно, – не умрет так просто. Потому что давно перестала быть человеком.

Каталина неосознанно шагнула назад. Она смотрела на мать: связанную, растрёпанную. Габриэль стоял в стороне, но внимал каждому слову.

– Задолго до твоего рождения, лет четыреста назад, она призвала меня сама. Амбициозная, гордая, голодная до силы. Желавшая вечной жизни, власти и поклонения. И, конечно… – взгляд скользнул по лицу Джулии – …вечной молодости.

– Я предложил ей сделку. Всё, что она жаждала в обмен на её душу и на невозможность иметь детей. Она согласилась мгновенно, без тени сомнения. Веками она правила городом и культом. Люди гибли и исчезали по одному её желанию. Целые династии приходили и уходили, а она оставалась. Твоя мать стала моим голосом. Моим оружием на земле. Моим праведным судом.

Каталина смотрела на Джулию с ужасом, который уже не прятался. Перед ней сидела не женщина, не просто убийца, а чудовище, жившее столетиями.

Коэн продолжал:

– А потом… спустя четыреста лет, когда мир уже не помнил её настоящего имени, в Гриндлтон приехал молодой священник по имени Уильям.

Габриэль бросил быстрый взгляд на Джулию. Она тоже слушала, сжатая в напряжении, глядя на демона исподлобья.

– Уильям был красив, чист… настолько живой для неё, что она влюбилась. Настолько, насколько способно сердце, которое давно уже не бьётся. Она хотела его. Хотела его любви. Тогда она пожелала невозможного: ребёнка от него. Того, кто принёс бы ей чувство принадлежности. Кто сделал бы её не единственной в вечности.

Коэн сделал медленный шаг к саркофагу.

– Она призвала меня снова. Молила. Просила. Предлагала вторично продать душу.

Слово «молила» резало слух, обнажая отчаяние, которое трудно было связать с Джулией.

– Но души у неё давно уже не было, и я напомнил ей об этом.

Джулия задышала часто и злым хрипом, она ненавидела каждую секунду этой истории.

– Тогда она предложила иное, – голос Коэна стал ниже. – То, чего ещё не существовало – душу ребёнка, которого ещё не было.

Каталина глядела в пол, иначе потеряла бы равновесие. В ушах зазвенело.

– Твоя мать продала невинную душу, – произнёс Коэн медленно, чтобы оно дошло прямо до её сердца. – Из-за своей прихоти, обрекла дитя на вечные страдания.

Что-то треснуло внутри Каталины. Тихо, но окончательно. Тело сжалось, а мысли превратились в лед. Габриэль отступил к стене, почувствовав тот же холод, ту же боль. Коэн наклонился чуть ближе, ровно настолько, чтобы его голос был слышен только ей:

– Я согласился. Сделка была заключена. Она получила то, чего хотела так долго… родила девочку.

Он на миг замолчал.

– Тебя, Каталина.

В склепе воцарилась тишина. Её взгляд медленно поднялся. Голова пульсировала от крови. Дыхание застряло в груди, она не понимала, как дышать, или больше не хотела. Каждая клетка тела дрожала. Родная мать продала её ещё до того, как она появилась на свет. Продала её душу – за жизнь, которую Каталина даже не просила. Слёзы жгли глаза, но не падали.

– Теперь ты знаешь, – тихо сказал он. – С самого рождения твоя душа принадлежала мне. Ты родилась с редким, невозможным для жизни заболеванием. И должна была умереть ещё в роддоме. Ребенок без души – как открытая конфета: их сразу пожирает мир. Но я держал тебя на этой стороне, подпирал жизнь. Я мог только поддерживать – но не исцелить.

Ребёнок без души рос – пустой и равнодушный. Джулия же смотрела на свою дочь с гордостью: такая тихая, такая собранная, всегда с безупречно прямой спиной и стеклянными глазами, в которых не дрогнет ни один ненужный огонёк. Маленькая копия её самой, только лучше: холоднее, идеальнее, чище.

Каталина не понимала, чего от неё ждут, просто делала то, что могла: находила существ меньше себя, ловила, приносила домой, и запирала в банки. Сотни прозрачных сосудов выстраивались вдоль стен зимнего сада: насекомые, ящерицы, бабочки с хрупкими крыльями, даже несколько маленьких птиц, чьи взмахи давно стали бессильными. Они были её трофеями. Её отражением: живыми, но лишёнными свободы так же, как она была лишена души. Она приходила к ним каждый день, долго сидела, разглядывая, как бьются крылья о стекло, как дрожащие лапки замирают на дне сосудов.

Она не испытывала ничего, лишь пустоту и странное… сходство. Воспоминания тихо унесли её в детство, она вспоминала себя.

– Я шла по улице, не замечая людей. Они проходили мимо, смеялись, толкались – всё это лишь шум, который касался меня только поверхностно. Я слышу слова, вижу движения, но не понимаю их значимости. Они как картинки в книге, которые можно перелистывать, не задумываясь о смысле.

В школе было то же самое. Коридоры наполнены смехом. Учителя говорили, дети шептались, кто-то плакал, кто-то радовался. Я была среди них, но не из них. Я делала то, что от меня ожидали: брала книгу, отвечала на вопросы, улыбалась по шаблону. Всё получалось идеально, всё было выверено. Никто никогда не замечал, что внутри меня так холодно и пусто.

Иногда я останавливалась и смотрела на других детей. Они падали, обижались, кричали и я видела в этом только кукол. Я могла повторить нужные движения, выдать верную реакцию, но внутри не появлялось ничего.

Порой мне хотелось дотронуться до кого-то. Ладонь встречала чужую ладонь, и тогда глубоко внутри что‑то едва заметно дёргалось. Это было странно и пугающе. Я никогда раньше не ощущала подобного. Моё сердце не болело, не радовалось, не тосковало – оно просто существовало. И это маленькое «дёрнулось» всегда казалось чужим.

