Читать онлайн Рапсодия Богемской бесплатно

© Дорош Е., 2026

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

* * *

Барские хоромы

Этот дом Вика никогда не видела вживую. Только по телевизору. Ее многочисленные питерские дороги почему-то обходили его стороной. Но она всегда была уверена: во всем городе такой шикарный жилой дом один. Ни на кого не похожий, великолепный и величественный. Его адрес – Кирочная, тридцать два – можно было не называть. Арка в четыре этажа в центре фасада, окрашенного в зеленый цвет, была безусловным опознавательным признаком. Не перепутаешь. Вика слышала в какой-то передаче: огроменную арку сделали специально, чтобы двор был не темным и закрытым, а парадным, светлым, и дом приносил хозяину по фамилии Ратьков-Рожнов больше дохода. Ведущий из телевизора восхищался декором фасада: женскими скульптурами, бородатыми атлантами, растительными орнаментами, пилястрами и еще – Вика запомнила – «маскаронами рычащих львов». В общем, чудо архитектуры, да и только! В архитектуре Вика разбиралась не слишком хорошо, но дом действительно потряс ее воображение, когда увидела его впервые на экране.

Она и подумать не могла, что когда-нибудь ей доведется в нем жить.

Но именно так и случилось. Причем совершенно без всяких усилий с ее стороны.

Окончив девятый класс, Вика Виноградова решила поступать в медицинский колледж. Учителя в детдоме принялись отговаривать. Дескать, оканчивай одиннадцатый и топай прямо в универ. Но Вика была уверена: это здесь она отличница и активистка, а в областном центре таких тринадцать на дюжину, никто ее там не ждет с распростертыми объятиями, кормить-поить не будет, да и знаний у нее на приличный вуз не хватит.

Генриетта Власовна, самая любимая из всех взрослых, работающих в детдоме, была не согласна.

– У тебя просто самооценка заниженная и амбиций маловато, – огорчалась она.

Вика не спорила. Все правда. И про самооценку, и про амбиции, и про комплексы неполноценности. Но с этим – она была уверена – ничего поделать нельзя. Какие могут быть амбиции у детдомовки? Откуда им взяться?

В общем, уговорам она не поддалась и ни разу не пожалела. Единственное, на что она все-таки решилась, так это на то, чтобы поехать поступать в Петербург – город своей мечты.

И вот бывает же такое – сразу понимаешь, что это твое. С ней именно это и случилось. Ей нравилась профессия фельдшера, и за все годы учебы она в ней не разочаровалась.

Насчет работы после окончания колледжа тоже беспокоиться не приходилось.

– Среднего медперсонала везде жуткая нехватка, – уверяла ушлая Светка, подружка и советчица. – Нам сразу кучу денег дадут, лишь бы согласились работать!

Светка ошиблась лишь в одном: кучу денег им не дали. В госпитале, куда они пошли после выпуска, вместо этого предложили работать на две ставки плюс ночные дежурства.

Светка от такой перспективы отказалась сразу, свинтив в частный стоматологический центр на освободившееся место администратора. Вике уходить показалось неприличным и непорядочным. Она решила поработать. Вдруг что-то изменится?

Двух ставок, в принципе, почти хватало на нормальную жизнь. Почти, потому что кроме оплаты комнаты в коммуналке, еды и одежды ей хотелось каких-нибудь радостей, которые в ее представлении выражались в небольших путешествиях по Питеру и окрестностям.

Конечно, детдомовских возили на экскурсии, в том числе один раз в Питер, но тогда поездка только раздразнила ее воображение. Ей хотелось путешествовать – пусть на короткие расстояния, но постоянно, то есть каждый выходной. Благо в Питере мест, которые стоит увидеть хотя бы раз в жизни, – вагон и маленькая тележка!

Во время учебы ее мечты по понятным причинам оставались мечтами, но на время, когда наконец начнет зарабатывать приличные деньги, Вика возлагала большие надежды.

Получилось, что возлагала зря. С первой зарплаты она, размахнувшись, съездила в двухдневное путешествие с ночевкой в гостинице, но до аванса сидела на сушках, которые до того набили оскомину, что глядеть на них не хотелось.

Прикинув варианты, Вика пришла к выводу, что вместо путешествий копить придется на зимние сапоги и микроволновку.

Конечно, Генриетта Власовна просила и даже приказывала обращаться за денежной помощью к ней, но Вика ни за что не стала бы просить у нее деньги. Это уж вообще за гранью!

