Читать онлайн Что я помню бесплатно
Вген Форестовски
ЧТО Я ПОМНЮ
повесть
50+
Публикуется в сокращении. Некоторые собственные имена и названия намеренно изменены
Обращение к читателю
Автобиографии можно верить только если
в ней раскрывается нечто постыдное.
Джордж Оруэлл
Наверно, нет ни одного человека, который бы не задумывался над вопросами собственного бытия. Нет, нет, я не о том, о чём вы сейчас, вероятнее всего, подумали. Глобальные проблемы смысла жизни всерьёз меня никогда не интересовали. К чему выдумывать и ставить вопросы, на которые не бывает ответа. А то, что же получается? Не спросив моего разрешения, меня зачем-то произвели на свет, и теперь я же должен мучиться вопросами собственного предназначения? Я имел в виду всего лишь наше отношение к прожитой нами жизни. Что же касается её высокого смысла, по-моему, лучше всех на этот философ- ский вопрос ответил Бурратино. Помните диалог из сказки?
– А для чего же тебя выстругали?
– На радость людям!
Ну, не красавчик?
С годами мы всё чаще мысленно возвращаемся к своему прошлому. Оцениваем совершённые нами поступки, сожа- леем, грустим, ностальгируем. С чего всё началось? Где оно, самое первое, самое раннее воспоминание, та точка отсчёта, до которой вообще возможно добраться, спустившись в самую бездну своего сознания?
Люди, которые говорят, что они ничего не помнят лет до семи, вызывают у меня смешанные чувства. Что-то среднее между недоверием и жалостью. Что значит "не помню"? Это же не включённый утюг, а годы вашей сознательной жизни. Каким скучным, серым и однообразным должно быть у ребёнка детство, чтобы он ничего из него не запомнил!? Вся наша жизнь состоит из воспоминаний, человек не может существовать без памяти о прошлом, она гораздо важнее планов на будущее, ведь наши воспоминания это наши знания и опыт. Отталкиваясь от них, мы делаем свой выбор и принимаем все важные решения. Можно сколько угодно читать, или слушать рассказы бывалых людей о том, как правильно соединять контакты в высоковольтных элек- троцепях, что в стужу нужно тепло одеваться, или, что лучше не нарываться на неприятности там, где без них можно обойтись, но только когда нас хорошенько шибанёт электротоком, когда мы однажды, по собственной глупости обморозим уши, или наживём другие неприятности, только после этого мы начинаем делать всё так, как надо. Нам очень важен именно собственный опыт, мы доверяем ему гораздо больше, чем чьим-то советам или книгам, написан- ным другими людьми. Как оказалось, тема поиска первых воспоминаний весьма популярна. Сотни людей задают себе те же вопросы, пытаясь вспомнить хоть что-нибудь о начале своих мироощущений, так что в этом жанре я далеко не первопроходец. Меня огорчило лишь то, что прочтение
чужих воспоминаний оказалось довольно-таки скучным занятием, они не будили во мне личные переживания. Очень жаль но, вероятнее всего то, что я предлагаю читателю, будет так же не слишком интересным для людей, не участвовавших в описываемых событиях по тем же самым причинам.
Когда я говорил своим друзьям и знакомым о моём литературном опыте, их первая реакция была вполне предсказуема: "Ха, ты чё, писатель, что-ли?", или: "О-о-о! Да ты у нас за мемуары засел!" Причём, чем более интелли- генты и образованы были эти люди, тем более саркастична была их усмешка. Народ, что называется, попроще, первым делом интересовался, где можно почитать то, о чём я говорю.
Уверен, что любой мало-мальски грамотный человек в определённый период своей жизни в состоянии критически осмыслить прошлое и написать книжку, основанную на личном опыте и восприятии пережитого. Не для издания с целью продажи её тиража, или выставления на всеобщее обозрение в интернете. Вероятность любых публикаций в данном случае совершенно вторична. В конце – концов, я же не Юрий Гагарин, чтобы всем нравиться. Даже если у этой книги будет всего один читатель, – тот, кому ты был по настоящему дорог, или оказался искренне интересен, она стоила потраченных сил, времени и средств.
Не люблю слово "мемуары". Оно ассоциируется с камином, креслом-качалкой, дорогим коньяком и генеральскими бурками. Я всего лишь попытался собрать хронологическую цепь из наиболее запомнившихся событий собственной жизни. Решил написать правду о том, что меня вело, что сопровождало, к чему пришёл. Я просто поделился фактами.
В отличие от воспоминаний сильных мира сего, отшлифованных перьями литературных негров, простое описание жизни обычного человека, несомненно, ближе такому же рядовому читателю. Здесь вас не будут мучить глобальными проблемами, вы не станете чувствовать себя песчинкой мироздания и вам уж точно не придётся завидовать автору. Вспомните, сколько раз вы заворожённо слушали рассказы своих ничем, на первый взгляд, не примечательных случайных собеседников, оказавшись с ними наедине. В купе поезда, в больничной палате, в армейском наряде за совместной чисткой картошки… Люди из обычной жизни нам более понятны, мы легко ставим себя на их место, когда речь идёт о чём-то приятном, и облегчённо вздыхаем, если проблемы рассказчика не коснулись нас и наших близких.
Данная повесть, по крайней мере в том виде, в котором она представлена здесь, не может быть опубликована для широкого читателя. Слишком очевидны последствия. У меня нет никакой уверенности в том, что кто–то оценит мой труд, не говоря уже о каком–то глубоком понимании и осмысле- нии чужой жизни сторонними людьми. Не рекомендовал бы читать эту книжку юношам и девушкам, находящимся в максималистско-юном возрасте, я ориентируюсь на взрос- лого читателя, прожившего бóльшую часть своей жизни и познавшего то, что приходится познать человеку к пятидесяти и более годам. К этому возрасту люди, как правило, имеют достаточные познания о добре и зле, имеют представление о семье, отношениях между мужчи- нами и женщинами вне брака, имеют вполне подросших детей, многие проходят через разводы, теряют близких. Обычно, в зрелом возрасте люди становятся более прагматичными. Они уже не склонны огульно навешивать
ярлыки, или осуждать других за неблаговидные поступки, поскольку сами много раз совершали их в своей жизни. Определённо, это книга для них.
Когда вас снимают несколько камер одновременно, какие–то ракурсы будут более удачны, какие–то менее, но всё-равно это будете вы. Неправда начинается там, где есть фотошоп. Вот этого самого “фотошопа” я, как мог, старался избежать в своём изложении событий. Возможно, отдельные факты были освещены с неожиданной, или неприглядной с точки зрения читателя стороны, однако мной они воспринимались именно так, и не иначе. К сожалению, после 50-ти, люди на три четверти состоят из собственного негативного опыта, при этом они довольно сильно фонят своей отрицательной энергией, и с этим ничего не поделаешь.
У данного текста не было редакторов, я записал его, как сумел, поэтому заранее прошу простить меня за мою орфографическую самобытность, тем более, что на литературные достижения я вовсе не претендую. Не стоит так же обращать внимание на мелкие и не принципиальные неточности, ведь я ставил перед собой цели создать исторически-беспристрастный документ. Как любой человек, я бываю подвержен эмоциям и так же, как и вы, уважаемый читатель, могу в чём–то искренне заблуждаться. Я прекрасно отдаю себе отчёт в том, что написанное – графомания в её классическом виде, но мне очень хотелось зафиксировать как можно больше событий и фактов, которые никто кроме меня не знает, не помнит, или не расскажет. Я был бы счастлив найти подобную рукопись, написанную рукой отца, мамы, бабушек и дедушек. Хранил бы её, перечитывал, пытался понять. Может быть, и у моих потомков когда-то возникнет подобное желание.
И, последнее. В представленном тексте вам повстречаются несколько нецензурных выражений, употреблённых исключительно в виде цитат. Александр Сергеевич говорил, что не бывает "плохих", или "хороших" слов, бывают лишь уместные и неуместные. По мнению автора использован- ные в повести цитаты были совершенно незаменимы.
Выражаю благодарность всем, кто так, или иначе участвовал в моей судьбе, повлияв на мою жизнь и на моё мировоззрение. Так же прошу иметь в виду, что основной текст данной повести написан в 2010-м году и охватывает период от моих первых детских воспоминаний до начала текущего тысячелетия. Вот, пожалуй, и всё моё напутствие. Приводите спинки ваших кресел в вертикальное положение, усаживайтесь поудобнее и, как писала известная афористка, "Не забывайте, ваше мнение обо мне на вашей совести".
Отсчёт времени (первые воспоминания)
Каждый раз, когда очередной кадровый работник давал мне чистый лист бумаги и шариковую ручку для написания автобиографии, я терялся и несколько минут сидел за столом в полной прострации не зная, с чего начать. Автобиография может рассказать о человеке гораздо больше, чем любые характеристики, сведения о поощрении и приказы о наказаниях. Опытный глаз быстро выведет вас на чистую воду, составив объективное представление о ваших деловых, личных и моральных качествах. Когда соискатель, указавший наличие у себя одного, или нескольких высших образований пишет: "мне нравиться", согласитесь, невольно закрадываются некоторые сомнения в его компетентности и профессиональной пригодности.
Автобиография может быть формально-небрежной, или наоборот, излишне подробной, но по тому, какие события в своей жизни человек считает главными, какие второстепенными, а какие вовсе не заслуживающими внимания, можно довольно точно воссоздать его психологический и социальный портрет.
Беседуя с работодателями, я всегда чувствовал некое психологическое противостояние, как на допросе, – не взболтнуть лишнего, не забыть о главном… Хочется обратить гнетущий официоз в шутку, завернув что-нибудь в стиле главного героя советского фильма "Курьер", но строгие кадровики вряд ли оценили бы подобный юмор, как не оценили шутку моего приятеля на собеседовании в службу безопасности одного коммерческого банка. Широко улыб- нувшись, парень развернул стул спинкой вперёд, и, сев на него, как на коня, весело представился: "Здравствуйте! Меня зовут Дмитрий, и я – алкоголик!" Кажется, на том собесе- дование и закончилось. С чего же мне начать рассказ о себе…
Мама сохранила клеёнчатую тёмно-розовую бирочку из роддома, которая болталась у меня на руке в первые дни моей жизни. Из надписи, сделанной голубыми чернилами, следовало, что я появился на свет в старом здании третьего родильного дома, на Новосибирской 9/1. Под трёхзначным номером были указаны фамилия роженицы, а так же вес, рост и пол новорождённого. Внизу стояла подпись акушерки, приняв- шей роды, дата и время: "3. IV. 1965г., 13ч. 14мин."
Заглянув на архивный сайт гидрометеоцентра я легко представляю тот апрельский день в родном городе. Обычная для начала весны погода: +6°, без осадков, дул едва заметный западный ветерок. К полудню лёд, подёрнувший за ночь городские лужи растаял, проснулись и зажурчали сверкающие в лучах слепящего глаза солнца ручейки, загалдели стайки пернатых, и жизнь вошла своё привычное русло. Я никогда не любил это время года. До настоящего тепла и первых клейких зелёных листьев на деревьях в наших местах оставалось ещё, как минимум, пять, или шесть недель.
Мама вспоминала, как за день до моих родов в отделении, где она находилась, родился ребёнок с родимым пятном в пол-лица, после чего все будущие роженицы с замиранием сердца ожидали своей участи. К счастью, я появился в назначенный срок, здоровым, кудрявым, светловолосым мальчиком, без каких–либо патологий, инфекций и соматических проблем. Роды прошли легко, и уже на третий день, во вторник, шестого числа, нас выписали домой.
Меня никогда всерьёз не интересовали ни астрология, ни гороскопы, но однажды, зайдя на некий сомнительно-оккультный сайт, я поинтересовался, кто из известных людей родился в день третьего апреля. Ими оказались наследник Британской короны, принц Уильям, советский силач, Валентин Дикуль, актёры: Алек Болдуин, Эдди Мёрфи, Джуд Лоу, Марлон Брандо, Джоди Фостер. В этот день родились бывший канцлер Германии, Гельмут Колль, светская львица, Пэрис Хилтон, и множество персонажей, чьи фамилии основной массе людей, включая меня, не слишком, или совсем не известны. Среди них четырнадцать композиторов, восемь министров, тридцать пять писателей, девять поэтов, кардинал, пара принцесс и одиннадцать (?!) шахматистов. Третьего апреля 1965-го года родились всего два известных Википедии человека: канадская актриса
Энджела Фезерстоун и японский анимэ-режиссёр, по имени Ацуси Такэути. Недавно я с удивлением обнаружил, что в городе Владивостоке живёт мой тёзка, родившийся так же, 3-го апреля, правда, не 1965-го, а 1967-го года, имеющий такие же, как у меня имя, фамилию, и даже профессио- нальное образование. Правда, есть одно "но". Носимая мной фамилия не является исконной для нашей семьи. Она пристала к нам в 50-х годах прошлого века, и мы с ней смирились.
Рассказывали, что в раннем детстве я несколько раз болел воспалением лёгких, лежал в стационарах, где мне приходилось принимать массу неприятных и болезненных процедур. Я этого не помню. Припоминаю, как бабушка водила меня в детскую поликлинику на Яковлева 27. Это медицинское учреждение и сейчас на своём месте. Уверен, посетив его спустя пол-века, я покажу вам помещения, где мне приходилось бывать, и даже опишу их былую обстановку. В кабинете участкового педиатра, у входа, на невысокой деревянной тумбе стояли массивные чугунные весы с изогнутым стальным лотком для взвешивания младенцев. Каждый раз, когда я видел этот многократно окрашенный белой краской измерительный прибор, мне очень хотелось поиграть его подвижными блестящими гирьками на двух плоских шкалах из толстой хромирован- ной стали.
Хозяйка кабинета, доктор Савушкина, миловидная улыбчивая блондинка лет двадцати семи в тонких очёчках с четырёхугольными стёклами без рамок, послушав мои бронхи с помощью своей слушалки-фонендоскопа, делала какие-то записи в медицинской карте. В процедурной, расположенной в самом торце клиники, делали уколы. Я обречённо ложился голым животомна стоящую за ширмой кушетку, накрытую белой хлопчато-бумажной тканью, после чего дежурная медсестра вводила тупой многоразовой иглой в мою сжавшуюся от страха ягодицу болючий антибиотик, или какой-нибудь укрепляющий витамин. Годам к трём необходимость в уколах отпала. В следующий раз внутримышечные инъекции потребовались мне через 17-ть лет, в военном госпитале. Я лёг на такую же, как в детской поликлинике кушетку и непроизвольно напрягся в ожидании боли. Повернувшийся ко мне с набранным шприцем в руке военный фельдшер потерял дар речи, увидев лежащего перед ним двадцати- летнего бойца со спущенными штанами…
Не помню боль своего первого вдоха, первые погремушки, первые купания и первые прогулки. Помню лишь рыжую кондовую коляску с фанерным каркасом.. Она потом долго стояла никому не нужная, в стайке. Помню стеклянную бутылочку с мерными делениями и бледно-малиновой резиновой соской, из которой я когда-то потягивал сладкий кефир. Года в четыре я увидел её среди хлама на чердаке нашего дома, и вспомнил тот желанный и забытый вкус. Пустая пыльная бутылка с рваной соской. Я ходил с ней за мамой и бабушкой, упрашивая их наполнить ёмкость таким же сладким и тёплым кефиром, каким он остался в моих ранних воспоминаниях. Взрослые лишь посмеялись надо мной. Может быть, это была первая в моей жизни ностальгия?