Я шла дальше по улице и замечала бабочку на высокой траве. Она взмахивала крыльями, но я не чувствовала ни восхищения, ни жалости. Только холодное любопытство: как она устроена, как двигаются крылья, какой у них рисунок. Никто не видел, что в мире не было ничего живого для меня, кроме того, что я сама решила удержать или оживить.

И в этом городе, среди людей, звуков и цветов, я была лишь наблюдателем. Внутри меня простиралась глухая пустота…

Однажды утром всё изменилось. Она просто проснулась с мыслью, что эти существа больше не могут жить ради неё. Или ради кого-то другого. Каталина спустилась в зимний сад чтобы открыть первую крышку. Затем вторую. Потом третью. И банки заскрипели – первый звук их свободы.

Когда Джеймс увидел это, он замер, а потом медленно улыбнулся. Улыбка в нём, была давно забытая.

– Каталина… ты… ты их отпускаешь?

Она кивнула, наблюдая, как бабочки поднимают хрупкие крылья к свету, а ящерицы молниями скользят к щели в стене.

– Убегайте, – сказала девочка тихо, почти шёпотом. – Ваши души не должны принадлежать мне.

Бабочка села ей на палец. Лапки холодом жгли кожу, но она не отдёрнула руку. – Мои объятия… не согреют вас, я сама всегда мёрзну внутри.

И она улыбнулась – по-настоящему. Смех вырвался сам, лёгкий и звонкий, как у детей, которым просто хорошо от света и свободы вокруг.

Джеймс стоял неподвижно, со слезами на глазах, и впервые в жизни почувствовал надежду: в его дочери пробуждается человек.

Но на лестнице стояла Джулия.

Её пальцы судорожно сжимали перила. Она наблюдала, как последняя бабочка, криво шевеля крыльями, вылетает в открытое окно – и вместе с ней рушится всё, что она так тщательно строила.

Её гладкая, бездушная девочка… её идеальное продолжение…

– Что ты наделала… – прошипела Джулия. Голос дрожал от ярости и от страха.

Каталина подняла на неё глаза, больше не пустые. В них загорелся странный, тихий свет, едва заметный, но настоящий. Она уже не была той девочкой, которую мать пыталась вылепить. Она была собой.

***

Каталина смотрела в ледяную стену склепа и видела пропасть, в которую рушилось всё, за что она цеплялась. Обида. Недоверие. Старый, давно заглушенный страх, который она привыкла давить в себе до немоты. Сейчас он поднялся, как живой, и укусил. Она медленно повернулась к Джулии.

– Так легко продала мою душу? Зная, какой я буду? Ты ведь не хотела дочь. Тебе нужен был инструмент.

По лицу Джулии прошла тонкая, мёртвая улыбка. Та самая, с которой она когда-то гладила Каталину по голове. Тогда от неё теплело. Теперь – морозило.

– Ты сама всё знаешь, – лениво произнесла она. – Дочь – это дорогое удовольствие. А инструмент… если ломается, то его можно подлатать, и использовать дальше.

Габриэль шагнул вперёд, чтобы встать между ними. Джулия скользнула по нему взглядом, пригвоздив к месту. Потом снова повернулась к дочери.

– Я устала жить в тени. Устала выполнять приказы демона. Ты думаешь, твоя связь – пытка? Представь меня. Века, Каталина! Века на поводке! И рядом – сила. Огромная, манящая, но недоступная.

– Ты хотела свободы?

– Свободы? – Джулия хрипло рассмеялась. – Свобода – игрушка для наивных. Я хотела власти. Культ должен быть моим. Не его. Моим!

Пальцы дёрнулись – резкое, нервное движение, контрастирующее с её ровным, пустым лицом.

– Чтобы забрать его силу, нужно пройти через тебя, – произнесла она тем же спокойным холодным голосом. – Поэтому я провела ритуал, временно убрав твою болезнь, но из-за тебя не доведя его до конца. Теперь мигрень может вернуться в любую минуту – сильнее, чем прежде.

Она смотрела на Каталину так, словно проверяла качество материала.

– Твоё тело – правильное. Подходящее. Пустое и выдержанное. Он привязан к тебе, как пес на цепи и это делает тебя единственным сосудом, который способен выдержать его силу.

Она чуть выдохнула, подводя итог.

– Времени нет. Если медлить, всё рухнет. И твоё тело просто не выдержит того, ради чего ты вообще существуешь. Ты выбрала слабость – чувства, эмоции. Всё, что делает человека ненадёжным. Ты должна быть холодной, прогнозируемой, полезной, но стала… мягкой. А мягкое всегда давят. Мягким пользуются. Мягких всегда убирают.

Она приблизилась, и её шёпот стал почти осязаемым.

– Ты моя ошибка, Каталина… Но я её исправлю.

Джулия резко рванулась вперёд. Чистая, голая агрессия. Её пальцы превратились в кривые, звериные когти. Один удар и по щеке Габриэля побежали четыре багровые борозды. Он взвыл, поднял руку, но она уже заносила вторую. Каталина бросилась вперёд, но не успела. Коэн оказался между ними мгновенно, так быстро, что движение невозможно было отследить. Он резко перехватил её руку, остановив удар. Джулия вцепилась ему в ладонь, раздирая кожу ногтями. На ней остались лишь бледные, исчезающие в ту же секунду следы. Как будто она царапала тень. Коэн даже не повернул головы.

– Отпусти! – зашипела она. Голос стал низким и животным.– Я продала свою душу! Ты не можешь меня убить! Мне нужна Каталина – целая! Живая!

Пальцы Коэна легли ей на ключицу. Он сжал. Глухой хруст. Джулия затихла – не смирилась, а признала очевидное: он сильнее, намного. Коэн поднял глаза на Каталину. Взгляд был коротким, но в нём читалось всё: предупреждение, требование, и что-то живое, что давно пряталось в глубине.