Так она промыкалась почти год, как вдруг однажды ее вызвала к себе заведующая отделением реанимации, где работала Вика, и предложила пойти сиделкой к одной богатой даме – инвалиду-колясочнику.

Сначала Вика отказалась наотрез. Сиделка – это значит быть привязанной к подопечному двадцать четыре на семь. Не так она представляла свою жизнь. Кроме того, с мечтой о путешествиях придется проститься навсегда. Самое длинное будет – от дома до поликлиники.

– Подумай хорошенько, девочка. Да, вариант с проживанием, но так ли это плохо? Избавишься от платы за жилье. И такую зарплату у нас даже врачи высшей категории не получают. В конце концов, поработаешь пару лет и уйдешь, если невмоготу станет. Зато накопишь на свои хотелки. Признаюсь, я предложила этой даме пять человек на выбор, и вот, представь, она выбрала именно тебя. Чем-то ты ей приглянулась.

Вика всегда знала, что уговорить ее нетрудно, особенно если делать это профессионально. А заведующая была профессионалом высокого класса.

Через пять минут сомнений Вика согласилась наведаться к даме-инвалиду, утешая себя тем, что отказаться еще не поздно.

Первым звоночком, что от предложения она все же не откажется, стал чудесный дом на Кирочной, в котором и жила та самая богатая дама.

Вика минут десять стояла перед ним, любуясь и уже представляя, как будет в нем жить. Жить, а не в гости ходить. То есть в гости, но как к себе домой.

Запутавшись в определении своего статуса в качестве жильца, Вика спохватилась и решила не спешить с выводами.

Вдруг при ближайшем рассмотрении она не понравится нанимательнице, или та окажется таким крокодилом, что никаких денег не надо будет.

Жаль, что не поинтересовалась у заведующей, куда делась прежняя сиделка.

Ну да ладно. Никто за волосы тащить ее не собирается.

Пол парадного был выложен очень красивой плиткой, а справа от входа Вика увидела остатки терракотовой печи, похожей на камин. Удивительными ей показались входные двери в квартиры и кованые ограждения лестницы с растительными орнаментами.

Неужели она действительно будет здесь жить?

От этой мысли сердце затрепетало, поэтому, прежде чем нажать на кнопку звонка, пришлось сосчитать до ста, чтобы успокоиться.

Наконец Вика решилась и позвонила в дверь.

Она готовилась ждать долго – все-таки инвалид живет, – но отворили ей буквально через несколько секунд, как будто хозяйка караулила под дверью.

– Ты кто? – низким контральто спросила женщина.

Вика растерялась. Она ожидала типичного инвалида, каким она себе его представляла – скромную, удрученную своим положением особу, может быть, сердитую и нервную, но в любом случае не то, что увидела.

В кресле, положив ногу на ногу, сидела такая еще ничего себе – хоть и пожилая на Викин взгляд – дама с бордовыми губами, из которых торчала сигарета. Пышные черные волосы были прижаты ободком с синим бантиком, повторяющим по цвету шелковый халат в пол. Но больше всего Вику поразили крутые – очень хотела купить такие, но цены кусались – беспроводные наушники, вставленные в оба уха хозяйки дома. Вике почему-то казалось, что жизнь инвалида не похожа на жизнь обычных людей. Инвалиды погружены в свою болезнь, ведут затворнический образ жизни, лишены радостей, доступных тем, кого Бог здоровьем не обидел, и, уж конечно, не в курсе последних прогрессивных технических новинок.

Было, конечно, глупо так думать, и Вике немедленно стало стыдно.

Между тем женщина откатилась от двери, чтобы позволить ей войти, и остановилась посредине прихожей, больше напоминающей комнату.

Вика закрыла за собой дверь и тут только сообразила, что так и не представилась.

– Я в сиделки наниматься, – заторопилась она. – Здравствуйте.

Хозяйка выпустила клуб дыма и кивнула. Понятно, мол.

А потом прищурилась и неожиданно спросила:

– Все женщины – либо горничные, либо кухарки. Ты, например, кто?

Суть вопроса Вика не поняла, но сообразила, что отвечать надо быстро.

– Кухарка, – наугад брякнула она, пытаясь вспомнить, кого звали кухарками.

– Это плохо, – поджала губы нанимательница. – Заставлять готовить я тебя не буду.

– Почему? – растерялась Вика.

– Готовить я сама люблю, – отрезала дама, и девушка удивилась еще больше.

Как, интересно, она это делает, сидя в инвалидном кресле?

