Читать онлайн Охота как образ жизни. Сборник рассказов бесплатно

Охота как образ жизни

Охота. Охота, – это не просто развлечение, как думают многие молодые, причислившие себя к когорте охотников.

Нет. Охота, – это, скорее, образ жизни. Да, это образ жизни. На каком-то отдельно взятом промежутке времени, когда человек, отрешается от всего суетного, земного, он попадает туда, в тот мир, параллельный мир, где все законы, вся физика действуют совсем иначе.

И вот, чтобы вернуться из того, параллельного мира, вернуться к нормальной, мирской суете, необходимо много знать.

Нужно изучить правила и способы охоты, нужно узнать, изучить места, где собираешься охотиться: леса, поля, горы, болота. Знать экипировку охотника, изучить оружие.

Завести напарника. Да, напарник, если хотите, друг, – на охоте, просто необходим. Даже если за всю вашу охотничью жизнь вы ни разу не попадёте в критическую ситуацию, хотя бы будет перед кем похвастать удачным выстрелом, трофеем. Особенно в молодости, – это не маловажно.

А если вы случайно провалились, хоть в болото, хоть на тонком льду, при переходе речки, тут уж точно, напарник совершенно необходим.

Конечно, речь не идёт о профессиональных охотниках. Там по технике безопасности вас не выпустят в тайгу одного. Хотя прекрасно понимают, что по тайге охотники парами не ходят. Но, на то они и профи, что могут твёрдо контролировать ситуацию. Могут помочь себе сами, когда случится беда. А самые опытные, не допустят никаких просчётов, не допустят беды.

Много лет мне пришлось жить и работать в разных регионах Сибири и Дальнего Востока. Работать именно со штатными, профессиональными охотниками. Очень серьёзные люди встречались, знающие своё дело до тонкостей, до мелочей.

Например, – бригада тигроловов: братья Кругловы, из Хабаровского края. Вспоминаю их только с теплом в душе. Это величайшие профессионалы, мастера своего дела, настоящие охотники.

Это, какими надо быть мастерами, чтобы где-то в тайге, в глухомани, гнаться день и ночь за семьёй тигров, преследовать их беспрестанно, потом, всё же отринуть, отогнать тигрицу от своих детёнышей, чтобы она не помешала поймать котят.

Какие уж там котята, когда каждый весом более сотни килограммов. Да при одном только неверном движении такой котёнок может расправиться с охотниками легко. Это им, охотникам, нельзя убивать, а ему-то можно.

Однажды, один из братьев, – Владимир, тащил на своей спине отловленного, связанного и притороченного к паняге кота. Тяжесть, как я уже упомянул, приличная. Да и сам Володя, – хоть поставь, хоть положи, – силушки не занимать. Они вытаскивали этого кота к дороге, где их поджидала машина.

Проходя по руслу замёрзшей реки, под таким грузом, Владимир провалился. Он улетел под лёд вместе с панягой, на которой рычал драгоценный груз.

Напарники, конечно, тут же выдернули его из воды, но спасать стали кота, прочищая и продувая ему ноздри, протирая намокшую шерсть. Только потом развели костёр и стали сушить охотника.

Очень дорого достаётся и ценится каждый отловленный тигр.

Или Степан Зырянов,– штатный охотник Восточной Сибири, соболятник. Для него не было даже малейшего секрета в своей профессии, который бы остался им не раскрыт. Он знал о жизни в тайге всё. И всё умел.

Много, очень много истинных лесовиков, правдашных охотников бродит по тайгам. И большое им спасибо, что науку ту, науку охоты, промысла, они не прячут. Сколько знал добрых охотников, – все таскали с собой молодого напарника, учили уму-разуму, таёжному ремеслу.

Да и в школах сельских, особенно таёжных, на внеклассных занятиях преподавался предмет, который так и назывался: охотничье дело.

Теперь этого нет. А стать охотником, хлебнуть этой романтики, хотят многие. Мало-мало охотминимум выучат, получат билет, и всё, беги, охоться.

А столько опасностей поджидает молодого романтика на тропе охоты, столько, что и не решишь сразу, с какой начать рассказ.

Вот, к примеру, спички. Очень важная часть экипировки охотника. Сейчас можно купить, без особых трудностей, самые навороченные зажигалки, непромокаемые спички, и прочее. Но, главное, чтобы они были у вас, в нужном месте и в нужное время. И не подвели.

Я всегда имел при себе коробок спичек, запаянный в целлофан. За много лет скитаний по тайге, горам, тундре, я ни разу не воспользовался этим коробком, но он был всегда в боевой готовности. Это не значит, что за сорок лет экстрима я не тонул, не проваливался, не попадал в другие сложные ситуации, где срочно нужен был костёр. Конечно, попадал, и тонул, и проваливался. Но получалось, что костёр разжигал другим коробком, который тоже был в укромном месте, тоже надёжно спрятан. И это правильно. Настоятельно рекомендую иметь при себе несколько источников огня. Это может избавить вас от многих неприятностей, а тяжести от лишнего коробка спичек, – чуть.

Расскажу один случай. Участок, где мы с напарником охотились, изобиловал мелкими, не замерзающими по всей зиме речушками. Они по всему руслу имеют донные родники, и даже в самые сильные морозы не перехватываются. Так, чуть закрайки распустят, и те слабые, – вес охотника не выдерживают.

Незамерзающие реки, протоки, очень неудобны при ходовой охоте. Когда ещё капканишь, по стационарному путику ходишь, – ещё терпеть можно. В этом случае заранее переправы готовишь, даже летом. И то, приходится останавливаться, снимать лыжи, переправляться, снова надевать лыжи. Это напрягает.

Ещё более напрягает, когда ты в свободном полёте, – охотишься с собаками. Соболя гонят, а он не смотрит, вода, не вода, – переплыл, причем, очень шустро и уверенно, и дальше. Собаки за ним. Следом охотник, – не кинешься в воду, не поплывешь. Переправу ищешь, хоть какую, хоть самую тоненькую жердушку, чтобы по ней перескочить, перелететь. А собаки там уже расстилаются, не велят мешкать, душу в клочья рвут.

Торопливо, с припрыжкой летит охотник по берегу, в поисках хоть жиденькой, хоть разовой переправы.

Так вот, однажды, проверяя капканы, в январе месяце, перебираясь по хорошо утоптанной переправе, излишне опёрся на слегу и она треснула.

Слега, – это жердушка такая, как посох, только побольше и длиннее. С ней, слегой, переходишь речку по бревну. Упираешься этой слегой в дно реки и, не очень легко, но перебираешься. Другой рукой придерживаешь лыжи, рюкзак-панягу, ружьё и посох.

Слега должна быть надёжная. Она должна служить только один сезон. А эта, – бес попутал, работала уже вторую зиму. Жердушка была крепкая, упругая, как показалось, – надёжная. Всю осень ходил с ней, да и половину зимы, – не подводила, – видимо ждала более подходящего момента. И дождалась.

Температура далеко ниже тридцати, поздний вечер, до зимовья около трёх километров, – лёгкий хруст и я лечу в ледяную воду вперёд спиной.