Он развернулся, удерживая Джулию одной рукой, точно она ничего не весила, и уверенно пошёл к выходу. Так идут те, кто уже принял последнее решение.

Снаружи воздух был сырой, пах плесенью и землёй. Впереди виднелось озеро. Его поверхность была неподвижной, а тишина вокруг него сгущалась. Джулия дёргалась, выискивая хоть какую-то поддержку взглядом. Коэн смотрел вперёд – туда, где всё должно было закончиться.

– Пора покончить с этим, – сказал он тихо, без эмоций.

И Каталина поняла: он говорил не только о Джулии, о культе,о ритуале. Он говорил обо всём, что держало их в этом месте, в этой тьме. И о том, что он собирался оборвать, даже если придётся самому за это расплачиваться.

***

Внезапный, рваный крик Джулии разорвал воздух как сигнал к действию. Из-за деревьев выскочили культисты. Их было много. Они двигались быстро и слаженно, как один организм. На их руках блеснули серебряные нити с обсидиановыми узлами тонкие, но такие опасные.

Они нападали со спины, по несколько человек. Нити вспыхнули, едва коснувшись Габриэля и Коэна. В следующую секунду серебро сомкнулось на их запястьях и горле. Кожа вспухла почти сразу. Запах горелого мяса ударил в нос. Габриэль согнулся пополам и упал на колени. Пальцы впились в землю, а ногти скребли влажный мох. Он стиснул зубы так сильно, что по губам потекла тонкая струйка крови. Тело его дёргалось в судорогах, каждое движение только глубже вгоняло обсидиан в раны. Вены на шее вздулись, лицо побледнело до серого цвета. Он пытался разорвать нити руками, но пальцы обжигались, как от раскалённого металла.

Коэн держался на ногах. Но каждая секунда в цепях давила на него. Он выпрямился, ступил вперёд и сразу качнулся, почти падая. Земля потянула его вниз, к себе. Серебро продолжало жечь, прожигая путь до кости. Сила уходила стремительно, с каждым вдохом, с каждым ударом сердца. И всё равно он тянулся вперёд. Сквозь боль. Против неё.

Вены на его руках темнели, а мышцы дрожали. Дыхание стало резким, неглубоким. Он пытался сорвать нити, мышцы рвались, кожа трескалась, но обсидиановые узлы не поддавались. Они пульсировали тусклым чёрным светом, подстраиваясь под каждое его движение, забирая ещё больше.

Вырвавшись, Джулия, сияя почти детской радостью, уже разжигала ритуальный костёр. Пламя поднималось выше её лица, отражаясь в широко открытых глазах, которые даже не моргали.

– Ещё минута, – нетерпеливо завопила она. – И всё встанет на своё место.

Её голос предвкушал долгожданный финал. Каталину словно не замечали. Она была нужна ровно в один момент, в момент ритуала, и до него никто не собирался тратить на неё силы.

Но она видела всё – гухие удары Габриэля о землю, когда очередная судорога выворачивала его тело. Как Коэн, задыхаясь, снова делал шаг вперёд, как нити на их запястьях светились всё ярче, насыщаясь чужой силой.

Шум, крики, шёпоты – всё смешивалось в один давящий фон, город сам задыхался вместе с ней. Сквозь него Каталина слышала только собственный пульс, и понимала: ещё одна секунда и мир окончательно падёт под властью её матери. Ещё две – и ритуал начнётся. Ещё три – и всё, что она любила, всё, что начинала чувствовать, исчезнет в этом свете, похожем на смерть.

Мгновение, и Каталина ощутила, как внутри неё возвращается болезнь. Каждая клетка, каждый нерв кричали о ней, а тело раскалывалось изнутри. Сердце билось неровно, лёгкие горели, а дыхание становилось сбивчивым. Её кожа покрылась холодным потом. Она знала, смерть уже ждет ее.

Эта мысль была простая и ясная – она умирает. И она приняла её без сопротивления. В висках снова пришла уже забытая боль мигрени, она согнулась надвое.

– Быстрее! – прокричала Джулия, приказывая культистам. – Пока она жива, нужно успеть, болезнь сжирает её!

Каталина подняла руку. В ладони вспыхнул нож – тот самый, который она успела нащупать в густой крови Марка. Лезвие дрожало в её пальцах, но взгляд оставался неподвижным и холодным, как гладь озера. Болезнь прожигала её грудь, обрушивалась на голову острыми, рвущимися изнутри ударами. Казалось, сердце вот-вот остановится.

Коэн почувствовал её раньше, чем увидел, тело пронзило тонкой, болезненной нитью. Их взгляды встретились. В его глазах боль, рвущая живое. В её – тишина и предчувствие гибели.

– Не надо… – прошептал он губами, моля вглядом не делать этого.

Каталина качнула головой. Едва слышно, через боль, произнесла:

– Прости…

Вся её жизнь стянулась в одно единственное мгновение. Она резко опустила нож. Лезвие вошло в живот, и мир треснул. Боль разорвала её изнутри. Лёгкие сжались, каждый вдох стал пыткой, каждый удар сердца – медленной, рвущей агонией. Она ощущала, как тело сдаётся, как что-то ломается: в ней, в мире, в нём.

Крик Коэна разорвал пространство. Не звук, а живой разлом, от которого содрогнулся воздух. Он рванулся к ней из последних сил, разрывая серебряные нити, что удерживали его. Они прожигали кожу до кости, впиваясь всё глубже, но это не могло удержать его. Плоть трескалась, дымилась, но он продолжал идти слепо, отчаянно.