Воспоминания не текут, как полноводная река, они прерывисты и неравномерны. Какие–то отрезки жизни в памяти совершенно невосполнимы, иные эпизоды напротив, как ни старайся, забыть невозможно. В моей жизни случались периоды, исчисляемые годами, все
воспоминания о которых умещаются всего в нескольких общих фразах и паре стоп-кадров, хранящихся в голове. Я хорошо помню удивительные подробности из далёкого детства, но могу запамятовать, куда минуту назад поло- жил мобильник, или связку ключей. Меня всегда ставил в тупик вопрос киношного следователя: “Где вы были и чем занимались впозапрошлый четверг между 14-ю и 15-ю часами и, пожалуйста, по минутам!” Даже попав ненароком под какое-нибудь нелепое подозрение, я навряд ли смогу обеспечить себе стройное алиби. Ни за что не вспомню, чем я занимался в это же самое время даже пару дней назад, но какие–то совсем не примечательные события, происшедшие со мной в очень раннем возрасте, по сей день стоят перед глазами, как яркие фрагменты недавно просмотренного кинофильма. Хотите пример?
…Жёлто-рыжая осень. Вечер. Прохладно. Недавно прошёл дождь. Мне около трёх лет, сидя на корточках, играю один в огороде нашего частного дома. Недавно прошёл дождь. На мне короткое расклешённое пальтишко в клеточку (донашивал за старшей сестрой) и драповая шапка сбитая на затылок. Рядом, в известной позе огородника, ковыряется в грядках мама. Повернувшись, она показывает мне дождево- го червяка, извивающегося на её ладони. Я с интересом беру его в руки, рассматриваю и играю с ним, присыпая червя влажной землёй. Живое существо быстро находит выход на поверхность. Меня это забавляет. Даю ему имя. Понаблю- дав за нами и, очевидно, желая меня удивить, мама говорит: “Смотри, Женя!”, и разрубает червяка тяпкой. Обе половинки “живут”, извиваясь на влажной земле, но мне всё-равно его жалко. Я не верил, что ему не больно. Да и сейчас не верю.
Куйбышева 79
Наши первые воспоминания всегда связаны с очень конкретной географической точкой, расположенной в том, или ином населённом пункте, на определённой улице, на территории всего в несколько десятков квадратных метров. Дом под номером семьдесят девять, куда меня принесли из роддома и где я прожил свои первые годы, находился на улице Куйбышева. Сегодня не составит большого труда узнать точные координаты любого места на карте планеты с точностью до метра.
56° 02832005563505 мин. северной широты,
92° 82966613769531 мин. восточной долготы.
Где–то там находится та самая точка отсчёта времени. Времени, с которого я себя помню.
Район, где я прожил первые годы своей жизни, был основан в позапрошлом веке. Его и сегодня называют “Николаевка”. Когда–то кое-как обустроенный рабочий посёлок железнодорожников “Николаевская слобода” именованный в память визита в Красноярск молодого Цесаревича и будущего самодержца, теперь – захолустный частный сектор в двух шагах от делового центра города. Изначально наша улица называлась “Нижневокзальная”, затем “Вокзальный переулок”, наконец, в 1936-м году, её окончательно переименовали в улицу Куйбышева, в честь скончавшегося за год до того советского и партийного деятеля. На момент написания данных строк со времён Государя Императора на “Куйбышева” мало что изменилось. Стоят те же унылые одноэтажные срубы, на улице так и не появилось ни современных коттеджей, ни даже приличных заборов. В 90-х, начавшуюся было застройку района современными многоэтажками приостановили, в связи с чем до большинства частных домов ковш экскаватора так и не добрался. Идеальная натура для съёмок сериала по роману Горького “Мать”.
Наш дом снесли в середине 80-х. Теперь на его месте нестриженый газон, частные гаражи и второстепенная дорога. Я успел побывать там, когда самого дома уже не было, но вокруг всё ещё валялись сломанные доски, вскрытая ножом бульдозера яма, оставшаяся от нашего подполья, стенная рaбица, остатки штукатурки с голубоватой побелкой, битое оконное стекло и другой бытовой мусор. На своём месте стоял только полусгнивший чёрный от времени палисадник. Местами на его влажных неокрашенных досках тускло зеленели округлые лепёшки плотного мха. Внутри невысокого забора виднелись свежие пни от спиленных почти что вровень с землёй старых
тополей, когда–то росших под окнами дома. Я помню эти деревья. Одно дерево росло в виде латинской буквы “V”. Я любил сидеть на месте, где эти деревья срослись между собой, как на коне, обхватив ствол руками. Когда–то сестра Марина со своей подружкой развлекала меня возле того тополя, устроив маленькое представление. Мне было 4 года, сестре, соответственно, десять. Поставив подругу перед собой, Марина просунула свои руки под её локти, прижатые к её туловищу. Создавалось впечатление, что руки принадлежали не сестре, а впереди стоящей девчушке. Подруга что–то пела, а Марина жестикулировала за неё своими руками. Это было забавно.
Даже не представляю сколько лет было нашему дому и кто в нём проживал до нас. Возможно, это постройка начала прошлого века, а может быть, дом старее, чем я думаю. Наверняка кого-то из прежних жильцов репрессировали в сталинские времена, кто-то уходил оттуда на фронт. В этом доме рождались, женились, выходили замуж и умирали какие-то люди со своими судьбами и своими историями. Старые дома хранят много тайн. Мама рассказывала, как однажды во время уборки на чердаке она нашла под половицей револьвер с россыпью патронов, завёрнутых в старую тряпку. Рассудив по-женски, мама унесла свою находку на Енисей, и забросила её в воду, от греха подаль- ше…
Примечательный факт. После физического сноса нашего дома произошла его архитектурная реинкарнация. Адрес "Куйбышева-79" передали восемнадцатиэтажному человейнику, построенному в 2016-м году, в сотне метров к югу от его предшественника.
По выходным мы с бабушкой ходили в продуктовый магазин, расположенный неподалёку, в Пороховом переул- ке, в просторечье, – “Пороховушку”. Когда–то в Пороховом переулке (название сохранилось до настоящего времени) был целый комплекс мощных кирпичных зданий каземат- ного типа с глухими толстостенными подвалами, где в царские времена располагались пороховые склады. Старожилы рассказывали, что здание “Пороховушки” в довоенные годы выставляли на продажу под частное жильё, но цена была высокой и никто не решился его купить, боясь показать своё финансовое положение.
В советское время в этом здании располагался богатый по тем временам ОРСовский магазин, принадлежавший Управлению железной дороги. Аббревиатура "ОРС" расши- фровывалась, как "Отдел Рабочего Снабжения". Поначалу в ОРСах отоваривались все желающие, не зависимо от места работы, но со временем в ряде ведомственных магазинов была введена система отпуска дефицита по пропускам. “Пороховушка” имела два входа. Один располагался в
центре здания и вёл в продуктовую лавку. Второй вход, с правого торца, вёл в хлебный ларёк в котором всегда имелось множество видов самого разнообразного чая, в том числе развесного и прессованного, из южных республик СССР и дружественных ему стран: Индии, Китая, Монголии, Вьетнама…Такого натурального аромата у чая, находящегося в свободной продаже теперь уже нет. Здесь же продавалась халва, обычно, трёх видов, зефир, конфеты, шоколад, и другие сладости. В нулевых здание отремонтировали, наскоро закрыв крепкую кирпичную кладку дешёвой облицовочной плиткой и устроили там адвокатскую контору.
Жилые дома, надворные постройки и частные заборы на Куйбышева были не покрашены. От времени и близкого соседства с железной дорогой, они сделались совсем тёмными, и глаз не радовали. Чтобы хоть как-то украсить унылые жилища, жильцы белили кирпичные печные трубы и подкрашивали ставни своих окон в приятные глазу, белый, синий, или зелёный цветa. Под низкими окнами некоторые хозяйки сажали цветы, рябину, или сирень. В огородах выращивали овощи и зелень, ставили теплицы, было всё, как у нас принято, вплоть до мака и подсолнухов. Запомнились цветы со смешными названиями, росшие на грядке: "львиный зев" и "анютины глазки".
В середине 60-х по всей округе активно велись земель- но-строительные работы. Помню, как дымила соляркой и лязгала гусеничными трaками техника, копошащаяся неподалёку от нашего дома. Мне нравилось смотреть на то, как работают подъёмные краны, трактора, бульдозеры и экскаваторы, встречавшиеся на пути прогулки по нашему району, особенно, когда при рытье котлованов, их долбили огромной, то падающей, то вновь поднимающейся на толстой стал ной лебёдке кайлой. Такой способ земляных работ уже не применяется, а раньше смотреть на него можно было бесконечно, как на огонь, или воду. Для прогулок трёхлетнему пацану пейзаж – что надо. Мы с бабушкой часто ходили смотреть на проезжающие автомобили к ограждению бетонного парапета на проспекте "Свободный". Ровно через 45-ть лет, в августе 2013-го года случилась трагедия. Именно тот парапет, то место возле того самого столба, где мы с бабушкой любили подолгу стоять, обрушилось на проезжавшие внизу машины. Погибли люди.
В нашем доме имелось две проходные комнаты, в одной из которых жили родители, а в другой, поменьше, мы с сестрой и бабушкой. Вместо дверей комнаты прикрывались занавесками. Стены, печку и потолки мама белила гашёной известью. Сейчас эта обычная для тех лет практика уже в прошлом. Люди, помнящие былые времена меня поймут. Свежесть в доме после побелки была особенной, никакие современные технологии не дают ощущения той чистоты и лёгкости дыхания.
На полу в прихожей и сенях лежали тканые дорожки, а в комнатах, – ковры из натуральной шерсти, которые, между прочим, дожили до наших дней. В сенях имелось подполье, где хранились овощи и соленья с нашего огорода. Конечно, при этом приходилось бороться с грызунами. Отец ставил в подполье капканы "двойки", применяемые охотниками на куниц. Нередко, сработав, капкан вышибал крысе мозг, или кишки. С тех пор у меня стойкое отвращение и к крысам и к капканам.
Все частные дома в Николаевке имели ставни, и люди не ленились ими пользоваться. В полной темноте переход в состояние сна происходит гораздо быстрее, а сам сон протекает намного спокойней и глубже. Поскольку водопровод в домах отсутствовал, умываться приходилось при помощи рукомойника. Колонка, куда взрослые ходили за водой, находилась в полусотне метров от нашей калитки. Для удобства люди пользовались коромыслами. В нашем доме имелись старинные чугункú и ухваты на длинных ручках. Была даже древняя ручная прялка (самопряха) Примерно так жили все наши соседи независимо от их социального положения, и эта жизнь казалась всем совершенно нормальной. Ну, подумаешь, неудобства, – нет водопровода с ванной, и туалет в конце огорода. Зато по вечерам уютно трещала печка, взрослые были всегда чем–то заняты, а я мог спокойно покопаться в земле возле стайки, строя сооружения для игр из камешков и щепочек от поленницы.
В большой комнате у стены, справа от входа, стояло чёрное пианино местной фабрики, там же находились стол-книжка производства ГДР, шифоньер, тумба с ламповым радиоприёмником, телевизор "Рубин", диван и несколько венских стульев. Потолок украшала тяжеленная люстра в стиле ампир, вероятно, 30-х годов прошлого века, из толстого матового стекла в виде еловых шишек, на пять плафонов. Думаю, эта люстра вполне могла бы украсить салон второго класса на “Титанике”. Запомнился один из вечеров. Я, отец и сестра ждали маму, которая задерживалась на работе. Марина играла на пианино, мы пели “Марш Сибирского полка” на стихи Гиляровского и музыку Александрова. Эта песня времён гражданской войны тогда была ещё не забыта. Кто помнит, подпевайте:
По долинам и по взгорьям
Шла дивизия вперёд,
Чтобы с боем взять Приморье -
Белой армии оплот.
Потом я боролся с папой на ковре. Конечно, он мне поддавался, но я думал, что на самом деле укладывал его на лопатки, чем был очень горд. Почему мне запомнился тот уютный и спокойный вечер? Может, быть потому, что таких вечеров в моем детстве было не слишком много.
В голове ещё звучит весёлый отроческий голос сестры. Она задорно пела:
Смелó мы в бой пойдём
За суп с картошкой,
И повара убьём
Столовой ложкой!
Или театрально декламировала:
– Ась?
– А ну, вылазь!
– Щёё?
– Сиди ещё!
Запомнилось множество смешных прибауток Марины из нашего с ней детства, сказав которые один, или два раза, она их больше никогда при мне не произносила. Я никогда не озвучивал их, но услышанное не забывается, продолжая
лежать среди пыльного хлама воспоминаний на чердаке моей памяти. Отлично помню, как двухлетним ползуном сидел под столом и жевал тетрадный листок в клеточку. Сестра, застав меня за этим занятием, громко нараспев ябедничала: “Ма-ам, а Женька опять ест бума-агу”.
В маленькой комнате стоял полированный платяной шкаф, два табурета, самодельная тумбочка и две железные кровати с панцирными сетками. Сегодня эти воспоминания не вызывают у меня ничего, кроме тоски и уныния. Жители Николаевки даже не задумывались о том, что из достижений цивилизации XX-го века у них в доме не было абсолютно ничего, кроме чёрно-белого телевизора.
Единственное окно в кухне-сенях выходило на Кум–Тигей (Караульную гору) с одиноко торчащей на её вершине остроконечной часовней. Сегодня этот древний символ города, растиражированный на бумажных российских червонцах, знаком каждому. Ежедневно, садясь за стол обедать, я рассматривал эту каменную башенку и, болтая не достающими до пола ногами, представлял отражение набегов на неё полчищ средневековых киргизов. Если верить Googlemaps, от нашего дома до сооружения по прямой было ровно два километра и четыре метра. В оконной раме маленькая одинокая часовня на лысой горе с кроваво-красными обрывами смотрелась, как на картине, прямо в центре. Ничего лишнего. Как-то раз мы с бабушкой сходили туда, и я с изумлением увидел, что внутри каменной башни, не имевшей тогда дверей был, мягко говоря, общественный туалет с характерными надписями и неприличными рисунками на стенах.
В 90-е, при заслуженно обожаемом всеми горожанами губернаторе, Петре Ивановиче Пимашкове, символ города восстановили. Часовню, ассенизировали, подсветили современными прожекторами, установили золочёную луковицу с православным крестом, и поставили у входа списанную армейскую гаубицу. Каждый день, ровно в полдень из пушки палили холостыми зарядами, возвещая о новом дне.