– Ну, я и горничная тоже, – кашлянув, сообщила Вика.

– Либо горничная, либо повариха. Они не соединяются в одном флаконе. Мне нужна горничная. Полы мыть, пыль протирать и всякое такое я не люблю.

«Ага, горничная, выходит, та, что убирает в доме», – догадалась Вика, лихорадочно соображая, как бы снова не оплошать.

– Придется тебе переквалифицироваться из кухарок в горничные, раз уж я тебя выбрала из пяти претенденток, – заключила, подумав, нанимательница.

– А почему вы выбрали именно меня? – полюбопытствовала Вика, надеясь, что чем-то все же приглянулась вздорной – это она уже поняла – тетке.

– Тебя зовут так же, как моего почившего в бозе кота.

– Вашу кошку звали Вика?

– Викентий. Он не раз говорил, что я привязана не к нему, а к имени.

– Кто говорил? Кот?

– Нет, мой муж.

– Его тоже звали Викентий?

– Я называла его Вика.

– Мужа?

– Деда.

Вика почувствовала, что крыша начинает понемногу ехать. Какой-то бред несет, а смотрит, как будто это она сумасшедшая.

– Ваш дед был Викентием? – решив набраться терпения, спросила Вика.

– Представляешь? Отчество мне дали по деду.

– А-а-а-а, – протянула она.

Да, странная особа ей досталась. Зовут Нонна – то еще имечко, – а фамилия Богемская. Теперь выяснилось, что и отчество у нее неформат.

– Ну а я Виктория.

– Это временно, – безапелляционно заявила Богемская. – Я собираюсь звать тебя Викой и никогда Викторией.

Да хоть горшком называй, только в печь не ставь и зарплату вовремя плати, сказала бы Светка. Вика промолчала.

Нажав на невидимый глазу рычажок, Нонна Викентьевна развернула кресло и поехала в глубь квартиры.

– Айда за мной.

Вика зашла в комнату и чуть не ахнула.

Большое квадратное помещение было буквально завалено книгами – как ей показалось – до самого потолка. Даже на шкафу высились пирамиды книг. Свободной от них осталась только круглая кровать посредине и низкий столик рядом, на котором лежал ноутбук. Теперь понятно, почему хозяйке нужна горничная. Это же книжные авгиевы конюшни!

– Я буду жить здесь? – спросила Вика, соображая, где можно приткнуть хотя бы раскладушку.

– Отнюдь, как говорят французы. Ты будешь жить в барских хоромах.

Вика посмотрела по сторонам. В хоромах – это где?

– Поехали! – скомандовала Богемская и покатила к входной двери.

На лестничной площадке она вынула из кармана ключи и открыла соседнюю квартиру.

– Закати меня, тут порожек высокий, – потребовала она.

Вика вкатила инвалидное кресло внутрь. Свет зажегся автоматически.

– Поехали! – голосом Юрия Гагарина провозгласила Нонна Викентьевна. Вика, запинаясь на каждом шагу, потому что вертела головой по сторонам, пошла следом.

Квартира в самом деле была «барской». Паркет «елочкой», антикварная мебель – во всяком случае, Вика поняла, что старинная, – картины на стенах и, как вишенка на торте, – черный рояль. Книг тут не было, зато были буфеты с посудой и хрусталем.

И все это на территории примерно метров в сто или даже больше.

– Ничего себе! – не удержалась Вика.

Богемская фыркнула.

– Эти хоромы надо регулярно избавлять от пыли. Паркет натирать и ковры пылесосить, мать их за ногу! Твоя комната та, что справа. Кухня за углом. Джакузи с бассейном налево.

– Бассейном? – поразилась Вика.

– И не мечтай. Мы на третьем этаже многоквартирного дома. Откуда взяться бассейнам?

Она зыркнула на Вику с возмущением и покатила к выходу.

– Ишь, бассейн ей подавай!

Вика незаметно вздохнула. Ну и тетка! У такой она и недели не выдержит!

Она вывезла Богемскую из барских хором обратно в соседнюю квартиру, гадая, для чего люди ютятся в книжном завале, имея возможность жить на широкую ногу.

Между тем Нонна Викентьевна подъехала к кровати и, остановившись, неожиданно ловко перепрыгнула с коляски прямо в постель. Вика даже не поняла, как это у нее получилось. Мелькнули культяпки вместо ступней, но буквально на одно мгновение.

– А здесь когда убирать? Часто? – все больше теряясь рядом с этой непонятной дамой, спросила Вика.

