Читать онлайн Шахматист бесплатно

Глава 1

Рада.

– Снимай бюстгальтер.

Делаю вид, что не удивлена просьбе, и даже умудряюсь улыбнуться мужчине, вальяжно расположившемуся на диване напротив.

Намаев хищно облизывает губы.

Интимный полумрак и томные звуки саксофона, льющиеся из колонок под потолком, лишают меня всяческой возможности обозвать эту сцену «рабочим моментом».

Никакой это, нахрен, не рабочий момент. Это форменное издевательство над женщиной, однако этот псих, кажется, только и ждёт моего побега. А такого удовольствия я ему не доставлю.

– Ну? – Он вздёргивает тёмную бровь, покачивает в пальцах пузатый бокал с виски. – Так и будешь стоять? Я думал, мы договорились…

Алчная улыбка касается его губ.

– Договорились, – откидываю сумочку в кресло. – Я просто должна снять бюстгальтер?

– Вроде, именно так я и сказал, – закатывает глаза.

Придурок.

Он чуть подаётся с интересом вперёд, когда я расстёгиваю верхнюю пуговицу блузки.

Чёртов психопат.

Долбаный ублюдок.

И если бы мне не предложили настолько круглую сумму за контракт с этим извращенцем с высоким айкью и раздутым эго, клянусь, бутылка элитного виски уже торчала бы из его задницы.

Но сейчас он – моя работа. Точнее, он должен стать моей работой. Мы как раз находимся на этапе собеседования, а значит, изощрённые экзекуции будут слегка неуместны.

Завожу руки за спину и через тонкую ткань шифоновой блузки дергаю застёжку бюстгальтера. Нарочито медленно отстёгиваю лямки, а затем, под разочарованным взглядом Намаева, используя всем известный женский трюк, вытаскиваю кружевной лиф через рукав.

– Чего? – Он хмурится, машет рукой. – Плохо. Переделывай.

– Я сделала ровно то, что вы просили.

– Ты же понимаешь, что я не об этом просил?

– Правда? – Моргаю незамутнённо. – Мне и в голову не пришло…

– Мухлюешь, значит? Не спортивно, Рада.

– У нас была договорённость, – швыряю бюстгальтер в лицо Намаеву. – Я свою часть выполнила.

Ловит в воздухе одной рукой. Мнёт в пальцах тонкое кружево, и я жадно вбираю в себя воздух от столь интимного жеста.

Не хватало только стать ещё одной строчкой в бесконечном списке побед этого казановы.

Я знаю, именно этого он и хочет. За Намаевым давно закрепилась дурная слава похитителя дамских сердец, собственно, именно по этой причине я здесь. Я должна поработать над его репутацией. Желательно при этом не пасть жертвой его чар.

Нет. Ни за что. Лучше приму постриг и уйду в монастырь.

– А ты довольно сообразительна, – щёлкает языком Намаев. – Для пиарщицы, – добавляет с пренебрежением.

– А вы крайне недальновидны для шахматиста, – копирую его тон, поправляя блузку. – Я думала, вы просчитываете людей на пару шагов вперёд.

Его взгляд врезается в ткань, натянутую на сосках.

Заставляю себя не дергаться и сохранять лицо при плохой игре, хотя руки так и норовят скреститься на груди, защищая от плотоядного взгляда.

– Мы будем подписывать договор, или мне сплясать канкан?

– А ты можешь? – С вызовом.

– Могу. Но только для любимых клиентов. Вы в этот список пока не входите.

– Пока, – акцентирует на слове, подмигивая. – Рада, ты действительно хочешь работать со мной? Или тебе пообещали жирную плюшку за это?

– Нет, что вы, – елейно улыбаюсь. – Вы само очарование, и работать с вами – моя голубая мечта.

Сую ему бумаги и ручку под нос.

Намаев, закусив нижнюю губу, сосредоточенно читает текст.

На самом деле мне кажется, что он просто тупит в документы, чтобы потянуть время. Потому что на мои вздохи и красноречивые закатывания глаз он лишь усмехается.

– Что ж, Рада, – заносит ручку над местом для подписи, – я согласен работать с тобой.

– Отлично, потому что…

– Но, – перебивает. – Только на тех же условиях.

Недоуменно вздёргиваю бровь.

– Не много ли вы хотите, Давид Тигранович?

– Боюсь, что я даже уронил планку в своих требованиях, что мне не свойственно. Ты буквально внушаешь мне подписать договор, по которому я буду обязан следовать всем твоим желаниям.

– Рекомендациям. Я называю это рекомендациями.

– Начхать, – поднеся ручку к губам и прищурившись, рассматривает меня. – Я тоже хочу, чтобы ты исполняла мои желания. Вот как сейчас. Неплохо вышло, верно?

Сжав челюсти, стараюсь выдавить из себя вежливую профессиональную улыбку, но почти уверена, что скалюсь, глядя в глаза хищнику.

– Давид Тигранович, будем откровенны: я нужна вам.

– Разве я отрицаю? Очень. Очень нужна.

И снова этот взгляд, который любой диалог пытается перевести в горизонтальную плоскость.

Что я вообще здесь делаю? Зачем пытаюсь убедить его в том, что без моей помощи не видать ему ни контрактов, ни славы?

Пусть катится к чертям.

Хватаю с кресла сумочку.

– Рада! – Тут же созревает в светлой голове шахматного гения решение. – Я подписал.

Протягивает документы.

– Спасибо, – забираю, тяну ладонь для рукопожатия. – Надеюсь, наше сотрудничество…

Но Намаев перехватывает мои пальцы и склоняется, оставляя на них горячий и не слишком-то целомудренный поцелуй.

– Говорят, поцелуи скрепляют сделки лучше подписей.

– Так говорят идиоты, ничего не смыслящие в сделках.

Тянусь к своему бюстгальтеру, фривольно свисающему со спинки дивана.

– О, нет! – Намаев успевает первым, сжимает в кулаке и ловко прячет в кармане брюк. – Это моё. Оставлю себе как трофей.

– Прекрасно. Я позвоню вам завтра утром, и мы обсудим стратегию поведения и разберём ваши соцсети. Очень вас прошу воздержаться от появлений на публике до тех пор, пока мы не решим, как именно вам следует себя позиционировать.

– Позиционировать? Звучит так, словно вы собираетесь налепить на меня этикетку и выставить на продажу, как копчёный сыр.

– Не исключено. Не зря меня считают самым провокационным пиарщиком.

Развернувшись на каблуках, шагаю к выходу.

Главное – сбежать сейчас отсюда как можно скорей, пока Намаев не увлёк меня в очередную увлекательную беседу на полтора часа.

Закрываю за собой дверь пентхауса.

– Рада! – Моя ассистентка Настя, сидящая на полу и припирающая спиной стену, тут же подскакивает. – Ну, как прошло?

– Прекрасно, – бубню. – Закажи мне новый бежевый бюстгальтер. 2В. Без пушапа и косточек.

– Что? – В недоумении расширяет глаза.

– Не спрашивай.

Вызываю лифт и тут же отписываюсь шефу о том, что переговоры окончены.

Он перезванивает моментально. Наверняка последний час гипнотизировал телефон в ожидании моего сообщения.

– Да, Дим.

– Ну?!

– Он наш.

– Рада, мать твою! Как ты это делаешь?!

– Ловкость рук и никакого мошенничества.

– Ты ему сиськи что ли показала?

– За кого ты меня принимаешь? – Тяну со скепсисом.

А я ведь чуть не показала, да… Была буквально на волоске, можно сказать.

– Слушай, Дим, моя доля меня не устраивает. Я хочу больше. Не собираюсь работать с этим болваном за те деньги, что ты обещал.

– Слушай… Давай обсудим это позже, идёт? А по случаю удачной сделки предлагаю поужинать в ресторане. Что скажешь?

С нервом снова жму кнопку лифта. Застрял он там, что ли?

– Нет уж, одно похотливого альфача на сегодня с меня достаточно.

– Да я же по-дружески, – обижается.

– Знаю я ваши «по-дружески». Ладно, Дим, я захожу в лифт.

Сбрасываю звонок, но телефон тут же брякает, уведомляя о новом сообщении.

Открываю.

На фото мой бюстгальтер, художественно выложенный на шахматной доске.

Намаев: Он вам ещё нужен? Могу заехать вечером и вернуть.

– Фетешист, – бормочу под нос, однако улыбаюсь.

Рада: Оставьте для коллекции.

– Прости, ты что-то сказала? – Заглядывает мне в лицо Настя.

– Да так… Ну что, по кофе и домой?

– Согласна, – кивает она. – Слушай, а Намаев этот правда… Ну, такой, как говорят?

– Мужик как мужик, – отрезаю, но замечая Настин одухотворённый вид продолжаю: – Насть, ты же помнишь главный принцип? Не смешивать работу и личное. Это всегда плохо кончается.

– Помню, – пожимает она плечами. – Я и не собиралась вообще-то.

Но по глазам вижу – очень даже не против она закрутить роман с этим представителем сильного пола.

Делаю зарубку в голове о том, что не стоит подпускать этих двоих друг к другу. На всякий случай.

Лифт, наконец, подъезжает и гостеприимно распахивает створки.

А теперь кофе и домой…

Глава 2

Рада.

Тренировка подходит к концу. Накидываю ещё блинов на гриф, чтобы как следует нагрузить мышцы ягодиц напоследок.

Люблю, когда они горят до такой степени, что сложно ходить.

Со скамьи делаю подъёмы корпуса, пока в глазах не темнеет. На последнем повторении, задыхаясь от напряжения, теряю контроль над телом. Гриф давит, грозясь придавить меня к полу и по крайней мере раздробить таз.

Немного паникую…

– Эй! – Тяжесть пропадает. Штанга со звоном падает в стороне, а перед моим лицом появляется крупная мужская ладонь. – Рада, какого хрена ты творишь?

– Спортом занимаюсь, – хватаюсь за руку и меня рывком утягивают в вертикальное положение. – Не заметно?

– Больше похоже на акт отчаяния. Попросила бы подстраховать, – пыхтит Глинский обиженно. – Знала же, что я рядом.

– Потому и рискнула, – подмигиваю.

Подхватив своё полотенце со стойки, обтираю мокрое лицо и шею.

Что ж, своего я добилась – ног почти не чувствую, иду, словно на шарнирах.

– Рада! – Глинский преграждает вход в женскую раздевалку. – Чем занята сегодня?

– Работаю.

– А вечером?

– Работаю, Влад.

– Суббота. Так нельзя.

– Работаю, вооружившись бокалом белого полусухого. Так лучше?

Делаю шаг в сторону, но Влад зеркально копирует моё движение, не позволяя пройти дальше.

Внутренне напрягаюсь.

Я не из тех женщин, что легко вовлекается в эту примитивную игру в кошки-мышки. Мне не интересно быть трофеем и объектом охоты. И если мужчина действительно хочет чего-то от меня, то лучше бы ему сказать прямо, без увиливаний.

Только тогда у него есть шанс, что я обдумаю его предложение, взвешу все «за» и «против» и, возможно, позволю себя соблазнить.

Позволю – ключевое слово.

– Слушай, – Влад приваливается плечом к дверному откосу, – мы ведь буквально соседи, а до сих пор даже не завтракали вместе. Может, пора снести некоторые барьеры в нашем общении?

И почему Глинский решил врубить бульдозер именно сейчас, в семь утра, в спортивном зале нашего жилого комплекса?

Мы оба потные, мокрые, красные.

Мы оба мало похожи сейчас на людей, готовых принимать судьбоносные решения о совместном завтраке. Тем более, я прекрасно знаю, чем он планирует закончить чаепитие.

– Нет.

– Да почему? – Всплескивает Влад руками.

Да потому, что проще и приятней для меня будет снести наше общение, чем свои барьеры.