Ухнул, конечно, с головой. Правда, ни лыжи, ни ружьё не выпустил. Глубина, – по грудь. Пока выбрался, – конечно, промок.

Как же я был благодарен напарнику, за ту кучу валёжника и сучьев, которую он наворотил ещё три года назад, когда мы только делали эту переправу. Он расчищал место, и всё складывал в кучу на берегу. А ещё и внутрь запихал здоровенную берестину, скрученную как папирус.

Приседая у этой кучи, чтобы поджечь ту самую берёсту, я услышал, как хрустит на мне одежда, – моментально замёрзла. Спички, спрятанные в самый дальний, внутренний карман, – не промокли, заработали сразу.

Отогревшись у хорошего, большого костра, высушив штаны и куртку, выскоблил ножом лыжи и благополучно пришлёпал в тёплое зимовьё.

Напарник уже был обеспокоен.

История и неказистая, но внимания заслуживает. Можно сделать немало выводов.

* * *

Таёжная охота, – это совсем другое, не схожее с общепринятым понятием. Это даже и не охота, а, скорее, промысел. Да, ведь на промысле мало задумываешься о красоте процесса, и даже эстетическая составляющая, несколько притупляется.

Какие уж размышления о правильной охоте, о любовании природными прелестями, когда в кармане лежит наряд – задание, где чётко расписано, что ты должен добыть столько-то соболей, столько-то белок, норок, рябчиков и прочих. И хорошо бы побольше, а ещё лучше, – ещё побольше.

Это теперь, «государю-батюшке», не очень нужны огромные кучи золота, в виде дикой пушнины. А во времена «развитого социализма» каждая, самая малая шкурка была составляющей государственного плана.

Охотники промысловики были в чести и почёте. Пользовались серьёзными льготами.

Молодых охотников серьёзно обучали ремеслу. Потом отправляли на сезон, а то и на два, в паре с опытным охотником. Наставнику предприятие платило деньги за обучение. И только потом, через несколько лет, молодой охотник получал свой участок тайги, обустраивал его и охотился там всю жизнь. Так было.

Обустройство участка, – это отдельная история. Предприятие, где охотник работает, отправляет его в тайгу, на свой участок в летний период, для строительства зимовий, прокладку троп, устройство путиков. Подготовка к зимнему сезону. За всю выполненную работу предприятие ещё и деньги платит.

А вот где строить зимовья, как прокладывать капканные маршруты, в каких местах соорудить переправы, – это решает сам охотник, – для себя же делает.

Расскажу один случай, связанный со строительством зимовья. Вернее сказать, с умением правильно выбрать место под строительство.

Два молодых охотника получили в пользование участок. В то время участки таёжные закрепляли сроком на пять лет. Потом акт закрепления продляли, если не было грубых нарушений в пользовании.

Летом напарники, определив по карте примерное место строительства зимовья, отправились в тайгу.

Прибыли, осмотрелись, выбрали место, где густовато рос добрый ельник. С каждой лесины можно выкроить три, а то и четыре бревна. И река рядом, – хоть на лодке подъезжай, хоть зимой по воду иди. Всё хорошо. А ещё мох завидный устилал все окрестности. Сорвёшь его охапку, уткнёшься лицом, и отрываться не хочется, прямо обволакивает.

Клади этого мха между брёвнами поболе, – ох тепло будет зимой.

Правда, место, будто бы низковато, – берег-то наволочный. Противоположный берег реки высокий, даже чуть скалистый, а этот пологий. Зато стройматериал весь рядом, – удобно очень.

Построили.

Осенью, как положено, заехали на лодке, привезли всё необходимое для зимовки, обжились в новом зимовье. Охотились да радовались, что ладная жилуха получилась, тёплая. Правда, место темноватое, – урёмное, солнышко из-за ельника лишь к вечеру выбирается.

А беда прикатила лишь тогда, когда морозы крепкие начались.

Река начала вставать, захлёбываться своей же шугой, забивать, запечатывать этой шугой русло.

И вот, однажды ночью, русло реки совсем переморозило. Такое бывает в горных реках. Сперва дно покрывается рыхлым матовым льдом, потом закрайки срастаются с донным льдом. Напор воды тогда усиливается, шум стоит на всю округу. Кто знает, тот обеспокоится, – заранее уберётся от взбесившейся реки.

И соболь в это время уходит из поймы, и белка, а уж копытные, – те в первую очередь идут на возвышенности.

Река шумела, напирала, бушевала там, подо льдом, но мороз оказался сильнее. Он каждый год оказывался сильнее. И вода, преодолев ледовые барьеры, отыскав трещины и разломы, вымахнула наружу, расплылась по своему же льду, широко разлилась, потекла вспять, торопливо заливая пологий, наволочный берег.

Охотники проснулись оттого, что со свистом зашипела печка, моментально наполняя зимовьё густым, влажным паром. Вода прибывала быстро. Стало очень холодно. Печка скрылась и перестала шипеть, вода подступала к уровню нар.

Кое-как одевшись, охотники выбрались и обнаружили, что идти некуда, – кругом вода.

Забрались на зимовьё, вытащили трубу. Разрубили её вдоль и устроили на одном углу зимовья подобие кострища. Разбирали крышу, потолок, и очень экономно жгли костерок, у которого грелись остаток ночи и весь следующий день.

Только к вечеру того дня уровень воды начал резко снижаться, – видимо где-то промыло. Остатки воды быстро превращались в лёд.

Из зимовья, через порог, вода не ушла. Так и замёрзла вровень с печкой.

Охотники, нагрузив рюкзаки, утащились в другое зимовьё. Выходить из поймы тоже было не просто. Вода, хоть и ушла, но лёд, в основном, держался панцирем между деревьями, кустами. Вес человека этот панцирь не выдерживал, так как имел толщину до пяти сантиметров. Продвигаться было очень не просто. Каждым шагом приходилось обрушивать нависший лёд.

Кроме всего прочего, парни получили серьёзную психологическую травму. Ведь это даже представить сложно, как они сидели на крыше зимовья, ночью, в полной темноте, а кругом с неимоверным шумом лились потоки зимней воды. И никто не знал, до какой отметки поднимется уровень.

Так что, в пойменном лесу зимовьё лучше не ставить, особенно, если река горная.

***

Охота, – сколько манящих, мучительных желаний вызывает это слово, как оно тревожит, как сладко дурманит.

Помню, ещё ребёнком был, – хотя, по тем временам уж и не сильно ребёнком, – десять лет исполнилось, – отец на охоту брал. Боже мой, какое это было счастье! Выдавал мне одностволку, 32го калибра, с надтреснутым прикладом, перемотанным медной проволокой, и два патрона.

Ах, как было жалко, что уходили мы из деревни по темноте, – друзья не видели, вот жалость!

А на болоте, – да разве может хоть что-то сравниться в эстетическом воспитании подростка, как время, проведённое на природе, рядом с Отцом, рядом с Наставником. Кто это испытал, тот наверняка понимает, какая это ценность, какой это заряд на всю жизнь. Как бережно и заботливо относятся потом эти люди к старшему поколению. Да и не только к старшему, любовь к природе рождает всеобщее человеколюбие. Рождает трепетное отношение к себе подобным.