– Забудь, – устраиваясь поудобнее, махнула рукой Богемская. – Ты не справишься. Тут не ступала нога дилетанта.

– А как же? Ну, в смысле уборки? – недоуменно спросила Вика, вспомнив про горничную.

– Сказано: забудь. Разумеется, я буду наведываться на барскую половину. С инспекцией и все такое.

С инспекцией? Интересно, в чем она заключается?

Если станет проверять, чисто ли убрано, это не страшно. За три года в общаге и самостоятельной жизни в чужой квартире она научилась всему.

А вот «все такое» немного напрягает.

Вика уже хотела уточнить, но постеснялась.

Богемская, однако, наблюдала за ней, не стесняясь, и, кажется, составила о будущей сиделке благоприятное мнение. Не успела Вика задать следующий вопрос, как Нонна Викентьевна сказала низким, не терпящим возражений голосом:

– Завтра утром жду с вещами. Будем заселяться!

Заселение и новая жизнь

Заселение произошло стремительно и, к счастью, без происшествий.

Комната, отведенная сиделке, была уютной и очень светлой. По сравнению с той, в которой Вика жила раньше, выглядела просто подарком судьбы.

Настроение, несколько подпорченное знакомством, сразу поднялось. Хозяйка уже не казалась ей странной и неприятной особой. Ну, с причудами человек, и что? Все потому, что живет практически в изоляции. В конце концов, Вика поселится отдельно, заниматься в основном будет уборкой, то есть выполнять обязанности горничной, поэтому вряд ли придется целыми днями сидеть рядом с хозяйкой. Да и в особой помощи Нонна Викентьевна не нуждается, если так ловко скачет с кресла на кровать.

Впрочем, не следует торопиться с выводами. Раз понадобилась сиделка, значит, на то есть причины. Ну что ж. Медицинская поддержка – как раз ее сильная сторона.

С добрыми мыслями Вика прожила все утро, пока Богемская не вызвала ее на «собеседование» – как она выразилась – по поводу «истории ее жизни» – тоже ее выражение.

Суть процесса заключалась в том, что, сидя в кресле – нога на ногу, в зубах сигарета, – хозяйка принялась вытягивать из нее подробности жизни до появления в доме. Вика, не любившая, когда кто-то без мыла лезет в душу, но поневоле выкладывавшая подноготную, уже дошла до точки кипения, но тут Богемская взглянула на часы и, хлопнув в ладоши, провозгласила:

– Обед готов! Катим! – и выбросила вперед руку, как Наполеон Бонапарт перед Бородинским сражением.

Сжав зубы, Вика повезла свою повелительницу по коридору, в конце которого находилась кухня.

В барских хоромах кухня тоже была. Большая и специально оборудованная для удобства инвалида-колясочника. Однако Богемская готовила на той, что находилась в «книжных конюшнях»: маленькая – на коляске не развернешься – и обставленная как в обычной квартире.

С трудом протолкнув кресло в узкий проем, Вика остановилась, не зная, как действовать дальше, и тут хозяйка второй раз поразила ее, проявив чудеса ловкости. Опершись о подлокотники коляски, она стремительно поднялась, встала на пятки – единственную оставшуюся часть стопы – и потопала к плите. Вике, дернувшейся в испуге, когда та вскочила, оставалось, разинув рот, смотреть, как женщина-инвалид орудует ножом, разрезая пышный омлет, достает из духовки запеченное мясо, накрывает на стол, накладывает и наливает, удерживая при этом поразительное равновесие. И все это так, словно всю жизнь работала шеф-поваром ресторана.

Ошарашенная Вика даже не успела предложить помощь.

Хотя помощь, кажется, тут никому не требовалась.

Разложив кушанья по тарелкам, Богемская уселась за стол, поерзала, устраиваясь поудобнее, и объявила:

– Кончай курить, вставай на лыжи!

– Чего? – не поняла Вика.

– Тьфу ты! Текст перепутала! Кончай пялиться, садись есть!

Если что и способно было примирить Вику с новой жизнью, то это мясо – ничего вкуснее она не ела сроду. Даже добавки попросила, и, кажется, Богемской было приятно видеть, как сиделка уплетает ее стряпню.

Добравшись до кофе с печеньем и осмелев от сытости, Вика поинтересовалась:

– Почему вы в той квартире не живете? Там и ванная оборудованная, и туалет. Здесь же кухня и туалет не приспособлены… для вас.