– Я не буду отчитываться перед тобой. Уйди с дороги, – таранув его плечом, вхожу в раздевалку.

Нет, Влад неплохой мужчина. В меру напористый, привлекательный, упарывается в спорт, доводя физическую форму до идеала. Работа у него престижная, высокую должность занимает. Дамам двери придерживает, марафоны бегает, имеет значок почётного донора. Не удивлюсь, если по выходным он волонтёрит в приюте и кормит с пипетки щенков, а по вторникам и четвергам поёт в церковном хоре.

Но при всех своих выразительных плюсах Глинский имеет один крайне весомый недостаток.

Он мужчина.

А мужчинам я не доверяю.

Возвращаюсь домой и принимаю душ. Успеваю разгрести почту, привести себя в порядок, приготовить завтрак и совершить пару рабочих созвонов.

Утро в самом разгаре.

Думаю, Намаев уже не спит. Живёт во мне некий стереотип, что люди с высоким интеллектом – жаворонки. Быть может, потому что я сама представитель именно этого типа, и мне сложно представить, как можно полночи куралесить и после этого нормально соображать.

Набираю Намаева.

– Да, – тянет в трубку сонный женский голос.

Подвисаю.

Убираю телефон от уха, проверяя, тот ли контакт вызвала.

– Алло! – Повторяет девушка нетерпеливо.

– Доброе утро, можно мне услышать Давида Тиграновича?

– Давида Тиг… О… Котик, – хихиканье. – Котик, это тебя. Да откуда я знаю? Баба какая-то…

С чувством закатываю глаза к потолку.

Из трубки доносится шуршание, мужской утробный рык и счастливый женский визг.

Шлепок.

И снова визг.

– Всё, беги в душ, – голос становится громче. – Намаев. Слушаю.

– Давид Тигранович, доброе утро. Это Рада.

– Рада? – Рассеянно.

– Я приходила к вам вчера. Мы обсуждали…

– Ах, Рада! Солнце моё, ты видела время? – С упрёком в голосе.

– Девять часов.

– Девять часов субботы. Это важное уточнение. Что-то срочное, или ты выдернула меня из нежных женских объятий, чтобы просто напомнить о себе?

– Давид Тигранович, через четыре дня первая пресс-конференция. Если вы хотите получать рекламные контракты, в ваших интересах прямо сейчас настроиться на продуктивное сотрудничес…

Замолкаю, потому что из трубки доносится отчётливый, выразительный храп.

– Давид Тигранович?

– А? О, прости, ты так интересно говорила, что я не удержался. Рада, тебе бы аудиокниги записывать. Для людей с проблемами засыпания.

– Давид Тигранович, – повторяю, чувствуя себя дрессированным попугаем, не меньше. – Если вы не настроены на диалог, я могу перезвонить чуть позже. Часа, скажем, хватит, чтобы вы пришли в себя?

– Я в себе, – неожиданно серьёзно. – Если ты ещё не поняла, с кем имеешь дело, самое время открыть глаза. Кстати, об этом. Я хочу тебя видеть.

– К несчастью, я живу далеко.

– К счастью, человечество уже изобрело видеозвонки, – не дожидаясь ответа, Намаев переключается на видеорежим и тычется в экран чуть помятым лицом.

Кажется, щетина на его щеках со вчерашнего вечера стала в два раза гуще. Тёмные волосы примяты сбоку, но торчат на макушке. Мощная шея переходит в широкие плечи. Под бронзовой кожей бугрятся литые мышцы.

Образцовый самец. Эталонный экземпляр.

Намаев подбивает подушку, укладывая её на изголовье, и расслабленно разваливается. Закидывает одну руку за голову.

– Теперь ты, – скалится в белозубой улыбке.

Торопливо шарю взглядом по комнате.

Кресло в углу давно превратилось в памятник трудоголизму – у меня вечно не хватает времени его разобрать. Куча одежды скоро достанет до потолка и постучится к соседям. С кучи свисает кружевной бюстгальтер.

Подскакиваю, выхватываю его и закидываю под кровать.

Захлопываю ящик прикроватной тумбочки – там Намаеву точно делать нечего.

– Рада? – Он трактует моё молчание как отказ от игры. – Если ты помнишь, я согласился работать с тобой на определённых условиях. Я делаю то, что ты скажешь, но только при условии, что ты делаешь то, что скажу я.

– Помню, – включаю видео.

Чёрт бы побрал эти договорённости!

Где был мой мозг вчера, когда я подписывалась под этим?!

Знаю, где был мозг. Он поставил перед собой цель заполучить в клиенты Намаева, и ему было глубоко наплевать на то, какими способами мы это сделаем.

Расплачивайся теперь за недальновидность, Рада.

– Свежа. Как майская роза, – играет бровями Намаев, бесцеремонно разглядывая меня.

Взгляд светло-голубых глаз, так контрастно выделяющихся на смуглом лице, пробивает меня рентгеновским лучом.

Запахиваю на груди домашний кардиган.

– Ваша девушка не будет возражать против такого рода общения?

– Моя кто? А… – отмахивается. – Это Диана. Она танцовщица. И вряд ли у нас получится смутить её видеозвонком. Диана вытворяет такие вещи, что…

– Давид Тигранович, это первая вещь, которую я хотела бы подкорректировать.

– Диану?

– Да. То есть, для создания нужного нам образа вам следует избегать краткосрочных связей.

– Запрещаешь мне заниматься сексом?

– Не запрещаю. Настоятельно советую быть более избирательным. Но, если честно, Давид Тигранович…

Замолкаю.

Не думаю, что ему понравится моё предложение, поэтому растягиваю драматическую паузу. Даю себе самой возможность ещё раз обдумать собственное решение и, возможно, отказаться от него.

Нет, иначе нам не избавиться от славы бабника и сердцееда, что летит впереди самого Намаев.

– Ну? – Тянет он заинтригованно. – Я слушаю, Рада.

– Вам нужна постоянная женщина. И я её уже нашла.

Глава 3

Рада.

В ресторане в центре города многолюдно даже в обеденное время. Намаев опаздывает, заставляя меня нервно топтаться у стойки хостес. Девушка в строгом брючном костюме поглядывает на меня с некоторым неодобрением во взгляде.

Ещё бы, я в спортивном костюме явилась, чем наверняка осквернила стены этого до безобразия пафосного места.

Ничего не знаю, у меня после встречи бокс.

Из зала выходит парочка.

– Может, теперь есть свободный столик? – Делаю пару шагов к хостес.

– Боюсь, что нет. Всё по-прежнему на брони, как и полчаса назад.

Давлю в себе желание закатить глаза.

Отправляю Намаеву пятое сообщение о том, что всё битком, и мы здесь не сядем. Встречу надо переносить в другое место.

Он молчит. Игнорит.

И я начинаю серьёзно переживать о том, что он вовсе не в дороге, а сразу после нашего разговора нырнул обратно под одеяло со своей красоткой, и теперь самозабвенно пускает слюни на подушку.

Я могла бы психануть и уехать, но вряд ли это положительно отразится на нашем с ним контракте. Работала я уже с этими зазвездившимися личностями. Они привыкли ноги о людей вытирать, и чуть что – сразу встают в позу и идут в разнос.

А мне нельзя допускать, чтобы Намаев в разнос пошёл. Его репутация и без того держится на сопле. Пресса только и ждёт, когда же великий шахматный гений выдаст ещё что-нибудь эдакое, из чего потом можно будет раздуть слона.

Нельзя.

Это госзаказ, важный проект. Давид Намаев должен стать кумиром молодёжи. В современном мире блогеров, снимающих короткие, необременённые интеллектом видео под музыку, Намаев, по мнению некоторых высокопоставленных личностей, может стать путеводной звездой. Данко двадцать первого века.

Хотя как по мне, Давид скорей Сусанин.

Ну, кто в здравом уме возведёт этого человека в ранг кумира?

Дверь ресторана резко распахивается, вместе с порывом ветра впуская в помещение Намаева.

– А ты почему здесь? – Вздёргивает брови, глядя на меня с укором. – Я надеялся, ты уже заказала нам кофе.

– Я писала вам. Несколько раз. Возможно, стоило проверять телефон.

– Я проверял. Думал, ты просто соскучилась, вот и строчишь без остановки.

Обворожительная улыбка трогает его губы.

Клоун…

– Мест нет, – строго поджимаю губы. – Об этом я и писала. И если бы вы вовремя ответили, мы бы не теряли сейчас время на поиск…

Намаев, не обращая внимания на мою отповедь, проходит мимо, прямиком к хостес.

– Лерочка, а что, столиков и впрямь нет? – Облокотившись локтями на стойку, расплывается. И голос его томно вибрирует на каждой согласной. – Как же так?

– Давид Тигранович, ну что вы! – «Лерочка» хлопает густо накрашенными ресницами. – Что значит – нет? Глупости. Идёмте, я вас провожу.

Вот ведь жаба! Значит, для простых смертных всё занято, зато для этого индюка раздутого она сразу место нашла?

Несправедливость во всей красе. И, уверена, не будь я женщиной, у меня было бы гораздо больше шансов заполучить столик.

Намаев оборачивается через плечо, подмигивает и кивает головой, призывая шествовать за ним.

И я шествую.

Сусанин хренов.

Столик оказывается почти в центре зала.

Утыкаюсь в меню. Намаев же к своему не притрагивается и сразу делает заказ.

Быстро выбираю, чтобы не растягивать время.

– Стейк с кровью. Салат с авокадо. Смузи из сельдерея.

– Стейк не бери, – морщится Намаев. – Они здесь жестковаты.

– Стейк с кровью, – повторяю, глядя в глаза официанту.

Намаева моя показательная позиция явно веселит, потому что он откидывается на спинку стула, закидывает руки за голову и широко улыбается.

– Правильная девочка, значит?

– Любитель поспешных выводов, значит?

– Почему же? Тут всё очевидно. При выборе блюд ты смотрела не на аппетитные картинки, а на соотношение калорий, жиров, белков и углеводов. Смузи из сельдерея? Уж прости, но ни один человек в здравом уме не пьёт эту гадость лишь потому, что она нравится ему на вкус. Значит, тщательно следишь за формой. Спортом занимаешься.

– Чертовски проницательно.

– Дай угадаю… – Он подносит палец к губам. – Это что-то очень активное. Я поставил бы на пилатес, но наверняка не он – ты слишком стремишься подчеркнуть отсутствие различий между тобой и мужчиной. Футбол? Нет, конечно, нет. Должно быть ты находишь эту беготню за мячом бессмысленной тратой времени. Теннис? Нет. Это что-то, что помогает тебе избавиться от излишней агрессии. Бои без правил? Бокс?

Официант ставит передо мной стакан со смузи. Перед Намаевым – чашку американо.

– Мы с вами хотели обсудить девушку.

– Мы и так обсуждаем девушку, – Намаев делает глоток. – Я прав? Это бокс?

– Это было не сложно. Ей богу, вы бы ещё попытались впечатлить меня тем, что назовёте мне мой цвет глаз.

– Ты сама его знаешь?

– Конечно. Ореховый.

– Чушь, – фыркает и вскакивает из-за стола. Дёргает моё кресло в сторону, упирается ладонями в подлокотники и нависает сверху, внимательно вглядываясь в моё лицо.

Становится немного неуютно. Я редко кому позволяю вот так пересекать мои границы, но Намаев ведь словно танк прёт, не замечая ни границ, ни блокпостов.

И я, онемев от столь вопиющей наглости, тоже в ответ разглядываю его лицо.

Сеточка тонких морщин в уголках глаз говорит о том, что он часто улыбается. Между бровей складка – признак интеллектуальной работы. Губы полные, с яркой каймой, очерчивающей верхнюю галочку. Стильная небритость.