Отец по профессии был педагогом, – воспитателем в школе-интернате. Почти на все выходные он выводил своих воспитанников в лес, на озёра. Они там жгли костры, беседовали на самые различные темы. Иногда делали вылазки на охоту.

Сколько же писем получал отец от выпускников! Какие теплые слова они ему высказывали в тех письмах. Какими хорошими, настоящими людьми они стали.

Я, получив полновесную отцовскую прививку, сделал охоту своей профессией. Уже более сорока лет занимаюсь охотоведением и ни разу не пожалел о своём выборе.

Учился на охотоведа в Иркутске. Прекрасные преподаватели, руководители, истинные знатоки своего дела. Посчастливилось захватить то время, когда лекции по охране природы нам читал сам профессор Скалон Василий Николаевич. Именно он, с соратниками, стоял у истоков охотоведения, как науки. А мне вдвойне свезло: он был моим руководителем дипломного проекта. Легенда!

А как мы, студенты, горели этими практиками, как мы стремились попасть в самые экзотические места нашей огромной, просто необъятной, и такой разнообразной, Великой Страны. Ехали и в южные республики, и в Якутию. Очень популярны были Саяны, особенно Тофалария. Прекрасные горы, восхитительные реки, удивительное разнообразие животного мира. Хорошие, доброжелательные люди, – тофалары.

Добраться в Тофаларию, в то время, тридцать семь лет назад, можно было только с помощью малой авиации. Правда, самолёт, АН-2, ходил регулярно. Помешать могло лишь отсутствие лётной погоды.

Как же они, бедные, сейчас там живут?

Побывав в этих горах однажды, непременно захочешь окунуться туда ещё. Очень красивые, насыщенные удивительной жизненной энергетикой, места. Незабываемая рыбалка, ягоды, кедровые орехи, а какая великолепная охота.

А по ночам во всех распадках ревут изюбри, – начинается гон. И, хоть как устанешь за день, ночные трубные звуки отгоняют сон, будоражат сознание.

Были интересные экспедиции на Сахалин, где пришлось почти всей группой работать на рыбокомбинате. Хотя ехали туда с надеждой, что будем зачислены в штат рыболовецкого сейнера.

Только нескольким счастливчикам удалось попасть на остров Медный, и участвовать там, в промысле морского котика.

Очень интересной была экспедиция студентов на полуостров Таймыр. В то время там, недалеко от города Норильска, открывалось государственное промыслово-охотничье хозяйство, – госпромхоз. И вот, мы, получив статус студенческого строительного отряда, прибыли в посёлок Валёк, прибыли полные энтузиазма и неуёмной энергии. Как было здорово осознавать, что и частичка нас, вложена в устройство жизни на самом краю, на самой окраине нашей Великой и необъятной Родины.

И, пожалуйста, не думайте, что это всё нам доставалось так легко и просто, как тут повествуется. В любой отряд или группу, попасть было очень проблематично. Почти всегда на такую практику приходилось уезжать гораздо раньше, чем начиналась сессия. А это значит, что все экзамены, зачёты, и прочее, нужно было сдавать досрочно. А это ведь было время развитого социализма, – за деньги экзамен не сдашь, не то, что теперь.

Приняли нас там, в новом госпромхозе, хорошо, как своих. Да мы и были своими, помогали, как могли. Вскоре получили лодки, моторы, продовольствие, загрузили всё это на баржу, документы получили, и отбыли почти в самое устье реки Пясина, на промысел северного оленя.

Там, в тундре, строили из привезённых материалов склады для мяса, себе строили землянки, вгрызаясь в мерзлоту, ставили палатки для столовой и просто первой необходимости. Начинали охоту.

Охота там, на Таймыре, на оленя, вообще-то больше напоминает просто заготовку мяса. Да, почему напоминает, так оно и есть на самом деле. Суть самой охоты заключается в том, что группа оленей переплывает реку, в это время их закруживают на лодке и стреляют тех, которые подходят по возрастной сетке.

Отстрелянных оленей связывают десятками и отпускают по течению, где их вылавливают и обрабатывают.

Романтики мало, но работа нужная и тяжёлая. Почти за месяц работы мы добыли и разделали более трёхсот голов дикого северного оленя.

В свободное от основной работы время, некоторые студенты занимались рыбалкой. По реке, к тому времени, пошла шуга, и хариус забивался в заливы, под тонкий лёд. Мы выползали на животе на этот лёд, продалбливали его ножом, и ловили отменных хариусов.

Когда закончились продукты, а из-за плохой погоды вертолёт не мог работать, некоторое время жили только на мясе, да рыбе. С голода, конечно, не пропадали, но о горбушечке хлеба вспоминали часто. И совсем стало невмочь, когда закончилась отрава, – папиросы.

Но, закончилось всё хорошо, все живые и здоровые вернулись в родной Иркутск, за парты, продолжили обучение. И уже намечали новые маршруты, новые горизонты, новые, трудные, но интересные места.

Одна из следующих экспедиций состоялась в Ханты-Мансийский национальный округ. В то время там, в самом разгаре шло освоение газовых и нефтяных месторождений. И мы ездили туда с целью хоть как-то отразить для общества проблему охраны природы в округе, и собрать необходимый материал для дипломных работ.

Очень понравились хантыйские лыжи. Они особой конструкции. Дело в том, что место, где стоит нога, особым образом возвышено, приподнято над остальной площадью лыжи. Это позволяет снегу, попавшему на верхнюю поверхность лыжи, просто скатываться при ходьбе, не попадая под подошву охотника и не образуя натоптышей. Нужная и удобная деталь. И ещё, – кольцо для обуви делается жёсткое, что придаёт заметное удобство при ходьбе, особенно при резких поворотах. Очень удобные лыжи, проверенные веками.

На ногах специальная обувь для ходьбы на лыжах, – «нярки». Всё продумано, просто и очень удобно. И нет в этом ничего необычного, всё это просто образ жизни.

Да и не может быть иначе: если ты собрался в страну с названием «ОХОТА», постарайся изучить эту страну, понять её, принять. Только тогда ты, человек, сможешь стать следопытом, сможешь понять саму цель и суть охоты. Ты сможешь стать не убийцей, а добытчиком, станешь Охотником, и будешь гордиться этим званием всю жизнь. Будешь с трепетом передавать свои знания и умения детям и внукам.

Сука с грустными глазами

Ветка ощенилась вовремя.

Года три назад, не знала ещё тогда, забрюхатела к осени. На охоту пора, а она вот. Расходился тогда хозяин не на шутку: поддал кирзачём. С тех пор два соска не работают, – отсохли напрочь.

Как вылечилась с того года, – щенится летом. Осенью с полным удовольствием в лес, на соболёвку.

Егор сидел на крылечке, под козырьком, – от солнышка. Курил.

– Слышь, Егор? – Это Валька, жена его законная. Уже два года, как законная, да до того четыре жили. Просто жили, без регистрации. А тут что-то нашло на неё, или подучил кто, пристала, как с ножом к горлу: пойдём, запишемся. Согласился.

– Слышь, Егор, Ветка-то, уже три дня кормит. Чё думаешь-то?

Валька подоткнула подол под трусы, высоко отклячила задницу и возила половой тряпкой по половицам.