Помню худого плешивого соседа, дядю Лёву в майке- алкоголичке и трико с вытянутыми коленками, курящего папиросу в пожелтевшем от никотина белом костяном мундштуке. Дядя Лёва жил в соседнем, доме. Наши участки разделял высокий забор из серого неокрашенного горбыля с множеством витиеватых щелей. Иногда я подсекал через эти дыры в заборе за нашими соседями. Кстати, во времена моего детства в ходу было совершенно забытое ныне слово “заплoт”, а не “забор”, как мы привыкли говорить сейчас. Есть даже фотография, запечатлевшая такой момент: я стою возле нашего заплота в одной рубашке и ботинках, с голой задницей, и заглядываю в щёлочку. На снимке мне меньше трёх лет и, что совершенно поразительно, я, хоть и довольно смутно, но всё же припоминаю тот будничный эпизод. Конечно, можно возразить, что моя память зафиксировала события полувековой давности благодаря фотоснимку, сделанному отцом, ведь я видел эту фотографию и в три, и в четыре, и в пять лет… Но перед моими глазами всплывает не просто стоп-кадр, а увиденное ЗА забором, чего на наших семейных фото нет и никогда не было, – видеоряд с копошащимся в своём огороде худым лысым дядькой, напоминающим Небберкрякера из мульт- фильма "Дом-монстр", пыхтящим папироской возле стопки шифера у теплицы.
Соседкой по дому была жившая за стенкой одинокая тихая старушка, баба Нина. Я не помню её лица. В памяти остался лишь худощавый благочастивый образ в белом платочке, складчатой юбке до пола и резиновых галошах. Старушке было, вероятно, за 80-ть, но выглядела она бодрячком. В углу её комнаты находился ухоженный иконостас с уютно мерцающей масляной лампадкой из красного стекла. Центральная икона, размером с книжку, выглядела очень старой, наверняка она досталась старушке по наследству от родителей. Я подолгу и с интересом рассматривал святой лик с нимбом и потускневшую от времени позолоту на толстой деревянной дощечке без оклада. По воскресеньям Баба Нина ходила в одну из двух действующих в городе церквей и тихонечко верила в Бога. Я не видел, чтобы баба Нина крестилась, не слышал от неё ни единого слова о религии, но, скорее всего, это был единственный истинно верующий человек, которого я знал в своей жизни. Несколько раз я с мамой, или бабушкой бывал у неё в гостях. Взрослые о чём-то неторопливо беседовали, и мы все вместе пили чай со сладостями. Мама очень уважала бабу Нину. Достаточно сказать, что на моей памяти до смерти бабушки, мама была на одних-единственных похоронах, на похоронах бабы Нины, умершей лет через пять после того, как мы уехали из Николаевки. Я хорошо запомнил кисти рук нашей соседки. Худые, с высоко выступающими сухожилиями, обтянутыми коричневатым пергаментом старческой кожи. Такие руки любят изображать художники на портретах пожилых людей, проживших нелёгкую жизнь, старательно выписывая каждую морщинку и пигментное пятнышко.
В углу нашей маленькой кухни стоял неубиваемый временем холодильник фабрики “Бирюса”. Не удивлюсь,
если он и сейчас где-то исправно служит. Напротив холодильника находилась печка. Я обожал, сидя на корточках, смотреть сквозь щели вокруг чугунной дверцы на мерцание в ней огня. Зимой, по утрам, бабушка грела над тёплой чугунной плитой нашу с сестрой детскую одежду, которую мы быстренько надевали на себя, пока не остыла, собираясь в садик и в школу. Соседских мальчишек я почти не помню. Разве что Славку, но он был старше меня года на три. Раз, или два мы с бабушкой бывали у Славки дома, она навещала там свою знакомую, вероятно, его бабулю, мне было не больше четырёх лет, но я мог бы и сейчас максимум со второго раза найти тот дом на чётной стороне улицы, в низине, по дороге к путепроводу. Славка уже подрос, но делал вид, что ему со мной интересно. Помню, как Славка показывал мне свои игрушки, хранящиеся в большом старинном сундуке. Такие сундуки позапрошлого века ещё встречались в домах старой деревянной Николаевки. Некоторые сундуки были такими огромными, что на них можно было спать, чуть поджав ноги.
Не припомню, чтобы я маялся от скуки и безделья. Места в доме было, конечно, маловато, но в моём распоряжении был огород, поленница под навесом, стайка с бытовым хламом и отцовская мастерская. Я рано научился забивать молотком гвозди. Сначала криво, загибая их в бок, часто травмируясь, но многократно повторяя неудачные попытки, постепенно добился весьма сносного результата. Мне нравилось что–нибудь заколачивать, закручивать, строгать, или пилить. Такие развлечения были у четырёхлетнего пацана, жившего в частном подворье. Даже как-то странно, что у меня на руках остался полный набор из десяти пальцев.
В полусотне метров от дома проходила железная дорога. Пассажирские поезда на этом участке сбрасывали скорость и мерно постукивая колёсами, неторопливо катились к главному вокзалу города. До него было рукой подать. В тёмное время суток из окна был виден жёлтый свет мачтовых прожекторов, ярко освещавших широкую железно- дорожную развязку. Из уличных громкоговорителей доносились строгие голоса женщин-диспетчеров, руково- дивших перемещением составов и действиями рабочих–путейцев. Привокзальный эфир работал без умолку, но привычных к шуму поездов жителей посёлка этот звуковой фон совершенно не раздражал.
В детстве я не любил поезда за шум и исходящую от них опасность. Особенно мне не нравились грязные, вечно спешащие куда–то товарняки. Пролетая с длинными душераздирающими гудками мимо посёлка, они волочили за собой громыхающие вереницы перепачканных мазутом цистерн, обшарпанные морские контейнеры, и открытые платформы с углем, и щебнем. Иногда пацаны постарше подкладывали под колёса проезжающих поездов мелкие монеты. После беглого осмотра, получившиеся гладкие кружочки обычно выбрасывались, или шли на рыбацкие блёсны.
Во времена моего детства всё ещё продолжали использовать паровозы на угле. За характерный звук тифонного гудка их называли "кукушками". Правда, встречались кукушки уже не так часто, как современные локомотивы. С натужным выдохом котёл паровоза испускал густые клубы белого пара, затем начинала чадить дымовая труба, приводились в действие блестящие от смазки поршни, оживали колёсные тяги и начиналось медленное движение по рельсам. Такой красоты воочию вы уже не увидите. Последний магистральный паровоз на Транссибе списали в 1986-ом году. Я очень скучаю по стуку вагонных колёс, оставшемуся в моих воспоминаниях. После внедрения новых технических стандартов, привычные слуху звуки канули в лету. Было в них что–то, умиротворяющее, родное, ассоциирующееся с движением, путешествиями, и далёким детством.
На ночь бабушка закрывала оконные ставни, от чего в комнате становилось совершенно темно и дом погружался в тишину. Хочешь – не хочешь, приходилось спать. Когда лёжа в кровати один я долго не мог заснуть, в полной темноте мне казалось, будто кто-то за окном жутковатым низким голосом монотонно повторял одно и то же слово: “…след, след, след, след…” Не знаю, что это было – плод детского воображения, или звуки железной дороги.
Одними из моих первых игрушек были тяжёлый рычаг от мясорубки с красной деревянной ручкой, и резиновый надувной олень, подаренный дедом. Помню запах, вкус талька на губах, и упругость резиновой игрушки. Рычаг был моим “пистолетом”, мне часто прилетало им по голове во время прицеливания, когда ручка, прокручиваясь на своей оси, делала неожиданный оборот вокруг неё. Помню лавочку на двух пеньках у калитки, старинные ворота и жестяной номер на доме, с подсветкой и названием улицы. Недавно я видел подобный в антикварном магазине. Об асфальте в таких районах не было и речи. Что там творилось весной…
В хорошую погоду мы с бабушкой гуляли по Куйбышева, прихватив с собой игрушечную машинку на верёвочке, или пластмассовый лук со стрелами и колчаном. Бабушка стреляла из лука вверх, потому что у меня ещё не получа- лось пустить стрелу высоко. Я стоял, восхищённо задрав голову и смотрел на то, как она это делает.
Оказывается, если напрячь память, перед глазами всплывают и, как фотокарточки в кюветке, начинают прояв-
ляться картины прошлого, о наличии которых у себя в голове я даже не подозревал. Мне казалось, что если о чём-то очень долго не вспоминать, память о событии навсегда стирается за ненадобностью.
При работе над книгой открылась странная особенность памяти. Вспомнив что-то далёкое, вернуться вновь к тем же воспоминаниям через какое-то время становится труднее. В памяти всплывают уже не сами события, а последние воспоминания и, собственно, размышления о них. Я где-то читал, что наши воспоминания перезаписываются всякий раз при обращении к ним, как закольцованная магнитная лента в чёрном ящике самолёта. Эта странная особенность очень мешает наведению резкости при взгляде на своё прошлое.
Припоминаю холодную зиму в Николаевке. Замёрзшие окна с ледяными потёками и узорами на стёклах, подвыва- ющая в проводах вьюга, потрескивание дров в печке, клубы белого пара стелящиеся по полу из-под захлопнувшейся за кем-то двери в сенях…
Одно из первых воспоминаний: раннее утро, бабушка везёт меня на санках в садик. Я вижу только её спину в поношенном тёмно-синем пальто с лисьим воротником и слушаю, как в утренней тишине под её валенками хрустит снег. На улице ещё совсем темно. Колко светят звёзды, я полулежу, укутанный до глаз пахнущей козой шалью, и обречённо смотрю, как на фоне фонарных ламп холодной белой мошкой суетливо снуют мелкие снежинки. Мы пересекаем деревянный настил, сколоченный вровень с рельсами специально для пешеходов с колясками и санями. Попутные острые камешки на промёрзших досках с противным скрежетом царапают металлические полозья. Наконец, санки бесшумно выкатываются на утоптанную дорожку. Тёмный ряд гаражей, пара попутных пятиэтажек, и вот он, "красный дом", детский сад-ясли железнодорожного района, чёрт бы его побрал.
Запомнился большой снеговик у дверей дома. С глазами из угольков и носом из свежей морковки. Было всё, как полагается, – и метла, и дырявое ведро на голове. Снеговика делали совсем ещё молодые отец с мамой, чтобы порадовать нас с сестрой. Светлое воспоминание.
Жизнь – игра. Сюжет так себе,
зато графика ох…ительная!
Геймерская шутка 90-х
Осень 68-го
В 60-х годах родители запросто отпускали погулять во дворе близлежащих домов совсем маленьких детей не боясь, что ребёнка кто–то куда–то заманит, что он выбежит на дорогу, травмируется на качелях, или его покусает бродячая собака. Никто не считал это безответственным, это было нормально, ведь советская идеология категорично утверж- дала, что маньяки – явление, присущее исключительно загнивающему Западу и в СССР их быть не может по определению!
Заблудиться в Николаевке было невозможно. Система улиц была простой и понятной даже ребёнку, пересекались они строго перпендикулярно, как стрит и авеню. Под присмотром пятилетнего ребёнка родители запросто могли отпустить гулять его младшего брата, или сестрёнку. Подходить к железнодорожным путям было строго-нaстрого запрещено взрослыми.
Я застал времена, когда мальчишки кое-где ещё поигрывали в чижа, в городки, гоняли обруч на палочке с крючком, но в основном практиковались игры с мячом: футбол, волейбол, одно касание, и им подобные. Девочки играли в “выжигала”, классики, крутили обручи, прыгали со скакалками, или болтали о чём–то своём, собравшись в тени, под тополем, на соседской лавочке. Беззаботно хохочущие девчонки в самодельных веночках из дворовых ромашек и одуванчиков были непременным атрибутом летних николаевских двориков. Теперь те забытые игры кажутся экзотикой, а слово "жмурки" ассоциируется только с плохим фильмом про карикатурных бандитов. Я уже и не помню, когда в последний раз видел разлинованные мелом клеточки на асфальте.
В сухие жаркие летние дни на Куйбышева бывало очень пыльно. Стоило подняться даже совсем небольшому ветерку вдоль незаасфальтированной дороги, как приходилось щурить глаза, прикрывая лицо рукой. Пару раз я был свидетелем, как перед грозой ветер поднимал вверх тонкие кривые столбики пылевых вихрей. Точно такие я видел на кадрах, снятых американским марсоходом "Perseverance".
Жизнь в посёлке полна бытовых забот. Колка дров, доставка воды, уход за огородом. Поскольку водопровод в домах отсутствовал, а стиральные машины были далеко не у всех, бельё в Николаевке стирали большей частью
вручную, на стиральных досках, в серых цинковых ваннах, или эмалированных тазиках. Затем его сушили во дворах, на длинных верёвках, приподнятых жердью. В нашей стайке с незапамятных времён хранилось старое деревян- ное корыто с чёрной трещиной по всей его длине. Вероятно, оно тоже когда-то использовалось при стирке, пока не превратилось в реквизит для сказки о Рыбаке и Рыбке.
Запомнилась женщина-инвалид, лет сорока с высоко ампутированной ногой. На женщине была болоньевая куртка и юбка чуть выше отсутствующего колена. Было странно, непривычно и даже, как-то жутковато видеть одну ногу в юбке. Стоя на крыльце детского сада, женщина о чём–то беседовала с воспитательницей, опираясь на деревянный костыль.
Дядя Толя Кучерýк, грубоватый пьющий шофёр старень- кого зелёного грузовичка иногда захаживал к нам в гости. Он был очень худой и болезненный. Мама говорила, что дядя Толя алкоголик. Кучерук, вроде бы, рано умер. Откуда этот человек и что могло быть у него общего с моими родителями я не знаю. Вероятнее всего, этот дядька с забавной фамилией был наш сосед.
Взрослые люди в 60-х годах прошлого века были куда спокойнее и учтивее. Они никуда не спешили, охотно общаясь друг с другом. Женщина-почтальон, лет сорока, носила на плече большую кожаную сумку поверх форменной куртки с почтовой эмблемой, выданную ей явно не по размеру. Видимо, женщина работала в нашем районе уже давно, так как все знали её по имени и жители посёлка могли подолгу о чём–то разговаривать с этой неприметной тётенькой, остановившись у дороги на пол-пути в “Пороховушку”, или с вёдрами, наполненными водой, у колонки.
Иногда в наши края наведывался штатный участковый милиционер, – худой дядька с рыжими пшеничными усами, в серой форменной рубашке, галифе, пыльных хромовых сапогах и в портупее. Сотрудники МВД в 60-е годы продолжали восприниматься взрослыми людьми, скорее, как угроза, нежели, как блюстители порядка. Время от времени родители, увидев милиционера в форме, пугали своих непослушных детей: "Будешь себя плохо вести, дядя милиционер заберёт в милицию." Дети, не заставшие прежние времена, милиционеров совершенно не боялись, видя в них образ михалкoвского Дяди Стёпы, который и защитит, и поможет, и воробушка достанет, если нужно. Насколько я припоминаю, милиция в моём детстве вполне соответствовала описанию этого книжного героя. Местные мальчишки, завидев инспектора, бежали за ним и кричали: "Дяденька милиционер, а покажите, пожалуйста, пистолет!" Участковый со вздохом останавливался, расстёгивал висящую на ремне коричневую кобуру и, показывая её внутренности, говорил: "Да нет у меня никакого пистолета, вот видите? Пусто!"