Спускаюсь взглядом ниже, скольжу сначала по мощной шее, на которой ровно и размеренно бьётся вена. А затем на выраженные грудные мышцы, обтянутые чёрным джемпером.

Энергетика у него плотная и обволакивающая. Поглощающая, словно в кокон. Кажется, и звуки музыки стихают, и голоса других гостей ресторана, потому что я слышу лишь грохот собственного сердца и шум крови в ушах.

Если бы Намаев не был моим клиентом, он бы обязательно заинтересовал меня как мужчина. Но факт наличия между нами рабочих отношений ставит крест на самой возможности пусть даже мельком прикоснуться к его выдающимся достоинствам. Я про мышцы, разумеется.

– Зелёные.

– Что? – Растерянно моргаю.

– Твои глаза. Они зелёные с жёлтыми вкраплениями. Хамелеоны, да? Меняют оттенок в зависимости от освещения.

– Нет, они светло-карие. Ореховые.

– Спорим? – Вытягивает свою ладонь.

– Спорим, что я не знаю цвет собственных глаз? Спорим, что я не знаю цвет глаз, которые вижу в зеркале вот уже тридцать третий год подряд?

– Да, – уверенно.

И эта его непробиваемая уверенность так бесит, что хочется схватить меню и хорошенько шлёпнуть Намаева по бестолковой кочерыжке.

Но вместо этого вкладываю свои пальцы в его ладонь.

– Спорим.

– Вот и отлично. Желание я придумаю позже.

– Или это вы будете исполнять моё желание.

Он возвращает моё кресло к столу, занимает своё место напротив. Снова отпивает кофе.

– Итак, Рада, вот теперь я готов тебя слушать. Скажу честно, твоя идея с «постоянной партнёршей» настоящая глупость. Кому какое дело до того, кого я трахаю?

– СМИ очень даже есть дело. Если вы не заметили, во всех пабликах смакуют подробности ваших короткосрочных романов и даже делают ставки, какая из популярных в соцсетях красоток составит вам компанию на следующую ночь. Люди делают ставки!

– На деньги?

– Да! – Интенсивно киваю, надеясь, что до него наконец дойдёт вся катастрофичность положения.

– Круто! – Блаженно закатывает глаза Намаев. – Мы с тобой можем разбогатеть. А что? Я называю тебе имя следующей «жертвы», ты ставишь на неё и снимаешь джекпот. Деньги делим честно: двадцать процентов тебе, восемьдесят мне.

Откровенно стебёт меня, придурок.

И я всё чаще поглядываю на меню, представляя, с каким приятным звуком оно ударится о темечко гроссмейстера.

– А если серьёзно, Рада, я от твоего предложения вынужден отказаться. Я не бычок на поводу. Мне нельзя сунуть под нос девушку и ждать, что я воспылаю к ней чувствами, пускай даже фиктивными. Да ни один журналюга не поверит в эту игру.

– Вы даже не видели ту девушку!

– Я себя знаю. И если я уже положил на кого-то глаз, то не успокоюсь, пока не завоюю её сердце. Всё остальное – суррогат.

– Хорошо, давайте пригласим женщину, на которую вы положили глаз, – вздыхая, сдаюсь.

– Боюсь, она не согласится.

– Но вы ведь уверены в собственной неотразимости. Вас послушать, так любая будет счастлива оказаться в ваших объятиях.

– Но эта – вредная. Знаешь, из тех женщин, что до последнего будут отрицать любые чувства, лишь бы не признаваться, что они у неё вообще есть. Из тех, что усложняют любые взаимоотношения с людьми, лишь бы её не вытряхнули из уютной раковины во внешний мир, полный эмоций. Понимаешь?

Понимаю. Очень даже хорошо понимаю ту бедолагу, что описывает Намаев, потому что и сама такая же.

– Значит, остаётся следовать моему плану.

– Нет, – тихо и холодно цедит Давид. – Я с кем попало романы крутить не собираюсь.

– Хотите, чтобы наша работа принесла результат? Тогда вам придётся слушаться меня! – Копирую его холодный тон. – Думаете, я стану сюсюкаться с вами, как с маленьким? К тому же, у вас нет выбора. Кандидатка на роль любви всей вашей жизни уже здесь.

Поднимаю руку, чтобы Адель нас заметила.

Она широко улыбается, обнажая идеальные белоснежные зубы. Взмахивает головой, и копна светлых волос сверкает в свете солнца, льющегося через большие окна.

Намаев оборачивается через плечо.

Его взгляд прикипает к плавным изгибам тела Адель, что вышагивает к нам на высоких каблуках через зал. Челюсть отвисает.

Кажется, ещё немного, и слюна закапает на пол.

– Рада, я забираю свои слова. Я на всё согласен, – он тяжело сглатывает, не сводя глаз со стройных длинных ног Адель.

А моё сердце отчего-то ревностно ёкает.

Глава 4

Рада.

Вот уже двадцать минут наблюдаю за тем, как Намаев беззастенчиво окучивает Адель. А та и рада окучиться – сияет, улыбается и источает такие феромоны в ответ на непрекращающиеся комплименты Давида, что меня вот-вот стошнит.

– Честно говоря, всегда питала слабость к интеллектуалам, – Адель коротко обмахивается меню и поджимает губы.

Выглядит она дура дурой, хотя это совершенно не так.

Неспроста мой выбор пал именно на эту женщину. Я была уверена, что Адель понравится Давиду не только как красивая картинка, но и как личность.

Адель образована, эрудирована, начитана, прекрасно разбирается в искусстве, много путешествует и точно знает, как вести себя в обществе толстосумов и влиятельных людей, что является особо важным козырем в нашей ситуации.

Но сейчас Адель корчит из себя непойми кого, чтобы ненароком не задеть хрупкое мужское эго Намаева. Отчего-то многие женщины боятся оказаться умней мужчины. Они боятся возможного соперничества и противостояния.

Хотя, должна признать, стратегия Адель уже приносит первые плоды – Намаев, словно большой кот, почти мурлычет от удовольствия, выслушивая заготовленные дифирамбы в свою честь. Уперевшись подбородком в кулаки, он кивает, не сводя взгляда с полных губ Адель.

Хищно облизывается.

А я чувствую себя лишней, потому что Давид, судя по всему, уже рисует в своей бестолковой голове планы, как будет пировать.

– Позвольте вернуть диалог в правильное русло, – врезаюсь в речь Адель снарядом.

И лишь чудом не взрываюсь.

– Меня вполне устраивает нынешнее русло, – отмахивается Давид. – Рада, ты не могла бы сходить на бар и заказать нам с Адель ещё кофе?

– Я?

Намаев в мою сторону даже не смотрит. Коротко шевелит пальцами в воздухе, приказывая мне испариться.

– Иди, иди.

– Правда, Рада, сходи, – томно улыбается Адель. – Я пью крепкий без сахара.

– Какое совпадение, я тоже, – Давид чуть ближе подаётся к ней через стол.

– Я стараюсь избегать сахара. Это вредно для фигуры, к тому же я и без того достаточно сладкая девочка…

Давлю рвотные позывы и вскакиваю со своего кресла, на сверхзвуковых скоростях лечу к бару, лишь бы перестать слышать этот голос, до краёв наполненный липкой патокой.

– Два кофе за вон тот столик, – пальцем тычу на парочку голубков.

– Что-то добавить?

– Разве что яду.

– К сожалению, кончился, – улыбается бариста и поднимает бокал к свету, придирчиво разглядывая на наличие отпечатков. – Сейчас сварю кофе. Официант принесёт, можете не ждать.

– Я, с вашего позволения, останусь здесь, – усаживаюсь на высокий барный стул.

Возвращаться нет желания. Боюсь, это настоящая пытка для моих ушей.

Да и гляньте только на Намаева – расцвёл, павлин. Распушил хвост и вот-вот пустится в отчаянный брачный танец.

И как же разительно изменился он с приходом Адель. Если со мной он разговаривает с нескрываемой насмешкой и высокомерием, то с ней воркует и сюсюкает.

Ладно. В конце концов, это даже хорошо, что эти двое так быстро спелись. Было бы куда хуже, если бы мне пришлось уговаривать Намаева играть по моим правилам. А он, вероятно, снова в ответ потребовал бы выполнять его идиотское желание.

У меня не так много красивых бюстгальтеров осталось, чтобы настолько легкомысленно ими разбрасываться.

Вспышка громкого смеха заставляет меня обернуться через плечо к столику.

Закатываю глаза.

– Давид Тигранович сегодня в духе, – бариста тоже бросает на сладкую парочку быстрый взгляд.

– Знаете его?

– Ещё бы. Частый гость у нас.

Ерзая на стуле, придвигаюсь ближе. С бейджа читаю имя своего собеседника.

Если он знаком с Тирановичем, то сгодится как первый член фокус-группы.

– Скажите, Артём, часто он приходит с девушками?

– Давид Тигранович? Исключительно с девушками. Но это совершенно не моего ума дело, – с лукавой улыбкой прижимает кофе прессом и вставляет в кофемашину.

– А если бы я сказала вам, что он нашёл любовь своей жизни? Поверили бы?

– Любовь? Это вряд ли.

– Да бросьте, вы только взгляните, как он на неё смотрит. Ну, истинная любовь.

Артём чуть склоняет голову к плечу. Хмурится.

– Вы правы. Смотрит. Но не на «любовь своей жизни», а на вас.

– На меня?

– Угу. Кажется, не отрывается с тех самых пор, как вы сюда сели.

– Глупости. Ждёт свой кофе.

– Ещё минуту, – Артём жмёт кнопку, и густой напиток струйкой наполняет две белоснежные чашки. – Если я что и успел понять о Давиде Тиграновиче, так это то, что понять его невозможно.

– Люди не так сложны, как пытаются казаться. Всех можно разобрать на винтики и изучить детально.

– Этот экземпляр неразборный. И чем больше ты узнаёшь об этом человеке, тем меньше знаешь. Умеет он… играть.

– Играть?

– Ну, да. Шахматист ведь. Наверное, это профдеформация.

Не заметила за Намаевым особой склонности к сложным многоходовочкам. По мне так он топорный и прямой, как стрела. Что в голову пришло – то и говорит, без какого-либо внутреннего фильтра.

Официант забирает кофе на подносе.

С тоской наблюдаю за тем, как Артём продолжает что-то магичить со своей кофемашиной.

Что, если Намаев и правда сложней, чем мне показалось на первый взгляд? Это может плохо отразиться на нашей совместной работе. Очень важно понимать клиента, чтобы полностью контролировать его и предугадывать дальнейшие шаги, которые могут негативно повлиять на репутацию.

В случае с Намаевым – особенно важно, потому что репутация его не подмочена, а буквально утоплена. И я здесь выступаю скорей в роли некроманта, нежели простого пиарщика.

Артём ставит передо мной высокий стакан с капучино. Шапочку из взбитых сливок украшает тёртый шоколад.

– Спасибо, но я ничего не заказывала, – двигаю чашку в сторону.

– Подарок от заведения. Вам должно понравиться.

И смотрит с таким ожиданием в глазах, что я просто не могу отказать несмотря на то, что эту гору сливок завтра с утра мне придётся отрабатывать на пробежке.

Пробую.

Во рту разливается терпкий вкус кофе, сладость шоколада и что-то ещё, чуть покалывающее кончик языка. Приятно и тепло.

– Нравится?

– Очень необычно. Что это?

– Вы про остринку? Перец чили. Взглянул на вас и сразу в голову пришёл этот рецепт. Думаю, если бы вы были напитком, то именно таким.

Смеюсь.

– Спасибо вам, это очень…

– Рада! – На плечо ложится тяжёлая ладонь. – Я думал, у нас деловая встреча.