– Не моё, конечно, дело, но ораву держать не буду.

– Точно, глянуть надо.

Он неспешно затушил окурок в консервной банке, приспособленной под пепельницу, поднялся, ещё раз глянул на Валькины голяги и направился к собачьей будке.

Ветка, заметив приближение хозяина, вся преобразилась: прижала уши, отвалилась на спину и распахнула своё богатство, широко откинув заднюю ногу. Протянутую руку она лизала подобострастно, не смея шевельнуть всем остальным телом.

Кутята, – мордастые, тугобрюхие, как на подбор, уродившиеся цветом в мать, беззаботно посапывали возле тёплого, розового живота матери. Пахло псиной и парным молоком. На одном соске повисла капля желтовато-белёсой тягучей жидкости. Егор поймал её на палец, понюхал и растёр другим пальцем.

– Добро тебя кормим. Вишь, какое молоко густое, гольные сливки.

Собака, сконфузившись, совсем приникла к тощей подстилке, медленно отвела глаза.

Егор пальцем погладил одного из щенков, другого легонько приподнял за заднюю ножку:

– Кобель. Вон, брылья-то распустил. Нажрался.

Щенков было шесть. Не много. Такая сука может выкормить всех, несмотря на то, что два соска не работают, – сухие.

Руки у Егора, что грабли. В одну ладонь уместилось три щенка, и в другую.

Он снова сел на крылечко, только что протёртое влажной тряпкой, у ног выпустил выводок. Ветка встала, натянула цепочку, следила за действиями хозяина. На другом конце двора, погромыхав цепью, вылез наружу Палкан. Тоже уставился на кутят.

– Вальша, слышь? Дай-ка табуретку.

– Чё это?

– Мужики говорят, если кутят на табурет посадить, то самый умный не упадёт. Вот его и надо оставлять.

Егор разместил щенков на сидении и стал наблюдать. Жена подбоченилась и тоже чего-то ждала. Маленькие слепыши тыкались друг в друга влажными носиками, чуть попискивали, кружились на ограниченном пространстве, но никто не падал. Вот они успокоились, будто даже обнялись, переплелись, и затихли.

– Ну, ты придумал. Вон, в бочку их, – который выплывет, того и оставлять.

Под стоком стояла бочка с дождевой водой, до краёв наполненная ночным гостем.

Это лето вообще удалось, – чуть не месяц стоит жара, а ночи частенько одаривают сельчан дождиками. В огородах всё так и прёт.

– Вот, жестокая ты, Валентина. Я даже удивляюсь на тебя.

– Ой! Я жестокая, гляньте на него.

– А как же, ты работник детского сада, где, можно сказать, тебе доверено воспитание нашего будущего. Воспитание поколений. А ты? Вспомни, как на днях, ты ухватила бедную куру и к чурке. Не каждый мужик так топором владеет: вжик, и нет головы. Бросила обезглавленную птицу, та ещё прыгала, пыталась взлететь, весь двор кровью залила, пока успокоилась. Жестокая.

– Если я за этим сопливым поколением полы мою, да горшки споласкиваю, так что, и курице башку не имею права оторвать? Она же, стерва, парить удумала. Яйца нести надо, а она парить. Я её тоже в бочке купала, потом полдня под тазиком сидела, – в тюрьме. А на завтра опять заквохтала. Вот и получила.

Повернулась, и ушла домой, даже дверью хлопнула. Обиделась.Егор ещё долго сидел, тихонько поглаживал щенят. Что-то бормотал себе под нос:

– Голиков просил щенка от Ветки, и Лукса, уж не первый год ходит. А что с них за щенка возьмёшь? Так, по мелочам. А собака вырастет, – работать, как мать, станет. Нет. Природу надо беречь. Им только волю дай, – всё готовы переловить, тайга пустой останется. Сволочи!

Собаки, Ветка и Палкан, так и стояли с натянутыми цепками, напряжённо наблюдали за хозяином. Ветка чуть шевельнула опущенным хвостом, виновато улыбнулась, когда Егор поднялся и прошёл под сарай. Вернулся он с мешком.

– Нет. Ветка, она одна, на всю деревню. Щенка им, ещё чего.

Аккуратно сложил щенят в мешок, туда же хотел сунуть осколяпок кирпича, но тот был таким ровным, почти новым. Положил осколяпок обратно, под крыльцо. Завязал мешок шнурком, который вынул из кармана.

Закинул пискнувший мешок на плечо, вразвалочку зашагал по огороду, к заднему пряслу. Ветка рванула цепь, взвыла коротко. Палкан утробно заворчал, нервно заходил по вытоптанному кругу.

Сразу за огородом, в десяти шагах, шелестит по камешнику хрустальной чистоты ручей. Это он сейчас, летом, ручей, а весной о-го-го! До самого прясла добирается, превращается в речку. Если бы не те весенние разливы, Егор бы давно уж пригородил пустующий клочок земли. А так, – пустая работа.

Подошёл к воде, – ласково глянул кругом. Заметил недалеко, зацепившийся за куст ракиты клочок целлофана.

– Ну, сволочи! Ну, как тут спокойно жизнь прожить, – не берегут природу! Чисто вандалы!

Смачно хрюкнув носом, Егор харкнул почти на середину ручья, зашёл на мелководье. Под противоположным берегом, под нависшим таловым кустом ещё с весны, тем, сильным течением, была вымыта ямка. Течение там будто тормозилось, закручивалось в обратную сторону, кружило.

– Как же это было в том году? Вроде, вытряхивал. Или с мешком? Так мешков не напасешься.

Неловко размахнувшись, Егор бросил в сторону углубления мешок, который, не долетев до места, плюхнулся на отмель и запищал на разные голоса.

– Ну, суки, разорались…

Он торопливо шагнул дальше и, отпихнув сапогом, злополучный груз ближе к яме, наступил на него. В сапог затекла вода и Егор, почувствовав обжигающий холодок, отдёрнул ногу. Мешок всплыл и, издавая жалобные писки, стал кружить под кустом, увлекаемый течением.

Сквозь намокшую мешковину было отчётливо видно, как щенки барахтаются, лезут друг на друга, царапают материю своими едва проклюнувшимися коготками. Жалобный писк прерывался чиханьями, фырканьем.

Выбравшись на берег, Егор опасливо глянул по сторонам, – не видит ли кто, выдернул из прясла жердь, снова шагнул в ручей.

Писк прекратился. Из омута, по течению, потекли струйки мелких пузырьков. Их становилось всё меньше, меньше…

Отчаянно выла Ветка, да Палкан басисто бухал на всю округу, будто медведя прижал к выворотню. Звенели цепи.

Ещё придержал. Чуть убрал жердь, чтобы убедиться, что больше не всплывают. Всё было спокойно, если не считать воя во дворе. Стал жердью вылавливать мешок, – жалко бросать. Не получалось. Или зацепился там за корягу, или отнесло уже, – пропала вещь.

Приладив жердь на место, присел на травку, закурил. Вальша охаживала кобеля, проскальзывали и крепкие выражения.

– Вот, не культурная. А с детьми работает.

Дым приятно щекотал в носу. Хрустальной чистоты влага шуршала у ног. Ласковый летний жар разморил душу.