– А я не хочу, чтобы они приспосабливались, – закурив, небрежным тоном ответила Богемская. – Это я должна к ним приспособиться.

– Тогда зачем вам сиделка?

– Говорила же: я ленивая. Убирать не люблю.

– Тогда вам не сиделка, а домработница нужна.

– Здрасьте! – выпучила глаза Богемская. – Я, что ли, буржуйка недобитая, по-твоему?

– При чем тут буржуйка? – удивилась Вика.

– А при том, что слово «домработница» оскорбляет мое пролетарское достоинство, понятно?

– Но сиделка вам тоже не нужна. Сами справляетесь.

– А вот это ты врешь! Я не справляюсь!

– С чем? Продукты заказываете, готовите, моетесь, я вижу, тоже без проблем, в медицинском уходе не нуждаетесь, а для уборки можно приходить раз в неделю.

– А скука?

– А вам есть когда скучать?

– Конечно! Разве не видно? Тетка-инвалид, целыми днями дома торчит, жутко скучает, ногой качает, никто ей по дому не помогает, жизнь за окошком только мелькает, время впустую мимо шагает, неужто жалость не прошибает?

Вика чуть не подавилась печеньем. Закашлялась даже.

– Это вы что, рэп читаете?

– От скуки и не такое с людьми случается, – философски заметила Богемская, стряхивая пепел.

– Так вам нужен массовик-затейник? Тогда я не гожусь. Вам со мной еще скучнее станет.

– Это почему же? – поинтересовалась Нонна, затягиваясь.

– Я в детдоме выросла. Ничего не видела, почти нигде не была.

– Ха! Так в этом все дело!

– В чем? – не поняла Вика.

– В том, что мне есть куда приложить руки!

– И что вы собираетесь со мной делать?

– Путешествовать, детка!

– Мы будем путешествовать? – не поверила своим ушам Вика.

– Начнем прямо сейчас! Поедем в аэроклуб!

– Вы собираетесь прыгать с парашютом?

– Мы собираемся! Возьми теплую куртку!

Шок от услышанного был так велик, что Вика пришла в себя только спустя полчаса, когда они с Богемской мчались на ее «Пежо» по шоссе.

– Если честно, я не хочу прыгать, Нонна Викентьевна, – выдавила Вика, напряженно глядя перед собой.

– Ерунда! Конечно, хочешь! – безапелляционно заявила Богемская, ловко перестраиваясь в крайний левый ряд.

Хозяйка была одета в спортивный костюм, и девушка в который раз удивилась: как же ловко она со всем управляется.

– Но разве это путешествие? – продолжала сопротивляться Вика.

– Самое настоящее!

– Путешествие в небо?

– Тьфу на тебя! На небо нам пока рановато! Наоборот. Это путешествие с небес на землю! Очень полезное, не находишь?

Вика, конечно, не находила, но поняла, что спорить с сумасшедшей бесполезно.

Закусив губу и стараясь, чтобы слезы не выпрыгнули из глаз в самый неподходящий момент, она дала себя снарядить, прослушала инструктаж и забралась в самолет.

Занятая своими переживаниями, только в последний момент Вика спохватилась, что Богемской рядом нет. Но не успела она подумать, как двое мужиков на руках, словно «королевишну», занесли в салон экипированную Богемскую и, усадив рядом с Викой, пожелали счастливого прыжка.

Во время инструктажа Вика ясно слышала, что в первый раз новичка всегда сопровождает инструктор, и удивилась, что в самолете их двое.

– А инструктор? – повернулась она к Нонне.

– Я и есть твой инструктор! – провозгласила Богемская и, видя ее оторопь, залилась сатанинским смехом.

Вика поняла, что пора прощаться с жизнью.

Она уже совсем плохо соображала, когда загорелась лампочка готовности, поэтому, зажмурившись, просто шагнула в пропасть вместе с Богемской.

Потом она долго жалела, что так и не открыла глаза до самого приземления.

Только когда Богемская скомандовала согнуть и свести ноги, глаза от ужаса распахнулись сами. Вика увидела стремительно летящую навстречу землю и совершенно неожиданно для себя заорала:

– Ура!!!

Достигнув земли, Вика упала на бок, перекатилась, как учил инструктор, и поискала глазами Богемскую. Та лежала на спине метрах в двух, раскинув руки, и улыбалась.

Вдруг стало обидно, что Богемской весело, когда она сама натерпелась такого страху.