Культисты по очереди падали с переломанными шеями, с разорванными сердцами, он не щадил никого, убивал слепо всех кто стоял на его пути. Обсидиан разлетался по траве чёрными слезами. Ярость Коэна не была пламенем. Она была бурей – древней, страшной, лишённой формы и пощады. Бурей, сметающей всё на своём пути, лишь бы добраться до неё. А Каталина, упав на землю, уже почти не чувствовала тела. Только тепло уходящей жизни. И того, кто рвался к ней через боль и страдания.

Джулия повернув голову взглянула на тело Каталины не с материнской болью, а с холодной разочарованностью. «Снова подвела.» Не дочь умирала – умирал ключ. Её последняя надежда. Её власть. Всё, ради чего она жила веками. Мир вокруг неё рухнул в панике.

Коэн убивал всех одного за другим, как тряпичных кукол. У Джулии перехватило дыхание. Она отпрянула и бросилась в лес, цепляясь за корни и влажную землю. Ей на миг показалось, стоит только успеть спрятаться за стволами, и она исчезнет, растворится, и он её не найдёт. Она, кто столько веков пыталась подчинить тьму, поверила, что сможет убежать от неё. Коэн настиг её в один шаг. Холодные пальцы сомкнулись на горле, оторвав её от земли. Воздух вырвался из лёгких, мир потемнел. Пальцы Джулии дрожали, царапали его руки, искали опору, спасение – чего-то, что для неё давно уже не существовало. В её глазах впервые появился настоящий ужас. Тот, что посещает только тех, кто всегда считал себя выше смерти.

– Ты хотела власти… – его голос был ледяным. – Забери обратно свою прогнившую душу! Владей ею! Чувствуй её! И гори вместе со всем, что построила.

Он видел её насквозь: каждую ложь, каждую жертву, каждую кость, на которой строилась ее вера.

– Культа больше нет. Мне он не нужен. Как и ты.

– Нет! – сорвалось с её давящих связок. – Только не это! Ты не можешь! Пощади!

– Я могу.

И он отбросил её на землю, как сломанную вещь, отступив на шаг. Джулия упала, выгнувшись дугой. Из её рта вырвался не человеческий рваный хрип. По коже поползли чёрные мучительные прожилки. Они дрожали, расходились тонкими, отравленными ветвями, пожирая плоть изнутри. Глаза мутнели, закатывались. Пальцы выгибались и ломались. Она чувствовала, как что-то тянет вглубь, разрывает болью.

Она захрипела, пытаясь схватиться за землю, но не могла выцарапать себе путь назад. Земля под её ногтями крошилась в пыль. И всё же, даже умирая, даже когда смерть ползла по ней чёрными корнями – она не знала раскаяния.

Её губы дёрнулись в последней судороге, и всё, что внутри неё было человеческого, дрогнуло лишь на мгновение.

– Жаль… – прохрипела она, не узнавая собственного голоса. – её.

Это было её последнее слово. Кому оно принадлежало – ей самой или Каталине – уже никто никогда не узнает. Прожилки сомкнули её сердце, и оно остановилось. Джулия затихла, выгнувшись в последней вспышке боли, в последнем беззвучном крике. И в тот миг, когда жизнь покинула её, тьма, которой она служила, забрала своё: из тела Джулии рванул горячий, сухой свет – не божественный, а пугающий, смертельный. Она сгорела изнутри, сгорая в собственных грехах, в копоти своей чёрной души. Пламя было тихим и беззвучным. В нём не было красоты – только расплата.

В мгновение от неё осталось лишь пепелище, тонкая серая кучка праха, которую даже ветер не стал касаться. Смерть пришла к ней без пощады. И по заслугам.

Каталина уже видела всё в мутной пелене. Кровь залила глаза, превращая мир в красное дрожащее пятно, но она чувствовала каждый его рывок, каждое напряжение его мышц. Чувствовала, как его энергия пробивается сквозь цепи, как он рвётся к ней, чтобы успеть.

Её тело дрожало.

Боль от болезни, и от раны накрыла новой волной. Каталина понимала: она почти умерла. Ещё одно мгновение – и шаг в пустоту станет последним.

Коэн опустился рядом, осторожно подхватывая её. Его глаза были полны страха, боли, отчаянного бессилия. Он смотрел так, будто мог взглядом удержать её жизнь, удержать её здесь, в мире.

– Открой глаза… Каталина… – его голос срывался, ломался. – Пожалуйста… слышишь?.. Я… прошу…

Она едва шевельнула рукой. Окровавленные пальцы коснулись его щеки. Он замер, прижимая её ладонь к себе, но его сила не могла вернуть ей пульс.

И в этот миг, впервые за всё своё существование, он почувствовал настоящий страх. Холод от её тела был холодом утраты. И Коэн, не как демон, а как человек, с разбитой душой, обратился к Богу.

– Господи… – голос Коэна сорвался. – Ты слышишь меня. Я знаю, видишь всё во мне… всю грязь, весь мрак.

Он втянул воздух, который обжигал грудь.

– Но я прошу… не ради себя. Ради неё. Возьми меня вместо неё. Забери, сожги, сотри – всё, что хочешь.

Он наклонился к Каталине ближе, пытаясь вернуть её дыхание собственным.

– Пусть она живёт. Она не должна умирать за чужие грехи. За мои грехи. Я отрекаюсь от всего, что имею. От силы, от свободы, от себя самого. Сделай меня рабом своим. Цепью, прахом под волей Твоей. Я приму любую участь и любое наказание… только оставь её.

Он задыхался, и каждое слово давалось через разрыв.

– Я больше не попрошу света… не попрошу милости. Мне ничего не нужно. Только её жизнь.

Он прижал Каталину крепче, боясь, что смерть похитит её прямо из рук.

– Забери меня! – его голос сломался. – Поставь печать на моей душе, уничтожь, я приму волю твою.

Он закрыл глаза, почти падая ей на плечо.

– Только не забирай её. Прошу… не забирай…

Его лоб коснулся её холодной кожи.