Медленно поворачиваюсь к Давиду, нависающему надо мной со спины.

Артём тактично уходит за другой конец барной стойки.

– Да, и встреча проходит по запланированному сценарию.

– Какой сценарий ты планировала? – Сводит широкие брови над переносицей. – Швырнуть в меня приманкой и умчаться флиртовать с барменом? Очень профессионально.

– Вам с Адель есть, что обсудить. Оставить вас наедине было самым разумным решением.

– Самым разумным решением для тебя будет не раздражать клиента.

Пальцы его, всё ещё лежащие на моём плече, собственнически сжимаются.

Перевожу на них заторможенный взгляд.

– Вы много берёте на себя, Давид Тигранович. И явно путаете рабочие отношения с рабовладением.

Давид тоже смотрит на свои пальцы. Разжимает, уводит руку за спину и отходит на шаг, словно не доверяет собственному телу.

На лицо его возвращается маска привычного высокомерия.

– Настоятельно прошу вернуться за стол на своих двоих. – Он делает красноречивую паузу. – Если не хочешь проследовать туда на моём плече.

И я отчего-то верю, что конкретно эта фраза – не брошенное на ветер обещание.

Поблагодарив Артёма за кофе, следую за недовольным Намаевым за столик.

Глава 5

Рада.

– Ой, вы все на машинах, – скромно улыбается Адель, когда мы, вдоволь измученные «деловой встречей», оказываемся на парковке ресторана. – А я на такси приехала.

– Я отвезу, – киваю ей в сторону своей машины и отключаю сигналку.

Адель стоит. Смотрит на Давида, ожидая, когда он, как и подобает джентльмену, предложит помощь даме, оказавшейся в беде.

И Намаев с радостью включается в игру.

– Прыгай, – открывает перед Адель дверь своей машины с пассажирской стороны. Чопорно кивает мне на прощание.

Надеюсь, они не отправятся прямо сейчас узнавать друг друга поближе, потому что в этом случае Давид может потерять интерес к Адель уже на старте нашего забега.

А я ведь не сутенёрша, и поставлять ему девушек в промышленных масштабах не нанималась.

– Давит Тигранович! – Спохватившись, лезу в сумочку.

– Да?

– Забыла вам кое-что отдать, – протягиваю конверт. – Это приглашение.

– И куда ты меня приглашаешь? – Тут же нетерпеливо разрывает конверт, читает. – Аукцион холостяков? Это и есть твоя хвалёная стратегия?

– Я приглашаю вас с Адель. Это отличная возможность посветить избранницей перед камерами и заодно обозначить свои намерения на этот роман.

– Да? – Со скепсисом взлетают его брови. – И каковы же мои намерения?

– Вы настроены серьёзно. По уши влюблены. Возможно, планируете свадьбу.

– Свадьбу? – Серьёзно смотрит мне в глаза. – Ты хочешь, чтобы на вечеринку, полную одиноких роскошных женщин, я явился, гордо размахивая знаменем «Занят и влюблён»?

– В ваших интересах, Давид Тигранович, именно так и поступить. Завтра в районе обеда я позвоню, и мы решим, в чём вы пойдёте. Это важно.

– Даже так… – Поджимает он губы, и мне кажется, что за этим последует категорический отказ. Однако Намаев улыбается. – Завтра в районе обеда я жду тебя у себя.

– Исключено.

Отворачиваюсь и дёргаю дверь своей машины.

Давид ловит меня за пальцы, пригвождая их к двери своей ладонью.

В груди вдруг спирает, и я медленно поднимаю взгляд к его лицу.

– Тогда и мой ответ на все твои просьбы: исключено. Забыла, по чьим правилам мы играем?

– Это не игра, Давид Тигранович. Я делаю свою работу, а вы саботируете процесс.

– Саботировать процессы – моё жизненное кредо. Ты должна была понять это до того, как получила мою подпись на свой контракт, – делает полшага вперёд, но этого оказывается достаточно, чтобы лишить меня возможности сбежать. – Ты признаёшь поражение или играешь дальше?

Вскидываю подбородок повыше и прищуриваюсь мстительно.

– Играю.

– Я надеялся на этот ответ. Жду в гости.

Отступает и садится в свою машину, а я жадно хватаю воздух, которого он словно лишил меня, пока был так близко.

Чёртов придурок!

И я злюсь. Отчаянно злюсь, но больше на себя, за то, что вообще позволяю себе такие вот реакции. Я вовлекаюсь!

Огромная машина Давида с хищным рёвом срывается с места. Из приоткрытого окна слышен счастливый визг Адель.

После бокса возвращаюсь домой и тут же закапываюсь в работу – ещё раз проверяю стратегию, меняю пункты местами и всячески изощряюсь, пытаясь провернуть всё так, чтобы мне как можно реже приходилось лично контактировать с Намаевым.

Вечером заглядывает подруга.

– Надеюсь, у тебя есть что-нибудь съедобное, потому что я не с пустыми руками, – Софа торжественно взмахивает над головой бутылкой вина. – Накрывай.

– Соф, ну нет.

– Богданова, сегодня суббота, или где?

– У меня на завтра уже пробежка с утра запланирована.

– Пробежка не шкаф, как говорится.

Софу, у которой в руках вино, крайне сложно остановить. Нет человека более целеустремлённого во всём мире в эту минуту, чем моя подруга, рыскающая по ящикам в поисках штопора.

– Не нормальная у тебя кухня, – хмурится, вытаскивая набор шипастых мячиков. – Стесняюсь спросить, куда ты их пихаешь?

– Никуда не пихаю. Это для стоп, – выхватываю, достаю штопор сама. – Не слышала, что ли, про МФР?

– Нет, и не жалею.

Пробка с задорным чпоком выскакивает из бутылки.

Пока Софа сервирует стол, я снова закапываюсь в работу. Пытаюсь урвать последнюю минутку.

– Боже… – Устало шепчу под нос.

– Чего?

– Да новый клиент… Просто кошмар какой-то. Честно говоря, я понятия не имею, как реабилитировать его в глазах людей.

– Совсем тяжелый случай?

Вместо ответа крайне красноречиво вздыхаю.

Листаю ленту дальше. Нет, ну как можно додуматься выложить фото, где он в парке, в компании алкашей, занимается силовой йогой?

«Встречаем день, здороваемся с солнцем» – гласит гордая подпись, щедро сдобренная кучей смайлов.

Поздоровался бы лучше с мозгом, гений. Давненько он не получал от тебя приветов.

Снова вздыхаю.

– Да что там у тебя такое?

– Листаю его соцсети. Нужно будет всё это чистить, но сдаётся мне, что это какие-то авгиевы конюшни.

Софа молча тянет руку за телефоном.

Отдаю.

– Ого! – Расширяются её глаза. – Ты почему молчала, что с Намаевым работаешь?!

– Ты его знаешь?

– Ну, лично не знакомы, конечно, но я за ним уже года два в соцсетях слежу. Шикарный экземпляр! Не знаю, чего ты страдаешь. На твоём месте я бы радовалась.

– Чему? Ты хоть представляешь, какой он человек на самом деле?

– Вот такой? – Тычет мне в лицо экраном с фото, на котором Давид, обнажённый по пояс, с короной из Бургеркинга на голове, позирует перед зеркалом.

– Именно. Самовлюблённая, раздутая жаба.

– Ой, Рада, – морщится Софа. – Но ведь грешно такое тело прятать! Да он же, считай, благотворительностью занимается. Работает во благо демографии страны.

Отбираю телефон, но Софа тут же заменяет его бокалом.

– За всяких там экземпляров.

Чокаемся.

Первый бокал приятно согревает изнутри. После второго в голове проясняется и становится легко. На третьем меня беспощадно тянет рассуждать и философствовать.

– Знаешь, что мне не нравится в Давиде? – Спрашиваю я вдруг среди полного благополучия.

– Мы снова про Намаева, да?

– Он вызывает во мне реакцию. Не уверена, что хорошую, но сам факт… Я познакомила его с Адель, а потом сама же приревновала. Дикость какая-то.

– Рада, мы ведь женщины. А женщины ревнуют своего мужчину, чужого мужчину, бывшего мужчину и во-о-он того симпатичного мальчика.

– Другие женщины. Я – не ревную.

– Не ревновала. Но всё меняется. Чего ты удивляешься? Про химию между людьми слышала?

Да не клиническая идиотка я, не нужно мне такие фундаментальные вещи разжёвывать.

Сейчас это объяснение не устраивает меня, потому что пресловутая химия совсем не похожа на те чувства, что бурлят внутри.

Я по привычке пытаюсь пропустить эти чувства через внутренний анализатор, но они не проходят. Слишком инородная форма, неправильная и неудобная. И мой мозг отчаянно отторгает это, потому что всё, что мы не понимаем, подвергает нас угрозе.

Плавали, знаем.

– У тебя просто давно мужика нормального не было, – Софа гладит меня по плечу и подливает ещё вина. – Не удивительно, что ты растаяла.

– Да не таяла я!

– Ладно, прости, – вскидывает руки. – Ну, и что ты с ним делать будешь?

– У меня уже целый план мероприятий. Превращу его в человека и забуду, как страшный сон.

– Страшные сны имею свойство запоминаться надолго, – с мрачной улыбкой Софа сбивает мой боевой настрой и допивает вино. – Крепись, подруга. А лучше – действуй на опережение.

– Это как?

– Мужика найди! Отвлечёшься, а заодно и здоровье поправишь, – лукаво подмигивает.

Идея неплохая.

Да только где этого мужика взять?

Глава 6

Рада.

Ровно в полдень паркую машину у дома Намаева.

После вчерашних посиделок до поздней ночи в голове слегка туманно, а желудок скручивает в узел от спазма. Не смогла позавтракать.

Именно по этой причине я предпочитаю не нарушать свой режим и избегать алкоголь. Вечером весело, но наутро неминуемо приходит расплата. А сегодня совершенно не тот день, когда я могу позволить себе дать слабину.

Рядом с Намаевым нужно всегда быть в тонусе, чтобы держать удар.

Ничего, натяну на лицо вежливую улыбку, и он ни за что не догадается, что полночи я, расслабленная вином, жаловалась подруге на жизнь и мужчин.

Поднимаюсь на лифте вверх и звоню в дверь. Давид открывает почти сразу, словно только и ждал, пока я приду.

– О, – выдаёт вместо приветствия и вскидывает удивлённо брови, лишь мельком взглянув на моё лицо. – Куралесила?

– Глупости какие. Просто плохо спала.

– Ты меня не проведёшь. Этот отпечаток я узнаю из тысячи, – за локоть втягивает меня в квартиру. – Весело хоть было?

– Приемлемо.

– Полагаю, в твоём мире это высшая степень радости. Что ж, проходи. Мой гардероб готов к экзекуциям.

По пятам следую за Намаевым через гостиную, в которой уже бывала в свой прошлый визит.

– Святая святых, – Давид останавливается у закрытой двустворчатой двери. – Не буду лгать, что ты первая женщина, здесь побывавшая.

– Я как-нибудь переживу этот факт.

Толкаю дверь, оказываясь в просторной спальне. Я видела её мельком, когда разговаривала с Намаевым по видеосвязи. В живую же комната выглядит ещё больше, несмотря на тёмные серые оттенки и почти полное отсутствие дневного света из-за плотно задёрнутых штор.

– Гардеробная справа, – кивком головы Давид указывает на стеклянные тонированные перегородки, и я срываюсь к цели.

Потолочные светильники с датчиком движения загораются, когда я делаю шаг внутрь. Гардеробная огромна. Любая женщина позавидует. И, что любопытно, царит в ней безукоризненный порядок.

Рубашки отглажены и развешаны на плечики. Футболки ровными стопками разложены по цветовому градиенту. Носки – и те аккуратно свёрнуты и разложены в выдвижных узких ящиках.

