Читать онлайн Общая часть уголовного права бесплатно

§ 1. Историческое и современное научное понимание уголовного права

История свидетельствует о том, что в любом обществе, независимо от уровня его развития, совершаются деяния, которые признаются недозволенными и противоречат интересам всего общества. В. Спасович писал, что с незапамятных времен существуют государства и употребляют наказания для охраны существующего порядка. Более того, продолжает автор, большинство людей убеждено, что никакое общество не могло бы держаться без уголовных казней.[1]

Преступление и наказание являются ключевыми понятиями для уголовного права и отражают его суть. В то же время само понятие «уголовное право», по мнению Л. Е. Владимирова, следует рассматривать в объективном и субъективном смысле. В объективном смысле, как «часть публичного права, определяющую признаки деяний, признаваемых противообщественными, а потому и преступными, а также наказания, коими преступления угрожаются, а в случае совершения, и действительно облагаются», данный термин впервые употребил Engelhard в 1756 г.[2] Вместе с тем уголовное право в субъективном смысле представляет собой право государства на обложение преступлений наказаниями по правилам объективного уголовного права.[3]

В настоящее время понятие «уголовное право» большинством авторов рассматривается в трех значениях: как отрасль права, наука и учебная дисциплина.[4] Иногда в юридической литературе предлагаются и иные варианты. Например, Ю. Е. Пудовочкин и С. С. Пирвагидов выделяют четыре значения, добавляя еще отрасль законодательства.[5] Н. Ф. Кузнецова полагает, что указанное понятие обозначает отрасль законодательства и отрасль права.[6] Н. Г. Иванов придерживается схожей точки зрения, но называет вместо отрасли права отрасль науки права.[7] Как следует из анализа приведенных выше мнений, камнем преткновения здесь выступает извечный вопрос о соотношении права и закона. Ответ на данный вопрос непосредственно зависит от того, что понимать под правом.

На сегодняшний день в теории государства и права сформировалось несколько подходов к правопониманию. Среди них можно выделить два основных: нормативное и широкое.[8] Сторонники нормативного понимания, «разграничивая право как систему норм и формы его выражения, ведущее место в ряду которых принадлежит закону, вместе с тем… рассматривают их в тесном органическом единстве, как однопорядковые явления, направленные на решение общих задач и неспособные существовать друг без друга».[9] Сторонники второго направления жестко разграничивают понятия «право» и «закон», полагая, что понятие права включает в себя не только нормы, но и другие правовые явления.[10] Нам в большей степени импонирует нормативное понимание, и мы считаем, что нет достаточных оснований по отдельности рассматривать уголовное право в качестве отрасли права и отрасли законодательства.

Таким образом, мы согласны с теми авторами, которые рассматривают уголовное право в трех значениях: как отрасль права, науку и учебную дисциплину, но в данной работе, в силу ограниченности ее объема, нами будет рассмотрено только первое из перечисленных значений.

Трудно не согласиться с тем, что изучение любого явления должно начинаться с определения его понятия. А. Ф. Бернера писал: «На входных вратах излагаемой науки должно быть прежде всего написано ее понятие».[11] Однако именно здесь, как следует из анализа изученной нами литературы, и возникают определенные трудности, которые состоят в том, что сколько ученых – столько и мнений, а это в конечном счете ведет к сложностям общего восприятия данной отрасли права.

Уже в учебниках по уголовному праву начала XX века даются определения уголовного права, под которым, например, Франц фон-Лист понимал «совокупность правовых норм, посредством которых государство с известными фактическими отношениями – преступными деяниями – связывает юридические последствия – наказания».[12]

Приведем некоторые определения из современных учебников.

А. Н. Игнатов указывает на то, что уголовное право – это «отрасль правовой системы России, определяющая основания, принципы и условия уголовной ответственности, цели наказания, виды преступлений и наказания, назначаемые за их совершение».[13]

По мнению Б. В. Здравомыслова, «уголовное право – это отрасль российского права, представляющая собой совокупность юридических норм, установленных высшими органами государственной власти, определяющих преступность и наказуемость деяний, основания уголовной ответственности, цели наказания и систему наказаний, общие начала и условия их назначения, а также освобождение от уголовной ответственности и наказания».[14]

А. В. Наумов полагает, что «уголовное право – это отрасль права, объединяющая правовые нормы, которые устанавливают, какие деяния являются преступлениями и какие наказания, а также иные меры уголовно-правового воздействия применяются к лицам, их совершившим, определяют основания уголовной ответственности и освобождения от уголовной ответственности и наказания».[15]

С точки зрения И. Я. Козаченко, «уголовное право есть самостоятельная отрасль единой правовой системы, представляющая собой совокупность однородных норм высшего органа государственной власти, которые содержат описание признаков, позволяющих правоприменителю признавать деяние преступлением, и определяют основание и пределы уголовной ответственности, а равно условия освобождения от уголовной ответственности и наказания».[16]

Нетрудно заметить, что в целом указанные выше определения имеют много общего, различаются лишь отдельные составляющие, которые включают в них авторы. Думается, что прежде чем перейти непосредственно к понятию, необходимо определиться с соответствующим подходом к его формулированию.

Как вариант, причем, на наш взгляд, несомненно, заслуживающий внимания, В. В. Мальцев указывает на то, что «определение уголовного права как отрасли права должно прежде всего отражать содержание его реальных предмета и метода».[17] В то же время Н. А. Лопашенко отмечает, что «нет более неустоявшихся, спорных, неоднозначно толкуемых понятий, чем предмет и метод уголовного права».[18]

§ 2. Предмет уголовного права

Определенным достижением можно считать тот факт, что сегодня практически все ученые согласны с тем, что уголовное право имеет свой предмет регулирования, хотя его содержание до сих пор вызывает самые жаркие дискуссии. Большинство авторов придерживаются точки зрения, что «предмет – это общественные отношения». Вместе с тем есть и противники такого подхода.

Так, Б. Т. Разгильдиев полагает, что «предмет уголовного права – это человек и его непосредственное уголовно-правовое удержание от совершения им общественно опасного деяния».[19]

По мнению А. Н. Игнатова, предметом уголовного права выступают «деяния, признаваемые преступными, а также наказание, предусмотренное за совершение таких деяний».[20]

В. Д. Иванов практически отождествляет задачи Уголовного кодекса РФ, сформулированные в ч. 1 ст. 2 УК, и предмет уголовного права, под которым он понимает права и свободы человека, собственность, общественный порядок, общественную безопасность, окружающую среду конституционный строй РФ, защиту от преступных посягательств и обеспечение мира и безопасности человечества.[21]

Нам представляется, что прежде всего мы должны определить природу анализируемого понятия. Предмет уголовного права – это не что иное, как предмет правового регулирования, которое представляет собой «целенаправленное и результативное воздействие на социальные отношения и поведение людей с помощью правовых (юридических) средств».[22] Иными словами, предмет уголовного права – это то, что непосредственно регулируется с помощью уголовно-правовых норм. В данном случае мы не можем не согласиться с И. Э. Звечаровским, который полагает, что «предмет правового регулирования – это всегда общественные отношения, которые объективно, по своей природе могут „поддаваться“ нормативно-организационному воздействию, регулированию, осуществляемому при помощи юридических норм, институтов, всех иных юридических средств, образующих механизм правового регулирования».[23]

Вместе с тем нельзя не сказать и о том, что в процессе правового регулирования непосредственное воздействие оказывается именно на волевое поведение участников общественных отношений с целью «удержания от совершения ими общественно опасного деяния», как пишет Б. Т. Разгильдиев. В то же время А. М. Витченко удачно подмечает, что «предметом правового регулирования является не просто поведение людей, а общественное отношение, так как второе значительно объемнее первого. Общественные отношения охватывают не только действия отдельных лиц, но и их многогранные социальные связи, предпосылки и условия возникновения этих связей и поведения людей».[24] Сам же человек, в качестве субъекта общественных отношений, входит в структуру последних, наряду с объектами, по поводу которых люди вступают во взаимоотношения друг с другом; социальными факторами, выступающими непосредственными причинами возникновения или прекращения соответствующих отношений, и т. д.

Что же касается сформулированной выше точки зрения А. Н. Игнатова, то, на наш взгляд, «деяние, признаваемое преступным», является одним из юридических фактов, порождающих определенную группу общественных отношений, которые представляют собой одну из составляющих предмета уголовно-правового регулирования. Схожего мнения придерживается А. И. Коробеев. Он отмечает: предмет регулирования уголовного права – это «общественные отношения, возникающие в результате совершения общественно опасных деяний».[25]

Мы не случайно говорим только об одной группе общественных отношений. Последнее время в юридической литературе авторы все чаще стали выделять несколько разновидностей отношений, образующих в совокупности предмет уголовно-правового регулирования.

Например, Н. А. Лопашенко включает в предмет уголовного права две самостоятельных и в то же время взаимосвязанных группы отношений: охранительно-предупредительные, которые проистекают из самого существования уголовного запрета и уголовно-правового регулирования, и уголовно-регулятивные, связанные с нарушением уголовно-правовых запретов.[26]

А. В. Наумов полагает, что можно выделить три таких вида. Во-первых, так называемые охранительные уголовно-правовые отношения, возникающие в связи с совершением преступления. Во-вторых, отношения, связанные с удержанием лица от совершения преступления посредством угрозы наказания, содержащейся в уголовно-правовых нормах. В-третьих, разновидность общественных отношений, регулируемых уголовно-правовыми нормами, которые наделяют граждан правом на причинение вреда в целях защиты от опасных посягательств при необходимой обороне, а также при крайней необходимости и при других обстоятельствах, исключающих преступность деяния.[27] В то же время И. Э. Звечаровский отмечает, что «отношения, регулируемые институтами необходимой обороны, крайней необходимости, причинения вреда при задержании лица, совершившего преступление, входят в круг „нормальных“, „регулятивных“ отношений и не являются самостоятельным элементом в предмете уголовного права».[28]

Р. Р. Галиакбаров выделяет четыре типа общественных отношений: 1) общественные отношения, возникающие в связи с изданием уголовно-правовых норм; 2) охранительные уголовно-правовые отношения; 3) принудительные уголовно-правовые отношения, направленные на удержание конкретных лиц от совершения преступлений; 4) регулятивные уголовно-правовые отношения, стимулирующие желательное поведение людей в целях пресечения преступных посягательств.[29]

При детальном анализе представленных точек зрения можно прийти к выводу о том, что все они, так или иначе, основываются на сложившейся в теории права классификации правоотношений на регулятивные и охранительные. Однако, на наш взгляд, в данной ситуации есть некоторое противоречие, которое заключается в том, что некоторые авторы смешивают понятия «правоотношения» и «общественные отношения». Именно последние составляют предмет отрасли права; в то же время правоотношения – это общественные отношения, уже урегулированные правом и, в зависимости от способа правового воздействия, они становятся или регулятивными, или охранительными. Справедливости ради следует сказать, что в действительности рассматриваемые понятия тесно связаны между собой. Трудно найти общественные отношения в чистом виде, особенно в сфере уголовно-правового регулирования, так как в большинстве случаев уголовное право воздействует на отношения, урегулированные нормами других отраслей – например, гражданского, земельного, трудового права и т. д.

К сказанному выше добавим, что мы не разделяем идею некоторых ученых о том, что в предмет уголовного права помимо отношений, возникающих с момента совершения преступления и складывающихся между государством в лице его компетентных органов и лицом, совершившим преступление,[30] следует включать еще и отношения, возникающие со вступлением уголовного закона в силу, когда начинают действовать превентивные функции уголовного закона, оказывающие воздействие на неустойчивых лиц, удерживая их от совершения преступления под угрозой наказания.[31] С нашей точки зрения, во втором случае речь идет не о предмете уголовно-правового регулирования, а о предмете уголовно-правовой охраны.

Одними из первых мысль о необходимости различать указанные понятия высказали О. С. Иоффе и М. Д. Шаргородский. Они полагали, что нормы уголовного права регулируют только отношения, возникающие вследствие совершения преступлений, а иные отношения уголовное право не регулирует, а охраняет.[32]

Вместе с тем в юридической литературе есть и противники данной точки зрения. Например, Л. А. Прохоров отождествляет предмет уголовно-правовой охраны и уголовно-правового регулирования, понимая под ними общественные отношения, возникающие в связи с совершением наиболее опасного правонарушения – преступления.[33]

И. Э. Звечаровский считает, что «трудно представить ситуацию, при которой та или иная отрасль права только бы регулировала или только бы охраняла, поскольку правовое воздействие на общественные отношения – это единый регулятивно-охранительный процесс».[34]

По мнению Н. А Лопашенко, «разделение единого предмета правовой отрасли на предмет охраны и предмет правового регулирования методологически неверно; получается, что охрана общественных отношений не включается в правовое регулирование уголовного права, остается за его рамками, а само уголовное право реализуется не только через правовое регулирование, но и еще через что-то, что не знает обобщенного определения или не может быть отнесено к определенной правовой категории, – через охрану общественных отношений».[35]

Мы полагаем, что рассматриваемые понятия не следует смешивать. Пока не совершено преступление, т. е. пока не нарушен соответствующий запрет, нормы уголовного закона не регулируют, а охраняют существующие общественные отношения под угрозой применения наказания к лицам, которые могут нарушить эти отношения. Согласно словарю С. И. Ожегова, «регулировать» – значит «упорядочивать, налаживать», «направлять развитие, движение чего-нибудь с целью привести в порядок, в систему».[36] Очевидно, до момента совершения общественно опасного деяния упорядочивать нечего.

Однако мы ни в коей мере не оспариваем тот факт, что любая отрасль права не только регулирует, но и охраняет общественные отношения. На наш взгляд, эти два процесса могут идти и параллельно друг другу.

Более того, на наш взгляд, рассматриваемый вопрос имеет непосредственную связь с вопросом о функциях права, так как последние представляют собой наиболее существенные направления и стороны воздействия права на общественные отношения.[37] В данном случае Н. А. Лопашенко категорически утверждает, что сводить регулятивную функцию к охранительной неверно, что это – совершенно разные функции, хотя и связанные между собой.[38] Тогда не совсем понятно, почему же нельзя особо выделить уголовно-правовое регулирование и уголовно-правовую охрану.

Таким образом, мы полагаем, что предмет уголовно-правового регулирования составляют общественные отношения, возникающие в результате совершения предусмотренного уголовным законом[39] общественно опасного деяния.[40] Некоторые авторы считают, что здесь речь должна идти об «отношениях, которые возникают в связи с совершением преступления».[41] Однако, на наш взгляд, это не совсем верно. Уголовно-правовые нормы регулируют, например, отношения, возникающие при совершении общественно опасного деяния лицами в состоянии невменяемости. Таким лицам, в соответствии с ч. 2 ст. 21 УК РФ, судом могут быть назначены принудительные меры медицинского характера.