Каталина на мгновение прорвалась сквозь кровь, затягивающую её зрение. Мир расползался, но одно она увидела ясно, она лежала в его руках. В объятиях Коэна. Он держал её так осторожно, так нежно, боясь сломать. Большой палец медленно стёр кровь с её лица.

– Смотри на меня… – прошептал он.

Её ресницы дрогнули. Узкая, едва живая полоска света между веками позволила ей снова увидеть его лицо искажённое болью, отчаянием и любовью.

Он наклонился ближе, прижимая лоб к её виску. Его дыхание обжигало кожу, как последний тёплый след от солнца.

– Ничто не удержит тебя от меня. Ни время… Ни смерть…

Его губы мягко коснулись её лба, прощально, бережно. И в тот же миг его тело обмякло. Рука, державшая её щёку, соскользнула. Он рухнул рядом, словно Бог ждал идеального мгновения, чтобы отключить его.

Сильнейший. Неразрушимый. Демон тьмы, страхов и пороков – мертв.

Её сердце сжалось. Боль пронзила её – тот, кого она любила больше всех, отдал за неё всё. Даже то, что принадлежало только ему – свою жизнь.

Боль внутри стала иной: не физической, рвущей грудь и живот, а душевной, как будто стая голодных псов терзала её сердце изнутри. Его сила. Его любовь. Стали ценой её жизни.

Пальцы Каталины едва заметно дрогнули. Она коснулась его безжизненного лица, того, что секунду назад говорило ей слова, на которые никто другой не был способен.

Она позволила себе последний вдох. Потом тело налилось тяжестью, как камень. Веки сомкнулись сами, без её воли, и боль медленно затопила сознание, утягивая в тишину, в которой не осталось ничего живого.

Глава 23

Каталина медленно открыла глаза, боясь что свет обожжёт их. Потолок плыл белым пятном. Кислородные трубки скользили по щеке, вызывая тошнотворно-приятное щекотание. Горло пересохло, она не могла ни сглотнуть, ни позвать.

Едва она пошевелилась, дверь распахнулась, и медсестра почти бегом подскочила к кровати.

– Тихо-тихо, – произнесла она мягко, но с явным облегчением. – Не делайте резких движений. Вы приходите в себя.

Каталина попыталась вдохнуть глубже, но получилось лишь сиплое дрожание воздуха.

– Где… Коэн… – прошептала она.

– Коэн? Я не знаю о ком вы спрашиваете… Там, где вас нашли, никого не было. – Она мягко улыбнулась, почти жалостливо. – Это настоящее чудо, что вы выжили.

Каталина закрыла глаза – не от боли, а от пустоты, вновь захлестнувшей её.

– Что со мной? – спросила она, медленно поворачивая голову.

– Вы в Гриндлтоне, в клинике. Постарайтесь не волноваться. – Медсестра поправила датчики на её руке. – Вы были в коме ровно год.

Мгновение тишины.

– Значит… снова зима, – равнодушно произнесла Каталина, без удивления.

Медсестра на секунду рестерялась, но быстро вернула себе привычную маску доброжелательности и вновь защебетала о лечении и анализах, её голос растворялся в палате, становясь далёким и ненужным. Каталина не слушала. Она чувствовала собственное тело слабое и чужое, как будто вернули его, против чей-то воли. Время, которое понадобилось, чтобы прийти в себя, тянулось мучительно долго.

Медсестра вручила ей забытое тёплое пальто, и пожелала скорейшего восстановления. Каталина накинула его на плечи и вышла на мороз. Двери больницы закрылись за спиной тихим щелчком, похожим на финальную точку.

Снег забивал дорогу мягкими хлопьями. Каталина шагала медленно, но уверенно, и каждый шаг возвращал ей частицу того, что у неё забрали. Гриндлтон… был другим. За то время, пока она лежала в коме, город освободился от невидимых цепей, которые тянули его к земле. Воздух был чище, свет мягче, а тишина перестала давить. Культа больше не было, была свобода.

В окнах домов теперь мелькали силуэты – без страха, без той вечной настороженности, которая висела в каждом взгляде. Пожилая женщина выходила на крыльцо подмести снег и даже улыбнулась прохожему мальчику. Двое мужчин устанавливали фонарь, споря о чём-то незначительном и мирном. Двери магазинов были открыты, и внутри горел свет. Город дышал. По-настоящему, впервые за долгие годы.

Пустые когда-то лица теперь отражали жизнь. Скрип ворот, за которыми снова слышался искренний смех детей. Тропу, ведущую к лесу, где снег ложился плотнее, гуще, но уже не казался мёртвым. Ветер бил в лицо, но она не отворачивалась. Каждый шаг по зимней дороге был шагом назад – туда, где всё началось. Туда, откуда она ушла в смерть и вернулась обратно. Гриндлтон, кажется, узнавал её: деревья склонялись под весом снега, улицы были спокойны. Даже тишина осторожно приветствовала её.

Её поместье медленно появлялось впереди, как воспоминание, которому пришлось пробиваться сквозь метель. Силуэт огромного дома вырос из белой пустоты – суровый, тёмный и застывший во времени. Каталина остановилась перед воротами, глядя на него. Его стены были такими же, как она: выжженными, треснувшими, пережившими боль утраты.

Сырой запах пустого жилища встретил её, когда она толкнула дверь. Внутри всё было так же, дом замёрз вместе с ней. Каталина прошла по коридору, по которому когда-то сбегала с Коэном. Теперь её шаги отдавались гулом, и этот звук казался до боли родным. Она вышла в сад. Старый дуб стоял чёрным остовом на белом снегу. Лавка под ним промёрзла, но она всё равно опустилась, сцепив пальцы, чтобы не дрожали. Ноябрь принёс много боли, крови, смерти, потерь, но и его. Его, чья тень всё ещё жила в её памяти. Демона – мужчину которого она полюбила.