– Как мило, что вы убрались к моему приходу.

Давид задумчиво скребёт щетинистый подбородок.

– Не убирался. Тебя разве мама не учила, что порядок не там, где убирают, а там, где не сорят?

Вспыхнув, отворачиваюсь к рубашкам.

Меня – не учила. Моей маме некогда было этим заниматься. Она была поглощена налаживанием личной жизни, и её мало заботил порядок в квартире.

Из сумочки вытаскиваю огромный мусорный пакет.

– Это ещё зачем? – Расширяются глаза Давида.

– Я должна избавиться от всего, что не подходит под ваш новый образ. Никаких кричащих цветов и, – подцепляю пальцем сомнительного кроя пиджак, – неординарных форм.

– Я есть синоним неординарности, – хмурится Давид.

– В прошлой жизни. Больше – нет.

Он вздыхает, однако не спорит.

– Что ж, женщина, развлекайся. Завтракала?

При мысли о еде желудок снова сводит.

– Сейчас обед.

– Обед, а ты не завтракала. Исправим.

Он уходит, оставляя меня в одиночестве.

Тщательно перерываю все полки, просматриваю каждую футболку. Часть вещей беспощадно летит в мусор. Всё, что кажется мне сомнительным, переедет из этой квартиры на склад и останется там до лучших времён.

Перед аукционом нужно сразу убрать подальше всё лишнее, потому что если в его гардеробной случайно завалялся костюм клоуна, в чём я не особо-то сомневаюсь, то именно на нём Давид и остановит свой выбор.

Минут через двадцать Давид возвращается с высоким прозрачным стаканом в руках.

– Твой завтрак.

– Томатный сок? Щедро…

– Лучше. Фирменный рецепт Давида Намаева. За пять минут снимает любое похмелье, поднимает на ноги даже мёртвого, обладает слабо выраженным магическим эффектом. Проверено тысячу раз на себе и друзьях. На животных не тестировалось.

– У меня нет похмелья, мне просто…

– Пей, – повторяет твёрже и почти силой втюхивает в мои пальцы стакан. – А я проконтролирую.

Пью под строгим надзором.

Вкусно.

Не знаю, что в этом коктейле, и знать не хочу. Но желудок, сделав счастливое сальто, приходит в себя.

– Уже чувствуется магический эффект?

– Желание отрастить волшебную палочку и как следует отфеячить болтливого клиента считается? – Возвращаю Давиду стакан. – Спасибо. Вкусно. Правда.

Возвращаюсь к своим баранам.

Вытаскиваю на свет бордовую шёлковую рубашку. Потрясающий крой, чудесная на ощупь ткань, но очень уж кричащий цвет. Жаль такое на склад, однако…

Со вздохом снимаю рубашку с плечиков.

– И эту? – Давид поджимает губы.

– Конечно.

– Печалька.

– Что, ностальгические воспоминания?

– Нет, просто очень дорогая. Бренд.

Сминаю в пальцах ткань, закапываясь в складки.

Да, шикарная вещь. Увы, совершенно не вписывающаяся в новый образ. А оставлять очень уж рискованно – он ведь напялит её в первый же выход в свет.

– Нравится?

– Красивая, – киваю.

Давит подходит совсем близко и за плечи разворачивает меня к зеркалу. Его грудная клетка касается моих лопаток, а взгляды наши встречаются в отражении.

– Позволишь? – Он мягко вытягивает из моих рук рубашку, накидывает её на мои плечи. – Тебе очень идёт этот цвет.

Голос его становится глубоким и бархатным. Руки, опоясавшие меня с двух сторон, медленно сжимаются. Длинные пальцы застёгивают пуговицы.

Я чувствую его запах: терпкий древесный, с ярким оттенком табака и сандала.

– Оставь себе.

– Она мне большая.

– Прекрасно, – его ладони, замирая на моих рёбрах, сжимаются, обозначая узкую талию через ткань рубашки. – Нет ничего сексуальней, чем угадывать женские очертания.

Не двигаюсь. Пытаюсь сделать вид, что контролирую это, но сердце предательски сбивается с ритма.

Он стоит слишком близко.

Непозволительно близко.

Его горячее дыхание касается моей шеи, запуская сотни мурашек по телу.

– А знаете, что сексуально в мужчинах, Давид Тигранович?

– Что же? – Мимолётно трётся щетинистым подбородком о мой висок.

– Чувство меры и понимание, когда следует остановиться.

– Значит, я самый не сексуальный мужчина на планете, – вижу в отражении, как вздрагивают уголки его губ.

Проклятье.

Именно эта его непоколебимая уверенность в собственной неотразимости и делают его таким опасным. Он знает, что весь этот мир – шахматное поле, а люди на нём – фигуры.

И сейчас, очевидно, пешка под угрозой.

Давид отходит на шаг.

Сразу становится холодней, или это просто воздух вновь находит путь к моей коже.

– Цвет твой, – облокотившись на комод, он суёт руки в карманы брюк. Его голос всё ещё низкий и мягкий, но уже без этой неуместно-интимной густоты. – Не выбрасывай. Настаиваю, чтобы она переехала в твой гардероб.

Поджимаю губы и отворачиваюсь. Дура я, что ли, такими подарками пренебрегать? Стилизовать под актуальный оверсайз… Да и цвет, честно говоря, правда мне идёт.

Жаль её в утиль.

Быстро снимаю рубашку, сворачиваю и убираю в сумку.

Продолжаю исследовать шкаф Намаева на предмет пошлых шёлковых рубашек.

Вытаскиваю на свет пару непонятных штуковин. Разглядываю придирчиво.

– Это ещё что? Куда надевается?

Хотя лучше бы ты таких вопросов не задавала, Рада.

Уверена, в вещах этого маньяка можно отыскать и латексный костюм, и платье феи, и меньше всего мне хочется слышать о том, каким именно образом он этим пользуется.

– На колени, – властный голос прерывает хоровод несвязных мыслей.

Ноги сами подгибаются на автопилоте, и я лишь волевым усилием заставляю себя задержаться в вертикальном положении.

– Ч-что? – Поднимаю на Намаева невменяемый взгляд.

– Говорю, надевается на колени. А ты о чём подумала?

Отворачиваюсь поспешно.

Щёки горят, что мне совершенно не свойственно.

Господи, Рада, соберись уже! А лучше поскорей заканчивай работу и сваливай отсюда!

– На аукцион наденете это.

– М-м-м, феерия цвета! – Он разглядывает чёрный костюм и чёрную рубашку, что я отложила в сторону. – Полагаю, приехать я обязан в гробу на колёсиках?

– Адель придёт в белом. Вместе вы будете смотреться эффектно.

– Ты и Адель контролируешь?

– Что поделать? Такая работа, – небрежно пожимаю плечами и подхватываю свою сумочку. – На сегодня я закончила. Моя ассистентка пришлёт вам чек-лист, в котором обозначены основные правила поведения на вечере. Советую особенно тщательно изучить ту часть, в которой расписаны ваши взаимоотношения с Адель на публике.

По одухотворённому лицу Намаева читаю, что манал он всякие чек-листы и правила.

– Понял. Хочешь сделать из меня выдроченную английскую жену, – смиренно складывает руки на груди. – Слушаю и повинуюсь, госпожа.

– Не ехидничайте, Давид Тигранович.

– Ну что ты, Рада, как я могу? Просто, знаешь ли, я такой забияка, – закусывает игриво нижнюю губу и склоняет голову к плечу. – Как что придумаю…

– Об этом можете не волноваться, я тоже буду присутствовать на вечере. Не могу же я бросить своего подопечного на произвол судьбы.

Выхожу из его спальни.

Давид догоняет в коридоре.

– Придёшь на аукцион холостяков без пары?

– Кто сказал, что я приду без пары? – Расплываюсь в довольной кошачьей улыбке.

– С кем? – Раздражённо вздрагивают его ноздри.

– А это, Давид Тигранович, вас совершенно не касается.

Выпархиваю за дверь.

Молодец, Рада! Так его!

Осталось только найти себе пару…

Глава 7

Рада.

Заезжаю в магазин, потом в аптеку. Таблетки закупаю в промышленных масштабах.

После – совершаю свою еженедельную акцию по сворачиваю собственного мнения в трубочку и, невзирая на все внутренние протесты, еду к маме.

Настроение стремительно падает. Мне не удаётся поднять его ни обещаниями, что потом мы непременно отправимся на бокс, ни даже кусочком низкокалорийного чизкейка с клубникой, что я лопаю прямо в машине.

С двумя тяжеленными пакетами поднимаюсь к квартире, звоню в дверь. Открывать мне не торопятся. Злясь, жму на звонок с минуту без перерыва.

– Хватит! – Дверь распахивается. Злое, раскрасневшееся лицо мамы, крайне красноречиво транслирует все её мысли по поводу «долгожданного» визита родной дочери. – Чего трезвонишь?!

– Таблетки привезла, – не спрашивая позволения, протискиваюсь внутрь.

Если бы я спрашивала, мне бы со стопроцентной вероятностью отказали.

– Ты купила мне обезболивающие?

– Купила. Всё в пакетах.

– Ну так разбирай, – тростью машет в сторону кухни.

Ставлю чайник, хозяйничаю. Знаю, она терпеть не может, когда я трогаю что-то в её доме. А я терпеть не могу в её доме бывать, так что мы квиты.

– Чай будешь? – Спрашиваю через плечо.

– Захочу – налью, – ворчит.

Распихиваю продукты в холодильник и шкафы. Всё валится.

Бардак. Кругом бардак и хаос. И я отчего-то представляю лицо Давида, в квартире которого безукоризненная чистота.

Как он сказал? Чисто там, где не сорят?

Моя мать плевать хотела на эти правила. Она знает, что после своего визита я, не выдержав давления совести, вызову клининг, который отдраит ей квартиру, подготовив к очередному захламлению.

– Обезбол кладу в ящик! – Кричу маме с кухни.

Тишина.

– Эй!

Смачно матюгнувшись, выхожу в гостиную. Мама крутится у зеркала, примеряя на себя бордовую рубашку Давида.

– Ты что делаешь?

– Роскошная ткань! – Сминает в пальцах полы рубашки.

– Ты в сумке моей рылась?

– Что значит рылась? Я мать твоя, или кто?

– Это не даёт тебе права в моих вещах ковыряться. Сними и положи туда, где взяла.

– Ещё чего, – фыркает она и, опираясь на трость, тяжело разворачивается ко мне лицом.

В глазах полыхает знакомое мне упрямство. Даже если эта рубашка ей совершенно не нужна, она вцепится в неё как в нечто жизненно важное лишь по той простой причине, что я в позу встала.

У нас сложные отношения. Натянутые – слишком мягко сказано.

Я до сих пор не простила её вероломное предательство.

Она, кажется, не простила мне моё появление на этот свет.

Сама не знаю, почему мы всё ещё держим контакт. Наверное, по старой привычке. Хотя к этой женщине у меня не осталось ровно никаких чувств.

Я смотрю на собственную мать, а внутри пусто.

К мебели в этой комнате я испытываю больше эмоций чем к той, что подарила мне жизнь. Вот комод, предположим, дико раздражающего цвета. Он вызывает отторжение и нестерпимый зуд от желания поджечь его прямо сейчас и развеять прах по ветру. Итальянская софа, напротив, очень мне импонирует.

Перевожу задумчивый взгляд на маму.

Пусто.

Когда-то она была шикарной женщиной. Эффектной, красивой, знающей себе цену. Вполне конкретную цену.

И за меньшее не продавалась.

Даже возраст не сказывался на ней до определенного момента. Время, словно ещё один преданный поклонник, сжалилось и почти не трогало ни кожу, ни волосы, ни статную фигуру.