§ 3. Метод уголовного права

Вторым ключевым для определения уголовного права понятия является метод регулирования, который представляет собой «набор юридического инструментария, посредством которого государственная власть оказывает необходимое воздействие на волевые общественные отношения в целях придания им желаемого развития».[42] А. М. Витченко указывает на то, что разработка проблемы методов правового регулирования имеет свою историю. Это понятие было введено в правовую литературу цивилистами в целях отграничения гражданского права от других отраслей.[43]

Относительно методов уголовного права в юридической литературе также не наблюдается единства мнений.

Так, А. И. Коробеев считает, что основными методами уголовно-правового регулирования являются принуждение и поощрение.[44]

С точки зрения Б. В. Здравомыслова, метод, свойственный уголовному праву, заключается в «установлении преступности деяний, уголовных запретов их совершения и их наказуемости».[45]

А. В. Наумов полагает, что предмет уголовного права включает в себя три основные разновидности общественных отношений, которым соответствуют свои специфические методы регулирования.[46] Эту точку зрения разделяют многие авторы.[47]

М. П. Журавлев относит к методам уголовного права запрет совершать деяния определенного рода.[48]

По мнению Г. О. Петровой, «доминирующий метод уголовно-правового регулирования – запрет на совершение преступления. Наряду с запретом… используются методы: дозволение, обязывание, превентивный и стимулирующий».[49]

Б. Т. Разгильдиев указывает на то, что «метод – это правовой механизм в форме уголовно-правовых отношений, обеспечивающий задачи уголовного права посредством воздействия на сознание и волю человека для удержания его от совершения преступления».[50]

При рассмотрении данного вопроса, на наш взгляд, прежде всего, следует сказать о том, что метод любой отрасли права – это закономерный набор юридических средств, обусловленный особенностями предмета регулирования. Кроме того, как справедливо отмечает Имре Сабо в своей работе, характерные особенности отраслевого метода зависят оттого, какие правовые нормы присущи этой отрасли права – обязывающие, уполномочивающие или запрещающие.[51]

Трудно не согласиться с тем, что для уголовного права характерен императивный метод. Императивность проявляется в том, что субъекты вступают в конкретные правоотношения, как правило, не по своей воле, а по инициативе соответствующих государственных органов и должностных лиц.[52] Вместе с тем этот метод вбирает в себя несколько составляющих, которые могут преобладать в той или иной отрасли права. К таким составляющим относятся, например, метод запрета, метод властных велений, метод обязывания, метод субординации и т. д.[53]

Многие авторы полагают, что в уголовном праве основным является метод запрета, суть которого состоит в запрещении совершать общественно опасные деяния под угрозой наказания. Исходя из сформулированной нами выше концепции предмета уголовно-правового регулирования, который составляют общественные отношения, возникающие в результате совершения предусмотренного уголовным законом общественно опасного деяния, мы считаем, что данный метод не свойственен указанным отношениям, поскольку когда общественно опасное деяние уже совершено, методом запрета невозможно урегулировать возникшие отношения.

С нашей точки зрения, метод запрета присущ предмету уголовно-правовой охраны и суть его состоит в предотвращении возможных нежелательных деяний, могущих причинить ущерб охраняемым уголовным законом общественным отношениям.

Что же касается уголовно-правового регулирования, то здесь преобладает метод обязывания. Факт совершения общественно опасного деяния порождает следующие виды общественных отношений: между лицом, совершившим это деяние, с одной стороны, и, во-первых, государством в лице его правоохранительных органов, а во-вторых, потерпевшим, с другой стороны.

Сущность метода обязывания состоит в том, что, прежде всего, лицо, совершившее общественно опасное деяние, должно понести справедливое наказание или ему должны быть назначены иные меры уголовно-правового характера; тем самым будут восстановлены нарушенные отношения и социальная справедливость в отношении потерпевших.[54] Кроме того, на должностных работников соответствующих органов возлагается обязанность применять в указанной ситуации нормы уголовного закона.

Вместе с тем нельзя не сказать о том, что уголовно-правовое регулирование не может быть ограничено только рассмотренным выше методом, в противном случае ни о какой справедливости не будет и речи. В Уголовном кодексе РФ есть целый ряд норм, которые поощряют определенное поведение субъекта общественных отношений и гарантируют ему освобождение от уголовной ответственности или наказания в обмен на совершение действий, определенных в законе. Например, в соответствии со ст. 76 УК РФ, лицо, впервые совершившее преступление небольшой или средней тяжести, может быть освобождено от уголовной ответственности, если оно примирилось с потерпевшим и загладило причиненный потерпевшему вред. Эти нормы имеют важное значение, поскольку позволяют стимулировать общественно полезное поведение субъекта. Исходя из сказанного, можно сделать вывод о том, что для уголовного права характерным является также метод поощрения.

Следует отметить, что регулирование общественных отношений, входящих в предмет уголовного права, осуществляется и с помощью других методов – например, метода дозволения. Скажем, в соответствии со ст. 37 УК РФ, лицо имеет право на совершение определенных действий при защите от общественно опасного посягательства. Однако мы полагаем, что подобные методы носят скорее вспомогательный характер.

Таким образом, на наш взгляд, методами уголовно-правового регулирования являются метод обязывания и метод поощрения.

Исходя из сформулированных выше предмета и метода уголовно-правового регулирования, можно вывести определение уголовного права.

Уголовное право – это самостоятельная отрасль права, представляющая собой совокупность правовых норм, регулирующих общественные отношения, возникающие в результате совершения предусмотренного уголовным законом общественно опасного деяния, посредством установления наказаний и иных мер уголовно-правового характера, а также оснований освобождения от уголовной ответственности и наказания.

§ 1. Задачи уголовного законодательства. Понятие и признаки принципов уголовного законодательства

Специфика и содержание любой отрасли права обусловлены, прежде всего, задачами, стоящими перед ней. Б. Т. Разгильдиев справедливо отмечает, что «задача уголовного права – это предусмотренный уголовным законом социально позитивный результат, обеспечиваемый на определенной территории, в течение определенного времени всей отраслью уголовного права, обосновывающий ее социальное предназначение и уголовно-правовое содержание».[55]

Хотя большинство авторов говорят о двух задачах, стоящих перед Уголовным кодексом, – охранительной и предупредительной, мы согласны с Б. Т. Разгильдиевым в том, что фактически законодатель в приведенной выше норме выделяет три задачи: «Охрану соответствующих интересов от преступных посягательств; обеспечение мира и безопасности человечества; предупреждение преступлений».[56]

На наш взгляд, вторая из названных задач, несомненно, вызывает определенные возражения. Во-первых, согласно толковому словарю русского языка, одно из значений слова «обеспечить» – это «оградить, охранить»,[57] а потому не совсем понятно, зачем и на каком основании законодатель отделил охрану личности, общества и государства от обеспечения (охраны) мира и безопасности человечества. Во-вторых, такая цель обеспечения мира и безопасности человечества слишком глобальна и не может стоять перед уголовным законодательством, ведь только уголовно-правовыми средствами ее достигнуть нельзя. Исходя из сказанного, полагаем, что ч. 1 ст. 2 УК нуждается в корректировке, так как именно в этой норме определяется основное предназначение данной правовой отрасли и без четкого установления ее задач невозможно эффективно применять уголовное законодательство в целом.

Кроме этого, следует отметить, что в отличие от действующего Уголовного кодекса, Основы уголовного законодательства Союза ССР и республик 1991 г., так и не вступившие в законную силу, называли в числе задач уголовного законодательства еще и воспитательную.[58] На наш взгляд, это не совсем обоснованно.

В юридической литературе существует точка зрения, что воспитательная задача «вполне укладывается в предупредительную, или профилактическую, задачу; предупреждая преступления, уголовное право через уголовное законодательство одновременно воспитывает граждан в духе недопущения отклоняющегося, преступного поведения…».[59] В какой-то степени с этим можно согласиться. Однако, на наш взгляд, воспитание граждан выходит за рамки задач уголовного законодательства. Термин «воспитать» имеет несколько значений: «путем систематического воздействия, влияния сформировать (характер, навыки)»; «привить, внушить что-нибудь кому-нибудь»; «вырастить (ребенка), воздействуя на духовное и физическое развитие, дав образование, обучив правилам поведения».[60] Очевидно, достигнуть указанного выше результата только юридическими средствами невозможно, здесь необходим весь комплекс общесоциальных средств и приемов, в частности, речь идет о нормах нравственности и морали.

Итак, в настоящее время мы можем говорить о трех задачах, стоящих перед Уголовным кодексом РФ: охранительной, обеспечительной и предупредительной.

Задачи уголовного права сформулированы в ч. 1 ст. 2 Уголовного кодекса РФ следующим образом: охрана прав и свобод человека и гражданина, собственности, общественного порядка и общественной безопасности, окружающей среды, конституционного строя Российской Федерации от преступных посягательств, обеспечение мира и безопасности человечества, а также предупреждение преступлений.

Для реализации этих задач используется (должен использоваться) весь арсенал уголовно-правовых средств, содержащихся в нормах как Общей, так и Особенной частей Уголовного кодекса. Не случайно одно из значений термина «задача» – то, что требует исполнения, разрешения.[61] В ч. 2 ст. 2 УК закрепляется, что для осуществления указанных выше задач, Уголовный кодекс устанавливает основания и принципы уголовной ответственности,[62] определяет, какие опасные для личности, общества и государства деяния признаются преступлениями, и устанавливает виды наказаний и иные меры уголовно-правового характера за совершение преступлений. Необходимо отметить, что указание на установление принципов уголовной ответственности (уголовного законодательства) как на один из способов реализации задач является определенной новеллой для уголовного законодательства, поскольку УК РСФСР 1960 г. такого положения не содержал. Возможно, это объясняется тем, что ни один из ранее действовавших уголовных законов нормативно не закреплял систему принципов, что существенно затрудняло на практике процесс реализации последних.

Вместе с тем только на первый взгляд кажется, что установление в ст. 3–7 УК РФ 1996 г. принципов уголовного законодательства положило конец спорам вокруг как их системы в целом, так и законодательной регламентации каждого из них в отдельности. На самом деле это далеко не так.

Для начала определимся с понятием принципов. Подавляющее большинство авторов определяют принципы уголовного права[63] через понятия «начала»,[64] «идеи»,[65] «свойство»,[66] «образующий элемент»;[67] некоторые даже сразу через несколько понятий: «положения» и «идеи»,[68] «начала» и «идеи»[69] и т. д. На наш взгляд, такой подход нельзя признать правильным по следующим основаниям: во-первых, сами указанные выше термины не являются «интуитивно понятными»,[70] не имеют единого значения и поэтому нуждаются в определении, что значительно усложняет и необоснованно затягивает процесс раскрытия содержания интересующего нас понятия; во-вторых, такой подход ведет к «отрыву» принципов от реальной действительности, поскольку из подобных определений очень сложно вычленить суть анализируемого понятия.

Представляется, что принципы уголовного законодательства не должны рассматриваться как «мертвые» категории, служащие только для украшения нормативно-правовых актов, они должны реализовываться и носить характер обязательных предписаний. Поэтому, нам в большей степени импонируют те определения, в которых авторы раскрывают понятие принципов через категорию «требования». Тем более, что согласно словарю русского языка, одно из значений данного термина – «правило, условие, обязательное для исполнения».[71]

К признакам принципов уголовного законодательства можно отнести следующие:

1. Принципы – это требования нравственного, идеологического и политического характера. Мы не согласны с теми авторами, которые ограничивают суть рассматриваемого явления только нравственной составляющей.[72] Безусловно, право и нравственность тесно связаны между собой и только такой закон, который основан на нормах нравственности, соответствует закономерностям общественного развития и может эффективно выполнять стоящие перед ними задачи. Однако мы полагаем, что правы те авторы, которые указывают также на идеологическую и политическую составляющие,[73] в противном же случае мы чрезмерно идеализируем закон.

2. Принципы являются обязательными как для законодательных, так и для правоприменительных органов. Во-первых, принципы уголовного законодательства занимают особое место в механизме правового регулирования и их требования должны учитываться законодательными органами «при издании новых, изменении или отмене прежних уголовно-правовых предписаний».[74] Иначе нам не удастся избежать законодательных ошибок, имеющих самые серьезные последствия. Во-вторых, не менее важно соблюдение требований принципов уголовного законодательства правоприменительными органами, особое место среди которых занимает суд. Уголовный кодекс РФ предоставляет судам некоторую свободу при принятии того или иного решения. Речь идет о так называемом судейском усмотрении. Суть проблемы сводится к поиску компромисса между предоставленной суду свободой и формальной определенностью права.[75] Мы полагаем, для того, чтобы судейское усмотрение не переросло в судебный произвол, при применении уголовно-правовых норм суд, так же, как и другие правоприменительные органы, обязан учитывать предписания принципов уголовного законодательства.

3. Принципы непосредственно и опосредованно регулируют общественные отношения. В юридической литературе существует достаточно распространенная точка зрения о том, что нормы-принципы регулируют общественные отношения опосредованно, через другие нормы права или через правосознание, поскольку сами они не закрепляют прав и обязанностей субъектов.[76] Бесспорно, это положение заслуживает внимания, и можно привести много примеров ему в подтверждение.

Однако следует отметить, что, на наш взгляд, авторы, которые придерживаются указанной точки зрения, рассматривают проблему действия принципов несколько односторонне; они не принимают во внимание исключительные ситуации, когда в силу тех или иных причин в праве возникают различного рода противоречия между его нормами, обнаруживаются пробелы или ошибки законодательной техники. В подобных ситуациях роль принципов существенно меняется, так как правоприменитель, принимая решение, должен исходить из требований, заложенных в норме-принципе.[77] Таким образом происходит непосредственное регулирование общественных отношений.