– Хорошо.… Жить хорошо….

Погоня

Территория промхоза охватывает поймы двух независимых друг от друга рек. Огромных и красивых. Красивых, каждой по-своему. Одна, – Киренга, питается с гор и несет чистые и прозрачные воды, она будто даже строга и значима как классная дама в день экзамена.

А Ханда пополняется болотами, воды ее желтые, настоянные на кореньях множества различных растений. Двигаются эти воды медленно, вальяжно, кажется, что они и вовсе могут остановиться, но статус реки обязывает, и посему движение все же есть, умудренное, важное, вечное…

Болотная река Ханда безобразно извилиста и, если смотреть сверху, с вертолета, то просто диву даешься: как же она сама не путается в своем русле, вся пойма изрисована завитушками, загогулинами и прочими узорами.

Совсем не сравнить со строгой, в большинстве своем прямолинейной и торопливой Киренгой.

Но природа распорядилась так, что они, в конце концов, встретились. Даже будто бы шарахнулись друг от друга, наделав в месте слияния массу проток и островов, но, убедившись, что противиться бесполезно, что надо как-то мириться, осторожно соединили воды и покатили их в одном русле, но, прижавшись к разным берегам, боясь встретиться взглядами, и нервно вздрагивая оттого, что приходится соприкасаться в середине русла. Но и там граница прослеживалась еще долго, еще несколько километров можно было четко отличить воды Ханды от прозрачных потоков Киренги.

Но вот за очередным поворотом весело расплескались на шиверном перекате и не заметили даже, как влились одна в другую, а, перепутавшись, здесь же уравнялись, породнились и дальше уже устремились, удвоив все свои лучшие качества. А воды уже несли столько, что и буксирные баржи поднимали без особого труда.

Весной же, по большой воде, до районного центра заходили и более значимые речные суда, – завозили все необходимое для обеспечения жизни северного района. Даже солярку и бензин завозили водой.

Правда разговор шел о каком-то мифическом строительстве железной дороги, что будто бы она свяжет Байкал с неведомым и далеким Амуром, но в это мужики не верили. Отмалчивались больше, и не верили, – не забылись еще рассказы отцов о начале строительства сталинского БАМа. Народу в те годы полегло на стройке множество. Правда и народ-то был с гнильцой будто бы, – враги одни, да больно уж много. Так и не построили дорогу, зря сгинули. Лучше бы лес рубили, вон его сколько кругом.

И действительно, лес стоял по берегам рек могучий. По Ханде, так всё боры сосновые, красивейшие боры, с беломошниками, а кедрачи какие, это в средней части реки, да и в низовьях, – ох и кедрачи! Коней в промхозе не хватало, чтобы орехи вывозить.

Нескончаемым потоком шли обозы, груженные таежным деликатесом в сторону города.

По Киренге же, тайги в основном темные, часто еловые куреня, пихтач буйно расплёскивался по распадкам. А по хребтам листвяги, дурнинушкой тянулись к облакам.

А солнце в горах какое! – Боже мой! – кажется совсем рядом. Правда это только летом, – изжариться можно, ох и печёт, зимой, конечно, тепла поменьше, но радость от встречи с солнцем не умаляется.

Райцентр, где и располагалась центральная усадьба промхоза, удалён от города аж на полмесяца конной дороги, или на три часа самолетной болтанки, с двумя промежуточными посадками в не менее глухих таежных поселках. Просторы огромные, расстояния меряются не иначе как переходами, конными, либо пешими.

Великие таежные пространства родят непомерные богатства: ягоды, грибы, орехи, рыба, мясо, птица всевозможная, а уж о пушнине и толковать не стоит, дюже богатые места. Вот осваивать эти места силенок пока не хватает, не шибко много находится охотников в лютые холода, за тридевять земель от жилухи, всю зиму тайгу ломать.

Вернее сказать, желающие-то есть, только за такую цену они не хотят и не будут сдавать промхозу соболей. Тем более что если потихоньку в город вывезти этих лохматинок, то за них можно вполне нормальные деньги поиметь, настоящие, – в три, а то и в пять раз большие, чем промхоз дает.

Тут как-то журнал попал к охотникам, в нем рассказывалось об аукционе, где сибирских собольков забугорным толстосумам, буржуинам проклятым продавали. Так вот, вычитали там мужики, что один, особо красивый соболь, был продан за такие больше деньги, что на них можно было купить целый железнодорожный состав зерна. Это больше чем полсотни вагонов получается.

Мужики глазами друг на друга похлопали и молча разошлись. Не обсуждали. Каждый и без того знал, что издеваются над ними откровенно, не стесняясь.

* * *

Карта промхозовская, что висела в кабинете у охотоведа, вся изрисована цветными карандашами. А в центре каждого узора стоит номер и фамилия. Это охотничьи участки. На некоторых фамилии видимо часто менялись, – чуть не до дырочек протерта карта, может участок дерьмовый и не держатся там люди, а может наоборот, – охотовед что-то мудрит.

Однако были и совсем чистые территории на карте, так вершина реки Ханда жирно обведена красным и каким-то нервным почерком в середине написано: "Эвенки".

Нервным, это видимо по той причине, что охотовед там не распоряжается. Там свои законы, эта территория закреплена за эвенкийской общиной, правда, формально они тоже входят в состав промхоза, но своими делами ведают сами.

А вот в вершине другой реки, вообще чистые места на карте. Там не было ни номерков, ни фамилий. Это неосвоенные территории промхоза. Добираться туда очень трудно, – реки горные, дурные, так, что не завезешься, а на себе – по скалам прыгать, тоже много не унесешь.

Вот теперь вертолет стали выделять для промхоза, правда всего пока что на несколько часов, но уже надежда появляется. Можно будет и вершины горных рек осваивать, зимовья там строить, охотиться.

Пока же только геологи имеют возможность залетать туда по своим целям. Но с их слов места там вполне подходящие для охоты, – пологие сопки, верховые болота, из которых и вытекают первые, едва живые ручейки, превращающиеся через сотню километров в непреодолимую реку-стихию с неукротимым норовом.

Ходили, конечно, слухи между охотниками, о невиданных богатствах тех дальних участков, да байки это все, наверное. Разговоры эти велись обычно в полголоса и где-то в уединении, а в большинстве так за стопариком водки. Говорили даже, что будто бы кто-то там уже и охотился, но об этом вообще шепотом говорили и обрывали разговор на полуслове, – не дай Бог до "Кузнечика" дойдет.

"Кузнечиком" охотники нарекли районного охотоведа, – карающий орган. Был он строптив до одури и одержим идеей борьбы с браконьерством до самопожертвования.

Вид же имел близкий к луговым стрекотунам кузнечикам: всегда носил что-то зеленое, либо бушлат, или рубашку, или просто носки, но обязательно ярко-зеленого цвета. И фигуру имел своеобразную, – раздвинутые в стороны острые коленки, обтянутые коротковатыми форменными брюками, отведенные назад локти и хитрое выражение лица, с вытянутым вперед носом, – ну чисто кузнечик. А в довершение всего, он и фамилию имел Кузнецов.

Так вот, сей слуга природы очень ревностно относился к охотничьим угодьям и готов был совершить немыслимый поступок, но браконьера наказать. В общем, на своем месте был человек.