Думаю, мама тоже чувствовала эту власть над временем. Упивалась собственным влиянием. Пока однажды, второпях выбегая из моей квартиры, не навернулась с лестницы. Как итог: перелом позвоночника и шейки бедра. Реабилитация была долгой и дорогой, изматывающей и…

Буквально за несколько месяцев из шикарной женщины мама превратилась в сварливую старуху.

Что это, если не карма?

Можно подумать, что я упиваюсь её страданиями, но отнюдь. Это не так. Ведь её ограниченность в передвижении и нежелание выходить из квартиры обязывают меня наведываться «в гости» как минимум раз в неделю. Я с удовольствием сократила бы наши встречи, скажем, до одной в год.

Но кроме меня нет у неё никого.

Она как бабочка из той басни: пела и плясала, радовалась, не думала о будущем. А когда будущее ворвалось с ноги, оказалось, что нет в её жизни ни одного человека, готового разделить с ней не только песни и бокал игристого, но и горечь болезни.

– Так, снимай, – вздыхаю, протягивая руку.

– Ты в моём доме находишься, милочка. Не забывайся.

– Спорить решила?

– Ещё бы я с тобой, соплёй, не спорила!

Делаю шаг к ней. Мама, с проворством, не свойственным для себя, поднимает трость. Замахивается.

– Только подойди! – Верещит.

– Иначе что? Ударишь?

– Ударю! И не посмотрю, что ты моя дочь!

– Удивила. – Шиплю сквозь зубы. – Будто когда-то было иначе.

– Тварь неблагодарная!

– Да за что мне тебя благодарить?!

– Я жизнь тебе подарила!

– И сломала её! – Делаю ещё шаг, выхватываю трость и отшвыриваю в сторону. – Радуйся, что я не бросила тебя одну, немощную и беспомощную. Рубашку снимай, иначе спрячу таблетки на верхнюю полку.

Угроза действует безотказно.

Поджав губы и вздёрнув подбородок, мама срывает с себя рубашку. Бросает на пол и показательно топчется, тяжело переваливаясь с ноги на ногу.

– Забирай, – выплёвывает с ядом. Ковыляет за тростью.

Со стоном зарываюсь лицом в ладони.

Два года плотной работы с психологом идут насмарку. У меня просто не хватает нервов.

Психолог говорила, что я не обязана дарить матери своё прощение вопреки учениям Библии и основам благородства. Есть вещи, которые просто невозможно простить, однако можно их принять и научиться жить с этим, как с фактом. С чем-то уже случившимся. С чем-то, что исправить, увы, невозможно.

Я приняла.

Мне казалось, что приняла.

Но моя реакция на маму доказывает обратное.

Поднимаю рубашку, комкаю и пихаю в сумку. Быстро обуваюсь.

– Уже уходишь? – Появляется мама у порога.

– Много работы.

– Слава богу! – Прищуривается. – Знаю я, почему ты злющая такая и нервная. Мужика себе найди. Глядишь, меньше времени на злые мысли останется.

– И не надейся. Ты из этой гонки выбыла.

Хлопаю дверью.

Глава 8

Рада.

Аукцион холостяков встречает первых гостей – самых ранних и нетерпеливых, прибывших за целый час до начала основного мероприятия.

Среди них, естественно, и я.

Событие так распиарили через блогеров и сми, что я ловлю смутное ощущение, будто попала на церемонию вручения оскара, не меньше. Аукцион проходит в здании театра. Белые высокие колонны подсвечены иллюминацией, широкая лестница застелена красной ковровой дорожкой, возле которой толкутся репортёры с камерами наперевес.

Каждая подъезжающая ко входу машина подвергается обстрелу фотовспышек.

Никто не войдёт незамеченным.

От того я так сильно переживаю, потому что Намаев по-прежнему не поддаётся контролю. Да, я сделала всё возможное, чтобы сегодня вечером он выглядел как адекватный, взрослый, серьёзный мужчина. Я написала ему двадцать сообщений с уточнениями, какой именно галстук лучше надеть, и даже сама лично выбрала оттенок носков.

Потом я позвонила Намаеву. Дважды.

И тот заверил меня, что с максимальной точностью следует всем моим инструкциям.

Затем я позвонила ему по видеосвязи, и действительно, никакого костюма феи или странных гавайских рубашек не обнаружила.

Нет, я не маньячка. И перфекционизмом не страдаю. Но сегодняшний вечер должен стать первым кирпичиком в фундаменте нового образа Давида. Именно поэтому я сама лично занялась его гардеробом. Именно поэтому контролирую, как мама-наседка.

В конце концов, на кону не только репутация Намаева, но и мои деньги, которые я получу лишь после того, как заказчик будет доволен.

– Рада, ты куда запропастилась? – Влад находит меня у окна. С воинственно сложенными на груди руками я пялюсь на улицу, напряжённо высматривая Давида. – Я тебя везде ищу.

– Не стоит. Развлекайся.

– Можем развлечься вместе, – тянет руку к моей талии, чтобы приобнять.

Ловко уворачиваюсь, избегая прикосновения.

– Ты же помнишь, что я приехала сюда работать?

Губы Глинского обиженно поджимаются, однако тут же растягиваются в улыбке.

– Ладно. Но только если пообещаешь мне танец.

– Влад…

– Отказов не принимаю, – отрезает. – Как экстренный кавалер оставляю за собой право требовать танец. Всего один.

Не позволяя мне возразить, он разворачивается на пятках и уходит в зону фуршета.

Да, Глинский действительно экстренный кавалер, и я ничуть не скрывала этого факта, когда в среду, выловив его после жима лёжа прямо на скамье, огорошила своим предложением выйти вместе в свет.

Глинского выпавшая на его долю роль не обидела. Напротив, он так обрадовался, что сделал еще три подхода по десять раз.

Мужчину для вечера я выбирала не по симпатии. Просто Влад показался самым надёжным из всего списка кандидатов. Он страхует меня в зале, подстрахует и сейчас.

Женщине на аукцион женихов явиться в одиночку значит дать негласное согласие на участие в этом самом аукционе. Поэтому уж лучше Глинский, чем лот со сцены.

С раздражением поглядываю на время.

Почти восемь. Намаев обещал не опаздывать. Клялся, что будет здесь «в нули», однако надежда на это тает с каждой минутой.

От нервозности стоять на месте не получается. Выхожу на улицу. Прохладный вечерний воздух юркает в низкий вырез на спине моего платья, и всё тело покрывается мурашками.

Обнимаю себя за плечи.

Через пару минут у входа останавливается белый кабриолет, из которого, словно голливудская дива, грациозно выходит Адель. Она поправляет чуть растрепавшиеся от ветра крупные блестящие локоны и, сверкая перед камерами белоснежной улыбкой, гордо шествует по дорожке.

Одна.

– Адель! – Ловлю её у лестницы. – А где Давид?

– Ещё не приехал? – Спрашивает, не переставая скалиться фотографам и покачивать ладонью в воздухе на манер английской королевы. – Тогда не знаю.

– Почему вы не вместе?

– Он сказал, у него какая-то накладка случилась. Не переживай, скоро будет.

Не переживай…

Сейчас его сногсшибательная барышня произведёт настоящий фурор. Одна.

А ведь в чек-листе русским по белому было написано, что явиться они должны вместе! На одной машине! Чтобы Давид, как шикарный мужик из рекламы духов, галантно открыл перед дамой своего сердца дверь, и они вместе вошли в зал. Как пара.

Расстроенно пялюсь в след уходящей Адель. Её стройная фигура, затянутая в элегантное белое платье, щедро расшитое стеклярусом, не оставляет равнодушным ни одного мужчину – вспышки продолжают жадно лупить ей в спину.

Да где же ты, Давид?

Смотрю на время в телефоне. Без одной минуты восемь.

Ну, если ты не явишься прямо сейчас, я голыми руками…

– Смотрите! – Перебивает мужской голос мои мысли. – Смотрите туда!

Голос тонет в истеричном рёве мотора.

Спортивный байк, эффектно крутанувшись на асфальте, тормозит прямо у входа, оставляя за собой чёрную полосу от шин и клубы белого дыма, пахнущего резиной.

И мне не нужно быть экстрасенсом, чтобы догадаться, что это именно моя лягушонка в коробчонке приехала.

Откручу сейчас голову этому гроссмейстеру, потому что он ей, судя по всему, всё равно не пользуется!

Агрессивно спускаюсь с лестницы.

Давид, сняв шлем, купается в лучах фотовспышек.

– Давид Тигранович! – Сжимаю челюсти.

– Рада! Радость моя. Встречаешь на входе? Какая честь.

– Что это такое?! – Тычу в начищенного до блеска зверя, всё ещё ревущего мотором.

– Это? Байк, – Давид незамутнённо хлопает ресницами. – Не видела раньше?

– Не припомню, чтобы у вас был байк.

– Я редко появляюсь на нем на публике.

– Но сегодня особенный случай, да? – Шиплю змеёй.

– Послушай, я прошерстил твой чек-лист от корки до корки, но ни слова там не нашёл про запрет приехать на мотоцикле.

Скриплю зубами от злости.

Дурацкий… Дурацкий дурак!

– Да, а ещё там не было запретов явиться на ракете, асфальтоукладчике и бурмашине! Что же вы так помелочились? Нужно было приземлиться сюда с неба на парашюте!

– Да… – Намаев задумчиво постукивает указательным пальцем по губам. – Действительно, просчитался. Оставлю твою идею для следующего раза.

Рычу раздражённо.

– Да ладно. Чего ты так взъелась?

– Вы понимаете, что моя стратегия работает только при условии, что мы оба играем по моим правилам? Важен каждый пункт, любая мелочь!

– Брось, народ доволен. Посмотри, как пялятся, – Намаев глушит двигатель и весело машет репортёрам рукой.

– Спешу напомнить, Давид Тигранович, что народ любит зрелища. Но это вовсе не значит, что…

– И хлеб.

Закрываю рот на полуслове. Зажмуриваюсь, пытаясь сообразить, о чём мы вообще говорили секунду назад.

– Что?

Какой, мать его, хлеб?

– Народ любит зрелища и хлеб. И кстати, я чертовски голоден. Есть в этой богадельне буфет? – Намаев швыряет ключи от байка парковщику и, купаясь в лучах вспышек фотокамер, вальяжно топает по ковровой дорожке ко входу.

Глава 9

Рада.

Начало вечера идёт по запланированному сценарию, если не считать эпичного появления Намаева верхом на спортивном байке. Уверена, уже завтра я найду его фото в шлеме во всех новостных пабликах.

И нет, ничего плохого в мотоцикле как в средстве передвижения я не вижу.

Однако это идёт вразрез с тем образом, который я упорно пытаюсь вокруг Давида построить! А он, словно настырный, капризный ребёнок, всеми способами пытается свести на нет мои усилия. Будто специально саботирует и выводит меня из равновесия, усложняя и без того трудную работу.

Единственное радует – Намаев весь вечер от Адель не отлипает, и это тоже не ускользнёт от всевидящего ока репортёрских объективов.

Как пиарщик я очень даже довольна: Адель шикарно дополняет образ Давида. Их пара действительно резко контрастирует. Давид весь в чёрном выглядит как сам дьявол. Адель же в своём сверкающем белоснежном платье – сущий ангел. Её нежные черты лица создают баланс, уравновешивая острые, жёсткие линии лица Давида. Его густой бас, разносящийся над залом, сплетается с нежным, как перезвон колокольчика, голосом Адель.

Я сумела добиться нужного эффекта.

Однако женщина внутри меня отчего-то неудовлетворённо фыркает и урчит.

Не нравится ей видеть, как эти двое, скрывшись от глаз толпы, хихикают где-то в углу.