Скажем, ст. 146 Уголовного кодекса, в отличие от ст. 147 УК, не предусматривает уголовной ответственности за принуждение к соавторству, хотя, по мнению некоторых авторов, это, по крайней мере, нелогично.[78] Таким образом, возникает пробел в праве. Для его устранения некоторые авторы предлагают трактовать термин «незаконное использование», содержащийся в ч. 2 ст. 146 УК, расширительно, понимая под ним и «принуждение автора к включению в соавторы лиц, не имеющих отношения к созданию произведения».[79] Мы полагаем, что это положение противоречит принципу законности, согласно которому преступность деяния, а также его наказуемость и иные уголовно-правовые последствия определяются только Уголовным кодексом РФ (ч. 1 ст. 3 УК). В приведенном примере речь идет не о расширительном толковании, а о применении уголовного закона по аналогии. Такой вывод можно сделать на основании анализа диспозиции ч. 1 ст. 147 УК, где законодатель разграничивает такие формы совершения преступления, как «незаконное использование» и «принуждение к соавторству». Следовательно, при решении этого вопроса, суд должен исходить, прежде всего, из требований принципа законности.

4. Принципы направлены на выполнение задач Уголовного законодательства. Это положение, как уже было указано нами выше, следует из ч. 2 ст. 2 УК.

5. Принципы уголовного законодательства обусловлены потребностями и закономерностями общественного развития. Принципы, как и любая другая правовая категория, не возникают и не существуют сами по себе. Появление, изменение или прекращение их существования всегда обусловлено потребностями и закономерностями общественного развития на определенном этапе. Например, в связи с изменением общественного строя потерял свою актуальность целый ряд принципов уголовного законодательства: интернационализм, участие общественности в борьбе с преступностью, всемерная охрана завоеваний трудящихся и др. В то же время с принятием Конституции РФ 1993 г., которая закрепила, что человек, его права и свободы являются высшей ценностью, а признание, соблюдение и защита этих прав и свобод – обязанностью государства, особое значение и содержание приобрел принцип гуманизма, впервые сформулированный в ст. 7 Уголовного кодекса.

Исходя из названных признаков, можно вывести следующее определение. Принципы уголовного законодательства – это требования нравственного, идеологического и политического характера, обусловленные потребностями и закономерностями общественного развития, направленные на выполнение задач уголовного законодательства, обязательные как для законодательных, так и для правоприменительных органов и выполняющие функцию непосредственного и опосредованного регулирования общественных отношений.

§ 2. Принцип законности

Принцип законности сформулирован в ст. 3 УК: «1. Преступность деяния, а также его наказуемость и иные уголовно-правовые последствия определяются только настоящим кодексом. 2. Применение уголовного закона по аналогии не допускается».

В отличие от части первой данной нормы, которая отражает смысл классической римской формулы «nullum crimen, nullum poena sine lege» – «нет преступления, нет наказания без указания на то в законе», вторая часть статьи вызывает в юридической литературе оживленную научную дискуссию. Спор идет о необходимости законодательного закрепления этого положения.

Большинство авторов полагают, что запрет аналогии уголовного закона, содержащийся в ч. 2 ст. 3 УК, является излишним,[80] так как в ч. 1 ст. 3 УК «не только выражена суть принципа законности, но также весьма ясно обозначено и требование о недопустимости аналогии преступления, наказания и иных уголовно-правовых последствий, ибо именно они „определяются только настоящим Кодексом“, а следовательно, предполагается обязательное наличие и норм, специально им посвященных».[81]

В какой-то степени с этим утверждением можно согласиться. Однако, на наш взгляд, нет необходимости исключать часть вторую указанной нормы, так как она не повторяет, а дополняет первую часть. Попробуем доказать этот тезис.

Толкование нормы, содержащейся в ч. 1 ст. 3 Уголовного кодекса, позволяет некоторым исследователям сделать следующий вывод: аналогия закона в уголовном праве ограничивается только рамками преступления, наказания и иных уголовно-правовых последствий, в то время, как допустима, например, аналогия норм Общей части[82] или аналогия в отношении возможного устранения или смягчения, соответственно, преступности и наказуемости деяний[83] и т. д. Мы думаем, что в настоящее время эта точка зрения не состоятельна, поскольку есть еще ч. 2 ст. 3 УК, в которой как раз и содержится прямой запрет на применение аналогии в отношении всей отрасли уголовного права. И, следовательно, упразднение этой нормы позволит на вполне законном основании применять в некоторых случаях уголовно-правовые нормы по аналогии. А это, по мнению ряда ученых,[84] и мы с ними полностью согласны, недопустимо.

Вместе с тем некоторые авторы считают недопустимым полный запрет аналогии закона в уголовном праве.[85] Например, В. В. Мальцев указывает на то, что «безусловно, ясна невозможность полной аналогии закона… применительно к установлению признаков состава преступления, содержанию наказания и иных уголовно-правовых последствий».[86] М. А. Кауфман, в свою очередь, пишет, что «наличие в уголовном законодательстве пробелов, необходимость их немедленного восполнения в процессе разрешения уголовных дел не позволяет считать достаточными социально-юридические основания полного отказа от аналогии при применении уголовного закона».[87]

Такой подход к рассматриваемому вопросу, несмотря на всю свою убедительность, на наш взгляд, все же недостаточно оправдан.

Прежде всего, обратимся к понятию «аналогия закона». По мнению А. В. Наумова, она представляет собой «восполнение пробелов в праве, когда закон применяется к случаям, прямо не предусмотренным, но аналогичным тем, которые непосредственно регулируются этим законом».[88] В некоторых отраслях права (например, в гражданском) аналогия разрешена, однако она все равно считается исключительным средством. Причем, следует сразу оговорить, что данный способ не устраняет пробел в праве, а лишь преодолевает его применительно к конкретной ситуации.

Учитывая специфику уголовного права, обусловленную, прежде всего, его карательным характером, считаем, что какими бы благими ни были цели применения аналогии, она недопустима в данной отрасли права, и что «восполнение пробела права – это прерогатива законодателя, а не органа, осуществляющего применение права».[89] Что же касается разрешения сложившейся ситуации, то, как пишет Н. А. Лопашенко, «существует только один выход для преодоления аналогии закона – законодательное совершенствование закона, внесение в него изменений. И чем быстрее будут внесены соответствующие изменения, тем быстрее будет восстановлен в полном объеме принцип законности».[90]

Подводя итог сказанному, на наш взгляд, должен существовать полный запрет аналогии закона в уголовном праве, что на сегодняшний день и закрепляется в ч. 2 ст. 3 Уголовного кодекса. Мы полагаем, что данную уголовно-правовую норму необходимо сохранить. Ее исключение, как нам представляется, приведет лишь к дополнительным спорам о возможности применения аналогии к тем или иным случаям, в зависимости от потребностей практики.

Тесным образом с рассмотренной проблемой аналогии закона связан вопрос о расширительном и ограничительном толковании.

Еще до законодательного закрепления принципа законности С. Г. Келина и В. Н. Кудрявцев в одной из своих работ предлагали включить в него положение о том, что содержание уголовного закона следует понимать в точном соответствии с его текстом.[91] Кроме этого, некоторые авторы полагают, что только буквальное толкование можно считать верным и приемлемым с точки зрения принципов уголовного права.[92]

Вместе с тем в юридической литературе существуют и иные точки зрения. Например, С. С. Алексеев указывает на то, что «распространительное и ограничительное толкования свойственны толкованию как таковому».[93]

По мнению А. В. Наумова, применение расширительного и ограничительного толкования вполне возможно, поскольку, во-первых, «существует немало других близких по содержанию норм, которые могут повлиять в ту или другую сторону при толковании (уяснении) взятой нормы. Во-вторых, словесное выражение нормы не всегда может четко выражать то содержание, которое в нее закладывалось».[94]

Я. М. Брайнин отмечал, что «ошибка ученых, возражающих против распространительного и ограничительного толкования, состоит в том, что по их представлению эти виды толкования изменяют объем действия правовой нормы в противоречие с волей законодателя. На самом деле это не так. Правильное применение в необходимых случаях распространительного или ограничительного толкования помогает установить подлинную волю законодателя».[95]

Изложенные выше позиции вызывают у нас несколько вполне закономерных вопросов. Во-первых, как определить волю законодателя, т. е. как установить тот истинный смысл, который законодатель вкладывает в ту или иную норму? А во-вторых, как соотносятся между собой толкование закона и запрещенная Уголовным кодексом аналогия закона?

Что касается первого вопроса, то, как нам представляется, ответ на него очевиден: определить волю законодателя может только сам законодатель. И это вполне логично. Лишь тот, кто принимает закон, а не тот, кто его применяет, может разъяснить смысл и содержание его норм. Чезаре Беккариа писал: «Судьям не может принадлежать право толковать уголовные законы исключительно в силу того, что они не являются законодателями… Недостатки, связанные с точным следованием букве уголовного закона, ничтожны по сравнению с недостатками, вызываемыми толкованием».[96]

Относительно второго вопроса в юридической литературе не существует однозначного мнения. М. А. Кауфман отмечает, что «фактически расширительное толкование по существу представляет собой скрытую аналогию уголовного закона, им же и запрещенную».[97] Подобной точки зрения придерживается и С. Ф. Милюков, который считает, что «аналогия укрылась под личину так называемого расширительного (или распространительного) толкования».[98]

Другие авторы полагают, что распространительное толкование следует отличать от аналогии закона, так как «распространительное толкование закона, раскрывая более глубоко его смысл, предполагает распространение его на случаи, которые вытекают из данной нормы закона, охватываются ею, находятся в ее границах, хотя и не следуют, на первый взгляд, с полной очевидностью из буквального текста закона. Аналогия же означала применение санкции определенной нормы уголовного закона к случаю, не предусмотренному в законе, но сходному по характеру и степени общественной опасности с тем или иным преступлением».[99]

Более приемлемой, на наш взгляд, является все же последняя точка зрения. Однако отметим, что, несмотря на существующие между этими понятиями различия, они очень схожи между собой. Так же, как и аналогия закона, необходимость расширительного толкования вызвана не чем иным, как существующими в Уголовном кодексе пробелами и недостатками. Однако способы их устранения различаются. При расширительном толковании происходит уяснение смысла закона и «распространение его на случаи, которые буквальным текстом не охватываются. Аналогия же закона есть применение закона к случаям, прямо не предусмотренным в законе, но сходным с ним по характеру и степени общественной опасности».[100]

Кроме этого, нам представляется, что и аналогия закона, и расширительное толкование свидетельствуют о низком качестве уголовного закона, о его недостатках, которые должны устраняться законодателем путем внесения изменений или дополнений в Уголовный кодекс, а не правоприменителем в каждом конкретном случае. Это может привести к тому, что одна и та же уголовно-правовая норма будет применяться по-разному, в зависимости от того, кто ее применяет.

Таким образом, мы, вслед за С. Г. Келиной и В. Н. Кудрявцевым, видим необходимость в дополнении ст. 3 УК новой частью третьей, в которой было бы указано, что «содержание уголовного закона следует понимать в точном соответствии с его текстом». Такое дополнение принципа законности вполне оправдано, хотя и связано с рядом проблем. Все мы понимаем, что наш Уголовный кодекс далек от идеала, большое количество его норм просто невозможно применить без использования расширительного или ограничительного толкования. Однако, с нашей точки зрения, решить возникшую проблему иначе не представляется возможным. Если в самом уголовном законе будет содержаться запрет на применение расширительного или ограничительного толкования, все существующие пробелы и недостатки придется устранять только законодательным путем.

Есть в юридической литературе и иные точки зрения относительно изменения формулировки ст. 3 УК. Скажем, по мнению В. В. Мальцева, статья 3 Уголовного кодекса должна выглядеть следующим образом:

1. Содержание принципа законности образуют социально-правовые идеи равенства, гуманизма, справедливости и вины, выраженные в уголовном законодательстве Российской Федерации через его принципы, нормы Общей и Особенной частей. Только выраженные в настоящем Кодексе идеи признаются его принципами.

2. Преступность деяния, а также его наказуемость и иные уголовно-правовые последствия определяются только настоящим Кодексом.

3. Законодатель и суды Российской Федерации обеспечивают приоритет принципов настоящего Кодекса над другими его понятиями и нормами.[101]

Первая часть, по мнению автора, основывается на том, что «принцип законности… является формой выражения других принципов уголовного права в уголовном законодательстве».[102] С этим трудно не согласиться. Принцип законности, в отличие от всех остальных, является формальным и заключает в себе требование облекать те или иные правила в юридическую форму. Однако из этого не следует, на наш взгляд, что его содержание образуют иные принципы уголовного законодательства, поскольку это лишило бы данный принцип самостоятельности[103] и устранило бы необходимость отдельно закреплять его в нормах Уголовного кодекса.

Что же касается введения указанной выше части 3, то, с нашей точки зрения, оно прежде всего призвано еще раз подчеркнуть важность закрепленных в УК РФ 1996 г. норм-принципов. Но, учитывая тот факт, что принципы и так являются основными положениями Кодекса и в силу своей специфики имеют приоритет над другими его понятиями и нормами, мы считаем предложение В. В. Мальцева несколько излишним. Впрочем, мы и не можем не констатировать тот факт, что, к сожалению, требования принципов уголовного законодательства не всегда соблюдаются как законодательными, так и правоприменительными органами. Однако предложенный выше вариант вряд ли улучшит сложившуюся ситуацию.

Ю. Е. Пудовочкин и С. С. Пирвагидов предлагают в ч. 1 ст. 3 УК закрепить следующее положение: «Уголовный кодекс Российской Федерации основывается на Конституции Российской Федерации, общепризнанных принципах и нормах международного права и международных договорах Российской Федерации».[104] Между тем не все авторы с этим согласны. Так, Н. А. Лопашенко пишет: что касается правовых требований о приоритете международного уголовного права и подконституционности уголовного закона, то «они действительно лежат в основе принципа законности, но в то же время они относятся не только и не столько к принципу законности, сколько к уголовному закону в целом; это его обязательные черты».[105]

Последняя точка зрения нам представляется более приемлемой, учитывая и тот факт, что на сегодняшний день рассматриваемое положение вполне обоснованно содержится в ч. 2 ст. 1 УК.

И. Э. Звечаровский предлагает дополнить ст. 3 Уголовного кодекса, указав, что «уголовное наказание применяется только за преступление и в порядке, установленном настоящим кодексом».[106] Это, по его мнению, позволит, «во-первых, ориентировать законодателя на недопустимость установления равнозначных мер ответственности за преступления и за деяние, не являющееся таковым, в различных отраслевых нормативных актах; во-вторых, исключить возможность применения мер, равнозначных уголовному наказанию, иными субъектами, чем суд; в-третьих, исключить предусмотренную самим УК РФ возможность назначения более строгого уголовного наказания за деяния, не являющиеся преступлениями».[107]

На наш взгляд, в целом автор дублирует положение, закрепленное в ст. 43 УК, где названы признаки наказания: оно применяется только к лицу, признанному виновным в совершении преступления, а не иного деяния; назначается только по приговору суда и др. Кроме того, трудно себе представить, как предложенное изменение ст. 3 УК может «ориентировать законодателя на недопустимость установления равнозначных мер ответственности за преступления и за деяние, не являющееся таковым, в различных отраслевых нормативных актах». Думается, предложение автора не вполне рационально.