– Больше никогда в жизни не буду прыгать с парашютом! – заявила Вика, глядя на хозяйку с ненавистью.

– Здорово, правда? – отозвалась та. И добавила: – После двадцать пятого прыжка получишь удостоверение парашютиста уровня «А».

Она вообще слушает?

Вика хотела ответить грубостью, но вместо этого спросила:

– А у вас сколько прыжков?

– Сорок восемь. До «В» категории два осталось. Потом на «С» пойду. До двухсот с парашютом «крыло». И шестьдесят минут свободного падения. Я всего два года прыгаю, заднее сальто в воздухе пока плохо выходит. Попа тяжелая стала. Но я тренируюсь.

Вика хотела восхититься, но передумала, решив, что это будет равносильно капитуляции.

– Вам помочь? – спросила она, поднимаясь.

– Нет. Сейчас за мной спецназ приедет, – беспечно улыбаясь, сообщила Богемская, и Вика вдруг заметила, что Нонна совсем не выглядит такой уж пожилой.

Во всяком случае, улыбка у нее замечательная и очень ее молодит.

Разговаривая с заведующей в госпитале, она поинтересовалась, сколько лет богатой даме, и, узнав, что почти полтинник, осталась довольна. Возраст не совсем старческий, во всяком случае, не божий одуванчик и не окончательная развалюха, которой придется менять памперсы и вытирать слюни. Еще Вика подумала, что про себя будет называть женщину «подопечной». Уважительно и в то же время так, чтобы чувствовать себя чуть-чуть начальницей. Ну, хоть немного главней. Покровительствовать, так сказать, чтобы та слушалась и не капризничала уж очень. То, что вслух она будет обращаться по имени-отчеству, ничего не меняло. Главное, чтобы в своей голове она ощущала себя уверенно.

И что же теперь?

Сама не заметила, что она величает Богемскую хозяйкой. Пока про себя, но если и дальше так пойдет, то скоро и вслух будет звать.

И когда только эта вздорная тетка успела взять над ней такую власть?

Может, она ведьма?

В барских хоромах на стене висело несколько фотографий. Вика долго разглядывала их, пытаясь угадать, кем приходятся Богемской эти люди. Большинство снимков были очень старыми, относительно свежий лишь один – на нем уже вполне узнаваемая Нонна Викентьевна сидела, раскинувшись, на диване с фигурной спинкой, а позади стоял, улыбаясь, худенький лысоватый мужчина.

– Привет, тезка, – поздоровалась с ним Вика и, усмехнувшись, подумала, что тому Вике наверняка тоже жилось рядом с этой врединой несладко.

Верный Вика

Мать Нонны Ирина Ставская стала Инной Богемской, когда ей исполнился год. Она родилась в сорок первом, через две недели после начала войны. Отец не дождался рождения дочери – ушел на фронт, хотя мог остаться и уехать в эвакуацию вместе с женой и ребенком после его рождения. Но ждать Викентий не стал, иначе дождался бы совсем другого. Арест и ссылка маячили на горизонте с начала года, но власти все тянули, – видимо, очередь не доходила. А потом началась война, и добровольчество стало для главного инженера крупного завода под Лугой спасением. Как и для жены Розы с малышкой, которым грозило клеймо семьи «врага народа», если не хуже. Роза носила фамилию Георгадзе, но принадлежность к старинному грузинскому роду ни от чего не спасала, скорее наоборот.

Викентий успел договориться, чтобы жену включили в эвакуационные списки. Оставалось только дождаться рождения ребенка. И малышка не подвела – родилась чуть раньше срока, но роды прошли без осложнений, поэтому Роза с младенцем попали буквально в первый эшелон.

Это было настоящим чудом. Бои на Лужском рубеже начались в июле, а уже двадцать четвертого августа в Лугу вошли немцы.

В эвакуационной Мекке, каким стал в военные годы Ташкент, Роза с дочерью едва не погибли от голода, но им несказанно повезло. Каким-то образом бедняжкам удалось примкнуть к эвакуированному в Среднюю Азию цирку, и хотя артисты тоже голодали, беззащитную женщину с младенцем не бросили.

Роза сначала работала уборщицей, потом поднялась до помощницы факира Джемала, в миру – Васи Иванова.

Он и придумал ей новое имя.

– Факир Джемал и его ассистентка Амалия Богемская! Звучит? – спрашивал Вася у всех и каждого.

Он же договорился, чтобы новые имя и фамилия были вписаны в документы взамен утерянных в поезде, которые никак не хотели восстанавливать.