Из-за такого служебного рвения "Кузнечик" постоянно имел натянутые отношения с промхозом, состоял с этой организацией в постоянных конфликтах. Не мог он без скорби смотреть на туши оленей, развешанные в промхозовском складе, только что шапку не снимал, а физиономия вытягивалась ну чисто как на похоронах. Да и на горы пушнины на приемном участке взглядывал без радости. Кособочился, локти сильнее заводил за спину, пыхтел усердно и раздувал губы.

Охотоведом он стал не так давно, где-то два года, но уже изрядно набил оскомину местным браконьеришкам и особенно залетным гастролерам, которых не любил более жестоко.

Однажды удалось ему изловить заезжих охотничков, они из тайги выскочили, что по договору положено – сдали, а что там положено-то, по два соболька, и в порт, на самолетик. Кузнечик пару милиционеров с собой и айда охотничков перед посадкой трясти. Выковырял еще полсотни собольков. После этого случая о нем даже в областной газете написали. Загордился.

Или еще случай, – с охоты вывозили на вертолете начальника рыбинспекции. Участок у него был богатый и все догадывались, что начальник со своим помощником, берет соболей гораздо больше, чем разрешено договором. Но одно догадываться, а другое знать точно. Но кто же решится рыбинспекцию проверять, а Кузнечик осмелился, – слух пошел.

Так вот, пилоту вертолета по рации сообщили, что в порту охотников встречает Кузнечик. В панику ударились охотники, не выдержали нервы, мешок с пушниной на подлете выбросили, да видно запоздали чуток, – охотовед увидел, как рюкзак из подлетающего к порту вертолета вывалился и на лед ближней протоки в снег бахнулся. Вперед хозяев успел к мешку и все, как положено, оприходовал.

Кто же его после этого любить будет.

Видимо по этой причине у него друзей совершенно не было. Так, кое-какие приятели, да и те в основном из органов.

С начальником милиции сдружился как-то. Да не сдружился, просто вместе на рыбалку ездили, по ягоды.

Начальник тот дюже бал тучен, скорее даже безобразно толст. Из-за его огромной толщины, а соответственно и дурного веса, даже родной сын не брал его в лодку, а Кузнечик вот, брал. Ездили на рыбалку вместе, сетки поставят и сидят у костра. Возле лодки на шест фуражку милицейскую повесят, – никто близко не подъезжает. Один раз Кузнечик чуть не уморил начальника милиции.

Сидели у костра, выпивали, отдыхали, вздумалось начальнику по малой нужде в сторонку отойти. Ну, что так отходить-то, отвернулся по ветру и … делай свое дело. Так нет, потащился куда-то в кусты, запнулся за поваленное дерево, брюхо перетянуло, и он завалился за ту колоду. А там видно течением в большую воду канавку вымыло, вот он в эту канавку и вписался задницей, а брюхом под бревно заклинился. И руками машет, и ногами шабарчит по гальке береговой, а вылезти не может.

Мучился, мучился, из сил стал, выбиваться, давай напарника кричать. А тот уже задремал у костра, посапывает себе после водочки-то. Даже будто и сон успел посмотреть.

Проснулся когда продрог от речной сырости, – костер прогорел. Соскочил, головешки сдвинул, сухих сучков накинул на угли. Когда огонь занялся, глянул, а "Пузана-то" нет.

– Куда он делся? Федорыч! Федоры-ы-ы-ч!

Вроде застонал кто-то недалече. Выхватил головню, да айда по кустам шукать, сам переполошился не на шутку. Нашел. Тот уж ослабел совсем, только чуть слышно всхлипывал.

Очень страдал начальник от тучности своей, ненавидел свою брюшину, а осилить ее не мог, – перебарывала она его как физически, так и морально.

А промхоз Кузнечик затравил начисто. Все у него какие-то проверки, то плановые, то внеплановые, то внезапные, то согласно поступившему сигналу. У охотоведа промхозовского руки начинали трястись, когда это "насекомое" в контору заходило, даже не в контору, на крыльцо только, хотя и никакого греха за собой не чувствовал.

А и чувствовать не надо было, – есть грех, или нет его, а Кузнечик найдет, это уж будьте спокойны.

То лимит не выдержали, – протокол, то сроки чуть сдвинули, – протокол, то лицензии бесконтрольно выдали, – протокол, квитанцию неправильно заполнили, договор не там подписали, и пошло и поехало. Ну, просто шило в заднице, а не Кузнечик. Попортил он крови промхозовскому начальству.

* * *

На дворе стоял декабрь.

Рабочий день Кузнечик начинал всегда с Райкома партии. Придет, в приемной разденется, папочку под оттопыренный локоток, и по коридору туда сюда, туда сюда. Потом к секретарше подсядет, почирикает о чем-то, и она ему шепоточком посвистит, глазками постреляет. Прыснут смешком даже, но быстро спохватятся, рожи вытянут, серьезность райкомовскую напялят, и:

– До свиданья, Лариса Пална…

– Всего доброго, Вик… Ник…

Дальше идет в милицию, благо рядом, сразу за углом. Заходит в дежурку по-хозяйски, рядом с телефоном садится и дежурному:

– Давай, давай, чаек сгоноши.

Тот засуетится и через короткое время чай, а скорее чифирок уже дымится у охотоведа в руках.

Попив чаю и поболтав с дежурным, он продолжает свой обход и движется в промхоз. Там он может молча поболтаться по двору, даже не зайдя в контору удалиться, а может и зайти, допытаться вынюхать какой-то криминал.

Но в этот день завершить обход не довелось.

Начальник в дальнем конце коридора распахнул дверь и зычно гаркнул:

– Кузнецов пришел, нет?

– Так точно, товарищ майор, чай пьют, – это дежурный, аж честь пытается отдать невидимому начальнику, и находится в полном замешательстве, – вставать надо, или можно сидя.

– Пусть-ка зайдет.

– Просят вас, – начальник.

Кузнечик, торопливо, еще пару раз швыркает чай и передает стакан дежурному:

– Пользуйся моей добротой.

В кабинете начальника хоть топор вешай – до того плотный дым. За столом два опера пишут рапорт. Начальник, весь на нервах, вышагивает вдоль окна, в толстых пальцах "беломорина".

– Вот, у тебя одни зверушки в голове, конечно, ты дольше проживешь, нервы-то крепкие. А тут люди, вот видишь, живые люди. Как тут не нервничать, нажрутся суки, нахлебаются браги, пообморозятся. а ты тут отчитывайся, пекись об их здоровье, – сволочи.

Начальник поздоровался с охотоведом за руку и лихо, подмигнув ему, что говорило о моментально сменившемся настроении, сообщил:

– Работа тебе есть, сигнал поступил.

Он взял со стола неровный листок из ученической тетради и сунул его Кузнечику.

В послании, детским почерком, сообщалось, что "за перевалом, в вершине Окунайки, производится незаконная охота, а охотовед Кузнецов попустительствует указанному факту, чем существенно подрывает устои нашего социалистического общества и не борется за строительство светлого будущего – коммунизма".

– Ну, что скажешь, подрыватель?