§ 3. Принцип равенства граждан перед законом

Принцип равенства закреплен в ст. 4 УК и гласит, что «лица, совершившие преступления, равны перед законом и подлежат уголовной ответственности независимо от пола, расы, национальности, языка, происхождения, имущественного и должностного положения, места жительства, отношения к религии, убеждений, принадлежности к общественным объединениям, а также других обстоятельств».

Данная норма является реализацией конституционного принципа равенства, закрепленного в ст. 19 Конституции Российской Федерации и, следовательно, не должна ему противоречить. Однако наделе это не совсем так. Например, в отличие от ст. 19 Основного закона, в которой указывается, что «все равны перед законом и судом», в ст. 4 УК говорится только о равенстве перед законом. Возникает вопрос: насколько это обоснованно?

С. Г. Келина и В. Н. Кудрявцев отмечают, что «это различие не является случайным, оно отражает своеобразие регулирования общественных отношений материальным уголовным законом, который не касается процессуальных прав граждан при осуществлении правосудия. Комментируемая статья имеет в виду, если можно так выразиться, «уголовно-правовой аспект» равенства граждан, т. е. равенство привлечения к уголовной ответственности в случае совершения кем бы то ни было деяния, содержащего признаки преступления».[108]

Полагаем, что при решении данного вопроса необходимо отталкиваться прежде всего от сферы действия принципов уголовного законодательства, которая, как мы уже писали ранее, распространяется и на законодательный, и на правоприменительный процессы. В этой связи В. В. Мальцев справедливо отмечает, что «правоприменительный аспект в силу ч. 1 ст. 49 Конституции реализуется только судом. Отсюда, указав в ст. 4 УК на равенство граждан перед законом, законодатель должен был бы упомянуть и об их равенстве перед судом».[109] В противном случае может возникнуть подозрение, что такая формулировка есть не что иное, как законодательное оправдание существующего на практике неравенства при применении уголовно-правовых норм.

Анализируя утверждение о том, что равенство перед судом носит в большей степени уголовно-процессуальный характер,[110] следует сказать, что, как известно, уголовное (материальное) и уголовно-процессуальное право тесно связаны между собой. И при привлечении лица, совершившего преступление, к уголовной ответственности, суд применяет уголовно-правовые нормы, но действует в рамках порядка, установленного уголовно-процессуальными нормами. И в том, и в другом случае суд обязан обеспечивать равные права и обязанности, независимо от каких-либо обстоятельств.

Рассматривая уголовно-правовой принцип равенства, следует обратить внимание на то, что его суть сводится к равной обязанности лиц, совершивших преступления, подлежать уголовной ответственности, независимо от перечисленных в статье обстоятельств. Хотя с данной формулировкой согласны не все авторы. В юридической литературе есть мнение, что «в отношении лиц, совершивших преступление, речь должна идти только о том, что все они равны в своей обязанности предстать перед уголовным законом и подвергнуться предусмотренному в нем воздействию… говорить о равной обязанности нести уголовную ответственность – неверно, поскольку это означает игнорирование фактов законного освобождения от уголовной ответственности».[111]

На наш взгляд, существо проблемы в данном случае состоит в том, что вслед за законодателем многие авторы объединяют принцип равенства и принцип неотвратимости уголовной ответственности в один. Так, Т. В. Кленова указывает на то, что принцип равенства граждан перед законом «прежде всего, предполагает равенство оснований для уголовной ответственности и ее неотвратимость».[112]

Действительно, трудно не согласиться с тем, что рассматриваемые принципы тесно связаны между собой. Однако, по нашему мнению, каждое из этих основных положений Уголовного кодекса имеет самостоятельное значение, а следовательно, принцип неотвратимости уголовной ответственности необходимо сформулировать в отдельной норме, тем самым подчеркнув его важность для уголовного законодательства.[113] На наш взгляд, указанный принцип включает в себя два аспекта: во-первых, лица, совершившие преступления, подлежат уголовной ответственности; а во-вторых, возможно освобождение от уголовной ответственности при наличии оснований и условий, прямо предусмотренных в Уголовном кодексе. Второе положение можно рассматривать как исключение из данного принципа или как его составляющий элемент (что более предпочтительно), без которого невозможно достижение задач уголовного законодательства.

Таким образом, в связи с тем, что мы вводим в систему принципов уголовного законодательства новый принцип – неотвратимости уголовной ответственности, редакция существующего принципа равенства должна быть изменена. С нашей точки зрения, в соответствующей статье должно быть указано только на то, что лица, совершившие преступления, равны перед законом и судом независимо от пола, расы, национальности, языка, происхождения, имущественного и должностного положения, места жительства, отношения к религии, убеждений, принадлежности к общественным объединениям, а также других обстоятельств. Схожее определение принципа равенства содержится в УК Республики Узбекистан.[114]

В определенной степени эта норма дублирует положение ч. 2 ст. 19 Конституции РФ. А по мнению В. В. Мальцева, «конституционные нормы не следует воспроизводить в отраслевом законодательстве».[115] Иной точки зрения придерживаются С. Г. Келина и В. Н. Кудрявцев. Авторы в своей работе пишут: «Что касается соотношения со статьями Конституции, то нужно отметить, что действие конституционных положений предполагает не только непосредственное (прямое) воздействие на общественные отношения, но и воздействие через нормы отраслевого законодательства. Следовательно, принцип равенства, выделяемый в уголовном праве, является не повторением, а реализацией конституционного положения…»[116]

Трудно не согласиться с тем, что практически все отраслевые и межотраслевые принципы являются производными от общеправовых и иногда их формулировки частично совпадают. Но, во-первых, следует принимать во внимание тот факт, что уголовное право – это как раз та отрасль, которая в наибольшей степени связана с ограничением и лишением человека прав и свобод. И мы не считаем лишним подобного рода «дублирование» положений Конституции в нормах Уголовного кодекса. А во-вторых, речь идет об основе, фундаменте уголовного законодательства. И поскольку система принципов уголовного законодательства представляет собой единое целое, а принцип равенства является ее неотъемлемым элементом, то, следовательно, он должен быть закреплен, так же, как и другие принципы, в главе 1 Уголовного кодекса РФ.

Кроме того, предлагаемая редакция принципа равенства позволяет расширить рамки его действия, так как в юридической литературе не раз указывалось на то, что применительно к уголовной ответственности принцип равенства действует очень ограниченно, «одно из его главных проявлений – для всех лиц, совершивших преступление, установлено единое основание уголовной ответственности…».[117] В то же время В. В. Мальцев считает, что «действительная реализация принципа равенства предполагает не только равную уголовную ответственность за совершение одинаковых по общественной опасности преступлений, но и равные возможности граждан на освобождение от уголовной ответственности при совершении ими тождественных по опасности преступлений».[118]

Некоторые авторы предлагают свои варианты расширения сферы действия рассматриваемого принципа. Например, И. Г. Набиев указывает на необходимость дополнения соответствующей уголовно-правовой нормы частью второй следующего содержания: «Потерпевшие от преступления имеют равное право требовать привлечения виновного к уголовной ответственности и на возмещение причиненного им вреда».[119]

В этой связи следует отметить, что, к сожалению, на сегодняшний день права, свободы и законные интересы потерпевших, нарушенные преступлением, остаются за пределами сферы действия Уголовного кодекса. Это связано главным образом с широко распространенной в теории уголовного права точкой зрения на субъектов уголовно-правовых отношений, которыми, по мнению целого ряда авторов, являются: с одной стороны, лицо, совершившее преступление, а с другой – государство.[120] О потерпевшем же говорят, «как о субъекте общественных отношений, нарушенных преступлением, либо как об „одушевленном“ предмете преступления».[121]

Несмотря на это, мы не можем согласиться с предложением И. Г. Набиева. Во-первых, не совсем понятно следующее положение: «…имеют равное право требовать привлечения виновного к уголовной ответственности». В соответствии со ст. 20 УПК РФ, существуют дела частного, частно-публичного и публичного обвинения. В двух первых случаях уголовные дела возбуждаются по заявлению потерпевшего, но даже тогда окончательное решение принимает следователь или прокурор. Во-вторых, в настоящее время вопросы возмещения вреда, причиненного преступлением, решаются в рамках не уголовных, а гражданско-правовых отношений, поскольку в Уголовном кодексе отсутствуют соответствующие нормативные предписания.[122] Поэтому даже если предлагаемое автором дополнение и получит закрепление в Уголовном законе, выполнение его требований будет невозможным. Для того чтобы подобная норма начала действовать, необходимо кардинальное изменение статуса потерпевшего в уголовном праве, а следовательно, и изменение целого ряда статей Уголовного закона.[123]

Таким образом, распространение действия ст. 4 УК только на лиц, совершивших преступления, отражает специфику современного уголовного закона. Следует согласиться с Н. А. Лопашенко, которая отмечает: несмотря на то, что в тексте ст. 4 УК указан только один аспект реализации принципа равенства – равенство лиц, совершивших преступление, этот принцип «в уголовном праве в отношении всех других категорий граждан должен применяться в том объеме, в котором он сформулирован в Конституции РФ».[124]

§ 4. Принцип вины

Статья 5 УК посвящена принципу вины и состоит их двух частей: «1. Лицо подлежит уголовной ответственности только за те общественно опасные действия (бездействие) и наступившие общественно опасные последствия, в отношении которых установлена его вина. 2. Объективное вменение, то есть уголовная ответственность за невиновное причинение вреда, не допускается».

Следует отметить, что закрепление принципа вины в Уголовном кодексе РФ, безусловно, является одним из достижений уголовно-правовой науки. Кроме этого, данный принцип – своеобразное проявление в уголовном праве презумпции невиновности, предусмотренной в ст. 49 Конституции РФ.

Однако, несмотря на то, что принцип вины – это центральный принцип уголовного законодательства,[125] в юридической литературе достаточно часто обсуждается вопрос о целесообразности его законодательного закрепления. Так, В. В. Мальцев полагает, что «само же по себе указание на возможность уголовной ответственности только за виновно совершенное общественно опасное деяние и виновно причиненные общественно опасные последствия лишь дублируют положения ст. 8 и ч. 1 ст. 24 УК и ничего нового, содержательного в понимании принципа вины не вносят».[126]

Мы считаем, что с этим утверждением нельзя безоговорочно согласиться. Как указывает Е. А. Лукашева, «в любом случае полное содержание и значение всякого правового принципа раскрывается во всех тех положениях права, которые испытывают на себе влияние данного принципа».[127] Таким образом, есть все основания говорить о том, что приведенные В. В. Мальцевым нормы уточняют положения ст. 5 УК, а не наоборот.

По мнению В. Д. Филимонова, существование принципа вины приводит к «гипертрофированию субъективной стороны преступления».[128] Эту точку зрения также нельзя оценивать однозначно. С одной стороны, мы полагаем, что среди элементов состава преступления нет более или менее важных, так как все они выполняют предписанные им функции. С другой стороны, по нашему мнению, автор отождествляет такие понятия, как «принцип вины» и «вина», что не совсем верно.[129] Нам представляется, что эти понятия нельзя сравнивать друг с другом, поскольку они находятся в разных плоскостях. Так, принцип вины представляет собой основное положение уголовного закона, которое состоит в том, что «лицо подлежит уголовной ответственности только за те общественно опасные действия (бездействие) и наступившие общественно опасные последствия, в отношении которых установлена его вина». В свою очередь, вина «представляет собой психическое отношение субъекта к совершенному деянию и его последствиям»[130] и является обязательным элементом субъективной стороны состава преступления. Закрепление принципа вины не гипертрофирует значение рассматриваемого элемента, так как речь идет о разных явлениях.

В то же время мы полностью согласны с тем, что законодательная регламентация принципа вины не лишена недостатков. Это в полной мере относится и к названию ст. 5 УК. Следует отметить, что, например, в УК Республики Узбекистан этот принцип получил название принципа виновной ответственности, в УК Республики Таджикистан принципа личной ответственности и виновности, а в Модельном УК для государств – участников СНГ – принципа личной виновной ответственности.[131]

Нам представляется, что прежде всего необходимо определиться с тем, как соотносятся между собой понятия «вина» и «виновность». По этому вопросу в юридической науке вплоть до настоящего времени ведется дискуссия, которая, по мнению И. М. Тяжковой, «несправедливо и необоснованно была названа схоластичной и оторванной от реальной жизни».[132]

Некоторые авторы полагают, что понятия «вина» и «виновность» следует различать. Так, Т. Л. Сергеева указывала, что виновность представляет собой совокупность объективных и субъективных обстоятельств, обосновывающих применение к лицу конкретного наказания, следовательно, термином «виновность» необходимо пользоваться для обозначения общего основания уголовной ответственности, а термином «вина» – для обозначения субъективного ее основания.[133]

По мнению П. С. Дагеля, эти термины идентичны.[134]

Н. С. Таганцев в конце XIX века в своем курсе лекций по уголовному праву использовал термин «виновность», полагая, что она является внутренним моментом понятия преступного деяния.[135]

В отличие от Уголовного кодекса РФ, Конституция в ст. 49 отмечает, что «каждый обвиняемый в совершении преступления считается невиновным, пока его виновность (выделено мной. – Е. Ч.) не будет доказана в установленном федеральным законом порядке и установлена вступившим в законную силу приговором суда». Из этого положения можно сделать разные выводы. Если понятия «вина» и «виновность» не совпадают, то в указанных нормативно-правовых актах речь идет о разных явлениях, что, в свою очередь, свидетельствует о существовании разногласий между Уголовным кодексом и Конституцией. Если же считать, что понятия «вина» и «виновность» совпадают, значит, нет никакого спора о терминах. Последняя точка зрения нам представляется более приемлемой, с той лишь оговоркой, что эти термины однородны, а не тождественны.

В данном случае можно, на наш взгляд, провести параллель с понятиями «закон» и «законность». Если закон – это «принятый в особом порядке акт законодательного органа, обладающий высшей юридической силой и направленный на регулирование наиболее важных общественных отношений»,[136] то законность – это «принцип, метод, режим формирования и функционирования правового государства и гражданского общества, в основе которых лежит точное соблюдение и исполнение законов всеми государственными и муниципальными органами, общественными объединениями, должностными лицами и гражданами».[137] В нашем случае, если вина – это психическое отношение субъекта к совершенному действию (бездействию) и его последствиям, то виновность – это принцип привлечения лица к уголовной ответственности, в основе которого лежит установление его вины в совершенном преступлении.[138]

Мы полагаем, что ст. 5 УК должна называться «Принцип виновности», тогда у нас появится возможность на уровне Кодекса разграничить понятия вины как элемента состава преступления и виновности как принципа уголовного законодательства.