Интересно, как отреагировали бы мы в детстве на нынешних омоновцев, или гвардейцев. В мирное время, средь бела дня, эти блюстители общественного порядка в кирзовых берцах напоминают, скорее, "коммандос" из компьютерных стрелялок, вышедших на задание в тыл врага.
В летнее время николаевские улицы утопали в зелени. В основном это были старые тополя. Под окнами люди высаживали рябину, черёмуху, берёзки, или яблони. Зимой деревья стояли в снегу, красивые, как на открытке. Мне всегда нравилась осень. Когда ещё слепит солнце, но воздух уже прохладен, листья на деревьях меняют свой цвет, и небо из голубого становится ярко-сиреневым.
С большой вероятностью то, о чём я сейчас расскажу, произошло в конце сентября 1968-го года. Практически всё детство, где бы мы ни жили, я был самым младшим среди нашей дворовой компании, поэтому, как правило, меня никто не обижал, иногда я даже имел какие–то поблажки и фору в командных играх. Вечером, уже на закате, мы с местными мальчишками пошли гулять и наткнулись на копошившихся в жидкой грязи слепых котят. Они беспомощно барахтались в луже на дороге у частного дома. Не могу припомнить, что за ребята были со мной. Всего их было человека три или четыре, вероятно, самому старшему из нас было лет восемь, от силы, девять. Не помню ни одного имени, не могу описать внешность, или ещё как–то индивидуализировать этих пацанов, но я помню их голоса, интонации, их отношение к увиденному. Мы понимали, что если мы уйдём, беспомощные животные погибнут от голода, их раздавит проезжающий автомобиль, или разорвут местные собаки. Кто-то из мальчишек сказал, что котят выбросила бабка, жившая по соседству. Человеческая жестокость шокировала будничной непосредственностью. Глядя на карту, я совершенно убеждён, что события, о которых сейчас вспоминаю, происходили у дома номер два на улице Невской, в полутора сотнях метров от наших окон. Мы смотрели на котят, жалели их и сердились на взявшую грех на душу неизвестную старушку. Предвидя реакцию своей мамы, я не решился принести домой живность, а мальчишки постарше взяли с собой 2-х, или 3-х из 4-х, или 5-ти котят. Я подумал: что, если я принесу котёнка домой, а меня заставят отнести его обратно? Или выкинут его у меня на глазах теперь уже за нашу ограду? "Отпустят", так сказать. Весь мой маленький жизненный опыт подсказывал, что скорее всего именно так и произойдёт.
Хоть мы и жили в частном доме, почему-то у нас никогда не было ни собак, ни кошек. Мама не раз повторяла, что содержание животных – большая ответственность, давая тем самым понять, что это не наш вариант.
Вернувшись домой в подавленном настроении, я, как мог, рассказал об увиденном маме. Она ничего не ответила. Потом мама меня мыла. На столе у печки стоял эмалированный таз, в тазу – голый и чумазый я. Мама поливала меня тёплой водой из синего эмалированного кувшина. Пожалуй, это моё первое длящееся во времени серьёзное воспоминание о детстве, как сказали бы сейчас, в формате “5D”, со звуком, запахами и ощущениями собственного тела, не говоря уже о проявлении обычных человеческих эмоций и детских душевных метаниях. Мне было три с половиной года. Примерно, сорок месяцев отроду.
Бытовые подробности
Моё поколение застало множество архаичных предметов из навсегда ушедшего прошлого. Вещи которыми на протяжении веков повседневно пользовались наши предки, вдруг стали никому ненужными, или были вытеснены современными аналогами. Людям, видевшим угольные утюги только в кино, или музее, кажется, что пользоваться такими могли разве что до революции. На самом деле в ходу они были достаточно долго и выпускали их вплоть до 60-х годов прошлого века. Я видел, как таким утюгом пользовалась наша соседка.
Летом, чтобы не топить печь, для приготовления пищи многие жители Николаевки пользовались примусом, или керогазом. В каждом доме на случай отключения электричества имелась керосиновая лампа. Уют создавали своими руками. Женщины шили скатерти, вышивали салфетки, постельное бельё, занавески на окна. Вышивка с обмётанными по краям дырочками, под красивым названием "ришелье" имелась в каждом доме, два одинаковых узора встретить было невозможно. Умение вышивать считалось естественным и передавалось из поколения в поколение. Любая девушка с детства умела управляться с пяльцами, нитками мулине, крючком и спицами. Я не знал ни одной семьи, в доме которой не было бы ручной немецкой швейной машинки "SINGER" довоенного производства. На моих глазах произошла революция письменных приборов. До 1970-го года шариковые ручки в СССР были редкостью. При средней зарплате 110-ть, стоила самая простенькая ручка два рубля. Сменные стержни с чернилами
являлись огромным дефицитом, к тому же среди них был высок процент производственного брака, поэтому большинство людей по-старинке продолжали пользоваться перьевыми ручками с пипеточной, или поршневой заправкой чернил. Избегая социального неравенства и стремясь к единообразию, советские школы так же не спешили переходить на шариковые ручки, запрещая ими пользоваться до тех пор, пока они не стали общедоступны. Пару раз в неделю сестра доставала из тумбочки угловатые стеклянные баночки с фиолетовыми, или синими чернилами, садилась за стол, и прилежно заполняла ими колбы своих письменных приборов. Обычно у учеников имелось две ручки, – основная, и запасная. Для начала ручки нужно было разобрать, помыть от остатков чернил и тщательно высушить. Только после этого следовал ритуал заполнения чернилами с неизбежными кляксами на подстеленном листочке, протиранием ручек специальной тряпочкой и обязательной окончательной пробой пера. Кстати, перьев было великое множество, в зависимости от целей и назначения они производились под различными номерами и имели отличное друг от друга строение и форму. В школе мне довелось немного пописать перьевой ручкой с пером № 11-ть, в просторечье – “звёздочка”. Сколько пиджаков, портфелей и фартуков пострадало от протекания чернил, история умалчивает.
Сначала в школах шариковыми ручками разрешалось писать только в старших классах. Как минимум до 9-ти лет детей обучали письму пером. Никаких левшей при этом быть не должно. Всех учили писать строго правой рукой и, надо сказать, переучивали всех. Письмо перьевой ручкой обязывало к аккуратности и неторопливости, напоминая традиции древневосточной культуры "сёдо".
К середине 70-х годов советские школы окончательно перешли на шариковые ручки. Очень жаль. По моемý мнению, именно перьевые ручки необходимы для правильного обучения письму. Те, кто учился обращаться с пером, писали определённо иначе, не спеша, старательно, чувствуя нажим, изменяющуюся ширину линий, понимая красоту каллиграфии. Я уже не говорю о том, что с раннего возраста ученики приучались к аккуратности и чистоте, ведь им приходилось постоянно думать и заботиться о том, чтобы не испачкать пером пальцы, парту, или одежду. Даже сам предмет обучения владению письму назывался заворажива-юще-красиво – "чистописание".
В школьных тетрадях имелись разноцветные промокашки. По ним можно было судить о степени радuвости ученика. В идеале промокашка (мягкая бумажка по форме тетрадного листа с зубчиками по краям, напоминающая по фактуре туалетную, только потолще) должна быть абсолютно чистой, хотя её прямое предназначение – промакивание написанного, чтобы чернила не размазались, и не испачкали соседнюю страничку. Промокашка вкладывалась в тетрадь в един- ственном экземпляре, отдельно промокашки не продавали. На практике промокательная бумага обычно служила другим целям. На ней рисовали, на ней писали записочки, можно было оторвать кусок промокашки, пожевать его, смять в плотный комок и, пока учитель отвлёкся, запулить его в отвечающего у доски товарища. Промокашка идеально подходила для изготовления “боеприпасов” для бесшумной стрельбы из трубочек во время урока. Наконец, из неё получались отличные лёгкие самолётики. От наших родителей, чьё детство выпало на военные и послевоенные годы мы, школьники семидесятых, переняли умение делать из бумажных листков различные советские оригами. Дети складывали трёхмерные гармошки, несколько видов корабликов и самолётов, хлопушки, лягушки и другие полезные вещички, заменявшие нам современные китайские безделушки во время общения на переменах.
У старьёвщиков (я застал и их!) на макулатуру или старое тряпьё можно было выменять яркий мячик–мандарин из папье–маше на резинке, поролоновый клоунский нос, керамическую свистульку, или ещё какую-нибудь детскую радость. Летом, и в тёплые осенние дни, на пустыре, недалеко от нашей школы несколько сезонов подряд стоял увешанный гирляндами из разноцветных лампочек раскрашенный во все цвета радуги старинный троллейбус, стилизованный под цирковой фургон. Внутри его переоборудованного салона располагался пункт приёма вторсырья. Нутро фургона было увешано разноцветными воздушными шариками, сладкими петушками на палочках, бумажными хлопушками и другими игрушками кустарного производства. Старьёвщик с безразличным видом бросал принесённый ему хлам в угол фургона и выдавал свистульку или пару шариков в тальке, в зависимости от пожеланий малолетнего заказчика. При желании игрушку можно было купить, стоила она не дорого. Приходили к старьёвщику и взрослые. Они тоже несли с собой старую ненужную дребедень: радиоприёмники, мелкую деревянную рухлядь, бижутерию, одежду. Однажды я видел, как кто-то принёс и сдал старинную шляпу “шапокляк” на пружине. Коротко поторговавшись, люди получали какую-то совсем небольшую денежную сумму, после чего удалялись без признаков радости от удачно проведённой сделки.
В те, уже очень далёкие времена, я не видел ни бомжей, ни алкашей, которым бы не хватало на сиюминутную выпивку. О том, кто такие наркоманы, обычные люди даже не догадывались. Деньжонки у народа, хоть и не великие, водились всегда. За 20-ть килограммов сданной бумажной макулатуры можно было получить талон на приобретение дефицитных книг какого–нибудь плодовитого француза. Книги с диссидентским подтекстом либо не печатались вообще, либо издавались такими тиражами, что купить их было просто невозможно.
Пару раз на дни рождения мне дарили самиздатовские книги, отпечатанные на печатной машинке, вручную: булгаковского "Мастера" и "Лебедей" братьев Стругацких. Как я радовался этим подаркам! Постойте… Это было… В конце 80-х…
Во времена российской империи образ горничной конца XIX-го века, ассоциировался с честностью скромностью и трудолюбием. Чтобы не навредить репутации людей, у которых она служит, домработница должна быть образцом целомудрия и чистоты. Классическая униформа горничных состояла из закрытого платья с длинными рукавами, белого фартука и белого воротничка. Поскольку девочек готовили к роли матери и хозяйки, именно этот консервативный стандарт был взят за основу при создании единой одежды для гимназисток в 1896-ом году. Позднее, эта же форма в неизменном виде была принята, как единая одежда для учениц советских школ. Все мои одноклассницы, без исключения, начиная с третьего класса, носили только такую. Строгое коричневое шерстяное платье, чёрный (повседневный) и белый (для торжественных случаев) фартуки, белый кружевной воротничок, белые манжеты, чёрные атласные, или белые шёлковые ленты в косах,
обувь на низком каблуке. Я помню времена, когда с формой некоторые старшеклассницы носили нарукавники, так, как шерстяная ткань на локтях от соприкосновения с партой быстро истончалась.
С течением времени, моды, и сексуальной революции 70-х, форменные юбки старшеклассниц становились всё короче и короче, а каблуки их туфель всё выше и выше, поэтому особо строгим советским завучам приходилось стоять у главного входа и измерять расстояние от верхней границы колена до края юбки учениц линейкой. По их мнению оно должно было быть не более восьми сантиметров. Так же нельзя было приходить в школу в обуви с каблуком высотой более четырёх сантиметров, носить капроновые чулки, распущенные волосы, иметь длинные ногти, и пользоваться косметикой. Нарушительниц не допускали до занятий, вызывали в школу родителей, в особо тяжёлых случаях грозили выгнать из комсомола. Настоящей отдушиной для девчонок были различные внешкольные мероприятия: субботники, демонстрации, походы на природу, или праздничные чаепития. Здесь можно было было одеться и накраситься так, как им хотелось.
Отдельная история с физкультурной формой. Я застал период, когда девочек обязывали ходить на занятия в обтягивающих купальниках, а мальчиков, практически, в нижнем белье. "Пусть думают, что мы – спортсмены", – шутили в раздевалке пацаны-третьеклашки, заправляя свои майки на лямках в чёрные сатиновые трусы, не забывая при этом карикатурно щуриться на один глаз, подражая голосу и манерам рецидивиста Доцента из кинофильма "Джентльмены удачи". Занимаясь в физкультурой в полу- раздетом виде, дети очень стеснялись друг-друга. Далеко не всем пацанам мамы догадались купить плавки для пододевания, у девчонок-подростков были свои секреты. Известно, что многие физруки имеют, мягко говоря, стран- ные склонности. Им, будто, доставляет удовольствие наблюдать за тем, как мальчишки и девчонки выполняют упражнения, типа "ножницы", кувырки, или дурацкие махи лёжа без трико. Я ненавидел уроки физкультуры, особенно в младших классах.
Советскую школьную форму на девочках сегодня можно увидеть разве что в день последнего звонка, когда носталь- гирующие по своей юности мамаши наряжают дочерей в кружевные воротнички и белоснежные фартуки. Не хочу сказать ничего плохого, но выглядит всё это уже совсем не так естественно и гармонично, как пол-века назад.
В начале 70-х годов в СССР появилась школьная форма для мальчиков. Рассмотреть во всех подробностях её можно в советском детском художественном фильме “Приключения Электроника”. Сине-фиолетовая укороченная куртка из немнущейся ткани с эмблемой из кожзама на левом рукаве в виде раскрытой книжки и восходящего солнца. Одежда была крепкая и не побуждающая к её чинному ношению. Скорее, разработчики видели предназначение данного изделия для школьных потасовок и валяния на полу. Внешний вид учеников их заботил в последнюю очередь. Впрочем, в отличие от девочек, которым было категори-чески запрещено появляться на занятиях в альтернативной одежде, мальчикам не возбранялось носить цивильный костюм. В старших классах школьную форму носили, как правило, дети очень консервативных родителей, или мальчики из неблагополучных семей. Девчонки парней в такой одежде не воспринимали категорически. Посещение школьных занятий в джинсах приравнивалось чуть ли не к идеологической диверсии.