Кузнечик еще растерянно улыбался, но губы уже сами собой стали надуваться, а локти полезли за спину, – верный признак его крайнего возбуждения.

Он подскочил к телефону, схватил трубку и с остервенением стал крутить диск, но тут же бросил ее на рычаги и, повернувшись к начальнику, выдохнул:

– Федорыч, дай мне двух человек, вертолет вызову, слетаем туда, если действительно, – поубиваю нахрен.

– Ты сначала поймай, убивальщик, и не горячись, от этого толку не будет. От горячности только прыщи на носу садятся и все, хо-хо-хо!

– Ладно, дашь или нет людей?!

– Договаривайся с вертолетом, а люди что, вот они сидят, крысы бумажные, забирай, хоть промнутся, вонь из штанов повытрясут. Хо-хо-хо!

Кузнечик вприпрыжку кинулся на свое рабочее место. Кабинет его находился в одном здании с прокуратурой, только чуть со двора, но это его нисколько не задевало, а уж как возвышало, что он "рядом" с прокурором сидит.

Припрыгав в кабинет, он тут же позвонил в промхоз – охотоведу.

– Зайди, пожалуйста, срочное дело есть, – едва сдерживал себя, чтобы не повысить голос, а трубка в руке отпотела и стала липкой.

Промхозовский охотовед знал по опыту, что вызов к районному ничего хорошего не сулит и шел туда неохотно, с каждым шагом теряя настроение. Да и действительно, что уж там может быть хорошего, – надзорный орган, хоть и "насекомое".

– Вы что за своей территорией не смотрите?! – встретил его слюнными брызгами Кузнечик, – почему я должен знать, где у вас кто браконьерит, а вам и дела нет? А может вы в сговоре с этими браконьерами? Может, это вы их туда забросили, в надежде на то, что я не дознаюсь?

Промхозовский охотовед молча, не поздоровавшись, прошел к столу, уселся, вытащил папиросы и закурил. Это как-то успокоительно подействовало на Кузнечика, а может он просто вспомнил слова начальника милиции о прыщах, потому что мимоходом потрогал и даже погладил заострившийся нос, молча, заложив руки за спину, шагнул пару раз вдоль стены и уселся напротив хозяина охотугодий:

– Есть сигнал, – напыщенно начал Кузнечик, – в вершине Окунайки производится браконьерская охота, – он с трудом сдерживал напиравшее волнение, – совсем обнаглели, сволочи.

– И кто там?

– Кое-какие соображения имеются, но я бы хотел услышать ваше мнение.

– Да откуда ж я знаю, тут по осени, сам видишь, что творится. Рвачей со всех волостей, а куда они потом рассасываются, один Бог знает.

– Ну, допустим не один Бог, кое-что и нам известно. Территории нужно осваивать, культурного охотника завозить в дальние тайги, тогда и проблема браконьерства в тех местах отпадет сама собой.

– Как же их осваивать, если денег на заброску охотников и их вывозку не хватает. Бичам что, они пару соболей кинули пилотам, те и туда и обратно доставят, а мы-то так не можем. Вот и осваивай тут.

Охотоведы помаленьку успокоились и долго-долго разговаривали, тыкали пальцами в карту, рисовали там какие-то линии и кружочки.

Договорились-таки о совместных действиях. Суть этого договора сводилась к следующему.

Несмотря на скудные средства, промхоз нанимает вертолет для заброски в горы оперативной группы, чтобы обнаружить и захватить браконьеров. В группу входят: районный охотовед, – руководитель группы, два сотрудника милиции и промхозовский егерь. Руководство операцией с внешней стороны осуществляет промхозовский охотовед. А точнее сказать, – он должен через день-два обеспечить вертолет для того, чтобы вывезти всех обратно.

* * *

Загрузились в винтокрылую машину быстро, – из всех вещей только и было, что четыре пары лыж, три рюкзака – на четверых – из которых один был более увесистый, – это егеря Петровича.

Вертолет легко выпорхнул из облака снежной пыли и, резко набирая высоту, стал выправлять курс, забирал левее, пока не увидел своими квадратными глазищами горы изумительной белизны. Это выделялся на фоне темно-голубого неба хребет Акиткан.

Горная цепь начиналась с одной стороны видимого горизонта и уходила за этот горизонт с другой стороны, казалось, что она огибает, опоясывает землю, и будто скрепляет ее, как обруч.

В этом году тайга утопала в изобилии снегов, а посему горы были удивительно заглажены, нигде не торчали нелепые кустарники, не возвышались над покровом шапки стланика, все склоны от самого пика и до подножья были девственно чисты.

Вертолет скоро перемахнул через перевал и, чуть уткнувшись носом в русло Окунайки, стал раскачиваться из стороны в сторону, отслеживая это русло. Берега реки были скалистыми, труднопроходимыми, но над этим задумывался разве лишь Петрович, плотно прильнувший к иллюминатору. Кузнечик о чем-то переговаривался с пилотом, видимо уточнял курс, а менты чесали друг другу анекдоты и хохотали от всей души.

Но вот горы кончились, скалистые берега исчезли, да и сама река будто исчезла, остался лишь не очень широкий ручей, местами даже плохо угадываемый под толщей снега. Пойма этого ручья сделалась широкой и очень пологой, лишь далеко по сторонам стоял лес, обрамляющий такие же пологие сопки. Между этими сопками можно было угадать контуры ручейков, которые видимо, впадают в тот, основной, все еще имеющий название Окунайка.

Вдруг в боковом ручье, на границе леса и чистоты, мелькнуло зимовье. Вернее это было не зимовье, а так, пародия – углубление в глинистом берегу и два венца из неошкуренных бревен, потолок из жердей, он же исполнял роль крыши. Печурка размером с валенок, в которые был обут один из ментов.

Но все это группа увидела уже потом, когда вертолет, благополучно высадивший их метрах в трехстах от жилухи, уже скрылся обратным курсом за хребтом, смутно угадываемым где-то далеко и нереально низко.

Пока охотовед с милицией разбирались где чьи лыжи, Петрович уже успел добраться до зимовья и даже подтопил печурку. Зимовейка, а скорее просто ночуйка, была так мала, что вдвоем там просто не развернешься, она рассчитана на одного.

Закипел чайник и, вскоре, выяснилось, что сержанты – один просто сержант, а другой старший – даже не взяли с собой кружек, не говоря уже о котелке или какой-то другой посуде. В зимовейке набор был тоже весьма скромный: одна кружка, одна чашка и одна ложка, а также котелок и чайник. В чурке торчал топор с треснувшим топорищем, возле двери из снега выглядывала пила с одной ручкой.

От зимовья в сторону поймы уходила хорошо укатанная лыжня, но здесь же, сразу на чистоте она исчезала, слизанная постоянным хиусом, который дул не останавливаясь видимо всю зиму, менял лишь направление и иногда силу. Ветерок этот переносил с собой мириады мельчайших, как песок, снежинок, они и уничтожали лыжню – либо засыпали ее, сравнивая с поверхностью, либо стачивали. Ходить по такой скрытой лыжне, если не знаешь ее точное направление, очень трудно, ноги постоянно теряют опору и проваливаются в рыхлый, пухлявый снег.