Следующая проблема законодательной регламентации принципа вины, на которую обращает внимание В. В. Лунеев, состоит в том, что «в ст. 5 УК РФ… говорится о необходимости установления внутреннего отношения субъекта и к действиям (бездействию) и к последствиям. Но такое же отношение следует устанавливать и к отягчающим и квалифицирующим обстоятельствам, и другим юридически значимым признакам состава преступления».[139] В связи с этим автор предлагает свое определение вины в виде психологической категории: как психического отношения лица «к совершаемому им общественно опасному и уголовно противоправному деянию, его общественно опасным последствиям и другим юридически значимым обстоятельствам совершения преступления».[140]

На наш взгляд, трудно оспорить тот факт, что вменение лицу в вину отягчающих или квалифицирующих обстоятельств, которых он в силу тех или иных причин не предвидел, не мог или не должен был предвидеть, означало бы, в сущности, переход на позиции объективного вменения. Однако к упомянутому предложению В. В. Лунеева нельзя относиться однозначно.

В теории уголовного права большинство авторов признают следующую формулу: «деяние = общественно опасное действие (бездействие) + общественно опасные последствия».[141] Возникает вопрос: а что включает в себя понятие «действие (бездействие)» и где в приведенной выше формуле место для отягчающих или квалифицирующих признаков? Если следовать логике В. В. Лунеева, то эта формула нуждается в изменении, что неизбежно повлечет за собой необходимость пересмотра и других важнейших понятий и институтов уголовного права. Прежде чем сделать столь серьезный шаг, на наш взгляд, следует взвесить все «за» и «против».

В настоящее время прямое требование установления психического отношения лица к тем или иным признакам состава преступления содержится в некоторых постановлениях Пленума Верховного Суда РФ. Например, в п. 7 Постановления Пленума ВС РФ от 27 января 1999 г. «О судебной практике по делам об убийстве»[142] указывается, что по п. «в» ч. 2 ст. 105 УК РФ «надлежит квалифицировать умышленное причинение смерти потерпевшему, неспособному в силу физического или психического состояния защитить себя, оказать активное сопротивление виновному, когда последний, совершая убийство, сознает это обстоятельство (выделено мной. – Е. Ч.)».

В большинстве же случаев, по нашему мнению, вменение лицу того или иного квалифицирующего или отягчающего обстоятельства само собой подразумевает обязательное установление виновного отношения лица к указанным обстоятельствам. Б. А. Куринов писал, что «наряду с признаками объекта и объективной стороны преступления содержанием субъективной стороны охватывается психическое отношение виновного к квалифицирующим признакам состава преступления».[143]

На эту ситуацию можно посмотреть и с несколько другой стороны.

Юридически значимые признаки, которые рассматривает В. В. Лунеев, относятся к различным элементам состава преступления. Например, общеопасный способ – к объективной стороне, мотив национальной, расовой, религиозной ненависти или вражды – к субъективной стороне. Однако, так или иначе, эти признаки характеризуют совершаемое лицом общественно опасное действие (бездействие) или наступившие последствия и являются их неотъемлемой составляющей. Мы не можем, например, рассматривать отдельно сам факт убийства и общественно опасный способ, с помощью которого оно было совершено.

Получается следующая ситуация. С одной стороны, В. В. Лунеев, безусловно, прав, указывая на то, что необходимо устанавливать внутреннее отношение субъекта не только к действиям (бездействию) и к последствиям, но также к отягчающим и квалифицирующим обстоятельствам, к другим юридически значимым признакам состава преступления. С другой стороны, есть основания отнести эти юридически значимые обстоятельства совершения преступления к категориям «общественно опасное действие (бездействие)» или «общественно опасные последствия», учитывая тот факт, что все они в той или иной степени характеризуют конкретные действия (бездействие) или последствия, выделяя их из ряда схожих. Таким образом, следует все же согласиться с П. С. Дагелем и Д. П. Котовым, которые отмечали, что «формы вины характеризуют отношение виновного к деянию и вредным последствиям в целом, то есть в целом к совершенному преступлению. Поэтому они не могут рассматриваться только по отношению к одному из признаков, который характеризует какой-либо из элементов состава преступления».[144] Однако в целом данная проблема еще требует своего детального осмысления.

Дискуссионным представляется и вопрос о необходимости введения в формулу вины признака осознания лицом уголовной противоправности своего деяния.[145] Это предложение не является новым для теории уголовного права. Например, Н. С. Таганцев, рассматривая разные варианты случайности посягательства, которые, по его мнению, исключают всякую виновность и ответственность, выделял такой вид случайности, как невозможность предвидения. Ученый писал, что «обвиняемый в нарушении полицейского запрета может сослаться на случайность нарушения, если он, несмотря на все свое доброе желание, не мог узнать о существовании нарушенного им запрета, когда, например, запрет оставался секретным».[146]

Нам представляется, что изложенная точка зрения, бесспорно, заслуживает внимания, однако, с другой стороны, возникает целый ряд вопросов. Во-первых, не приведет ли подобное нововведение к тому, что лица, совершившие преступления, будут иметь реальную возможность избежать уголовной ответственности, сославшись на незнание закона? Во-вторых, кто будет устанавливать круг преступлений, по которым кроме общественной опасности необходимо еще и осознание субъектом их противоправности? Если, предположим, возложить данную обязанность на суд, то не приведет ли это к судебному произволу; если же указать такие преступления в Уголовном кодексе, то какой критерий отнесения деяний к этой категории установить? И, в-третьих, авторы в большинстве своем говорят о составах с так называемыми бланкетными диспозициями, т. е. о тех, преступное поведение в рамках которых есть нарушение определенных установлений (правил, норм и т. д.) других правовых отраслей.[147] Однако такие составы зачастую предусматривают возможность совершения преступлений только специальными субъектами (ст. 143, 246–251, 340–344, 349–352 УК и др.), которые в силу своих служебных или иных обязанностей должны соблюдать указанные установления и правила, а следовательно, и знать их.

Таким образом, мы полагаем, что, несмотря на всю привлекательность идеи о необходимости введения в формулу вины признака осознания лицом уголовной противоправности своего деяния, это положение не следует внедрять в Уголовный кодекс РФ. Лицо, совершающее преступление, должно осознавать его общественную опасность, а не противоправность.

Не меньше споров на сегодняшний день вызывает положение, сформулированное в ч. 2 ст. 5 УК, согласно которому «объективное вменение, то есть уголовная ответственность за невиновное причинение вреда, не допускается». По мнению В. Д. Филимонова, это положение «имеет необоснованно односторонний характер. Не допускается не только объективное, но и субъективное вменение, т. е. ответственность за не совершенное лицом общественно опасное деяние и за не причиненные им общественно опасные последствия, иными словами, за одно лишь намерение совершить общественно опасное деяние, за „преступный образ мыслей“ и т. п.».[148]

Основная проблема в данном случае, на наш взгляд, заключается в неоднозначной трактовке самого понятия «субъективное вменение».

Некоторые авторы считают, что термин «субъективное вменение» означает не что иное, как привлечение к уголовной ответственности только за виновное совершение общественно опасного деяния.[149] Например, М. П. Карпушин и В. И. Курляндский в этой связи пишут: «Логично было бы сказать, что принцип субъективного вменения в противовес принципу объективного вменения заключается в установлении ответственности за чистую вину, т. е. за преступное намерение, мысль совершить преступление, даже если она не объективизировалась в совершении общественно опасного деяния… Принцип субъективного вменения в буквальном его понимании должен быть отвергнут так же, как и принцип объективного вменения. Однако о субъективном вменении в уголовном праве говорят в другом смысле, а именно о вменении в ответственность только того общественно опасного деяния, которое причинено виновно: умышленно или по неосторожности».[150]

Несколько другой аспект проблемы отражает в своей работе Н. А. Лопашенко. По ее мнению, термин «субъективное вменение» является не очень удачным в том плане, что «может быть истолкован совершенно иначе, а именно как вменение в зависимости от субъективных усмотрений правоприменителя, или как вменение только в зависимости от умысла или неосторожности, без учета объективных обстоятельств».[151]

Проанализировав изложенные выше позиции, можно сделать некоторые выводы. Во-первых, поскольку мы не можем в теории уголовного права прийти к единому пониманию термина «субъективное вменение», его нельзя использовать в тексте Уголовного закона, это лишь усугубит путаницу. Во-вторых, для того, чтобы исключить саму необходимость поиска понятия, полярного понятию «объективное вменение», последнее не следует использовать в Уголовном кодексе, тем более, что от этого смысл ч. 2 ст. 5 УК не изменится.[152] В-третьих, что касается предложения В. Д. Филимонова о дополнении рассматриваемой уголовно-правовой нормы положением, согласно которому не допускается привлечение лица к уголовной ответственности «за не совершенное… общественно опасное деяние и за не причиненные им общественно опасные последствия, иными словами, за одно лишь намерение совершить общественно опасное деяние, за „преступный образ мыслей“ и т. п.», то, нам представляется, что эта аксиома нашла свое отражение в ч. 1 ст. 5 УК, гласящей: «Лицо подлежит уголовной ответственности только за те общественно опасные действия (бездействие) и наступившие общественно опасные последствия, в отношении которых установлена его вина».

Таким образом, мы считаем, что ч. 2 ст. 5 УК могла бы выглядеть следующим образом: «Уголовная ответственность за невиновное причинение вреда не допускается».

§ 5. Принцип справедливости

Статья 6 Уголовного кодекса гласит: «1. Наказание и иные меры уголовно-правового характера, применяемые к лицу, совершившему преступление, должны быть справедливыми, то есть соответствовать характеру и степени общественной опасности преступления, обстоятельствам его совершения и личности виновного. 2. Никто не может нести уголовную ответственность дважды за одно и то же преступление».

Принцип справедливости, наверное, самый дискуссионный в системе принципов уголовного законодательства. Это обусловлено, главным образом, тем, что справедливость является философской, а не правовой категорией, поэтому появление в уголовном праве принципа справедливости и такой цели наказания, как восстановление социальной справедливости, вызывает у некоторых ученых вполне понятное сомнение: как из многогранного явления вычленить «ту отдельную грань, которая распространяла бы свое действие на такую отрасль права, как уголовное, а тем более попытаться представить эту грань в качестве основного положения этой отрасли, т. е. ее принципа»?[153] Мы полагаем, что именно этим можно объяснить и тот факт, что не все ученые согласны с необходимостью законодательного определения справедливости, и существующие проблемы законодательной регламентации рассматриваемого основного положения уголовного законодательства.

Действительно, приходится констатировать, что в настоящее время принцип справедливости, закрепленный в ст. 6 Уголовного кодекса, сводится лишь к справедливости наказания и иных мер уголовно-правового характера, применяемых к лицу, совершившему преступление, что не совсем верно.

С точки зрения Н. Ф. Кузнецовой, помимо указанного в Уголовном кодексе аспекта, рассматриваемый принцип должен проявляться и в справедливости уголовного закона.[154] Однако основная проблема, на наш взгляд, заключается в определении того, что следует понимать под справедливостью уголовного закона и как законодательно отразить это, несомненно, важное положение.

Обратимся к сущности самой справедливости как морально-этической категории. А. И. Экимов отмечал, что «в отличие от других категорий этики, имеющих оценочный характер, с позиций справедливости оцениваются не отдельные явления, а соотношения между ними».[155] Следовательно, нам недостаточно просто закрепить, что уголовный закон должен быть справедливым; необходимо сформулировать определенные критерии, которым этот закон обязан соответствовать.

Используя имеющиеся в науке уголовного права наработки, мы попробуем сформулировать критерии справедливости уголовного закона.

Во-первых, уголовный закон должен быть криминологически обоснован, т. е., по выражению Н. Ф. Кузнецовой, нацелен на сокращение преступности, исходя из ее уровня, динамики, структуры и прогноза.[156] Э. Ф. Побегайло также указывает на то, что изменения в уголовном законодательстве должны быть криминологически обоснованны, при этом предполагается тщательный учет выявляемых и прогнозируемых тенденций преступности, ее структуры, новых ее видов, контингента преступников и т. п.[157]

Следует обратить внимание на то, что одним из первых попытку монографического исследования криминологической обусловленности норм уголовного права предпринял В. Д. Филимонов. Он рассмотрел криминологические основания установления, изменения и отмены правовых норм, предусматривающих уголовную ответственность за совершение преступления. Далее вопросы, связанные с необходимостью учета социально-экономических факторов в формировании уголовно-правовых норм, проанализировал в своей работе П. С. Тоболкин.[158]

В настоящее время вопрос о необходимости криминологической обоснованности норм уголовного закона приобретает особую актуальность. Надеемся, что с помощью данного критерия мы сможем оградить Уголовный кодекс от нежелательных изменений, таких, например, как некоторые изменения, внесенные Федеральным законом от 8 декабря 2003 г. Мы полностью согласны с Р. Р. Галиакбаровым и В. В. Соболевым, по мнению которых, «изъяв неоднократность из Уголовного кодекса РФ, законодатель фактически игнорировал серьезные теоретические разработки множественности преступлений, убедительно доказывающие, что повторение преступлений – типичный вариант криминальной активности, вызывающий серьезное возрастание общественной опасности содеянного и нуждающийся в специальной криминализации».[159] И таких изменений немало.

Во-вторых, уголовный закон должен быть обоснован научно.

По нашему глубокому убеждению, именно тесная связь науки, законотворчества и практики применения уголовно-правовых норм позволит прийти к созданию действительно эффективного уголовного закона, направленного на выполнение всех поставленных перед ним задач.