Первые ковбойские штаны появились у меня в девятом классе. У спúкуля на рынке фирменные джинсы стоили примерно две сотни. Мамина подруга, проживавшая в закрытом городке со спецобеспечением, достала две пары, кажется, по сорок пять. Ткань была качественная, импортная, правильно линяющая в процессе носки и стирки. Шили джинсы по лицензии, в городе Калинине (Твери). По-сути это была советская реплика классических “Levi’s-501”, зафигаченная на итальянском оборудовании из настоящего денима, только без использования оригинальных заклёпок, молний и пуговиц. Первым делом я отпорол позорную кожаную нашивку с надписью “Тверь” с заднего кармана. Затем, с помощью ниток мулинe вышил американский флаг, на котором вместо звёзд красовался большой серп и молот (на пятьдесят маленьких сeрпиков и мoлотиков не хватило терпения). Подумав, я сделал ещё вышивку на заднем кармане, которую тоже придумал сам: белую чайку, пролетающую сквозь спасательный круг на фоне якоря, и надпись “Pravi's” вместо “Levi's”. Это был мой ироничный советский ответ загнивающей Америке и лично президенту Рейгану. Первые фирменные джинсы мне раздобыл мой университетский приятель, Игорь Стороженко. Штаны прослужили всё студенчество, и даже дольше. В лихие 90-е Сторожeна стал известным криминальным авторитетом, но однажды, после нескольких обвинений в организации заказных убийств он, попав в федеральный розыск, бесслед- но исчез. Парень был круглым отличником, мастером спорта по боксу и моим соседом по двору. Отчим Игоря служил в ГБ. Игорь не скрывал, что тоже метил туда. Не удивлюсь, если мой приятель работал под прикрытием, а теперь проживает где–нибудь за рубежом. Кто знает. Кто знает.
Я помню пожилых людей, носивших калоши поверх обуви в ненастную погоду, брезентовый цирк–шапито на площади Революции, билеты местных авиарейсов по 17-ть рублей, запонки и подтяжки для носков, опасные бритвы и одеколон с устройством для ручного нагнетания воздуха. Во дворе мы играли мячами из натуральной кожи на шнуровке с резиновыми камерами внутри. Страшно подумать, при мне доживали свой век дети участников Бородинского сражения. Дед одного из мальчишек в соседнем дворе родился в 1870-ом году! По возрасту он вполне мог бы быть, например, сыном Александра Сергеевича Пушкина, поживи поэт подольше на этом свете. Мой родной дед застал живого Жоржа Дантеса. Вдумайтесь, не прадед, а дед!!! Мне может не поверить молодёжь, но ещё в моём детстве редкостью были застёжки–молнии. На мужских брюках их стали массово практиковать только в 70-х. По выходным в парках играли духовые оркестры, а во дворах домов постройки 30-х годов, были установлены летние лепные фонтанчики в виде фигурных чаш, или морских раковин. В скверах стояли статуи молодых строителей коммунизма самых разных профессий сталинской эпохи от балерин и физкультурников, до шахтёров и сталеваров в натуральную величину. Во многих дворах стояли двухэтажные деревян- ные голубятни. При моей жизни родились и умерли кассетные аудио и видеомагнитофоны, появились первые отечественные шариковые ручки и фломастеры, бытовые компьютеры, небьющиеся грампластинки, стереозвук, опти- ческие диски, сотовые телефоны и рок–музыка. Три из одиннадцати денежных реформ проведённых в России за последние 500 лет, начиная от Елены Глинской, случились у меня на глазах, при мне рухнул Советский Союз.
Без радости вспоминаю унылые советские магазины. Полупустые прилавки, правда, при этом, в каждом гастро- номе всегда имелось несколько видов натуральных соков в вертикальных стеклянных конусовидных колбах, на розлив. Продавщицы носили белые халаты с фартуками, на голове непременный высокий накрахмаленный колпак в форме цилиндра, иногда покрытый тюлем, или гипюром. Поли- этиленовые мешки появились гораздо позже. Продукты, даже сливочное масло, паковали в бумажные пакеты, они были уже готовые, но если нужна была тара бóльшего размера, продавец ловко сворачивала кулёк из грубой бумаги. Каким–то неуловимым движением затыкался низ кулька, одна рука при этом без всяких гигиенических предрассудков молниеносно просовывалась внутрь.
Подсолнечное масло продавалось на розлив. С помощью воронки продавец наливала его в поданную покупателем бутылку, которая затыкалась пробкой из скомканной серой бумаги. За молоком и сметаной люди ходили с бидончиками. Некоторые даже с целлофановыми пакетами, которые были большой редкостью. Их мыли, за ними ухаживали, иногда их даже ремонтировали. Кстати, пиво на розлив отдельные категории советских граждан так же приобретали в собственные видавшие виды мятые целлофановые пакетики. Бывало, что уже после розлива в пакетике обнаруживалась небольшая течь, и покупатель был вынужден бежать с фонтанирующей тарой до места распития бегом.
В 80-х годах появились автобусы “ЛИАЗ". Огромные, с большими стёклами, в сравнении с ходившими до этого “ПАЗиками”. Их сразу же стали называть "аквариумы". Обтекаемые троллейбусы марки “ЗиУ”, с раскаляющимися до красна спиральными зимними электрообогревателями
лобовых стёкол в кабинах постепенно сменили угловатые “буханки”. Проезд в автобусе стоил 6-ть копеек, в троллей- бусе – 5-ть, а в трамвае и того меньше, всего “троячок”. Кондукторы в транспорте обычно отсутствовали, поэтому ездить на автобусах, троллейбусах и трамваях бесплатно для детей и подростков было обычным делом. Взрослые всегда оплачивали проезд, поскольку цены за него были безоговорочно доступными. “Совесть – лучший контролёр” – слоган того времени, размещаемый в виде трафаретных надписей в салонах общественного транспорта. Даже при зарплате в 120-ть рублей это было совершенно не накладно. “На дорогу” (в среднем) тратилось около двух с половиной за весь месяц. При желании можно было купить проездной билет на автобус, или вообще на все виды городского общественного транспорта. Для студентов проездной стоил в буквальном смысле копейки. Кроме того существовала огромная масса льготников, освобождённых от оплаты проезда при наличии соответствующих удостоверений. Весь этот расклад омрачался банальной нехваткой автобусов, которые ходили без всякого графика, переполненные, плохо обогреваемые в зимнее время и не проветриваемые в летнюю жару. Сначала в каждом салоне находились стационарные опломбированные кассы, куда пассажиры сами бросали монеты и, покрутив колёсико сбоку, сами отматывали и отрывали билет. В конце 70-х годов кассы убрали и весь общественный транспорт оснастили компостерами. Покупая “книжечку” из 10-ти или 20-ти билетиков, честный по умолчанию пассажир сам должен был их закомпостировать во время проезда. Пойманного редкими контролёрами "зайца" штрафовали на один рубль и отпускали. Так продолжалось до начала 90-х.
Есть одно странное воспоминание, которое, как оказа- лось, не даёт покоя не мне одному. В 60-х годах у меня и многих моих сверстников имелись стеклянные шарики, диаметром около полутора сантиметров. Говорят, они были разного цвета, но я помню только тёмно–фиолетовые. При падении эти тяжёлые шарики не разбивались и не трескались, иногда от них откалывались небольшие кусочки, как от карамельки. Одним из главных достоинств шариков была загадка их происхождения. Я так и не докопался до истины, но абсолютно точно, эти шарики не продавались в магазинах, их можно было только найти, выменять, или получить в дар. Версия о том, что стеклянные шарики являлись полуфабрикатом для выработки стекловолокон меня не устроила. Уж больно те шарики были правильными и красивыми. Хотя, пожалуй, именно эта версия ближе всего к правде. Пусть тайна происхождения и предназна- чения шариков, появившихся непонятно откуда, и пропав- ших неведомо куда, останется не раскрытой.
В детстве мне очень хотелось иметь игрушечный подъёмный кран за 11-ть рублей, он несколько лет ждал своего покупателя в магазине “Северо-западный”. Этот кран был пределом моих мечтаний, пока я не вырос и он не перестал меня интересовать. Памятуя о своей детской мечте, я никогда не экономил на игрушках своим детям. Если вы не застали те времена, сообщаю, что практически все детские игрушки в СССР были отечественные, их производили строго в соответствии с имеющимися тогда ГОСТами, поэтому зачастую у разных детей были одинаковые куклы, машинки или конструкторы. Заходя в интернет и просматривая картинки с советскими игрушками, я крайне редко встречаю незнакомые мне экземпляры. Причём некоторые игрушки производили без каких-либо
изменений по 30-ть и более лет. Вплоть до 90-х годов бывали случаи, когда дети, в буквальном смысле, играли игрушками полностью идентичными детским игрушкам собственных родителей. Электронные игры отсутствовали, но при помощи пластилина, цветных карандашей, картона и красок можно было создавать мир, полный приключений, загадок, и сказочных существ.
За счёт подвижных игр на свежем воздухе, дети прошлых поколений были более спортивны. Санки и лыжи имелись в каждом доме, зимой они не простаивали без дела в углу, и не залёживались на балконе. Слава богу, мы не валялись на диванах со смартфонами, не сидели долгими часами за мониторами компьютеров, телевизор нас тоже мало интересовал. Наспех сделав уроки, дети бежали на улицу, к друзьям. За летние каникулы кеды стирались в пыль. Шлёпнуться на асфальт во время дворовых игр и продырявить колени на новых штанах, или разодрать локоть у единственной куртки было обычным делом, поэтому заплаты, напоминающие творение доктора Франкенштейна на одежде у пацанов ни у кого не вызывали вопросов.
Советские артефакты
В Советском Союзе времён моего детства не было такого разнообразия промышленных товаров, как сейчас. Однако, если что–то делалось, то делалось на совесть. Долгое время вся обувь в СССР изготовляли из натуральной телячьей кожи, шерстяные вещи были без химических примесей, мебель производили не из спрессованных отходов, а из настоящего дерева, чугунная кухонная посуда служила не одному поколению, утюги, паяльники и дрели работали десятиле- тиями. Несмотря на внешнюю серость и убогость товаров, в них не закладывалось время на эксплуатацию. Вещи покупали дорого и не часто, поэтому служить они должны были долго. Примерно с середины семидесятых годов качество производимых отечественных товаров начало стремительно падать, поэтому советские граждане стара- лись приобретать дефицитные импортные вещи. В основ- ном это была продукция стран так называемого "соцлагеря".
Глядя на нынешнее изобилие, в голову приходят ритори- ческие вопросы: неужели наша экономика разорится, если панели для радиотехники производить не из крашеной пластмассы, а из полноценных алюминиевых сплавов? Или: какого чёрта в фонарях, люстрах и линзах для лазерной техники используется дешёвая пластмасса! Вам что, стекла жалко? Я не в том смысле, что раньше трава была зеленее, и солнце светило ярче. Во все времена существуют более и менее качественные вещи, просто в сегодняшнем мире потребления уже не так важно, сколько вам прослужит ваша покупка, как это было ещё несколько десятилетий назад, теперь считается, что у всего должен быть разумный, то есть не слишком большой срок годности. В интернете можно найти и посмотреть в реальном времени на лампочку, которая горит где–то в калифорнийской пожарной части с 1901-го года двадцать четыре часа в сутки и никогда не выключается. Почему мы все не пользуемся такими? На самом деле, всё очень просто. Какой–то американец ещё в начале двадцатых годов прошлого века осознал, что чем усерднее учёные и изобретатели трудятся над продлением срока работы, к примеру, электрической лампочки, тем меньше прибыли идёт в карман её изготовителям и продавцам. В итоге картельного сговора лампочки стали производить более низкого качества, со сроком работы не более тысячи часов, вследствие чего была снижена их себестоимость и повышена отпускная цена. В 30-х годах, подобная история произошла с женскими нейлоновыми чулками, которые оказались чересчур прочными. Говорят, их можно было использовать даже для буксировки автомобилей. Химикам было дано указание ухудшить качество волокон, чтобы повысить спрос на товар. И пошло–поехало…
Когда-то в нашем доме активно использовался ламповый приёмник “Festival”, подаренный маме с папой отцовскими родителями к их свадьбе и современный по тем временам телевизор “Рубин–102”. На ткани передней панели “Фестиваля” чётко просматривалась овальная тень от широ- кополосника. В детстве она у меня ассоциировалась с лицом улыбающегося шкипера в берете, с круглым носом и бородой, как у сказочного Розенбoма из мультфильма "Заколдованный мальчик". Наш телевизор представлялся мне почти одушевлённой квадратной головой робота, каких я рисовал в детстве. В утренние часы из приёмника звучали весёлые джинглы популярных юмористических радиопередач “Опять, 25-ть”, “С добрым утром”… Ежедневно пели свои хиты Аида Ведищева, Вадим Мулерман, Эдита Пьеха, Марк Бернес, Владимир Макаров, Эдуард Хиль… Могу запросто напеть песни, которые слышал последний раз лет в пять.
Передача “Опять – двадцать пять!” нравилась даже мне, четырёхлетнему пацану. Я прекрасно понимал юмор и смысл коротких интермедий, с удовольствием слушал смешные анекдоты и весёлую музыку. В 70-х, купив новый транзисторный телевизор, папа отвёз ещё рабочий “Рубин” на моих санках туда, где его купили и разобрали на детали. Мне было жаль расставаться с нашим роботом. Громоздкий “Фестиваль” украли, когда родители увезли его на дачу.
Почему у нас не получается серийное производство современных телевизоров, телефонов, или автомобилей? Не получается даже качественно скопировать чужое. Мне сейчас возразят, мол, "зато мы делаем ракеты, а так же в области балета…" К сожалению, и это всё в прошлом. У меня нет сложного ответа на вопрос, – “почему”, а простой ответ, думаю, многим не понравится.
Переезжая в новую квартиру, старую мебель с Куйбышева мы увезли на дачу, которая была продана в начале 80-х и давно находится в чужой собственности. Изредка проезжая мимо станции Пугачёво, я всегда обращаю внимание на крышу нашего бывшего дома. Прошло уже более полувека, а он всё ещё стоит, и даже не перекрашен. Вполне вероятно, что некоторые пригодные для использования в дачном домике вещи не заменили на новые. Было бы очень интересно побывать там, увидеть знакомые предметы и вспомнить подробности семейного прошлого. Наверняка там висит наша старинная люстра, и стоит добротный платяной шкаф, отделанный рельефным шпоном из ж/д вагонов первого класса николаевских времён. Возможно, уцелел круглый обеденный стол с массивными резными ножками, сделанный так же руками папиного отца. За этим столом в военные годы делал уроки отец, за ним собирались родственники, вели разговоры, пили чай из тёмно-синего бабушкиного фарфора. Может быть, и наши железные кровати время от времени всё ещё скрипят под кем-то своими многострадальными стальными пружинами....
Найти семейные реликвии у современных горожан почти невозможно, ведь, как правило, мы выкидываем их при приобретении новых вещей, от банальной нехватки жилого пространства, но, как хочется иногда вспомнить детство и ощутить запах давно забытой игрушки, открыть ящик, где много лет назад лежали детские секреты, покрутить ручки старенького дедовского радиоприёмника, или послушать уютное урчание папиного лампового магнитофона.
Штампованная жесть
Я помню события, про которые никогда никому не рассказывал, не расскажу и уж, тем более, о которых ни за что не напишу. Нередко воспитатели в детском саду оставляли детей одних, в связи с чем начинали происхо- дить совершенно непотребные вещи. Дети были разные, но как ни крути, первые драки, матерные словечки, излишний интерес к интимным органам, бытовое воровство, всё это оттуда. По сути, детсад – первая в жизни школа выживания, вполне сравнимая по жёсткости с армейской. Именно самый физически крепкий и драчливый, а не самый умный и воспитанный будет задавать тон в коллективе. Воспитатель- ницы вмешивались в детские разборки лишь в крайних случаях, пресекая насилие, совершаемое у них на глазах. Чтобы избегать неприятностей в садике необходимо было научиться хитрить. Личного пространства у ребёнка быть не должно, у него нет возможности уединиться даже в туалет, – горшки стоят у всех на виду, в дальнем углу помещения группы. Когда есть, спать, гулять, как одеваться, во что и с кем играть, решать так же не детям. За непослушание следует наказание, вид которого единолично определяет воспитательница, сообразно её представлениям о Добре и Зле. Главная задача воспитанника одна, – продержаться до прихода своих родителей и поскорее убыть домой.