Она помнила его кожу. Его голос. И то, как он умирал держа её на руках – медленно и безвозвратно.

Неожиданная мысть кольнула: если можно было прожить всё снова, она бы прожила. Ради одного мгновения с ним. Ради взгляда. Ради улыбки.

Стыдно, глупо – но правда.

Прошла неделя. Потом ещё одна.

Время в Гриндлтоне двигалось мягко, тихо меняя людей, не трогая её. Джон стал мэром. Неожиданно для всех – и, пожалуй, для себя – оказался в этом хорош. Город расправил плечи рядом с ним и стал спокойнее. Лиам вернулся из университета и решил помогать брату.

Эдвард и Аника… Они всё чаще появлялись вместе. То на рынке, то у больницы, то в старой библиотеке. Город шептался о них с теплом и улыбкой.

Габриэль однажды стоял на краю леса – почти подошёл. Почти сказал то, что скребло внутри. Но вина оказалась тяжелее шагов. Он развернулся раньше, чем она смогла окликнуть его.

Однажды вечером ветер завыл так, словно вот-вот разрушит стены. Снег сменился дождём, дождь – льдом. Каталина сидела у камина, дневник лежал на коленях, строки не складывались, перо лишь царапало бумагу.

Дрова слишком громко треснули и она вздрогнула. И сразу же раздался звонок в дверь. Резкий, неуместный в такой шторм.

– Кто же это… – вставая, накинула шаль.

По пути к двери Каталина почувствовала резкое, почти болезненное: комок в горле, холод под рёбрами и ощущение взгляда, который касается затылка так, как касаются только те, кто знает тебя слишком хорошо. Она открыла дверь. На пороге стоял мужчина. Высокий, подтянутый, выточенный из тени. Тёмная тройка сидела на нём изумительно, подчёркивая хищную линию плеч. Шляпа скрывала лицо. Вода стекала по ней, как по надгробию.

– Добрый вечер, мисс, – послышался мягкий, чуть шероховатый голос. – Прибыл в город последним поездом. Я новый адвокат… и, боюсь, совершенно не знаю, где здесь можно укрыться до утра. Местные не выглядят дружелюбными к чужим.

Каталина нахмурилась.

– В приличном обществе, сэр, сначала представляются. Особенно ночью, когда люди склонны доверять ещё меньше.

Он поднял голову. Медленно, как будто опасался, что её сердце не выдержит. Свет из гостиной скользнул по его лицу. Тонкие, резкие черты. Чёрные волосы, чуть влажные, падающие на лоб.

Глаза – тёмные, как ночь после грозы, глубокие, с той самой хищной мягкостью, которую она помнила. И губы – резкие, упрямые, слишком живые для того, кто умер у неё на руках. Она замерла.

– Моё имя… Коэн Грейвс.

Мир накренился. Звуки исчезли, а стены потонули в тумане. Она не помнила, как шагнула вперёд. Не помнила, как пальцы вцепились в воротник его пальто. В следующую секунду она уже была в его объятиях – крепких, реальных, горячих. Его лёгкий, терпкий запах ударил в голову.

Её сердце взвыло, и рвалось наружу. Она касалась его лица губами и пальцами. Каждый поцелуй был неверием, отчаянием, благодарностью.

Её руки дрожали.– Ты… жив… – прошептала она. – Ты вернулся.

Его дыхание опустилось ей на ключицы, тёплое и тихое. Он так нежно провёл ладонью по её спине. – Я чувствовал, что ты ждёшь.

– Но как?.. Как тебе удалось? Я видела как ты умер.

Он чуть улыбнулся, той опасной, ленивой улыбкой, которая всегда казалась вызовом миру.– Ад меня не принял, – признался Коэн. – А рай даже не удостоил взглядом. Поэтому моё наказание, прожить жизнь смертного. Чувствовать всё, что я забыл, всю боль, которую вычеркнул из памяти. Вкус крови на языке. Испытать время на собственной шкуре. И всё же… Я ещё близок к тому, кем был.

Он лукаво улыбнулся, и в этой улыбке было что-то первородное.

– То есть… ты всё ещё демон? – спросила она, прищуриваясь.

– В любых договорах есть лазейки, – тихо сказал он, скользя взглядом по её лицу. – А я всё же мастер сделок. Взял оттуда всё, что мне нужно. И в итоге… мы оба живы. Хотя судьба хотела иначе.

Коэн наклонился, заправляя прядь её волос за ухо. Она отстранилась на полшага, чтобы разглядеть его полностью… и сердце сжалось. На виске – тонкий белый шрам, ледяной, как память о боли. На запястьях – ожоги, серебряных кандалов, которые он разорвал. Он был прежним – и совсем другим. Или это Каталина стала иной, прожжённой тьмой глубже, чем прежде.

Смерть прошла по нему, как по тонкому льду, оставив трещины, но так и не утопив того, кто смотрел ей в лицо. Он стоял перед ней – живой, и принадлежавший ей так, как не принадлежал никому и ничему в этом мире.

***

Коэн и Каталина теперь жили иначе. Каталина писала книги. Первая за этот год вышла зимой – о Гриндлтоне, о его тайнах, и секретах. Книга разошлась быстро: люди узнавали в строчках себя, но никто не планировал возмущаться. Каждый понимал: лучше пусть правда живёт на бумаге, чем снова поселится в подвалах.

Поместье преобразилось. Смерть ушла из него так тихо, как будто и не жила здесь. Окна, прежде смотревшие в пустоту, теперь отражали свет. Каталина порой лечила птиц и мелких животных в зимнем саду, которые сами прибивались к их дому, а Коэн часто наблюдал за ней, с легкой улыбкой.

Город приходил в себя. Гриндлтон наконец вздохнул, сняв с себя кожу прежнего кошмара. Теперь это был уютный зимний городок, где туристы фотографировали мост, старую лавку, улицы, по которым когда-то ходили люди, верившие в смерть больше, чем в жизнь.