К сожалению, приходится констатировать, что критерий научной обоснованности в настоящее время иногда просто игнорируется. Оценивая некоторые изменения, внесенные в УК РФ все тем же ФЗ от 8 декабря 2003 г., ряд наиболее ярких представителей уголовно-правовой науки в своей статье «Самый гуманный УК в мире» указывают на то, что во время подготовки поправок «не был соблюден один из важнейших принципов законотворчества – его научная обоснованность. Представители научной общественности – эксперты в области уголовного права были фактически отстранены от подготовки законопроекта. Практически все многочисленные и обоснованные замечания ученых страны, которые были представлены в Государственную Думу к первому чтению законопроекта, оказались проигнорированы разработчиками поправок».[160]

В результате практически сразу же после внесения данных изменений всплыл целый ряд недочетов как практического, так и чисто технического характера, что привело к необходимости скорейшего их устранения.[161] Так, одним из главных достижений анализируемого закона является введение двух новых составов: ст. 127.1 УК – Торговля людьми и ст. 127.2 УК – Использование рабского труда. Однако, к сожалению, первая редакция ст. 127.1 УК имела некоторые недостатки. Например, одна и та же цель – изъятие у потерпевшего органов или тканей – являлась и элементом состава по части первой, и квалифицирующим обстоятельством по части второй. Возникал вопрос: как в таком случае квалифицировать действия, например, по вербовке человека, совершенные с указанной целью: по ч. 1 или ч. 2 ст. 127.1 УК? Данный недостаток был исправлен Федеральным законом от 21 июля 2004 г.

Наиболее ярким доказательством необходимости отмеченного критерия является то, что институт конфискации имущества, на сохранении которого так настаивала научная общественность, все же был возвращен в Уголовный кодекс, хотя и в несколько ином статусе. В соответствии со ст. 5 ФЗ № 153-ФЗ «О внесении изменений в отдельные законодательные акты Российской Федерации в связи с принятием Федерального закона „О ратификации Конвенции Совета Европы о предупреждении терроризма“ и Федерального закона „О противодействии терроризму“» от 27 июля 2006 г.,[162] конфискация имущества относится не к видам наказания, а к иным мерам уголовно-правового характера.

В-третьих, уголовный закон не должен противоречить Конституции Российской Федерации, действующим нормам других отраслей права, а также общепризнанным принципам и нормам международного права и международным договорам Российской Федерации.

Что касается первого положения, то особую актуальность оно имело в период между принятием Конституции РФ (1993 г.) и вступлением в силу Уголовного кодекса РФ (1996 г.), поскольку многие нормы Уголовного кодекса РСФСР 1960 г., применявшиеся в это время, противоречили нормам принятой Конституции, что, естественно, подрывало авторитет данных нормативных актов. Однако следует признать, что и в настоящее время в Уголовном кодексе есть нормы, не соответствующие Основному закону. Например, в названии ст. 4 УК, в отличие от ч. 2 ст. 19 Конституции РФ, говорится только о равенстве граждан перед законом.

Далее: уголовный закон, по нашему мнению, не должен противоречить действующим нормам других отраслей права.

Уголовное право входит в правовую систему России и непосредственно связано с другими отраслями права: гражданским, трудовым, семейным, банковским, предпринимательским, налоговым, экологическим, авторским и иными.

Значительная часть уголовно-правовых норм носит бланкетный характер, и их применение без обращения к содержанию норм позитивного права просто невозможно. В данном случае особенно важно, чтобы между этими нормами не было противоречий. Однако, к сожалению, в настоящее время они иногда возникают. Например, одной из форм незаконного предпринимательства является осуществление предпринимательской деятельности с нарушением правил регистрации. Как справедливо указывает Н. А. Лопашенко, базовый нормативно-правовой акт в этой сфере – Федеральный закон «О государственной регистрации юридических лиц и индивидуальных предпринимателей» от 8 августа 2001 г.[163] «не знает понятия „правила регистрации“ и использует понятие „порядок регистрации“, которое, видимо, и имел в виду законодатель…».[164]

Наконец, уголовный закон не должен противоречить общепризнанным принципам и нормам международного права и международным договорам Российской Федерации.

В соответствии с ч. 4 ст. 15 Конституции РФ, общепризнанные принципы и нормы международного права и международные договоры Российской Федерации являются составной частью ее правовой системы. Часть 2 ст. 1 Уголовного кодекса содержит положение, согласно которому настоящий Кодекс основывается на Конституции Российской Федерации и общепризнанных принципах и нормах международного права.

Таким образом, одной из задач, стоящих в настоящее время перед законодательными органами, является приведение уголовного законодательства «в соответствие с принципами и нормами международного права».[165] Речь ни в коем случае не идет о посягательстве на суверенитет Российской Федерации, однако наше государство в силу ряда причин не может обособиться от происходящих в мире интегративных процессов. Невозможно не признавать тот факт, что международное право играет большую роль как при создании, так и при применении уголовно-правовых норм. Одним из подтверждений этому служит постановление Пленума ВС РФ от 10 октября 2003 г. «О применении судами общей юрисдикции общепризнанных принципов и норм международного права и международных договоров Российской Федерации»,[166] в котором указывается, что «международным договорам принадлежит первостепенная роль в сфере защиты прав человека и основных свобод. В связи с этим необходимо дальнейшее совершенствование судебной деятельности, связанной с реализацией положений международного права на внутригосударственном уровне».

Использование сформулированных выше критериев справедливости будет способствовать повышению эффективности уголовного законодательства.

Подводя итог сказанному выше, отметим, что целесообразно в ч. 1 ст. 6 УК закрепить следующее положение: «Уголовный закон должен быть справедливым, то есть криминологически и научно обоснованным, не противоречить Конституции Российской Федерации, действующим нормам других отраслей права, а также общепризнанным принципам и нормам международного права и международным договорам Российской Федерации».

Еще на одну немаловажную проблему законодательной регламентации принципа справедливости обращает внимание Ю. И. Бытко. Он полагает, что принцип справедливости в уголовном законодательстве «сформулирован недостаточно полно и к тому же однобоко: в ст. 6 УК РФ идея справедливости сведена к заботе о лице, совершившем преступление, но ни слова не сказано об интересах потерпевшего…».[167]

Однако есть еще одна проблема, которую в этой связи нельзя обойти вниманием: необходимо определить того, что представляет собой справедливость для лиц, которым преступлением причинен физический, имущественный или моральный вред. В сфере уголовного права нередки случаи, когда один и тот же приговор суда справедлив в отношении осужденного и несправедлив в отношении потерпевшего, поскольку у каждого свое представление о том, что справедливо, а что – нет. Но сложность состоит в том, что уголовное право не может быть ориентировано на абстрактное представление о справедливости отдельного человека.

Нам представляется, что в настоящее время решить обозначенную проблему можно только посредством назначения лицу, совершившему преступление, такого наказания или применения иных мер уголовно-правового характера, которые бы соответствовали характеру и степени общественной опасности преступления, обстоятельствам его совершения и личности виновного (ч. 1 ст. 6 УК). Лишь тогда наказание будет справедливым как в отношении преступника, так и в отношении лиц, пострадавших от преступления.

Иного мнения придерживается С. А. Галактионов. Он считает, что следует дополнить ст. 6 УК частью 3 следующего содержания: «В случае причинения вреда человеку в результате совершенного преступления на лицо, признанное виновным в его совершении, налагается обязанность возместить либо компенсировать причиненный вред».[168]

Во-первых, на наш взгляд, это дополнение в большей степени относится к сфере гражданского права, а именно к главе 59 ГК. Поэтому возникает вопрос: а есть ли основания дублировать указанное положение в Уголовном кодексе? В какой-то степени это оправдано, но, скорее всего, речь должна идти не о принципе справедливости, а о такой цели наказания, как восстановление социальной справедливости. Поэтому данное положение было бы уместно закрепить в ст. 43 УК, ведь в настоящее время содержание соответствующей цели наказания нигде не раскрывается, что затрудняет и ее достижение.

Таким образом, с нашей точки зрения, на сегодняшний день закрепление в ч. 1 ст. 6 УК критериев назначения справедливого наказания или иных мер уголовно-правового характера является определенной гарантией соблюдения прав как для лиц, совершивших преступление, так и для потерпевших.

Подводя итог, следует отметить, что мы в данном параграфе намеренно рассмотрели лишь один аспект принципа справедливости, который закреплен в ч. 1 ст. 6 Уголовного кодекса. На наш взгляд, положение части второй, согласно которой «никто не может нести уголовную ответственность дважды за одно и то же преступление», служит проявлением принципа неотвратимости уголовной ответственности и должно быть перенесено в статью, посвященную этому принципу.

§ 5. Принцип гуманизма

Статья 7 УК закрепляет: «1. Уголовное законодательство Российской Федерации обеспечивает безопасность человека. 2. Наказание и иные меры уголовно-правового характера, применяемые к лицу, совершившему преступление, не могут иметь своей целью причинение физических страданий или унижение человеческого достоинства».

Определяя содержание уголовно-правового принципа гуманизма, прежде всего необходимо уяснить, а что же вообще следует понимать под термином «гуманизм». Этот вопрос интересует исследователей как в области уголовного права, так и в области теории государства и права.

По мнению И. О. Цыбулевской, «в широком смысле гуманизм означает исторически изменяющуюся систему воззрений на общество и человека, проникнутых уважением к личности, ее достоинству и правам, принципам равенства, справедливости».[169]

С точки зрения С. Г. Келиной и В. Н. Кудрявцева, «гуманизм – это нравственная позиция, выражающая признание ценности человека как личности, уважение его достоинства, стремление к благу человека как цели общественного прогресса».[170]

Е. В. Кашкина полагает, что «гуманизм как принцип права – это юридическое признание и закрепление личности человека как высшей ценности, провозглашение и гарантированность осуществления его прав и свобод и создание достаточных условий для развития и деятельности человека».[171]

Нетрудно заметить, что во всех приведенных выше определениях так или иначе отражается конституционное, закрепленное в ст. 2 Основного закона РФ положение, согласно которому человек, его права и свободы являются высшей ценностью. В этом как раз и заключается суть гуманизма, т. е. гуманного отношения к людям. Обязанность государства состоит в признании, соблюдении и защите этих прав и свобод, в создании условий для их реализации. Особую роль в данном случае играет уголовное право, призванное охранять сложившиеся общественные отношения от преступных посягательств.

Уголовный кодекс РФ 1996 г. был принят на основе Конституции РФ, и поэтому не случайно в системе принципов уголовного законодательства предусмотрен принцип гуманизма, который, как указывают С. Г. Келинаи В. Н. Кудрявцев, не противопоставляет участников уголовно-правовых отношений в том смысле, что к некоторым из них – потерпевшему, свидетелю необходимо проявлять человечное, гуманное отношение, а к другим, и прежде всего к обвиняемому, этого якобы не требуется.[172] В данном нормативно-правовом акте впервые для российского уголовного законодательства приоритет в уголовно-правовой охране был отдан правам и свободам личности, а не интересам общества и государства. Однако, на наш взгляд, это положение не нашло должного закрепления в Общей части Уголовного кодекса.

Часть 1 ст. 7 УК закрепляет, что «уголовное законодательство Российской Федерации обеспечивает безопасность человека». Попробуем проанализировать содержание этой уголовно-правовой нормы. Для начала обратимся к выражению «безопасность человека». Согласно толковому словарю, безопасность – это такое «состояние, при котором не угрожает опасность, есть защита от опасности».[173]

В соответствии со ст. 1 Закона «О безопасности» от 5 марта 1992 г.,[174] под безопасностью понимается «состояние защищенности жизненно важных интересов личности, общества и государства от внутренних и внешних угроз».

В ч. 1 ст. 7 УК законодатель акцентирует внимание только на одном из указанных аспектов – на безопасности человека, с чем, впрочем, согласны не все. А. Ф. Галузин пишет: «Недостатком действующего УК является то, что обеспечиваемая УК безопасность (личности, общества, государства) по объему содержания шире сформулированной в нем „безопасности человека“ как формы „уголовно-правового гуманизма“».[175] Мы думаем, объяснить это можно тем, что в данном случае речь идет именно о принципе гуманизма, который заключается в гуманном отношении к людям, а не к обществу или государству в целом.

Но, нам представляется, что вопрос в другом, а именно: почему законодатель связывает гуманизм именно с обеспечением безопасности человека?

В. В. Мальцев полагает, что в этом контексте нельзя не признать узким содержание диспозиции ч. 1 ст. 7 УК, так как оно охватывает лишь законодательное обеспечение и только безопасности человека, полнота же такого обеспечения зависит и от суда, а выражение «безопасности человека» предполагает, прежде всего, охрану его жизни, здоровья и свободы, оставляя тем самым за пределами этого обеспечения все другие многочисленные гуманистические ценности.[176] В целом мы согласны с точкой зрения В. В. Мальцева. Единственно, нам не совсем ясно, почему автор ограничивает понятие «безопасность человека» только охраной его жизни, здоровья и свободы. Мы считаем, что автор использует анализируемое понятие в узком значении. В то же время есть все основания говорить и о широком значении, согласно которому безопасность человека обеспечивается реализацией и других прав, свобод и интересов, в том числе материального, экономического, социального характера и т. д. Трудно представить себе человека, не имеющего места жительства, постоянного заработка или необходимых для жизни социальных гарантий, находящегося в состоянии безопасности.

Однако о каком бы понятии безопасности человека, узком или широком, мы ни говорили, на наш взгляд, оно все равно является лишь составной частью принципа гуманизма, который, например, по мнению В. Д. Попова, представляет собой «выраженное в правовых формах признание высшей ценности человека, закрепление и обеспечение его прав, условий свободного развития, благосостояния, утверждение подлинно человеческих отношений между людьми и стимулирование всестороннего развития человека».[177]

На наш взгляд, уголовно-правовой принцип гуманизма должен быть направлен, прежде всего, на обеспечение приоритетной защиты прав и свобод человека от преступных посягательств. Причем его действие не должно ограничиваться только защитой интересов потерпевших, хотя о них необходимо говорить в первую очередь. В данном случае речь идет о защите прав и свобод всех людей, в том числе и лиц, незаконно привлеченных к уголовной ответственности.[178] Таким образом, мы считаем необходимым сформулировать ч. 1 ст. 7 УК следующим образом: «Уголовное законодательство обеспечивает приоритетную защиту прав и свобод человека от преступных посягательств».

В юридической литературе есть мнение, что для признания приоритета уголовно-правовой охраны личности и особенно таких ее естественных прав, как право на жизнь и здоровье, перед другими объектами охраны, следует при конструировании уголовно-правовых норм все статьи, где дополнительным объектом преступления выступают основные права и свободы человека и гражданина, включить в раздел «Преступления против личности», изменив их редакции. Например, ч. 2 ст. 264 УК будет сформулирована следующим образом: «Причинение по неосторожности смерти человека в результате нарушения лицом, управляющим автомобилем, трамваем либо другим механическим транспортным средством, правил дорожного движения или эксплуатации транспортных средств».[179]

С этим предложением трудно согласиться. Во-первых, за счет такого нововведения раздел 7 Уголовного кодекса будет значительно расширен, что в конечном итоге приведет к трудностям в правоприменении. Во-вторых, чтобы определить, есть ли в конкретном случае основание для привлечения лица к уголовной ответственности, нам необходимо выявить все элементы состава преступления, в том числе и объект преступления, причем в первую очередь именно основной. Однако в приведенном выше примере преступление посягает в первую очередь не на жизнь человека, а на безопасность дорожного движения и эксплуатации транспортных средств. И, наконец, в-третьих, на наш взгляд, могут возникнуть сложности в установлении причинно-следственной связи, так как не совсем ясно, «причинение смерти по неосторожности» является последствием или непосредственно самим деянием и между чем и чем необходимо устанавливать эту причинно-следственную связь.