За последние пол-века я ни разу не переступал порог бывшего дошкольного учреждения на улице Маерчакa, хотя проезжал в нескольких десятках метрах от него сотни, если
не тысячи раз. Сейчас там, где я отбывал длинные скучные дни, находится магазин саженцев, но я во всех деталях помню внутренний интерьер огромного, на пять высоченных окон, помещения младшей группы. В голове до сих пор звучат голоса детей, которых я не слышал и не видел с весны 1968-го года! Кого–то из них и нет уже на этом свете, я не помню их имён, совершенно не помню лиц, но голоса всё–равно живут у меня в голове. И звучат.
Среди гула двух десятков голосов в памяти далёким эхом звучит скрежет железных осей игрушечных машин, которыми дети играли в садике, катая их по лакированному паркетному полу. В позднем СССР выпускали довольно “топорные” и уродливые игрушки из штампованной окрашенной жести. Порой нужно было иметь довольно абстрактное мышление, чтобы узнать в подобных образцах их истинные прототипы. Мне посчастливилось застать времена, когда ещё встречались игрушечные самосвалы, пожарные машины и стреловые краны с лебёдкой, сделанные максимально близко к оригиналу. Их уже не было в продаже, но иногда подобные экземпляры встречались в детсадах, или у знакомых повзрослевших школьников. Из штампованной жести делали самые разнообразные игрушки. От автоматов и пистолетов для мальчиков, до кукол и зверюшек с заводными механизмами для девочек. Но основную массу железных игрушек составляла всё же моторная техника: грузовики, легковые автомобили, подъёмные краны, бетономешалки, трактора и погрузчики. Дети с малых лет приучались к мысли о том, что многие из них получат рабочие специальности и пересядут с виртуальных сидений своей игрушечной техники за рули, педали и рычаги самой что ни на есть настоящей. Ни у кого из моих друзей в семьях не было собственного автомобиля, я лишь изредка ездил на заднем сиденье такси с кем-нибудь из взрослых, мечтая посидеть на водительском месте. Помню, как однажды мне разре- шили это сделать.
Вместе с мамой на кафедре философии работал её коллега, фронтовик, орденоносец, Юрий Георгиевич Мaнышев. Один раз Юрий Георгиевич возил нас с мамой куда-то за город на своей двадцать первой "Волге". Помню, как заворожено я смотрел на её бирюзовый спидометр, с каким восторгом трогал блестящую фигурку бегущего оленя на выпуклом капоте. Когда на какое–то время меня оставили в кабине одного, я оторвался по–полной: нажимал на всё, что нажималось, бибикал клаксоном, пытался крутить руль, урчал, подражая звуку мотора, наверняка залил бензином свечи и израсходовал весь запас воды из бачка омывателя “дворников”. Это было просто счастье! Пожилой калмык не обращал на меня никакого внимания. Он был спокоен, как тибетский Лама. Это был мой первый и единственный опыт общения с настоящим автомобилем вплоть до получения собственного водительского удостоверения.
Машинки, сделанные из железа, быстро ржавели, издавали ужасный скрежет при движении, но играть ими было чрезвычайно интересно, ведь они максимально приближали ощущения от игры к реалиям взрослой жизни. Мы строили города и дороги, ездили “домой, обедать”, “проведать семью”, помогали друг–другу в сложных ситуациях, разыгрывали самые невероятные житейские и рабочие сценки, придумывали дорожные приключения и проживали сотни жизненных историй, казавшихся нам актуальными. Для меня было важно, что в игрушечной кабине есть руль и сиденье, а при наличии открывающихся дверей можно было имитировать посадку и высадку шофёра. При помощи специальной рукоятки, приводящей в действие червячный механизм, можно было плавно, именно так, как это происходит у настоящего самосвала, поднимать и опускать кузов. Такие игрушки имели просто чудовищный запас прочности. Сломать их было невозможно, их можно было только разобрать при помощи пассатижей, молотка и отвёртки.
Помню жаркое лето шестьдесят девятого. Я плетусь за бабушкой мимо теперь уже не существующего кинотеатра "Мир", пыля сандалиями и везу за собой на верёвочке игрушечный пикап, купленный в попутном магазине. Машинка, то и дело, падает на бок. Мне надоедает ставить её на колёса. Какое-то время игрушка волочится за мной, громыхая по неровной дороге. Жестяной пикап гремит и скрежещет, а бабушка идёт рядом, как будто не замечая этого.
ВРEДНЫЙ:
1. причиняющий вред, опасный,
2. неприязненно настроенный.
Толковый словарь Ожегова
Вредный
"Вредными" некоторые взрослые из моего детства называли упрямых, своенравных и непослушных детей. Не захотел пить тёплое молоко с жирной плавающей пенкой, – "вредный", не лёг вовремя в постель, не так сделал, как кому-то хотелось – "вредный!" Чем–то не угодил старшей сестре, опять "вредный". Но что такое "вредный" на самом деле? Это приносящий кому-то вред. А кому я навредил тем, что не люблю пенки в молоке, не могу вовремя заснуть, или не хочу закатывать рукава у своей рубашки?
Воспитывая собственных детей, я видел в них всё то же самое, что взрослые видели во мне, когда мне было несколько лет от роду. Уж каких только истерик детки в этом возрасте мне не закатывали. Я, конечно, не педагог, и не семейный психолог, но прекрасно отдаю себе отчёт в том, что мои дети именно такие, какими воспитал их я, и претензии нужно предъявлять только к себе.
Детсад на Маерчакa располагался в жилой сталинке, он занимал левое крыло первого этажа могучей четырёхэтажки. В названии улицы, носившей имя местного еврея-револю- ционера, слышалось забавное сочетание слов, многие её так и называли: "улица имени майора ЧК".
Запомнилось единственное помещение с высоченным потолком. В нём размещалась наша младшая группа, где мы проводили всё отведённое на наше воспитание время, там же мы и спали во время дневного сон-часа, места для этого было предостаточно.
Я был самым обычным сереньким, не претендовавшим на роль лидера и сторонившимся конфликтов неприметным ребёнком. Запомнилось имя самого непослушного пацана. Его звали Олег Москалёв. Не то, чтобы он шибко докучал, или дрался со всеми, нет. Он демонстративно не подчинял- ся взрослым и делал, что хотел. Втайне я завидовал этому смелому мальчику. Во время тихого часа все дети делали вид, что спят, а Москалёв мог сидеть и шумно играть на своей кровати, изображая из деревянной указки и своего кулака машину для забивания свай. Он мог бегать и орать, когда и где ему вздумается. Уж не знаю почему, но воспитательницы даже не пытались его приструнить. То ли блатной, то ли псих.
Однажды в нашем садике воспитательница надолго оставила детей без присмотра. Ребятишки стали баловаться, раскачивая стоящее у стены пианино, которое, в конце-концов, упало и убило пятилетнюю девочку. Молоденькая воспитательница объяснила своё отсутствие в группе тем, что дети её не слушались. "Вредничали".
Ниже, в одной из глав, я упомяну парней-студентов, приходивших в гости к старшей сестре, во времена, когда она училась в университете. Мне было 11-ть, а им уже по 19-ть, или 20-ть лет. Согласитесь, разница в возрасте и жизненном опыте колоссальная. Эти парни никогда не подтрунивали надо мной, не задавали провокационных вопросов, а на мои всегда отвечали серьёзно и без тени насмешки. Почти все люди поколения моих родителей, посещавшие наш дом, вели себя ровно противоположно. Их интересовало два вопроса: кого я больше люблю: маму, или папу, и на к ом женюсь, когда вырасту. На вопрос про папу и маму, когда мне его задали впервые, я ответил честно и не задумываясь: “Бабушку!” Потом меня, конечно, научили, как надо отвечать правильно и политкорректно: “и маму, и папу”. Не понимаю, что могло побуждать взрослых людей задавать подобные вопросы маленькому ребёнку, да ещё в присутствии обоих родителей. Закомплексованное поколение, то ли недолюбленное из-за своего военного детства, то ли недолюбившее, в связи с "отсутствием секса в СССР", державшее свои тайные желания в строгом ошейнике на коротком поводке, как будто отыгрывалось на собственных детях. Эти люди, как старая дева-гувернантка, заставшая воспитанницу за рукоблудием, громко осуждали других за то, чем в тайне регулярно занимались сами.
В шестом классе одна из девочек принесла в школу глянцевый западно-немецкий журнал-каталог с очень смелой, даже по сегодняшним меркам рекламой женского нижнего белья. Естественно, пацаны тут же принялись его рассматривать, хохоча, и живо обсуждая увиденное. Наша классная руководительница быстро пресекла процесс греховного созерцания и вызвала в школу родителей его участников. "Не ожидала от своего сына… И смех у тебя какой-то не детский…", – стыдила меня за моё отроческое любопытство мама, – Самое ужасное, что мне тогда на самом деле было очень стыдно, как будто я был пойман на воровстве, или за подглядыванием в женскую раздевалку. Открыто интересоваться противоположным полом, да ещё в подростковом возрасте по мнению наших родителей и педагогов было верхом бесстыдства. Удовольствие – грех, сексуальность – стыд, открытое выражение чувств – позор. С тем и жили. Семнадцатилетнюю Женю Д. из 10-го "А", заподозренную в близких отношениях с первокурсником, и принявшую, в ответ на унизительную травлю стандарт таблеток элениума, откачали лишь чудом.
Очевидным фактом является то, что с уходом советского поколения, сами-собой начали разрешаться многие пробле- мы взаимоотношения детей и взрослых, как в семьях, так и в учебно-воспитательных учреждениях. Перестали быть нормой физическое насилие и пошловатые сaльности в отношении общения мальчиков и девочек, вышло из обихода совершенно неуместное прилагательное "вредный" по отношению к детям, но унижение, как метод воспитания, как был, так и остался в тренде.
Книги из детства
Конечно, в детстве мне, как и большинству советских детей, читали книжки, в том числе, достаточно много стихов, но учить их наизусть не требовали, поэтому какое–то время я обходился без публичной демонстрации своих драматических способностей. Но однажды нашей воспитательнице в детском саду в голову пришла идея занять мающихся от скуки детей чем-нибудь полезным, при этом, особенно не напрягаясь самой. Умастив попу на маленький детский стульчик и расположив нас возле себя полукругом, воспитательница попросила каждого рассказать стишок, кто какой знает. Рассказали все. Я до последнего надеялся, что очередь до меня не дойдёт, а когда дошла, почему-то не смог признаться, что не знаю наизусть ни одного приличного стихотворения. Прочитал очень серьёзно и громко, почти прокричал на одном дыхании стих, услышанный ранее от сестры:
Жили-были дед да баба,
Ели кашу с молоком,
Рассердился дед на бабу,
Бац! По пузу кулаком.
Баба не стерпела,
В подполье улетела.
А в подполье – рак.
Кто слушал, тот дурак!
Припоминаю, как наша молодая воспитательница хохотала, а потом сбегала на кухню за бабушкой, которая работала в садике поваром, привела её в группу и рассказала ей о моём публичном фуроре. Я готов был провалиться сквозь землю от стыда…
Наверняка, каждый помнит любимые книжки своего детства. Для меня это были стихи Пушкина, Есенина, Барто, просил бабушку перечитывать по много раз кавказскую историю “Дзег, сын Дзега”, Волкова, Олешу, сборник индийских сказок…
Запомнились цветные комиксы из детских журналов "Весёлые картинки" и "Мурзилка". История про мальчика по имени Ань Тхо, воюющего со злыми американцами была жёсткой сатирой на войну США с коммунистическим режимом в северном Вьетнаме. Следом шли не менее патриотические саги про заграничные похождения совет- ского паренька, Пети Рыжика, и милую карикатурную малолитражку "Динь-Динька", которой высокомерные бур- жуйские "Мерседесы" и "Кадиллаки" жадничали капельку бензина для участия в гонках. Я обожал рассматривать эти картинки и, конечно же, был на стороне униженных и бедных героев.
Дети народ аполитичный, поэтому первостепенное значение я придавал забавным и динамичным картинкам, не шибко вникая в надписи под ними. От нарисованных историй у меня остались тёплые мальчишеские воспомина- ния, просто, как о красочных вестернах из далёкого прошлого. Каково же было моё разочарование, когда спустя много лет я отыскал их, пересмотрел, и осмысленно перечитал текст…
Первой книжкой в твёрдом переплёте, которую я прочитал самостоятельно, была “Сказка о ветре в безвет- ренный день” Софьи Прокофьевой. В книжке имелись иллюстрации, помогающие представить облик главных героев и действующих лиц. Именно иллюстрации сподвигли меня на самостоятельное чтение.
До начала 70-х годов издавалось довольно много книг для детей, с красочными, или чёрно-белыми картинками, которые было приятно взять в руки. Их можно было просто листать, легко догадываясь о том, что в них написано, не читая. Постепенно картинки в книжках деградировали и к середине 70-х исчезли окончательно.
Не представляю, как можно воспринимать "Волшебника Изумрудного города", или "Бурратино" без иллюстраций Леонида Владимирского. В юности я обожал серию "Библиотека приключений и научной фантастики" с репродукциями Евгения Мигунова. Без его иллюстраций многие не осилили бы довольно слабые по содержанию "Приключения капитана Врунгеля" Андрея Некрасова, или пенталогию Евгения Велтистова про Электроника и собаку Рэсси. Совершенно непонятно, почему у нас в стране перестали иллюстрировать художественную литературу. После чтения книжек вслух кем-то из взрослых, можно было часами рассматривать нарисованные сюжеты, в сотый раз прокручивая в голове их содержание. Бывали, конечно, и исключения. Например, за иллюстрации к советскому восьмитомнику Чехова, или визуализацию глав самого известного романа Дефо, неким столичным художникам стоило бы, по-хорошему, руки оборвать, но, пожалуй, пусть уж лучше так, чем совсем без картинок.
Сегодня, в считанные секунды можно получить доступ к любому интересующему нас тексту. Но разве могут сравниться ощущения от электронных копий с бумажными оригиналами, тем более с книжками, которые мы держали в руках много лет назад… На страницах этих книг всегда можно отыскать следы, и отметины, сделанные нами в детстве. Щелчок секундомера, и в мыслях мы уносимся со своими воспоминаниями, как будто падая в головокружи- тельную пропасть на невидимой тарзанке. Достаточно пары секунд, чтобы “вспомнить всё”. То самое время, ту обстанов- ку, и сопутствующие ей события, чтобы почувствовать что–то необъяснимое, эти самые “бабочки в животе”.