Отворачиваюсь. Вцепляюсь покрепче в ножку своего бокала и скольжу взглядом вдоль стен, не задерживаясь ни на чём конкретном. Нужно будет отнести все эти мысли психологу, а сейчас позволить себе немного расслабиться. Ничего критичного Давид, надеюсь, больше не выкинет.

– Рада! – Влад ловит меня за талию сзади. – Снова ты пропала. Тут так много людей… Не ожидал, что аукцион холостяков пользуется такой популярностью.

– Не сам аукцион. Все эти люди приходят сюда, чтобы поторговать лицом. Мелькнуть в компании успешных и состоятельных, приосаниться к их достижениям и, быть может, даже обзавестись парочкой полезных знакомств.

– В общем, скука смертная.

– Согласна, – улыбаюсь и пригубляю шампанское. – Ну, а ты? Познакомился уже с кем-то?

– А надо? – Глинский вздёргивает бровь.

Честно признаться, я надеялась на это.

Думала, что он непременно западёт на какую-нибудь одинокую красотку и позволит мне спокойно работать, но вместо этого весь вечер Глинский таскается за мной и заглядывает в глаза, как потерявшийся щеночек.

– Не понимаю, это ты за ним приглядываешь, или он за тобой? – С раздражением шипит Влад.

– Кто?

– Твой подопечный. Таращится, не отрываясь. – Он поднимает в воздух свой бокал, салютуя им Давиду. – Какие-то проблемы?

И я благодарю небеса, что музыка слишком громкая, а расстояние слишком большое, чтобы Намаев расслышал вопрос. Однако не уверена, что он не умеет читать по губам.

– Веди себя прилично, – с натянутой улыбкой пытаюсь Глинского осадить.

Не хватало только петушиных разборок.

Ох и порадуется шеф!

– А что он пялится? Пусть своей Барби занимается.

– А он и занимается. Не мешай человеку отдыхать.

Живой оркестр вдруг меняет вектор музыкального направления – сначала все звуки стихают, а потом среди полной тишины тянет первую ноту скрипач.

Нет-нет, пожалуйста, только не медленный танец…

– Ура, медленный танец! – Улыбается Влад, вытягивает из моих пальцев бокал с шампанским и отставляет на круглый столик позади нас. – Надеюсь, ты помнишь, что обещала его мне?

Оглядываюсь на Давида.

Они с Адель, сцепив ладони, уже гордо маршируют в самый центр зала.

Влад укладывает ладонь на мою талию твёрдо и уверенно, не оставляя мне права на возражение. Вторая рука мягко захватывает в плен мои пальцы, сплетая со своими. И прежде, чем я успеваю что-то сказать, он делает шаг вперёд, увлекая меня в плавное движение.

Тело реагирует механически, на каком-то автоматизме. Но мысли мои не здесь.

Через плечо ищу взглядом Намаева.

Нахожу.

Его глаза, чуть прищуренные и внимательные, точно так же, как и мои, прикованы не к партнёрше. Они лениво скользят по залу, но задерживаются на мне.

Чувствую этот взгляд физически. Он пробирается под кожу и задевает какие-то тонкие струны внутри. Он тянет как магнит, и теперь собственнически лежащая на моей талии ладонь Влада становится вызовом.

Глинский делает резкий поворот. Ткань моего платья шуршит тихо, обвивая колени.

– Куда ты так смотришь? – Ревностно прижимает меня крепче.

– Просто… – Кручу головой. – Просто смотрю.

Новый поворот, и снова наши с Давидом взгляды пересекаются. Его глаза опускаются вниз, на мужскую ладонь, что пытается незаметно скользнуть к бёдрам.

С раздражением возвращаю ладонь Глинского выше.

Давид сжимает челюсти. Жёсткий свет софитов выделяет скулы, что вмиг заостряются.

Музыка глушит.

Очередной поворот, и Давид снова исчезает из поля моего зрения.

– Ты такая сексуальная, – шепчет Влад и трётся подбородком о мою скулу. – Расслабься, прошу.

– Да-да…

Поворот.

Давида больше нет. На том месте, где только что танцевала их пара, теперь лишь одна Адель. Белое платье бликует в свете прожекторов. Глаза растерянные. Она ищет его точно так же, как и я.

Влад снова шепчет что-то, но я не слышу ни слова. Музыка заполняет всё пространство.

Я кружусь.

Мир вспыхивает огнями, лица сливаются в пятна, движение – в неразборчивый ритм. Я позволяю таскать себя, как тряпичную куклу, потому что мозг мой занят поиском.

Между вспышками света вижу Давида. Он скользит между людей, как тень.

Приближается, а потом исчезает.

Снова появляется за спинами гостей, отражается в зеркальной панели на стене, и снова пропадает.

Каждый оборот вокруг нашей с Глинским общей орбиты сначала оглушает меня весом чужого, давящего взгляда, а затем дарит такую лёгкость, что колени подкашиваются.

Сердце сбивается с ритма и становится трудно дышать.

Влад ещё крепче прижимает меня к себе, почти втрамбовывая в своё тело и не замечая, что мы уже совершенно не попадаем в музыку.

Снова поворот, и я окончательно теряю Давида из виду.

Рассеянно оглядываюсь, но чувствую вдруг, как буквально влетаю спиной в чьё-то твёрдое тело. Пальцы Влада выскальзывают из моей ладони, но на их место тут же приходят другие. Рука Давида перехватывает мою – резко, властно, но не грубо.

Ноздри Глинского вздрагивают от возмущения.

– Я, конечно, извиняюсь…

– Конечно, извиняю, – Намаев бесцеремонно оттесняет Влада своим телом и одним уверенным движением полностью забирает меня в свою власть.

– Мы, вообще-то, танцуем.

– Уже нет.

– Рада? – Взлетают брови Глинского. – Ничего ему сказать не хочешь?

– Друг, остынь и посублимируй где-нибудь в сторонке.

Влад сжимает кулаки, но я безмолвно молю его: «Не лезь! Только не сейчас!»

Выразительно закатив глаза, Глинский отступает. А ладонь Намаева уверенней обосновывается на моей пояснице.

– Давид Тигранович, вы ломаете всю легенду, – шиплю сквозь сжатые зубы.

– Рада, кто этот клоун? Это и есть твой кавалер?

– Да, это и есть мой кавалер. Мой! Кавалер! А у вас, между прочим, есть своя дама, которую вы и должны развлекать весь сегодняшний вечер вместо того, чтобы привлекать ненужное внимание к моей персоне.

– Этот тип не вызывает у меня доверия.

– А он не должен вызывать у вас доверия. Гораздо важней, чтобы он нравился мне.

– Нравится?

– Вполне.

– Взрыв эмоций, – усмехается Давид и обводит равнодушным взглядом зал, продолжая кружить меня в медленном танце. – Интересный вечер.

– Вам нравится?

– Вполне, – копирует мой скучающий тон. – Но было бы гораздо веселей, если бы я участвовал в аукционе.

– Думать забудьте! Я голыми руками вас придушу, клянусь!

– О, любишь такие игры? – Его рука отпускает мою ладонь и ловко ложится на шею. Подушечка большого пальца очерчивает жёсткую линию вдоль челюсти.

Пьяно моргаю.

Кажется, у меня так давно не было качественного, яркого секса, что мне буквально сносит голову от его прикосновений. Или же это особая магия Намаева?

– Не удивлён, – он цокает языком. – Что-то такое я и предполагал. Обещаю, мы обязательно поиграем.

– Я… Я не…

– Какое на тебе бельё?

– Давид Тигранович, мы явно гребём не в ту сторону.

– Танец закончится. Я выйду на сцену и объявлю, что хочу принять участие в аукционе, как лот.

Волосы на голове готовы встать дыбом от его первоклассной идеи!

– Что? Зачем?

– Здесь слишком скучно. Меня тенят прикорнуть. Надо ведь как-то развлекаться?

– Выпейте ещё шампанского. Займитесь Адель. Поболтайте с людьми или…

– Ага, – Намаев показательно зевает. – Скука.

– Не смейте! Не смейте отправлять псу под хвост результат моей работы!

– Твоё желание в обмен на моё, помнишь условия? – Наклоняется ближе к моему уху. Ладонь его сползает с поясницы ниже. – Я хочу, чтобы твоё бельё оказалось в моём кармане.

Вспыхиваю. Буквально ощущаю, как горят щёки.

– Нет.

– У тебя десять минут. А потом я выхожу на сцену, – подытоживает он с дьявольской улыбкой на губах ровно в тот момент, когда заканчивается музыка.

Выпускает меня из своих объятий и исчезает, смешиваясь с толпой.

Глава 10

Рада.

Здание театра быстро преображается в храм тщеславия. И чем больше людей прибывает, тем сильней давит на меня их искусственно раздутое эго. Повсюду мелькают украшенные блёстками подолы вечерних платьев, микроскопические клатчи и дизайнерские туфли. По залу курсируют официанты с бокалами шампанского, а где-то за кулисами разогревается ведущий, чтобы продать с молотка десяток холостяков и моего шахматиста.

Не моего.

Просто шахматиста.

Приди в себя, Рада! Он явно затуманил тебе мозги. И если в голове твоей осталась хоть капля здравого смысла, прямо сейчас подойди к Глинскому и пригласи его продолжить вечер у тебя. Да, тебе пар выпустить нужно. Это всё скопившееся сексуальное напряжение.

Бросаю тоскливый взгляд на Влада. Он обиженно отворачивается и хватается за очередной бокал.

Почему он мне не нравится?

Хорош, красив, плечист, успешен. Но ни единая фибра души не тянется к нему. И боюсь, что даже если мы решим перевести наше общение в горизонтальную плоскость, ситуацию в корне это не изменит. Скорей всего я буду таращиться в потолок и по привычке прокручивать в голове список дел на завтра.

– Ты снова в себе, да? – Влад раздражённо ведёт плечами. – Неужели работа настолько интересней меня?

– Я просто оцениваю обстановку.

– И что, нравится обстановка?

Да. Она напоминает улей, по которому треснули палкой. Все вокруг жужжат, жужжат…

– Обстановка вполне рабочая, – выбираю безопасный ответ и пригубляю шампанское.

– Рада, я буду тупицей, если не воспользуюсь шансом предложить тебе провести сегодняшний вечер вместе.

– Мы и так проводим его вместе.

– Нет, я говорю о том, что будет после. Может, ко мне? Пицца, кино, продолжение вовсе не обязательно.

И снова этот щенячий взгляд.

Нет, в воображении Глинского определённо есть продолжение. Плевал он и на кино, и на пиццу, потому что одно лишь его отсутствующее выражение лица красноречиво транслирует все его пошлые мысли. И они, увы, ни капли меня не прельщают.

– Прости, но я стараюсь не налегать на углеводы после шести.

– Хорошо, пицца отпадает. Закажем целую корзину сельдерея.

– Сельдерей плохо усваивается моим организмом, – вру.

– А мужчины?

– Мужчины не усваиваются вовсе, – легкомысленно пожимаю плечами. – Аллергия.

Глинский усмехается и обходит меня со спины. Ладони его ложатся на мои плечи, а щетинистый подбородок едва касается виска.

– Когда-нибудь тебе придётся эту аллергию лечить, – он понижает голос до интимного полушёпота. – И я, между прочим, предлагаю тебе вполне гуманную терапию.

Гуманную терапию…

Эти мужчины такие самонадеянные. Думают, что достаточно потыкать своей волшебной палочкой, и все проблемы как рукой снимет.

– Я подумаю.

– Думай скорей, пока меня не утащила какая-нибудь…

Договорить Глинскому не позволяю, потому что среди толпы выцепляю силуэт Намаева. Он, осторожно расталкивая народ, целеустремлённо прёт прямо к сцене, на которой уже разглагольствует ведущий.