Поэтому мы не считаем, что предложенная выше конструкция статей УК и его структуры позволит ярче отразить гуманизм уголовного права.

Часть вторая рассматриваемой нами статьи, указывающая на то, что «наказание и иные меры уголовно-правового характера, применяемые к лицу, совершившему преступление, не могут иметь своей целью причинение физических страданий или унижение человеческого достоинства», в большей степени реализуется в целях наказания, закрепленных в ч. 2 ст. 43 УК. По всей вероятности, это обстоятельство дает В. Д. Филимонову основание считать, что положение, сформулированное в настоящее время в ч. 2 ст. 7 Уголовного кодекса, в качестве принципа рассматриваться не может, так как оно имеет частный характер и относится к регулированию лишь целей наказания.[180] Мы полагаем, что в какой-то степени В. Д. Филимонов прав, но согласиться с ним полностью нельзя. Прежде всего потому, что сфера действия положения ч. 2 ст. 7 УК не ограничивается только наказанием, а распространяется и на иные меры уголовно-правового характера.

Некоторые авторы обращают внимание еще на один аспект проявления принципа гуманизма в отношении лиц, совершивших преступления. Так, по мнению В. В. Похмелкина, «одним из основных уголовно-правовых проявлений гуманизма и критерием справедливости при назначении наказания выступает принцип экономии карательных средств, требующий ограничения наказания пределом, минимально необходимым для достижения его целей».[181]

В настоящее время данный принцип не потерял своей актуальности. Частично он нашел свое отражение в ч. 1 ст. 60 УК, согласно которой «более строгий вид наказания из числа предусмотренных за совершенное преступление назначается только в случае, если менее строгий вид наказания не сможет обеспечить достижение целей наказания».

Следует отметить, что отдельные исследователи придают принципу экономии мер уголовной репрессии более существенное значение. Так, в юридической литературе есть мнение, что этот принцип является самостоятельной частью принципа гуманизма. Одними из первых данное предложение высказали С. Г. Келина и В. Н. Кудрявцев.[182] Затем оно нашло отражение в работе Ю. Е. Пудовочкина и С. С. Пирвагидова.[183] В. Д. Филимонов также указывает на то, что принцип гуманизма «состоит из двух требований, каждое из которых, если рассматривать его изолированно, может считаться самостоятельным принципом. Одно из них – требование, сформулированное в ч. 1 ст. 7 УК РФ… другое – требование, которое не включено в текст ст. 7 УК РФ, но которое сформулировано в ст. 60 УК РФ».[184]

Данная точка зрения нашла свое отражение и в Модельном УК для государств – участников СНГ, где ч. 2 ст. 10 (Принцип гуманизма) сформулирована следующим образом: «Лицу, совершившему преступление, должно быть назначено наказание или иная мера уголовно-правового воздействия, необходимая и достаточная для его исправления и предупреждения новых преступлений».[185] Подобная норма содержится также в ст. 9 УК Республики Таджикистан и в ст. 7 УК Республики Узбекистан.[186]

Мы, в свою очередь, не разделяем предложенный авторами подход.

Ранее, при определении понятия «принципы уголовного законодательства», мы указывали на то, что в качестве одного из признаков данного явления можно назвать обязательность его требований как для правотворческой, так и для правоприменительной деятельности. В нашем же случае сформулированное выше положение о том, что «лицу, совершившему преступление, должно быть назначено наказание или иная мера уголовно-правового воздействия, необходимая и достаточная для его исправления и предупреждения новых преступлений», действует лишь на уровне правоприменения, когда суд, реализуя требования принципов гуманизма и справедливости, выносит приговор. Таким образом, здесь речь скорее идет не о принципе гуманизма уголовного законодательства, а о гуманной или антигуманной практике его применения.

Что же касается стадии законотворчества, то, безусловно, принцип экономии уголовной репрессии проявляется уже и на этой стадии, например, «когда решается вопрос как о круге деяний, включаемых в уголовный закон (криминализация), так и о мерах наказания за них (пенализация)»,[187] но в этом случае мы должны говорить уже о принципе уголовно-правовой политики, суть которого не сводится к положению ч. 2 ст. 10 Модельного УК.

Поэтому мы полагаем, что нет достаточных оснований считать принцип экономии уголовной репрессии самостоятельной частью принципа гуманизма и, следовательно, не согласны с необходимостью закрепления его в ст. 7 Уголовного кодекса.

И в заключение, подводя итог всему сказанному выше, нам хотелось бы еще раз обратить внимание на важность проблемы принципов уголовного законодательства. Ведь от того, насколько четко, точно и обоснованно с научной точки зрения они сформулированы в законе, зависит, прежде всего, эффективность применения последнего. В то же время принципы выступают в качестве своеобразной призмы, через которую мы должны рассматривать все изменения и дополнения, вносимые в действующие уголовно-правовые нормы, на предмет их своевременности, целесообразности и необходимости.

§ 1. Понятие, характерные черты и значение уголовной политики

§ 2. Принципы и уровни уголовной политики

Принципы уголовной политики – очередной дискуссионный вопрос «уголовно-политического блока». Но, в отличие от многих других вопросов, варианты решения которых можно представить схематически, приведя их к каким-либо общим знаменателям, определение системы принципов уголовной политики, равно как, впрочем, и раскрытие их содержания, подобной схематизации не поддается.

Главным объяснением этому могут служить: идеологически устаревшие представления многих исследователей советской уголовной политики; подмена принципов уголовной политики принципами уголовного законодательства, принципами уголовного правоприменения, а иногда и содержанием самих этих явлений и процессов; чрезвычайная сложность проблемы принципов вообще.

Определяя собственное отношение к поставленному вопросу, мы соглашаемся с Н. А. Лопашенко в том, что принципам уголовной политики присущи, в основном, те же принципы, что и политике права вообще.[248]

Систему таких принципов образуют:

– социально-политическая обусловленность;

– научная обоснованность;

– законность, согласованность с международными стандартами при учете национальных интересов;

– приоритетность прав и основных свобод человека и гражданина;

– легитимность, демократичность, гласность;

– учет нравственных ценностей и культурных традиций общества;

– планомерность и прогностичность;

– реалистичность, достаточность средств и ресурсов.[249]

Что касается уровней уголовной политики, то с сожалением следует отметить, что в специальной литературе данный аспект учения об уголовной политике чаще всего не подвергается научному анализу. Между тем его рассмотрение имеет существенное значение для создания полноценного представления об изучаемом феномене.

В научной литературе – в той, в которой соответствующий аспект все-таки освещается, – можно встретить несколько вариантов уровневой дифференциации уголовной политики. Скажем, Г. М. Миньковский писал, что об уголовной политике можно говорить на трех уровнях – концептуальном, законодательном, правоприменительном.[250] По мнению Н. И. Загородникова, существует два уровня уголовной политики: 1) политика, проводимая высшими органами государственной власти, высшими органами правосудия, – общая линия борьбы с преступностью; 2) проведение этой линии в жизнь практическими органами, осуществляющими борьбу с преступностью.[251] В. П. Ревин считает, что уголовная политика имеет концептуальный, законодательный, нормативный, управленческий и «правоприменительный» уровни.[252]

Учитывая, что все обозначенные позиции ориентированы на уголовную политику в широком смысле слова (по-нашему, на государственную политику в сфере борьбы с преступностью), мы не будем подвергать их критическому анализу и предложим собственное видение уровней уголовной политики. На наш взгляд, их два:

1) концептуальный уровень (директивная политика).

На данном уровне формируется общая государственная концепция борьбы с преступностью уголовно-правовыми средствами и методами. В идеале она должна находить свое отражение в едином государственно-правовом документе, а субъектом ее формирования должен, с нашей точки зрения, выступать Государственный совет РФ.[253] Одной из основных задач последнего является «обсуждение имеющих особое государственное значение проблем, касающихся… важнейших вопросов государственного строительства и укрепления основ федерализма» (раздел II Указа). При этом далее в Указе отмечается, что «Государственный совет и его президиум могут создавать постоянные и временные рабочие группы для подготовки вопросов, которые предполагается рассмотреть на заседании Государственного совета, привлекать в установленном порядке для осуществления отдельных работ ученых и специалистов» (п. 13 раздела III).

Предвидя возможную критику в свой адрес, сразу оговоримся, что формирование общегосударственной концепции уголовной политики ни в коей мере не означает решения вопросов преступного и наказуемого и никак не претендует на прерогативу высших органов законодательной власти. Концептуальный уровень потому и является концептуальным, что предполагает определение основных, общих, принципиальных моментов уголовно-правового воздействия (о выдаче преступников, о применении положений международно-правовых документов, о приоритетных направлениях борьбы с преступностью и пр.).

В настоящее время в России отсутствует единый акт-концепция уголовной политики, а отдельные положения концептуального характера разбросаны по ряду важнейших государственных документов: они содержатся, в частности, в Конституции, Концепциях внутренней и внешней политики и т. п.

Подводя итог, необходимо также отметить, что к данному уровню (и вообще к уровням уголовной политики) не имеют никакого отношения теоретические исследования уголовной политики. Они составляют научные основы последней, и именно в этом своем качестве должны учитываться на каждом ее уровне;

2) правореализационный уровень (практическая политика).

Этот уровень предполагает практическое выражение уголовной политики в соответствии с теми исходными предписаниями, которые выработаны на концептуальном уровне, ее реализацию в той или иной форме (об этом далее). Таким образом, мы полагаем, что законотворческая и правоприменительная практика являются формами реализации уголовной политики и не могут рассматриваться в качестве самостоятельных ее уровней.

§ 3. Формы, средства и методы реализации уголовной политики

Достаточно традиционным для теоретических исследований уголовной политики является выделение таких форм ее реализации, как правотворчество и правоприменение.[254] Однако некоторые авторы, помимо указанных, относят к числу форм реализации уголовной политики влияние на общественное сознание (по аналогии с общей юридической политикой),[255] а также иную деятельность государственных органов, направленную на борьбу с преступностью.[256]

По нашему мнению, существуют следующие формы реализации уголовной политики:

1) правотворчество – выражается в принятии уголовного законодательства, а также в его дальнейшей реформации. Оно является первичной формой выражения уголовной политики, так как именно в его рамках в основном формируется содержание уголовной политики. Средствами реализации уголовной политики в сфере правотворчества служат уголовный закон в целом (при его принятии, создании новой редакции, отмене) или отдельные нормы (положения) уголовного закона (при их принятии, модификации, исключении);[257]

2) правоприменение – выражается в осуществлении практической деятельности, связанной с применением норм уголовного законодательства. Средствами реализации уголовной политики в данной сфере социальной практики являются акты применения материального уголовного права (обвинительные заключения, приговоры, определения (постановления) об освобождении от уголовной ответственности или наказания и пр.);

3) правоинтерпретация – выражается в деятельности высших органов судебной власти государства, правомочных в соответствии со ст. 126 Конституции РФ давать официальные разъяснения по уголовно-правовым вопросам судебной практики. Средствами реализации уголовной политики в сфере правоинтерпретации выступают акты толкования норм уголовного права (постановления Пленума Верховного Суда РФ).

Совершенно очевидно взаимовлияние, оказываемое друг на друга уголовной политикой и средствами ее реализации. Если средства суть инструментарий воплощения уголовной политики в жизнь, то уголовная политика есть наполнитель этих средств.

По справедливому замечанию Н. А. Лопашенко, в литературе чаще всего не затрагивается вопрос о методах уголовной политики, к числу которых она относит криминализацию, декриминализацию, пенализацию, депенализацию, дифференциацию уголовной ответственности и наказания.[258]

Поддерживая автора в данном, совершенно обоснованном, на наш взгляд, решении, позволим себе не согласиться с определением ею сферы применения указанных методов, ограничиваемой преимущественно правотворческой деятельностью (за исключением дифференциации и индивидуализации уголовной ответственности, которая «работает» и в области правоприменения).[259]

По нашему мнению, методы декриминализации и депенализации свойственны не только правотворческой, но и правоприменительной практике, использующей их исключительно «в рамках и на основе действующего уголовного закона».[260]

Декриминализация, например, имеет место при признании деяния непреступным в силу его малозначительности (ч. 2 ст. 14 УК РФ), депенализация – при решении вопросов о смягчении наказания, об освобождении от уголовной ответственности и наказания, в случаях, когда из закона не вытекает обязанность правоприменителя действовать исключительно данным образом (например, ст. 64, 75, 76 УК РФ).

Особенности действующего уголовного законодательства порождают возможность легального использования в правоприменительной деятельности и метода криминализации. Речь идет о толковании оценочных признаков, неопределенность содержания которых, в принципе, позволяет правоприменителю выйти за пределы законодательно осуществленной криминализации. Мы же, рассматривая данное явление как негативное, считаем, что уголовно-политический метод криминализации может применяться только в сфере правотворчества.[261]

Сложнее обстоит дело с правоинтерпретационной формой реализации уголовной политики. Представляя собой некое промежуточное звено между законотворчеством и правоприменением, правоинтерпретация должна разъяснить правоприменителю смысл того, что написано законодателем. При этом интерпретатор придерживается тех критериев оценки деяний в качестве преступных и уголовно наказуемых и тех критериев дифференциации ответственности за их совершение, которые были избраны законодателем, толкуя, таким образом, и их содержание применительно к разъясняемой уголовно-правовой ситуации.

§ 4. Содержание и основные тенденции уголовной политики на современном этапе

По вопросу о содержании уголовной политики – традиционно для учения об уголовной политике – не существует единой научной позиции.

Не останавливаясь на описании различных точек зрения, отметим, что, по нашему мнению, к определению содержания уголовной политики следует подходить дифференцированно, соответственно ее уровням. В связи с этим необходимо различать содержание директивной и практической уголовной политики.