Повесть Владислава Крапивина “Тень каравеллы” я прочитал летом 1973-го года, а затем перечитывал и в 3-ем, и в 4-ом классах. Эта книжка и сейчас физически существует. На её твёрдой обложке имеется большая клякса от пролитой зелёнки. Сестра обрабатывала пуповину котён- ку, которого я принёс домой, и нечаянно пролила пузырёк с брильянтином. На полях книги остались нарисованные мной кораблики и пятиконечные звёзды, а на её обратной стороне сохранился коричневый полукруг от кружки с чаем, или кофе. Не подумайте, что я так обращался со всеми книжками, просто “Тень каравеллы” была особенной, я даже спал с ней.
На сборнике стихотворений Агнии Барто, имеются мои совсем ранние каракули и росчерки, оставленные в отсут- ствие взрослых, во времена, когда я ещё, пожалуй, не умел как следует говорить. На одной из страниц неумело вырезана ножницами иллюстрация со щенком. Соглашусь, варварство, зато какие эмоции возникают теперь, при просмотре этих детских художеств!
Была такою страшной сказка,
что дети вышли покурить…
В. Вишневский
Верлиока
Когда мне было три года, мама купила детскую брошюру со сказкой про некое исчадье ада, по имени “Верлиoка”. Я называл его “Вилёка”. Это был первый "хоррор" в моей жизни. Вот фрагмент той сказки, который оставлю без комментариев и правки (“Интернет”).
"Жили-были дед да баба, а у них были две внучки-сиротки, такие хорошенькие да смирные, что дед с бабушкой не могли ими нарадоваться. Вот раз дед вздумал посеять горох. Посеял – вырос горох, зацвёл… Как назло деду, воробьи и напали на горох. Дед видит, что худо, и послал младшую внучку прогонять воробьев. Внучка села в поле гороха, машет хворостиной да приговаривает: “Кишь, кишь, воробьи! Не ешьте дедова гороху!” Только слышит: в лесу шумит, трещит, – идет Верлиока, ростом высокий, об одном глазе, нос крючком, борода клочком, усы в пол-аршина, на голове щетина, на одной ноге в деревянном башмаке, костылем подпирается, сам страшно ухмыляется.
У Верлиоки была уже такая натура: завидит человека, да ещё смирного, не утерпит, чтобы бока не поломать. Не было спуску от него ни старому, ни малому, ни тихому,
ни удалому. Увидел Верлиока дедову внучку – такая хорошенькая, ну как не затрогать её? Верлиока сразу убил её костылём. Дед ждал-ждал, – нет внучки, послал за нею старшую. Верлиока и ту прибрал. Дед ждёт-пождёт, – и той нет! И говорит жене: “Иди-ка ты, старуха, да скорей тащи их за ухо”. Старуха с печки сползла, в углу палочку взяла, за порог перевалилась, да и домой не воротилась. Дед ждет внучек да старуху – не дождётся. Встал он из-за стола, надел шубку, закурил трубку, помолился богу, да и поплёлся в дорогу. Приходит к гороху, глядит: лежат его ненаглядные внучки, точно спят, только у одной кровь, как алая лента, полосой на лбу видна, а у другой на белой шейке пять синих пальцев так и оттиснулись. А старуха так изувечена, что и узнать нельзя вся в крови лежит и кости переломаны…"
Правда, весело? В советское время по этой сказке был снят мультфильм. В книжке имелись картинки. Знакомый отца, наш сосед по даче, дядя Лёня, на лицо был вылитый Верлиока. Я даже побаивался его из-за такого сходства. Однажды, когда я укладывался спать, Леонид Иванович зашёл к нам в гости. Страшный, как чёрт. Я опасливо выглядывал из-под занавески комнаты, а когда он ушёл, сбивчиво объяснял маме, кто это был, – ну, Вилёка, же! Мама не поверила. Посмеялась и строго отправила меня спать.
С четырёх лет я не ходил в садик. Уходя на работу, родители оставляли меня дома одного. Это было моё любимое время суток. Доставал бумагу, краски, карандаши, и садился за маленький столик у дивана. Мне нравилось моё творчество. Не отвлекали ни телевизор, по которому нечего было смотреть, ни компьютеры, которых ещё не существовало, ни друзья, поскольку на новом месте я не успел ими обзавестись. Завидую детям, – им почти никогда
не бывает скучно. При этом кажется, что время впереди нескончаемо много. С годами всё наоборот, оно льётся впустую, как вода из открытого крана, будто ждёшь, когда оно уже перестанет течь, и всё закончится.
Помните, как скрипел карандаш в детстве? Его вкус на языке, как вы радостно принесли только что нарисованный рисунок родителям, как мама, или папа, чтобы не обидеть, попросили у вас картинку, якобы, на память, как вы снизошли до того, чтобы подарить её, сделав наивную дарственную надпись с повёрнутыми в другую сторону буквами "Е" и "Я".
Вам было жалко расставаться со своим "шедевром", но как откажешь родным? В четыре с половиной года я рисовал комиксы, наверно под впечатлением серий, увиденных в детских журналах. Про придуманного мной цыплёнка-мотоциклиста, в каске из яичной скорлупы, про роботов и рыцарей, солдат, побеждающих фашистов. Жаль, те рисунки не сохранились.
Barbiе: Я за советские мультфильмы. Они учат добру.
Rebel: Да ничему они не учат. Это видно по взрослым,
выросшим на советских мультфильмах.
(из обсуждения на интернет–форуме)
Мультфильмы
Говоря о книгах и комиксах моего детства, стоит хотя бы вскользь упомянуть о мультфильмах и телевидении конца 60-х – середины 70-х годов прошлого века. Программ было всего две,– центральная и местная, вещание велось в строго отведённые дневные часы. Ждать разнообразия не приходилось, часто повторяли одни и те же сюжеты, Мультфильмы показывали еженедельно, но длились они обычно не более 10-15 минут, как правило, шедеврами назвать их было сложно. При том, что художников в данной сфере хватало, качественную продукцию производили в основном в 50-е годы. О мультипликации компании Уолта Диснея до перестройки в нашей стране люди знали лишь понаслышке. В 70-е годы встречались, мягко говоря, странные анимационные продукты: “Голубой щенок”, “В синем море, в белой пене”, “Шкатулка с секретом”, “Загадочная планета”. Заслуженный успех музыкальных мультяшек “Бременские музыканты”, или “В порту” напрочь нивелировался низким качеством прорисовки персонажей. Хуже двухмерных тяп–ляп дешёвок, вроде “Лоскутик и облако”, были только кукольные мультфильмы про зайку Петю. В 80-е годы появились интересные пластилиновые технологии, но просуществовали они недолго. Мне
нравятся работы Гарри Бардина, например, “Банкет”, или “Брак”, но при чём здесь дети? Это анимация для взрослых.
Адресно-детскую продукцию почти не производят уже несколько десятилетий. Получается то мрачная "Шинель" по Гоголю, опять же, совсем не для детей, то потужный эрзац в чёрно–синих тонах по мотивам сказки Гaуфа. Несколько пожилых бородатых художников заперлись в студии и забыв про то, что главными потребителями мультфильмов являются дети от 3-х до до 10-ти лет, трудятся над экранизацией “Старика и моря” по Эрнесту Хемингуэю. Зато в алчной и бездуховной Америке: "Спирит – душа прерий", "Белоснежка", “Русалочка”, "Wall-E", "Роботы", "Дом-монстр", "Душа"… Неужели американцы, "пендосы", какими их нам пытаются представить, на самом деле такие "тупы-ы-ые"?
Воспоминания о книгах, звуках, или картинках из моего детства тесно связаны с восприятием мира всеми органами чувств. Я помню запах, который со временем перестал ощущать. Не потому, что его больше нет. Это запах детства, он ушёл вместе с ним. Его уже нельзя почувствовать, как раньше, его можно только вспомнить. Запах влажных акварельных красок, или голых детских коленок, поджатых к лицу, запах полыни. Её полно вокруг, но только в детстве она бывает такой высокой и ароматной. Запах прибрежных водорослей на закате, у реки, запах мокрой дворняги, её щекотный шершавый язык у себя на виске… Взрослые не чувствуют запахов и ощущений детства, но они никуда не делись, они остались прежними. Если вспомнить. Если опуститься на колени.
Два клёна
Однажды, где-то в конце 60-х годов, мама сводила меня в городской театр драмы имени Пушкина на детский спектакль по сказке Евгения Шварца "Два клёна". Если кто-то не знает, это сказка о том, как Баба Яга заколдовала двух братьев, превратив их в два клёна, и о том, как мать спасала их, жертвуя собой.
Спектакль оставил не самые приятные воспоминания. Кстати, удовольствия от театральных постановок я не испытываю до настоящего времени просто потому, что мне не нравится театр, как вид искусства. Мы с мамой сидели на нижнем правом двухместном балконе, у самой сцены. В разгар постановки прямо перед нами выскочила злобная Яга в лохмотьях, с огромным носом, она стала громко кричать, расставив тощие ноги и когтистые руки: "Где здесь ма-а-ленькие дети? А ну пода-а-йте мне их!!!"
Старуха старательно высматривала мелюзгy в зале, наконец, её жуткий взгляд впился в меня. Видимо, актриса была от бога, я по-настоящему испугался и спрятался за огражде- нием балкона, присев на корточки, схватив маму за ноги, чем очень её рассмешил. Наверно, это было и правда смешно, увидеть испуг ребёнка, впервые оказавшегося в театре в метре от сцены. Лет через двадцать я ещё раз побывал в том театре на выступлении математического трюкача, Юрия Горного, демонстрирующего возможности человеческой памяти. Сидя в зале, я смотрел сквозь сверхчеловека на сцене и вспоминал спектакль, увиденный в четырёхлетнем возрасте, в этом самом театре на этой самой сцене.
Отрывок из спектакля "Два клёна" по сказке Е. Шварца
Василиса: А ты себя, видно, любишь?
Баба-Яга: Мало сказать люблю, – я в себе, голубке, души не чаю. Тем и сильна. Вы, людишки, любите друг дружку, а я, ненаглядная, только себя самоё. У вас тысячи забот – о друзьях да близких, о детишках своих, а я только о себе, лапушке, и беспокоюсь, никто мне не нужен.
Василиса: Освободи моих сыновей.
Баба-Яга: Смотрите, что выдумала! Оживлять их ещё! Они деревянные куда смирнее. Уж такие послушные, из дому шагу не ступят, слова не скажут дерзкого! Одного я только понять не могу: как детишки не прискучили тебе, пока маленькими были да пищали с утра до вечера без толку? Я, красавица, давно бы таких, – раз, да и за окошко!
Василиса: Вот и видно, что ты баба-яга, а не человек. Разве малые дети без толку пищат? Это они маму свою зовут, просят по-своему: “Мама, помоги!” А как поможешь им, тут они и улыбнутся. А матери только этого и надо.
Баба-Яга: А как подросли твои крикуны да стали чуть поумнее, разве не замучили они тебя своеволием, не обидели непослушанием? Ты к ним – любя, а они тебе – грубя. Я бы таких сразу из дому выгнала!
Василиса: Вот и видно, что ты баба–Яга, а не человек. Разве они нарочно грубят? Просто у них добрые слова на донышке лежат, а дурные на самом верху. Тут терпение надо иметь…
Текст удалён...............................................................................................
Что у солдат под пилотками?
Раз в неделю, по выходным, мы всей семьёй ходили в старую депoвскую баню. Она была неподалёку, на нашей улице. Я шёл впереди, с папиным китайским фонариком, светя в темноте куда угодно, только не на дорогу. Следом, вступая в попутные лужи и чертыхаясь, плелась наша семья. После бани мама заставляла меня надевать косынку под шапку, закрывая уши, которые в детстве у меня часто болели. Я очень стеснялся, но когда мама, наклонившись ко мне, сказала шёпотом, что у солдат, которые тогда выходили строем из той же бани, под пилотками "повязаны косыночки" я, поверив, согласился и больше не перечил. Мальчишки всегда тянутся к оружию и военным играм. Дети совершенно по-взрослому целятся друг в друга из своих игрушечных автоматов, нажимают на спусковой крючок, падают, изображая смерть, совершенно не понимая, что это такое. Взрослые всячески поощряют наивные мальчишеские стремления казаться "большими", умиляются, глядя на собственное чадо: "Ну, совсем солдат у меня стал!" Правда, когда дело доходит до реальных боевых действий, не все с радостью отправляют своих мальчиков в окопы.
Я носил солдатский ремень, бабушка покупала мне звёздочки и кокарды в местном “Военторге”, которые я, как умел, пришпандоривал себе на шапки. Как и все мои ровесники я судил о службе в армии по фильмам “На дальней точке”, “Солдат Иван Бровкин”, или “Максим Перепелица”. На улицах города ещё встречались инвалиды с ампутированными конечностями. Они не носили наград, ограничиваясь орденскими планками на своих пиджаках. Значение планок было понятно лишь узкому кругу посвящённых. Юбилейной мишуры в те годы было выпущено не много, поэтому увидев пятидесятилетнего мужчину в пиджаке с орденскими планками можно было не сомневаться, что перед нами фронтовик, воевавший с оружием в руках. Со временем на смену предельно конкретному понятию “фронтовик” пришло мутноватое слово “ветеран”. Вероятно, оно просочилось к нам из американских фильмов про войну во Вьетнаме. В прежние времена в СССР ветеранами называли людей мирного труда, честно проработавших на одном производстве бóльшую часть своей жизни, но со временем это понятие распростра- нилось на всех, имеющих хоть какое-то отношение к военному времени. Парадокс – чем дальше мы уходили от войны, тем больше и больше становилось ветеранов.
Я знаю нескольких молодых парней, награждённых орденами и медалями. Ни один из них не вызывает у меня чувства зависти. В моём представлении получить медаль "За отличие в охране государственной границы СССР" мог только человек, благодаря действиям которого была пресечена реальная попытка нарушить государственные рубежи. На моих глазах такую награду вручили отличнику боевой и политической подготовки, находящемуся на хорошем счету у командования. Просто потому, что из округа пришла разнарядка и указание наградить какого- нибудь хорошего парня для поднятия воинского духа среди личного состава и авторитета части. Потом этот достойный человек появится со своей медалью где-то на гражданке, где люди будут думать, что он герой-пограничник, ведь на лбу у него не написано, что он бывший штабной писарь, точно такими же медалями награждали героев-защитников острова Даманский в 1969 году.
Одного моего сослуживца наградили медалью "За спасение утопающих" совершённого при совершенно комичных обстоятельствах. Он спрыгнул с пирса и вывел буквально за руку на берег стоящих по пояс в воде жену и десятилетнюю дочь офицера, наблюдавшего за процессом с берега. При этом "утопающие" ухохатывались над своей неловкостью при подъёме по трапу, не оснащённому леерами. Парень, безусловно, достоин всяческих похвал, возможно даже отпуска на малую родину, но причём здесь спасение утопающих. Увидев героя с такой наградой, вы наверняка представите его в образе Шараваша Карапетяна, спавшего десятки жизней с десятиметровой глубины, и потерявшего вследствие своего гражданского подвига здоровье. Между тем, в моём окружении были люди, действительно достойные наград. Больше двух суток чинить
и собирать корабельные турбины во время шторма в открытом море вызвались отнюдь не отличники боевой и политической подготовки, а несколько недисциплинирован- ных старослужащих во главе с раздолбаем – мичманом, пока весь остальной экипаж в напряжении ждал, чем закончится дело. В качестве поощрения героям ограничились вынесе- нием устных благодарностей от командования на утреннем подъёме флага под аплодисменты личного состава.