Роза колебалась, понимая, что в этом случае Викентий не сможет их найти, но Васины аргументы перевесили.

– Он не найдет, ты его найдешь. Зато бояться больше не надо, что схватят и сошлют. Подумай за ребенка. Я ж тебе чистую биографию делаю.

Роза слушала и верила. Носивший русскую фамилию Вася говорил с такими откровенно еврейскими интонациями, что можно было не сомневаться: свою биографию он тоже основательно подчистил.

На всякий случай Вася изменил и имя девочки. Так Ирина стала Инной Богемской.

– Береженого Бог бережет, – безапелляционно заявил он.

Через много лет Роза имела возможность убедиться, что Вася и правда спас им жизнь. После войны они вернулись, только не в Лугу, а в Ленинград, где в итоге обосновалась большая часть циркачей. Роза сразу поехала в родной город узнавать о судьбе мужа. Там и выяснилось, что осенью сорок второго Викентий пропал без вести, и почти в то же время в квартиру Ставских несколько раз наведывались люди в форме и расспрашивали о ней.

Все это Роза узнала от верной подруги, муж которой трудился вместе с Викентием и был арестован прямо на рабочем месте. Подругу оставили на свободе только потому, что, когда запахло жареным, муж заставил ее подать на развод.

– Спас меня, понимаешь? – утирала слезы Анна.

Роза плакала вместе с ней. По мужу и своей загубленной жизни. А еще от благодарности к Васе Иванову, умершему в сорок пятом от прободения язвы желудка.

Инна Богемская выросла в цирке и другой жизни не знала. Когда родила дочь, уже не сомневалась, что девочка станет воздушной гимнасткой, как и она сама. А какие варианты?

Так и вышло. Нонна обладала природной гибкостью и, главное, ничего не боялась. В шесть лет она уже выступала в группе воздушных гимнастов, а в тринадцать стала лауреатом престижного конкурса, покорив судей бесстрашием и сверкающей улыбкой.

В пятнадцать у нее была своя группа, которую на арене представляли так:

– Воздушные акробатки знаменитые сестры Богемские!

Никаких сестер у Нонны, к сожалению, не было. Инна родила ее после трех выкидышей, когда уже почти отчаялась, и была несказанно рада.

– Родить, когда тебе за тридцать, – это для циркачки с травмами вообще нереально. А я смогла!

Нонной она страшно гордилась и прочила большое будущее на мировых цирковых аренах. К тому же дочь выросла очень хорошенькой. Замужем Инна Богемская никогда не была – «для циркачки это совершенно лишнее, доченька», – но мужчин выбирала исключительно красивых, надеясь, что, если удастся забеременеть, ребенок пойдет в отца. Так и вышло. От матери и бабушки с их типично грузинской внешностью Нонна не взяла ничего, только черные и густые волосы. Все остальное чисто славянское: личико круглое, глазки голубые, ресницы стрельчатые, губки бантиком, фарфоровый цвет лица. В общем, ангелочек.

Разумеется, поклонников у ангелочка было хоть ложкой отбавляй, это при том, что характер у Нонночки сложился с чертовщинкой, и немалой.

В результате красотка воротила от ухажеров нос до двадцати с хвостиком, а потом случилось то, что разом поставило крест на всей ее жизни.

Во время одной из репетиций на Нонну упала плохо закрепленная конструкция, раздробив ступни обеих ног.

Врачи сделали все, чтобы их спасти, но все равно началась гангрена, и в результате от ступней остались лишь пятки. Две маленькие розовые пятки.

Конечно, сдаваться Нонна не собиралась и потребовала изготовить такой протез, чтобы она могла работать. Протез изготовили. Нонна взглянула на него и заплакала.

Два месяца она провалялась в депрессии, считая, что все кончено, но судьба, охранявшая Богемских, «подсунула», как она потом говорила, утешение.

Утешение звалось Викентием Розовским.

В двадцать три его называли надеждой отечественной медицины, а в двадцать семь стали величать светилом.

В прекрасную циркачку Викентий влюбился задолго до очной встречи, поскольку был фанатом цирка и часто в нем бывал. О несчастье он узнал из газет. В то время он подвизался на ниве нейрохирургии и работал в военном госпитале.

Набравшись храбрости, Розовский тотчас отправился в больницу, где находилась Нонна, и увидел жалкое зрелище. Предмет его романтических грез валялся на больничной койке немытым, нечесаным и упивался своими страданиями.