Адвокатская кантора Коэна на площади стала местной легендой: ни одного проигранного дела. Люди шли к нему, как раньше шли к культу, только теперь за правдой, а не за проклятиями. Кабинет располагался в старом доме на углу площади – единственное место во всём Гриндлтоне, которое выглядело слишком красиво, слишком… не отсюда. Полы, когда-то уныло скрипевшие, теперь мерцали тёмным лаком, переливаясь в лучах солнца. Стены покрыли тёплым матовым деревом, и свет ламп ложился на них мягкими бликами. Каждая вещь – от чернильницы до кресел – притягивала взгляд совершенством линий, словно их выбирали не для удобства, а для соблазна.

И запах… Город пах морозом, сырым снегом и дымом от пекарен, а здесь – тёплой кожей, дорогой бумагой, смолистой древесиной и чем-то опасно знакомым, дрожащим в воздухе, как отголосок магии. Запах, от которого хотелось задержаться.

Возле двери кто-то остановился, выжидая удобный момент, чтобы войти. Габриэль неловко шагнул внутрь, боясь сделать неверный шаг. Коэн даже не оторвал головы от бумаг.

– Здравствуй, Габриэль, – голос его был равнодушным.

Габриэль присел на край стула, ожидая нападок или издёвки. Тишина в комнате давила, и он не выдержал. – Я слышал… ты стал человеком. Смертным…

Коэн едва улыбнулся.

– Как быстро расползаются слухи в этом городе. Или кто-то слышит их из первых уст? Не виню тебя: нельзя изменить сущность человека, даже даруя ему всё время мира. Этот урок я усвоил, – он посмотрел на Габриэля исподлобья. – Но я не забываю тех, кому обязан.

– Обязан? – Габриэль нервно потёр ладони. – Я не уверен, что хоть чем-то… помог тебе.

– Может быть, из-за твоей трусости или вины, но ты присматривал за Кэти в моё отсутствие. И я признателен тебе за это.

Габриэль неуверенно кивнул .

– Чаю? – будничным тоном спросил Коэн.

– Да, не откажусь.

Каждая тень в кабинете шевелилась, но Коэн не замечал её. Он поставил перед гостем чашку – изысканный фарфор, старый, с историей.

– Красивый сервиз, неправда ли? – не отрывая взгляда спрашивал Коэн.

Габриэль осмотрел чашку – она была такой же, как в его далёком детстве, когда вся семья собиралась за чаем. Он вспомнил лица матери, отца, сестер. Пар от напитка коснулся его лица: терпкий, горький, но родной, возвращавший его в безмятежную юность – до того, как он стал сосудом для демона.

– Почему… – начал Габриэль, пока чай остывал, – почему такая жизнь выпала мне?

Коэн сел напротив, закинув ногу на ногу.

– Потому что ты не ценил жизнь тогда, когда у тебя было всё. А теперь достаточно тонкого запаха чая, чтобы вывернуть тебя наизнанку. Напомнить о тех, кого ты утратил… не потому что судьба жестока, а потому что ты жесток.

Он наклонился, беспристрастно рассматривая Габриэля под новым углом.– Ты не заботился о близких, – продолжил он без малейшего сострадания. – Семья едва сводила концы с концами, а ты уехал в Лондон «искать себя», когда на самом деле просто бежал. Танцевал, пил, тратил чужие силы и деньги, изучал всё поверхностно, жил без цели, без дисциплины. Был паразитом, Габриэль. Груб с родителями, равнодушен к сестрам, слеп к чужой боли. Тебе было проще сбежать, чем участвовать. Проще разрушить, чем строить. И сейчас… ты плачешь не по ним. Ты плачешь по себе, который мог быть другим – но не стал.

Он поставил локти на стол, взгляд не отрывая от Габриэля:

– Я сначала поощрял это, развращал твою душу, хотел посмотреть как далеко ты зайдёшь. А потом стало противно. Скучно. От того, насколько жалко и отвратительно ты проживал жизнь.

– Но ты сам хвалил меня… – произнёс Габриэль, опустив голову.

– Я и не называл себя святошей.

Коэн продолжил:

– Ты хотел лёгкой жизни, а я сделал её долгой. Чтобы ты почувствовал боль потерь, одиночество и беспомощность. То, что тогда раздражало тебя, теперь стало роскошью: возможность услышать выговор отца, вновь оказаться в объятиях матери. Я сделал это, чтобы ты понял – как ценны те, кто рядом. Да, не гуманно, но и я не ангел-хранитель, чтобы беречь твои чувства.

Габриэль выдохнул.

– Я осознал, – тихо сказал он. – Мне жаль, что поздно, по‑настоящему поздно: когда некому принести извинения. Я думал, что жизнь мне чем‑то обязана, что мир должен подстроиться под мои капризы… а они – терпеть. Я убежал от них, потому что не выносил их любви. Она делала меня привязанным, а я хотел быть свободным. И стал… свободным от всего. Я сожалею. Не как человек, который ошибся. А как тот, кто разрушил всё, что имел… и понял это только тогда, когда похоронил всех.

Коэн смотрел на него с легким прищуром, без эмоций.

– Сожаление – слабая валюта.

Секунда тишины. Затем взял чашку и протянул Габриэлю. – Я отпускаю тебя.

Габриэль понял сразу. С первого взгляда на тёмный, почти масляный чай. Яд. Такой, который не оставляет боли. Он взял чашку. Руки перестали дрожать. Спокойствие пришло так резко, что это было страшно.

– Спасибо… за смерть, – тихо, почти благоговейно сказал он и выпил до дна.

Чай оказался горячим, обжигающим, но сладким в конце, как последнее утешение. Через несколько секунд Габриэль опустил чашку. Через десять – закрыл глаза. Ещё через пять – рухнул на пол.