Петрович осмотрелся, оценил обстановку и, обращаясь к милиционерам, как можно мягче заметил:

– Что ж вы, сучьи дети, ни жратвы с собой не взяли, ни даже посуды?! Таежники засраные.

Сержанты, почувствовав твердость в голосе говорившего, смахнули улыбки и приосанились:

– Нам же сказали, что в зимовье жить будем, там и посуда есть, и жратвы море, особенно полно мяса…

С последними словами они, как бы в подтверждение, в поддержку, кинули глазами по сторонам, по пустым полочкам и, не обнаружив ничего съестного, а особенно мяса, уже более потухшим голосом сообщили, что они взяли с собой две булки хлеба и картошки. Правда картошка как будто уже замерзла, еще в аэропорту.

Они смолкли и стояли потупившись. Петрович снова обвел их глазами, будто видел впервые, и, уперевшись взглядом в растоптанные валенки одного из них, отвернулся и зло сплюнул:

– Тьфу ты, мать вашу!

Охотовед, забившись в угол, швыркал горячим чаем и молча наблюдал за происходящим. Потом хмыкнул и вмешался:

– Да ладно тебе, Петрович, успокойся ты, главное, что бракоша где-то здесь, надо разработать план его захвата.

– Какого захвата, его еще найти надо, он здесь уже неделю не появлялся и неизвестно когда появится.

– С чего ты взял, что неделю?

– Сам посмотри, какой куржак на потолке…

– И что ты предлагаешь? – несколько растерянно спросил охотовед.

– Предлагаю идти до базового зимовья. Я вообще не понял, почему мы здесь высадились, – хотели же найти геологическую базу. Кузнечик надул губы и замолчал,

– Ночевать здесь мы можем только стоя, – продолжал Петрович, – поэтому срочно, пока есть время, нужно отправляться дальше.

– А это далеко? – чуть не в голос спросили сержанты. – А то мы на лыжах-то не шибко…

– Я заметил, что вы не "шибко" и не только на лыжах, – буркнул егерь.

Охотовед, кажется, принял решение и более твердым голосом заявил

– Идти, значит идти, собираемся.

Быстро скидали остатки трапезы по рюкзакам и стали разбираться с лыжами, вылавливая из общей кучи более понравившиеся. Только Петрович, не принимал в этом участия, его, подшитые камасом, легкие и очень удобные лыжи, стояли отдельно, особняком, и будто сами кидались хозяину под ноги.

– Вам бы тараканов на теплой печи ловить, а не браконьеров, – ворчал Петрович, ожидая, когда бригада напялит лыжи и пристроит два рюкзака на три спины.

Один из сержантов, тот, что просто сержант, спросил:

– А с картошкой-то что делать?

– Да брось ты ее здесь.

Тот вывалил мерзлые клубни на снег. Они сбрякали друг о друга и раскатились.

* * *

Петрович на своих широких лыжах легко шагал впереди и нервничал, что идти приходится в полсилы, постоянно ждать растянувшуюся "группу захвата". Он понимал, что такими темпами они до базы могут добраться разве что к утру. Кузнечик тоже оказался никчемным лыжником, да еще тяжеленный кавалерийский карабин постоянно сползал с его покатого плеча и путался в растопыренных коленях.

Наконец сержант, который был старший и был в валенках, повалился на снег и даже рожу не отворотил, так и запахался в белую целину своей красной, разопревшей физиономией.

Пришлось откачивать его и отправлять обратно в зимовье, в "резерв". Так решил охотовед, хотя было видно, что он бы и сам не прочь отправиться в тот резерв, – руки у него дрожали, а бока ходили ходуном, выталкивая в морозный вечерний воздух клубы пара.

Чуть передохнув и убедившись, что валеночная милиция благополучно скрылась за поворотом, поредевшая группа двинулась дальше.

Через какое-то время, вдруг прямо перед Петровичем возник человек. Вроде и место чистое, а вот как-то не увидел его егерь, будто из-под земли выскочил. Тем более, явление показалось нереальным из-за внешности появившегося. Это был цыган. Во всей своей красе цыган. Конечно, не в плисовой рубахе и не с огромной серьгой в ухе, но…

Одно дело встретиться с таким в поселке, и совершенно другое здесь, в тайге, в глухомани. Ну не увязывалось это понятие: цыган и охота, всё равно, что еврей – оленевод.

Короткая, ловко скроенная куртка, распахнутая настежь, непокрытая курчавая, с черными как смоль, длинными до плеч волосами голова, гордо откинутая назад. Легкая, изящная походка на широких камасных лыжах, он быстро и смело подкатил к Петровичу. В руке зажата вязаная шапочка. Ни злой ветерок, ни морозец вечерний, казалось, не трогали его вовсе. Да и лицо, чисто цыганское, смуглое лицо, даже не имело признаков пота или усталости.

Конечно, егерь сразу узнал его. Это был Володя, он уже несколько лет живет в поселке, даже год или два работал в промхозе, но что-то не сложилось, и он бросил. Парень был спокойный, приветливый и вот тебе на, – браконьер. Правда, в краях сибирских браконьерство никогда не считалось преступлением. Звание браконьер подразумевало умение добывать в тайге чего-то большего, чем простой охотник, умение выжить в каких-то сложных ситуациях. Не унижало это звание сибирских мужиков.

Встретившиеся поздоровались, перекинулись парой слов, потом Володя спросил:

– Меня, что ли, ловить приехали?

– Если ты здесь за хозяина, то выходит, что тебя.

Подтянулся запыхавшийся, взмыленный Кузнечик, и, путаясь в карабине, выдохнул:

– Имею полномочия… предлагаю добровольно… факт браконьерства установлен…

Он еще долго пытался что-то высказать, но сбитое дыхание не позволяло ему сформулировать мысль.

У цыгана полыхнули жаром глаза, но он их тут же притушил, смежил опушённые инеем ресницы, и волнение выдавали лишь заходившие желваки:

– А где ты браконьера увидел? Ты что меня за охотой поймал? Или оружие у меня есть? или я в поняге соболей несу? В чем заключается браконьерство? Я, может быть, просто живу здесь в экстремальных условиях, романтики набираюсь, может, я книгу хочу написать, а ты сразу, – браконьерство.

Кузнечик, было, поперхнулся такой наглостью, но тут же справился и, сдерживая себя, заговорил:

– Во-первых, не "ты", а "вы", а во-вторых, факт браконьерства мы докажем, для того и прибыли сюда.

– Вот и докажи сначала.

– И докажу.

– И докажи… Ладно, на разговоры у нас еще будет время, надо определяться, где ночевать будем.

Петрович согласно кивнул головой и посмотрел на огромный диск солнца, уже потерявший свою дневную яркость и повисший теперь над кромкой горизонта, будто отдыхая перед последним броском за эту линию, на целую ночь, на отдых.

– В ночуйке, сами видели, все не поместимся. Пошли на базу. Сержант, не принимавший до того участия в разговоре, вытянул шею и чувственно спросил:

– А это далеко? Я, кажется, все пятки смозолил.

– Пятки твои, и проблемы твои, я тебя сюда в гости не звал, а до базы часа два ходу…, ну тебе с охотоведом, наверное, часа три.