Викентий почувствовал, что настал его звездный час.

Буквально на следующий день на Нонну накинулись травматологи, психотерапевты, лучшие протезисты и много всякого другого народа.

Нонна долго не могла понять, в чем дело, пока кто-то не шепнул, что ею заинтересовался сам Розовский.

Она пожелала увидеть благодетеля воочию.

Две недели Викентий собирался с духом, но все же явился.

К тому времени ему уже было под сорок, на лице явно отпечатались годы, потраченные на науку и тяжелую практику, спина согнулась под тяжестью знаний, а живот выпятился по причине нерегулярного и неправильного питания.

Вид самоотверженного поклонника Нонну не впечатлил, но и не оттолкнул. Кого не порадует хорошее отношение, особенно в ее положении?

Никаких планов насчет Розовского она, разумеется, не строила.

А вот Викентий как раз наоборот – и самые далеко идущие.

Он решил жениться на бывшей звезде и непременно сделать ее счастливой.

Тщательно подготовившись и несколько раз прорепетировав, Викентий раскрыл Нонне свой план.

Несколько минут она молчала, разглядывая горящую романтическим вдохновением физиономию потенциального жениха, а потом отбросила одеяло и подняла изуродованные ступни.

– Вы хотите жениться на этих культяпках?

– Мне все равно.

– А мне нет, и прошу больше к этой теме не возвращаться.

Тем же вечером у нее случился нервный срыв. В результате врачи всадили лошадиную дозу успокаивающего, Нонна заснула, проспала больше суток, а когда разлепила глаза, увидела стоящего возле кровати на коленях Розовского.

Он целовал ее культяпки и плакал.

Нонна поняла, что ее судьба решена.

С этого дня она стала звать его Викой.

«Вика, принеси», «Вика, сделай», «Вика, подай» – примерно в таком ключе их отношения развивались на протяжении всей совместной жизни.

Но Викентий был счастлив.

Он сдержал свое обещание и обеспечил жене достойное существование. А самое главное, окружил такой любовью, которая не снилась бывшей красавице – как теперь она о себе думала – в самых романтических снах.

Однажды Нонна обмолвилась, что хотела бы жить в волшебно-красивом доме на Кирочной, и на очередную годовщину свадьбы Вика преподнес ей ключи от трехкомнатной квартиры. Через пару лет купил соседнюю, поменьше, потому что Нонна потребовала для себя отдельную жилплощадь. Ей нужна была своя нора, и Вика согласился.

Дверь для объединения обеих квартир она вставлять запретила. Так они и ездили друг к другу в гости через лестничную клетку, когда на Нонну накатывало. А случалось это нередко.

Всю жизнь она тренировалась как одержимая, чтобы стать первой в профессии, и вдруг оказалась почти обездвижена. Ее телу не хватало активности. Каждая мышца, каждый хрящик просто взывали к хозяйке, требуя нагрузок, и порой Нонна, зажав зубами подушку, выла от физической боли, которую вызывало в ней обиженное тело.

Она не знала, что в другой квартире от жалости к ней плакал верный Вика.

Но плакал он не просто так. Пока человек страдал, мозг ученого искал варианты решения проблемы и строил перспективные планы.

Когда Вика предъявил план жене, она впала в ступор по причине, как ей казалось, его полной несбыточности.

Какая Высшая школа экономики с ее троечным аттестатом о среднем образовании? Какая аспирантура? Какая диссертация?

– Вика, ты рехнулся? – задохнувшись от возмущения, спросила Нонна.

– Понимаю, – кивнул Вика, – ты переживаешь, что на пять лет нам придется переехать в Москву. Но я уже подал заявку на переход в Бурденко. Обещали взять с руками и ногами. Для тебя я куплю машину. Будешь сама ездить на занятия.

– А…

– А для передвижения между аудиториями заказал в Америке протезы. Лучше наших.

– А…

– Разумеется, придется немного потренироваться.

– Вика, твою мать! – взорвалась Нонна. – Дай хоть пять копеек вставить! При чем тут «ходить»? Куда ходить? Меня в приличные места и на порог не пустят. Я же до сих пор Гоголя от Гегеля не отличаю!

– Клиническому психологу этого не требуется. А кто такие Фрейд, Роджерс, Юнг, Бине и Бек, я тебе расскажу.

– Какой Бебебек, Вика! Ты что, за дуру меня держишь?

– Я держу тебя за самое удивительное, хоть и ужасно вредное создание! Лучшее из сотворенного природой!