Директивная уголовная политика охватывает:

– анализ криминальной обстановки и криминогенной ситуации, в том числе с учетом пространственно-временных координат;

– определение задач и приоритетных направлений борьбы с преступностью уголовно-правовыми средствами;

– определение потенциально эффективных средств и методов уголовно-правового воздействия на преступность.[262]

Содержание практической уголовной политики, в общем виде, включает:

– установление общих уголовно-правовых положений, напрямую не связанных с категориями преступного и наказуемого (определение основ уголовного законодательства, формулирование задач и принципов уголовно-правового воздействия на преступность);

– установление круга общественно опасных деяний, признаваемых преступлениями, и, напротив, исключение деяний из разряда преступных;

– установление видов уголовного наказания и альтернативных наказанию мер уголовно-правового характера, пределов и условий их применения, а также оснований и условий освобождения от уголовной ответственности и наказания.[263]

Обусловленность уголовной политики объективными закономерностями общественного развития позволяет выделить ряд тенденций, которые прослеживаются в процессе формирования и реализации уголовно-политического курса государства на современном этапе борьбы с преступностью. В основе каждой из них лежит идея усиления международного сотрудничества в борьбе с преступностью. Эта идея находит свое выражение в положениях подписываемых и ратифицируемых Россией международно-правовых актов.[264]

Основные тенденции современной уголовной политики:

1. Уголовно-правовое обеспечение прав и свобод человека и гражданина – потерпевшего и обвиняемого.

2. Уголовно-правовая борьба с коррупцией.

3. Уголовно-правовая борьба с терроризмом.

4. Уголовно-правовая борьба с организованной, в особенности транснациональной, преступностью.

§ 1. Источники уголовного права (А. В. Иванчин)

Согласно ч. 1 ст. 1 УК, уголовное законодательство РФ состоит из данного Кодекса; новые же законы, предусматривающие уголовную ответственность, подлежат включению в него. Таким образом, в указанной статье поставлен знак равенства между уголовным законодательством и УК.[265] Первое время после принятия кодекса наука, казалось бы, поддержала эту позицию законодателя. В подавляющем большинстве источников положение ч. 1 ст. 1 УК преподносилось как очевидное и бесспорное.[266] Позже, словно оправившись от чар, некоторые ученые подвергли ч. 1 ст. 1 УК серьезной критике, активно оперируя при этом термином «источник уголовного права» (что представляется, как будет показано далее, не совсем точным).

Прежде чем рассмотреть указанные акты, внесем некоторую терминологическую ясность. На наш взгляд, необходимо различать три понятия, или понятия трех источников: уголовного права, уголовно-правового регулирования и уголовного законодательства. Источник уголовного права – это нормативный акт, содержащий уголовно-правовые предписания. Источник уголовно-правового регулирования – это нормативный акт, регулирующий отношения, входящие в предмет уголовного права. Источник уголовного законодательства – это нормативный акт, входящий в уголовное законодательство. Очевидно, любой источник уголовного права является одновременно и источником уголовно-правового регулирования.

Теперь уточним указанные понятия. Во-первых, речь идет о так называемых формальных[267] источниках уголовного права, т. е. о формах внешнего выражения его норм и иных нормативных предписаний. Во-вторых, определим пространственные параметры анализируемых понятий. Они, если употребляются в контексте анализа ч. 1 ст. 1 УК, должны обозначать не любой источник, а источник российского (национального) уголовного права (законодательства, регулирования). Не случайно В. П. Коняхин оперирует терминами «источник российского уголовного права» и «источник уголовного права» как синонимами.[268] Это и понятно, ведь и он вопрос об источниках поднимает в связи с рассмотрением ч. 1 ст. 1 УК РФ. А в ней прямо говорится об уголовном законодательстве Российской Федерации. В-третьих, обозначим временные параметры источника уголовного права. Под рассматриваемыми источниками должны пониматься лишь действующие акты. Скажем, Соборное уложение 1649 г. также – источник уголовного права, но своего времени.

Если обобщить суждения ученых, отстаивающих тезис о множественности источников уголовного права,[269] то помимо УК к их числу предлагается относить следующие акты: а) Конституцию РФ; б) международные договоры; в) УК РСФСР 1960 г.; г) не отмененные нормативные акты СССР; д) нормативные акты РФ (в том числе кодексы и комплексные законы); е) законодательство военного времени; ж) акты об амнистии; з) постановления Конституционного Суда РФ; и) постановления Пленума Верховного Суда РФ; к) опубликованные решения судов общей юрисдикции; л) решения Европейского Суда по правам человека. Отметим, что к источникам уголовного права причисляют только те акты из приведенного перечня, которые содержат уголовно-правовые предписания (т. е. не все союзные нормативные акты и т. д.), по необходимости делая соответствующие оговорки. Скажем: принимаются во внимание лишь такие международные договоры, которые не требуют принятия внутригосударственных актов применения.[270] Или: источником уголовного права выступают такие союзные нормативные акты, которые не противоречат новому законодательству РФ.[271] С учетом сделанных выше ремарок оценим эти акты через призму ч. 1 ст. 1 УК.

А) Мы присоединяемся к мнению о том, что Конституция РФ не входит в число источников уголовного права. Довод в пользу этого прост: Конституция не содержит уголовно-правовых норм.[272] Проанализировав Конституцию, мы, казалось бы, нашли в ней предписания уголовно-правового характера. В частности, указание о том, что смертная казнь устанавливается только за особо тяжкие преступления против жизни (ч. 2 ст. 20), имеет, на первый взгляд, уголовно-правовую природу. Однако, как правильно отмечал А. А. Мишин, «конституционное (государственное) право, будучи основной отраслью системы права, определяет основы других ее отраслей – административного, финансового, уголовного, гражданского и т. д.».[273] Думается, что приведенное предписание регулирует вопрос именно конституционного, а не уголовно-правового уровня. Естественно, Конституция может быть непосредственно применена при разрешении уголовного дела, если, например, ей противоречит УК (подобные случаи известны практике). Однако применяться она будет как источник конституционного, а не уголовного права. Иными словами, Конституция является источником уголовно-правового регулирования в силу положения, которое она занимает в иерархии отечественной правовой системы. Соответственно, и к уголовному законодательству Конституция никакого отношения не имеет, будучи частью конституционного законодательства.

Б) Международные договоры – это источник не национального, а международного уголовного права. Из ч. 4 ст. 15 Конституции, на которую обычно ссылаются, отнюдь не следует вывод, что национальные и международные акты смешаны. Напротив, они различаются, поэтому и установлен приоритет вторых над первыми. Отсюда, как обоснованно отмечает З. А. Незнамова, «даже ратифицированные Российской Федерацией международные договоры и конвенции, содержащие нормы уголовно-правового характера, не могут быть составной частью российского уголовного законодательства…».[274] Таким образом, международные договоры являются источниками международного, а не российского уголовного права и законодательства. Корректировать российский УК они могут, не теряя при этом своего международного статуса.

В) Причисление к источникам УК РСФСР 1960 г. объясняется его ретроактивным действием в отношении преступлений, совершенных до вступления в силу УК 1996 г.[275] Однако УК 1960 г. официально отменен и применяется именно как отмененный акт. Ничего парадоксального в применении отмененного акта нет, ведь столь необычная, на первый взгляд, ситуация из соображений гуманизма и справедливости урегулирована и в ст. 54 Конституции РФ, и в ст. 9 и 10 УК. Прибавим также, что в соответствии со ст. 10 УК, Кодекс 1996 г. распространяется на лиц, совершивших преступления до вступления его в силу (т. е. до 1 января 1997 г.). Означает ли данный факт, что УК 1996 г. – источник уголовного законодательства 1960 г.? Очевидно, что нет. Таким образом, выступая источником уголовно-правового регулирования, УК РСФСР 1960 г. не является ни источником российского уголовного права, ни составляющей одноименного законодательства.

Г) Не отмененные нормативные акты СССР, содержащие уголовно-правовые предписания, действительно, следует признать источником действующего уголовного права и регулирования, но они не включены в российское уголовное законодательство. Это дефект системы законодательства, который следует исправить.

Д) Нормативные акты РФ (в том числе Кодексы и комплексные законы) совершенно обоснованно причисляются к источникам уголовного права. Примером таких актов являются УИК, УПК, КоАП. Уголовно-исполнительное право должно определять порядок исполнения наказаний, но не их содержание,[276] хотя на деле ряд предписаний УИК касается содержания наказаний (например, о сокращенных сроках отпусков для осужденных к лишению свободы). Значит, данные предписания – фрагмент уголовного права.[277] Источником уголовного права является и КоАП, поскольку в нем формулируются признаки некоторых преступлений (к примеру, в ст. 7.27 КоАП определяется минимальная стоимость имущества, хищение которого запрещено ст. 158–160 УК). Новый УПК также не стал исключением в этом плане (впрочем, как и ранее действовавший). Он предусмотрел, в частности, по существу, новое основание применения ст. 64 УК. Данные положения УПК носят уголовно-правовой характер, в связи с чем и этот закон необходимо, на наш взгляд, включать в число источников уголовного права.

Здесь же возникает вопрос и о бланкетности уголовного закона. Если признать, что источником уголовно-правовой нормы выступают нормативные акты других отраслей права, как утверждает ряд ученых,[278] то логически обоснованным будет и их причисление к источникам уголовного права. Думается, что это небесспорный взгляд. Он приводит к выводу о том, что круг уголовно наказуемых деяний не одинаков в разных регионах и организациях, а это уже противоречит Конституции РФ. В результате подобных рассуждений, подкрепленных ссылками на ч. 2 ст. 1 и ст. 8 УК, утверждается даже, что «наличие бланкетных норм в УК РФ и их применение незаконно».[279]

Этот парадоксальный вывод и лежащую в его основе посылку можно поставить под сомнение по следующему основанию. Базовым критерием разграничения отраслей права служит предмет регулирования. Этот критерий обусловливает «разделение труда» между нормами различных отраслей права. Поэтому открытость бланка как раз и означает, на наш взгляд, то, что законодатель не смеет вмешиваться в сферу неуголовно-правового регулирования. Так, ст. 143 УК отсылает к трудовому праву; ст. 169 УК – к гражданскому; ст. 198 и 199 УК – к налоговому; и т. д. Очевидно, бланк, сознательно оставленный пустым, обеспечивает стабильность уголовного закона и автоматически исключает ненужное дублирование. Но эти достоинства – лишь следствие процесса специализации в праве и производны от него.[280] Поэтому, к примеру, уголовно-правовая норма о нарушении правил охраны труда едина и одинакова для всех граждан. Она лишь содержит незаполненный бланк в части предмета регулирования трудового права. И вполне нормально то, что этот бланк может быть по-разному заполнен в различных регионах. Ведь общественная опасность преступлений, предусмотренных ст. 143 УК, заключается в причинении вреда здоровью или смерти человека. И для государства не должно иметь значения, правило какого уровня – федерального или регионального – нарушено. Поэтому бланкетный способ не превращает регулятивное законодательство в источник уголовного.

Е) Еще один возможный источник уголовного права – законодательство РФ военного времени. Такой вывод прямо следует из ч. 3 ст. 331 УК, что справедливо подмечено рядом криминалистов.[281] Но нужно подчеркнуть, что сегодня такого источника не существует.

Ж) Актам об амнистии присущи все признаки нормативного акта.[282] Однако нельзя не видеть и их специфики – разовости (временности) и направленности в прошлое, а не в будущее, – отличающей их от обычных правовых источников. В настоящее время акты об объявлении амнистии облекаются в форму постановлений Государственной Думы РФ, что вряд ли приемлемо ввиду значимости решаемых ими вопросов. Поэтому следует поддержать Т. В. Кленову в том, что «возникающие в связи с амнистией уголовно-правовые отношения должны регламентироваться, как и все уголовно-правовые отношения, в форме закона».[283] В Украине, заметим, акты амнистии имеют форму закона.[284] Итак, с рядом оговорок постановления об амнистии можно причислить к источникам уголовного права.

З) В. П. Коняхин к источникам уголовного права причисляет также постановления Конституционного Суда РФ, которые могут фактически отменять уголовно-правовые предписания.[285] С этим трудно спорить. Однако данные акты толкования, включаемые в круг мыслимых источников уголовного права, в уголовное законодательство входить не будут.

И) Постановления Пленума Верховного Суда РФ. По содержанию некоторые их положения действительно могут быть квалифицированы в качестве уголовно-правовых норм (порой, к сожалению, не основанных на уголовном законе). Однако по форме они кардинально отличаются от источников права. Дело даже не в том, что они принимаются не законодательным органом, а в том, что сегодня (в отличие от прежнего времени) они не имеют общеобязательной силы. Конечно, на них повсеместно ориентирована практика, но известно немало и таких случаев, когда эта же самая практика шла по иному пути, нежели рекомендовал Пленум. Поэтому к источникам уголовного права эти постановления причислять, на наш взгляд, нельзя.

К) Отнесение к источникам уголовного права судебного прецедента[286] вызывает возражение. Под судебным прецедентом понимаются опубликованные решения Верховного Суда РФ.[287] Судебные прецеденты ни по форме (поскольку не имеют общеобязательного и нормативного значения), ни по существу (поскольку не содержат нового правила поведения) не могут быть отнесены к источникам права. Они являются актом толкования уголовного законодательства и по этой причине играют важную (ориентирующую) роль в процессе применения уголовного закона.

Л) Решения Европейского Суда по правам человека, в силу международных обязательств России, должны соблюдаться Россией. Правда, на сегодняшний день подобных решений этого Суда, идущих «вразрез» с УК РФ, нет. Но дело не в этом: указанные решения есть источник не национального, а международного уголовного права.

Особо подчеркнем, что вряд ли правильно ставить вопрос так: какие акты в принципе могут выступать источниками уголовного права? Это вопрос факта, т. е. нужно оценивать конкретно взятый в определенный момент времени нормативный акт. К примеру, сегодня «кусочки» уголовного права оказались в уголовно-исполнительном законодательстве. Завтра законодатель может исправиться и, изъяв их из этого законодательства, поместить в УК. Тогда УИК потеряет статус источника уголовного права. Поэтому трудно, например, согласиться с мнением А. В. Денисовой о том, что кодексы криминального цикла не являются источниками уголовного права.[288] Наличие в этих актах отдельных уголовно-правовых предписаний – согласимся здесь с автором – недоработка законодателя, не сумевшего распределить правовые нормы в зависимости от предмета правового регулирования. Но коль скоро на сегодняшний день этот дефект объективно не устранен, и мы оперируем термином «источник уголовного права» применительно к сегодняшней, а не виртуальной, ситуации, то следует все же признать, что кодексы криминального цикла имеют статус источников уголовного права.