На лице оставалась улыбка. Настоящая, лёгкая. Он наконец добрался туда, куда так долго не мог.

Коэн молча поднял чашку и поставил её на подоконник. Он не подошёл к телу. Не закрыл глаза. Просто сел обратно за стол и продолжил писать отчёт, как будто ничего необычного не произошло.

Покой – это тоже форма справедливости, – подумал он.

***

Похоронили Габриэля в могиле, предназначенной для него, возле его семьи, как он и хотел. День был снежным и спокойным. Каталина пришла одна. В руках у неё была всего одна красная роза, яркая на фоне белой земли.

Она опустила её на свежую могилу. Стояла долго, не шевелясь. Ветер развевал её волосы, и в небе гудели зимние птицы, приветствуя прощание. Природа разделяла молчание, вплетая его в холодный воздух.

– Ты не трус… – произнесла она шёпотом. – Ты заслужил покой.

И ушла, растворяясь в серых тенях кладбища, не оборачиваясь, оставляя за собой только едва заметный след на земле.

***

Каталина шла по заснеженной дорожке к почтовому ящику. Воздух был мягким и морозным – таким, каким бывает в городах, переживших свою собственную войну. Утреннее солнце нежно касалось заснеженного пейзажа. Она достала пачку писем.

Большинство – для Коэна: запросы, дела и приглашения.

Но одно – тонкое, бледно-жёлтое – было адресовано ей. На конверте стоял штамп: «Лечебница Уиттингема».

Она медленно разорвала бумагу и вынула письмо. Несколько строк – ровных, обезличенных, как у всех больниц:

«Уважаемая мисс Грейвс,

Один из наших пациентов находится в тяжёлом состоянии и настойчиво просит встречи с вами.

Просим сообщить, когда вы сможете прибыть – желательно как можно скорее.

С уважением,

Администрация лечебницы Уиттингема»

Снег мягко блестел на дорожках. Коэн был на работе, и поездка в лечебницу казалась делом небольшим. Она сделала паузу, глубоко вдохнув морозный воздух – и решив: поедет прямо сейчас.

***

Коридоры Уиттингема тянулись без конца. Каталина шла быстро, но движение не приносило облегчения. Письмо в кармане жгло, она уже знала цену таким запискам.

У двери с потёртой цифрой «24» она остановилась. Толкнула. Пусто.

Белая комната дышала холодом. Ни единого звука, даже пыль не летала в воздухе. Сделав шаг внутрь, ей показалось, что стены едва заметно сжались, как её грудная клетка.

Тогда за спиной раздался голос:

– Так значит, Каталина Грейвс… Печально. Тебе куда больше подошла бы моя фамилия.

Голос был совсем не злым, а скучающим. Человек ждал её давно.

– У меня есть незаконченное дело, которое я планирую довести до конца. Бездушные не должны жить.

Она обернулась. В тёмном углу палаты стоял Марк – живой. Та самая улыбка – тонкая, хитрая, выточенная на лице. Взгляд прямой и уверенный. Как будто всё, что она видела раньше: кровь и неподвижное тело, было лишь сном.

– Я утащу тебя в ад, где нам и место.

– Я видела ад, Марк. И он был тише этой палаты. Там не притворяются, что любят, пока стягивают кожу.

Он смотрел на неё, и всё вокруг начиналось заново. Каталина замерла. Плотная тишина легла на комнату.

Марк шагнул вперёд, улыбаясь, нежно, внимательно, читая каждую её мысль.

– Ты должна быть моей, – уверенно произнес он.

Она сделала шаг вперёд. В глазах горела сталь, сила, которая жила в ней. Всё вокруг замерло, мир задержал дыхание, ожидая её ответа.

– Теперь у меня есть душа. И она принадлежит только мне. Надеюсь, Марк, однажды ты отыщешь свою. И перестанешь чувствовать эту боль, которая живёт у тебя здесь, – она коснулась пальцем его солнечного сплетения.

Его грудь сжалась, дыхание дрожало, он не понимал, куда отпустить эмоции. Его взгляд метался между нежностью и болью, между привязанностью и страхом потерять контроль. Он прижал её руку к груди, и Каталина почувствовала глухие удары сердца.

– Я… я хотел, чтобы мы были вместе, – прошептал он, голос дрожал. – Навсегда…

– Ты должен отпустить меня, Марк.

Он сжал руку, удерживая что-то невидимое внутри себя, а потом медленно разжал пальцы. Едва заметная дрожь пробежала по плечам. Глаза блестели тревогой, но в глубине – болезненной, почти отчаянным выбором. Он не мог сдержать себя, но и не мог удержать её.

Каталина прошла мимо к двери. Он замер, надеясь, что она передумает, обернется, но понимал: это невозможно. Она оставила его с его собственными тенями.

На улице морозный воздух щекотал лёгкие, будоража кровь. У ворот, облокотившись на капот машины, её ждал Коэн. Она искренне улыбнулась, зная, что он придёт, почувствует её.

Он коснулся её руки. Лёгкое прикосновение, едва уловимое, но полное стремления быть рядом. Его взгляд, одновременно тревожный и мягкий, успокаивал её.

– Я здесь, – прошептал он.

Каталина закрыла глаза и прижалась к нему. Их дыхания слились: морозный воздух, мягкое тепло рук, едва заметная дрожь, говорящая больше, чем тысячи слов.

Коэн обнял её крепче. И в морозном свете, среди шума улиц, их мир стал целым.

Две души, которые когда-то были чище слезы, прошли через долгий тёмный путь и нашли друг друга в этом мире боли и предательства. И теперь, среди холодного света и тишины, они были целыми – не идеальными, не безошибочными, а настоящими. Их сердца, обожжённые прошлым, научились биться в унисон, и в этой хрупкой гармонии родилось то, что раньше казалось невозможным: доверие, нежность и тихое счастье.