Чёрт!

Неужели он действительно приведёт в исполнение свои угрозы? Хотя почему я сомневаюсь? Уверена, что так и будет.

– Подожди, – всучаю свой бокал Владу.

– Рада, куда ты? Рада!

Не слушаю, лезу через толпу к сцене.

– Вы только посмотрите, дамы и господа, – белозубая улыбка освещает лицо ведущего. – Самый завидный холостяк города изволит что-то нам сказать! Женщины, признайтесь, вы пришли сюда в надежде на этот лот, да?

Толпа визжит.

Сейчас я ему устрою лот!

На бегу через платье дёргаю резинку кружевных трусиков, благодаря себя за то, что на сегодняшний вечер выбрала платье в пол. Именно это спасает меня сейчас от позора.

Чувствую, как кружево, щекоча кожу, сползает вниз и падает к щиколоткам.

Оглядываюсь.

Люди вокруг слишком увлечены происходящим на сцене. Быстро приседаю, подбираю своё бельё и комкаю в кулак. Цежу сквозь зубы проклятия, потому что никогда, НИКОГДА раньше я не позволяла мужчинам управлять мной, словно марионеткой.

Ненавижу Намаева! Ненавижу!

И лишь контракт с соблазнительным количеством нулей действует чуть приободряюще.

Давид тянется к микрофону, любезно протянутому ведущим.

Ещё шаг – и здравствуй, новая волна скандалов! Журналисты уже направили свои камеры прямо туда в надежде откусить от этого пирога кусочек повкусней.

Но это мой пирог!

Догоняю Намаева буквально на последней ступени. Бросаюсь на него как дикая кошка, хватаю за рукав и, растянув губы в оскале, чуть дёргаю в свою сторону.

– Стоять, – шиплю, вкладывая в это слово всё, что знаю об угрозах без мата.

– Опаздываешь, радость моя, – едва заметно взлетают брови Давида. – Я уже почти в раю.

– Это не рай, это эшафот.

– Разве что для твоей карьеры. Так ты подумала над моим предложением?

– Это было не предложение, а шантаж. Грязный, мерзкий, недостойный настоящего мужчины шантаж.

– Сюда, – с лукавой улыбкой Намаев хлопает по карману на своём пиджаке. – Если, конечно, ты согласна играть по правилам грязного, мерзкого немужчины. Ты только глянь, как смотрят эти пираньи. Ждут шоу. И я могу оправдать их ожидания. А могу любезно согласиться на твои условия и быть хорошим мальчиком. Любишь хороших мальчиков? Хотя, постой, о чём это я? Ты любишь плохих.

Он закусывает нижнюю губу.

Не могу оторвать взгляда от ровных белоснежных зубов, отчего-то представляя, как они вонзаются в мою шею, ключицы и грудь, оставляя хищные метки.

– Вы монстр, Давид Тигранович, – делая вид, что поправляю на нём рубашку, незаметно перекладываю свои трусики в его карман.

Как низко ты пала, Рада!

Но это для твоего же блага.

Давид склоняет голову к плечу.

– Правильно ли я понимаю, что теперь под этим платьем ты совершенно обнажена?

Фыркнув, резко разворачиваюсь и ухожу, теряясь среди людей.

Намаев поднимается на сцену, всё же забирает у ведущего микрофон. Сотни глаз в ожидании таращатся на него. Женская половина явно мечтает лишь о том, чтобы получить сегодня этого образцового самца в полное владение.

– А я, дамы и господа, просто хотел поприветствовать вас! – Объявляет Намаев к моему огромному облегчению. – К сожалению, сегодня я не буду освежёван и выставлен в качестве лота. Увы.

Коллективный женский вздох разочарования прокатывается по залу.

– Да, понимаю, что вам жаль, – качает Давид головой с таким видом, будто ему действительно грустно. – Но я приехал на этот вечер со своей возлюбленной! Вон она! Видите эту красотку в белом платье? Адель, любовь моя, помаши ручкой!

Луч прожектора послушно вырывает Адель из толпы. Она чуть смущённо, но очень правильно улыбается и машет рукой. Зал захлёбывается обожанием, а я отчего-то чувствую волну раздражения.

Давид легко, почти вприпрыжку, спускается со сцены прямиком в объятия Адель. Вспышки камер жадно пожирают их слившиеся в один силуэты. Намаев чуть приподнимает Адель над полом, кружа её в своих крепких объятиях.

Идеальная картинка. Чудесный пиар, Рада. Ты ведь этого хотела. Это твой грёбаный план. Радуйся.

Но радоваться почему-то не получается.

Хватаю с подноса проходящего мимо официанта бокал, залпом опрокидываю в себя шампанское. Пузырьки щекочут и обжигают пищевод, но не глушат раздражение.

Мне надо исчезнуть.

Исчезнуть и немного подумать, чтобы избавиться от мыслей, вращающихся вокруг одного единственного человека, у которого в кармане моё нижнее бельё, а в объятиях другая женщина.

Протискиваюсь к боковому выходу из главного зала.

Музыка и голоса становятся тише с каждым моим шагом.

Очередной коридор старого театра встречает меня полумраком. Высокие потолки, арки с лепниной, старые афиши, неработающие бра. Лампочки редкие, свет ложится пятнами. Пыль, дерево, призраки чужих жизней, отыгранных на сцене.

Но главное – тишина.

Наконец-то.

В звук моих шагов вплетается ещё один, словно кто-то бредёт за мной по пятам. По спине бегут мурашки, и я чуть замедляюсь. Останавливаюсь и оглядываюсь, но коридор совершенно пуст.

Может, я схожу с ума? Не удивительно, с такой-то нервной работой.

Продолжаю свою прогулку, но больше не получается думать ни о Давиде, ни о их с Адель идеальном до зубного скрежета тандеме. Потому что не могу избавиться от ощущения чужого тяжёлого взгляда, шурупом вкручивающегося между моих лопаток.

И снова шаги повторяются, но уже гораздо ближе.

Повернуться не успеваю – широкая ладонь зажимает мне рот, вторая крепко обхватывает поперёк талии и втягивает в какую-то нишу в стене, задёрнутую фалдами тяжёлых штор.

Глава 11

Рада.

Здесь совершенно нет света. Абсолютная темнота, в которой я лихорадочно пытаюсь различить лицо своего похитителя.

«Глинский» – вспыхивает в голове имя, но тут же гаснет, потому что в нос бьёт знакомый запах парфюма.

Намаев…

Ладонь на моём лице исчезает. Но прежде, чем я успеваю закричать мои губы накрывают другие – жёсткие, требовательные. Чужой язык таранит мой рот, проникая глубже. Пальцы на талии впиваются в кожу, гася сопротивление.

Моё тело плавится под натиском крепкого тела, прижимающего меня к стене.

Рука Давида соскальзывает ниже, властно оглаживает и сминаем мои ягодицы. Задирает подол платья, касаясь обнажённой кожи.

Я голая под этим чёртовым тряпьём, и он знает это не хуже меня.

Контракт, аукцион, сцена, Адель, Глинский, камеры – всё будто отрезают одним движением. Остаётся только темнота и горячие ладони, которые знают, куда идти, будто давно репетировали эту сцену.

Давид легко подбрасывает меня за бёдра вверх, вынуждая обвить свою талию ногами.

Оттолкни его, Рада.

Сейчас же!

Но тело моё не слышит уговоров разума. Бёдра сами подаются навстречу, низ живота простреливает сладкой судорогой. Стена вжимается в спину, царапая лопатки, а грудь, затянутая тугим лифом платья, упирается в грудную клетку Давида. Мы оба тяжело дышим, и кажется, что воздуха для нас двоих просто не хватит в этой тесной нише.

Его движения не должны меня так волновать. Но они волнуют, снимают завесу притворства, обнажая тайную, позорную правду о моих желаниях. И я знаю, что он читает моё тело, как открытую книгу.

Давид углубляет поцелуй. Мои губы горят, но он без стеснения забирает всё, что может, и ещё чуть-чуть. Отвечаю с той же жадностью. Двигаюсь выше, ближе, вжимаюсь в его раскалённое тело сильней, будто намерена забраться прямо ему под кожу.

Дрожащими пальцами судорожно шарю в поисках ремня на брюках, но Давид ловит мою ладонь и возвращает на свои плечи. Не позволяет мне стать ещё ближе, хотя уверена, именно ради этого мы здесь и собрались.

Разочарованно хныкаю, пока он, кусая и облизывая мои губы, медленно ведёт ладонью вдоль моих бёдер. Требовательно толкаюсь вперёд.

Ну же! Пожалуйста!

Разве можно быть таким жестоким к изнывающей от желания женщине?

Дыхание Давида учащается, становится шумным, прерывистым.

С низким стоном он входит в меня пальцами, чувствительно растягивая изнутри. Большой палец обводит самую вершинку удовольствия, и я прячу крик, зарываясь в плечо Давида, но тут же плавлюсь, запрокидываю голову назад, открывая шею для поцелует. Лиф платья съезжает вниз, и мой сосок тут же оказывается в плену жадных губ.

Предательски сдаюсь без переговоров и протоколов. Ненавижу себя за эту слабость. Но ещё больше ненавижу Давида за то, что он делает всё ровно так, как мне нужно. Его даже не надо поправлять и направлять.

– О, боже… – шепчу, цепляясь ногтями за его плечи и наверняка оставляя красные полосы даже через ткань рубашки. Под моими ладонями бугрятся и перекатываются стальные мышцы.

Каждое его прикосновение оставляет на коже ожог.

Хватаю воздух ртом, но Давид снова отбирает его поцелуем, и весь мой мир сужается до размеров этой тесной ниши.

Сердце долбит у самого горла. Грудь болезненно реагирует на трение о ткань мужской рубашки, а внутри меня всё сжимается и разжимается в мучительном ритме.

Темнота становится почти осязаемой. Ниша, в которой мы оказались, превращается в маленькую коробочку, в которой лишь мы вдвоем, и больше никого. И мне кажется, что так будет длиться вечно.

Его пальцы двигаются во мне быстрей, находят особенно чувствительную точку.

Нужно остановить его.

Совсем рядом гости, сотни людей, репортёры, камеры, Адель! Но риск быть обнаруженными делает всё лишь острей и ярче.

Он двигается с безжалостной точностью. Его тело – язык, который говорит непосредственно с моим телом. И сейчас мы понимаем друг друга так хорошо, как никогда раньше. Я двигаюсь ему навстречу, жадно и нервно.

Моё тело неконтролируемо трясёт, пальцы сводит, а внизу живота словно взрывается бомба, заряженная чистым экстазом. Меня разрывает на тысячи мельчайших Рад, и каждая из них плывёт теперь высоко над землёй, не обременённая больше проблемами простых смертных.

Ласковой кошкой льну к груди Давида, но он вдруг отстраняется. Отступает и убирает руки с моего тела, а мне хочется обнять себя за плечи, потому что в одно мгновение лишившись защитного тепла, я замерзаю.

Волшебство трескается, и реальность ледяной водой просачивается сквозь эту трещину.

Не вижу его взгляда, но чувствую это тяжёлое, тёмное, пристальное внимание. Оно меткой расползается по моей коже, обещая, что я больше никогда и никому не буду принадлежать так, как только что принадлежала этому мужчине.

Тяжёлая ткань штор шуршит.

Остаюсь в нише совершенно одна, пока Давид уходит. Молча. Так же, как и пришёл.

Поборов парализующий ступор, одергиваю платье и расправляю по бёдрам.

Что это было, Рада? Ты действительно позволила Давиду сделать это? Действительно позволила ему забраться к тебе в трусы?

Ну, чисто формально, трусов на мне не было…

Почему он вот так ушел? Почему не произнёс за всё время ни слова?

А что, если это был не Давид..?