Когда я вижу чёрный крест ордена "За личное мужество", возникает ощущение, что он был специально создан для того, чтобы им награждать посмертно. Хорошего парня, моего ровесника и коллегу в 90-х убил наркоман цыганской национальности.. Совершенно неожиданно для всех, во время рядового рейда, пьяный подонок пальнул из ружья через окно частного дома в ничего не подозревающего, единственного среди всех присутствующих сотрудника в форме. Трагическая случайность. Чертовски жаль парня, но точно таким же орденом посмертно наградили отстрелива- ющегося до последнего патрона героя, подорвавшего себя вместе с пытающимися пленить его врагами. Определённо, я чего-то не понимаю в логике награждений, поэтому мне никогда не хотелось иметь ни медаль, ни орден, ни прижизненно, ни даже посмертно.
В конце 60-х годов в городе находилось много солдат, призванных на переподготовку, так называемых "партизан". Эти солдаты резко отличались от солдат-срочников своим зрелым возрастом и странной формой одежды. Почему-то им выдавали обмундирование старого, фронтового образца. Причём, форма на этих солдатах выглядела потрёпанной и выгоревшей на солнце. Создавалось впечатление, будто этих военных людей телепортировали к нам из прошлого. Парней в форме десятками перевозили по городу в
грузовиках с брезентовым верхом. Вроде бы, "партизан" задействовали на строительстве объектов, связанных с реактором в закрытом городке-спутнике. Мама научила меня махать рукой им вслед. Мне это нравилось, потому, что всегда кто-то из этих солдат в ответ махал мне. Я был уверен, что они делают это так же искренне, как и я. Зато я терпеть не мог хлопать в ладоши в цирке. Доходило до ругани и угроз, что если не буду, как все, в цирк больше не пойду. И сейчас, когда дело доходит до аплодисментов, я делаю это формально и неохотно. Теперь в обществе прижилось ещё американское одобрительное улюлюканье в процессе хлопанья в ладоши, – хоровое гудение на высокой ноте: "Уууууууууу"… Апофеоз массового идиотизма.
Мне не комфортно находиться в толпе. Чувствую, что мной манипулируют. Никогда не смеюсь в кинотеатре, когда гогочет весь зал, я вообще не умею бурно выражать своё настроение на публике, мне это не свойственно, но временами я могу испытывать такие сильные эмоции от увиденного или услышанного, что на несколько секунд глаза наполняются слезами и становится трудно дышать. Главное, чтобы никто этого не заметил.
Текст удалён............................................................................................
Фантазии о прошлом
Настоящие горы я увидел во втором классе. Недалеко от города имеется целый комплекс скал причудливой формы под общим названием “Столбы”. Одну из этих скал, “Токмак”, видно с набережной Енисея, из центра города. Думаю, что нет ни одного взрослого красноярца, хоть раз не бывавшего на “Столбах”. Со стародавних времён столбисты ходили в горы в широких шароварах, не стесняющих движения, и в самых обычных резиновых галошах. Восхождения не прекращались даже зимой. В таких же точно галошах я застал столбистов 70-х. То, что эти люди вытворяли без страховки на высоте многоэтажных высоток впечатляло своим безумием. В первые же мои походы в заповедник с отцом мы побывали на вершинах Первого и Второго столбов. Это, конечно, не Гималаи, Тянь-Шань, и не Альпы, но скалы всё же достаточно высокие, опасные, и местами труднопроходимые. На “Столбах” периодически проходят серьёзные соревнования по скалолазанию, там имеются свои легенды и свои герои. На Троицком кладбище, справа от церкви, метрах в десяти от неё, находится могила молодого парня, погибшего при восхождении на “четвёртый столб” в 60-х годах. На памятнике, сооружённом в виде скалы, имелась старая пожелтевшая фотография того паренька и “столба”, с которого он сорвался. Я помню ту могилу с раннего детства и всегда останавливаюсь возле неё, когда бываю у Святотроицкого храма. В 2018-ом году я побывал там в очередной раз и увидел, что надгробье
отреставрировали. Теперь там нет ни фотографии, ни сходства памятника со скалой, его просто заляпали бетоном, загладив поверхность ладонями, после чего он стал похож на нелепое подтаявшее эскимо. По мнению учёных, “Столбы” относительно молоды в геологическом смысле, поэтому они крепкu, там нет осыпей и камнепадов, они не так высоки, чтобы на них могли образоваться ледники, хорошо проветриваются и не имеют острых краёв. Для того, чтобы при падении свернуть себе шею, достаточно даже нескольких метров, а чтобы разбиться в лепёшку уже наверняка, необходимо два, или три десятка саженей. Именно на таких высотах происходят самые активные и массовые перемещения дилетантов по “Столбам” без страховки.
На самой вершине Первого столба, куда мы поднялись с отцом, словно гигантское овальное яйцо, возлежал валун, размерами с внедорожник. Отец, бывавший на этих скалах много раз, подошёл к камню, лежащему на возвышении, упёрся в него плечом и с небольшим усилием покачал его. Амплитуда была весьма впечатляющей. Увиденное произвело на меня впечатление. На высоте 60-этажного дома, соприкасаясь со скалой площадью, измеряемой несколькими квадратными дециметрами, почти на самом её краю лежит огромный, абсолютно гладкий выветренный валун, который можно покачать одной рукой. И он не падает!
Мне всегда нравилось рассматривать горы и выветренные скалы с выступающими глыбами древних пород, огромные сопки, и просто камни, попавшие ко мне в руки. В детстве, проезжая на поезде, или в автобусе по дикой пустынной местности, разглядывая через окно неровности ландшафта, я мечтал не просто узнать, а увидеть собственными глазами, как и из чего миллионы лет назад они образовывались,
приобретая известные очертания. Не менее интересно было бы посмотреть на все эти нагромождения камней, когда им было несколько сотен, или тысяч лет, когда они только-только остыли от лавовой деятельности планеты и стали пригодны для восхождений. Я убеждён, что поверхность Земли в далёкие времена была совершенно не такой, какую нам показывают в популярных фильмах про динозавров. Представить себе не могу, как образовывались Гималаи с их невероятными восьмитысячниками.
В мечтах мне хотелось быть свидетелем того, как зарождалась жизнь на Земле, увидеть, как по знакомым мне местам бродили динозавры, в небе парили летающие монстры, а в непроходимых тропических лесах ползали огромные насекомые. Я бы очень хотел увидеть Антарктиду до её обледенения и то, что было на месте великих пустынь, узнать, откуда там взялся весь этот песок, и чем он был раньше. Почему в одной и той же местности, например, в бассейне моей родной реки столько мелких круглых, или плоских камешков, и почти все они разного цвета? Но, даже если бы каким–то чудом я оказался в доисторических временах, то с большой вероятностью не прожил бы в том мире и нескольких часов, настолько он представляется опасным и агрессивным.
Если бы я мог воспользоваться машиной времени, куда бы отправился путешествовать при условии, что времени у меня не много? Могу сказать определённо, первым делом в начало 60-х годов прошлого века. Туда, где я родился, где ещё живы мои молодые родители. Очень хотелось бы посмотреть на них счастливых и любящих друг–друга. Ведь было же когда–то такое время. Мечтаю поговорить с отцом, увидеть бабушку, просто помолчать, понаблюдав за ними со стороны.
Когда я смотрю фильм “Назад в будущее”, всегда завидую главному герою, оказавшемуся в недалёком прошлом. Интересно было бы взглянуть на то, что останется от нашей цивилизации после её исчезновения. На заброшенные города, на все эти “Эйфелевы башни”, “Кремли” и “Капитолии”, на вид из моего окна через миллион лет. Не сомневаюсь, что человеческая цивилизация просуществует не слишком долго.
С какого места, с какого возраста я хотел бы начать свою жизнь заново? До какого момента я не наделал серьёзных ошибок, таких, что не будь их, моя судьба могла бы сложиться намного удачней? Мне нравились старшие классы, но в то время со мной уже не было отца. Весёлое было время в девяностых, но я очень не хочу снова оказаться в паутине тех бытовых и личных проблем, причём, слово "очень" в данном случае можно употребить несколько раз. Но, даже чудом попав в те, или иные времена, я не смог бы изменить свою семью, своё окружение, а соответственно, не мог бы повлиять и на собственную судьбу.
Когда-то я искренне мечтал о техническом образовании и соответствующей моим интересам работе. Вполне возможно, что юридический факультет и был той бабочкой, наступив на которую я изменил ход собственной жизни не в лучшую для себя сторону. Наверняка стоило бы посерьёзней
относиться к своему здоровью, в корне пересмотреть свою демографическую программу и уехать в начале девяностых годов куда-нибудь подальше.
Кого из ранее живущих я хотел бы увидеть? Прежде всего, своего отца. Потом бабушку, интересно было бы познакомиться с дедом, которого я не застал, пообщаться с прадедами и прабабками, спуститься вглубь истории своей семьи хотя бы на несколько поколений. Очень хотелось бы
увидеть древних художников, расписавших Альтамиру, понаблюдать со стороны за неандертальскими и денисов- скими людьми, встретиться с Емельяном Пугачёвым, или Василием Блаженным. Из более поздних я хотел бы повидать Александра Сергеевича. Пушкин мне очень интересен. Гораздо интересней всех императоров, царей, философов и полководцев вместе взятых. К сожалению, нельзя вырвать три волоска из своей бороды, сказать "трах-тибидух", хлопнуть в ладоши, и получить желаемое. На последнем месте – основатели основных религий. Но я очень боюсь разочароваться в этих людях, если они действительно когда-то жили и были.
Отец
Когда я учился во втором, или в третьем классе, у моей одноклассницы, Оли Макаровой, умер папа. Девочка всё же пришла в школу. О трагедии в её семье наш класс предупредила наша учительница, обратив внимание, что вести себя по отношению к Оле в этот и ближайшие дни надо с пониманием, и "не ходить на ушах на переменках", как это у нас обычно бывало. Я был мал, но запомнил тот день. Я невольно наблюдал за Олей со стороны, пытаясь понять её чувства. Ребёнок вёл себя, как обычно. Если бы не предупреждение учительницы, никто бы не догадался о том, что у девятилетней девочки случилось горе. Я с ужасом пытался ставить себя на её место. Мне казалось, что если бы, не дай бог, подобное случилось с моим отцом, бабушкой, или мамой, я не смог бы отвлечься на уроки, или будничное общение с соседом по парте. В девять лет я хорошо представлял ужас потери близкого человека, хоть ещё и не сталкивался с ним в своей жизни лицом к лицу. Смерть отца в раннем возрасте ребёнка случается, как правило, не часто. В подавляющем большинстве мои одногодки оставались без отцов по иным причинам. Это считалось естественным ходом жизни. Родители развелись, эка невидаль. Вон сколько, так называемых, "неполных" семей. В молодости всё кажется поправимым, но чем старше я становлюсь, тем больше осуждаю семейные разводы, как форму решения проблем.
Отец работал на серьёзном режимном заводе, в так называемом "почтовом ящике", всю жизнь на одном месте, до самой смерти. Завод выполнял заказы для оборонки, там делали детали для космических спутников и, вероятно, кое-чего ещё. Работа отца была, как у Гоги (он же Жора, он же Гоша, он же Юра, он же Гóра) из фильма "Москва слезам не верит". КБ, состоящее из десятка сотрудников было закрытым, я видел лишь одну фотографию, где папа стоял с коллегами. Все в одинаковых халатах, штанах и бахилах, с одинаковыми шапочками на голове. По местному телевидению не раз показывали, как на первомайских и ноябрьских демонстрациях несли огромный отцовский портрет. У отца имелись десятки рацпредложений и патентов на изобретения, он хорошо зарабатывал, дважды избирался депутатом в районный Совет, имел трудовые правительственные награды.
К 40-ка годам друзей у папы в общепринятом понимании не было, в гости к нам никто не приходил, за исключением одного странноватого, часто безработного таёжника, дяди Миши Николаевского. Это был человек без специального образования, без профессии и без постоянного места работы. Глядя на танцующего Челентано в фильме "Блеф", всегда вспоминаю нашего знакомого. Дядя Миша читал много философской литературы, охотно и смело рассуждал на околонаучные темы, и тщательно следил за своим здоровьем, постоянно изготавливая и принимая различные природные стимуляторы, добытые им в тайге.
Николаевский был старше отца лет на семь, и прожил до девяноста. Во времена, о которых идёт речь, дядю Мишу и отца связывала страсть к охоте, рыбалке и таёжным приключениям. Кладу руку на сердце – Николаевский был неплохим дядькой, не пил, не курил, вёл активный образ жизни, увлекался фотографией, был аскетичен и неприхот- лив в быту, великолепный рассказчик, мне нравилось слушать его бесконечные таёжные байки. Но было в нём какое-то второе дно. Как все умные и осторожные люди, Николаевский никому не рассказывал про свои скелеты в шкафу. Его прошлое до знакомства с отцом было тайной за семью печатями. Даже когда кто-нибудь в компании вспоминал своё детство и юность, дядя Миша предпочитал молча слушать и не говорить о себе. Иногда, возвращаясь из тайги со своим неподъемным рюкзаком, пропахшим костром, он заходил к нам и угощал нас грибами, ягодами, орехами, или ещё какой-нибудь лесной снедью. “Я сегодня озорной и неповторимый, – весело и громко голосил в прихожей дядя Миша, – представляете, утром стул за одну ножку поднял! Дайте водички из-под крана. Пить ужасно хочется”.
Отец бывал в Саянах, в Эвенкии, в очень далёких и глухих местах. С семи лет он брал меня с собой, и я уже не представлял себе отдых и ловлю рыбы в месте, где в радиусе нескольких десятков километров можно было встретить людей. В тайге папа доверял мне большой самодельный охотничий нож в деревянных ножнах, обшитых телячьей кожей, с бахромой, как у индейцев. Я чувствовал себя взрослым с оружием на поясе. Несколько раз я ранился лезвием отцовского ножа. Папа молча отрывал рукав своей рубахи и бинтовал мой пораненный палец, но нож у меня никогда не забирал.
Мне довелось побывать в нескольких совместных таёжных походах отца и Николаевского. Самый серьёзный из них для меня случился в шестом классе, когда мы с отцом, дядей Мишей и его младшим сыном, Николаем, вчетвером преодолели довольно приличное расстояние по совершенно дикой территории бассейна рек Крол, Арзубей, Куб, и верховью Кемчуга. Мы шли, попутно охотясь на уток и рябчиков, рыбача на крупную непуганую рыбу, разбивая лагерь лишь на ночлег. Путь вдоль таёжной реки был вымощен огромными валунами. Отец называл этот маршрут "Божья мостовая". Там я поймал своего первого крупного ленка. До и после того похода были более мелкие, продолжительностью от одного дня до полутора недель, но и по сей день, "Божья мостовая" остаётся моим самым экзотическим таёжным воспоминанием.