Читать онлайн От Невы до Сан-Марко. Тайный диалог двух столиц. бесплатно

Петербург, он, как Венеция, лежит на перекрестке миров – «этого», живого и настоящего, подчиненного всем разрушающим законам хаоса, и «того», вечного, над которым земной хаос уже не властен. Он – чистилище, которое предстоит пройти каждому из нас прежде, чем окончательно раствориться в вечности. Но и в этой своей странной, магической роли он тоже – брат-близнец Венеции. Для меня эти два города – отражения друг друга. Для меня каждый из них – повод заглянуть туда, к чему мы готовимся всю жизнь, к чему всей душой стремимся и чего так отчаянно, безотчетно боимся, к небытию, к вечности, к истокам.

Светлана Конеген, петербурженка, журналист, телеведущая.

Благодарности

Выражаю благодарность Марине Г, подавшей мне когда-то идею книги о Санкт-Петербурге и Венеции, Марине Опочинской, моему неизменному бета-ридеру и подруге за внимательность и поддержку, Елене Боровковой (Тютяковой) за нашу многолетнюю дружбу и ее ценные комментарии по поводу рукописи, моему редактору, филологу и театроведу Анне Петровой за помощь и терпение, работникам Российской Государственной библиотеки Искусств в Москве и Библиотеке Марчиана в Венеции за поддержку в моих поисках, моей подруге из Санкт-Петербурга Ирине Царенковой за компанию в моих исследованиях, волшебной Ольге Ивановой-Мюллер за теплое петербургское гостеприимство и неравнодушное отношение к моему творчеству. Спасибо за консультации и ответы на мои вопросы Владе Новиковой-Наве, Алессандро Романо, Алле Алексеевне Баевой из Музея-заповедника П. И. Чайковского в Клину, Кириллу Михайлову, фотографам Яснояре Брусникиной и Лине Борка, без творений которых эта книга была бы просто немыслима, моей подруге и дизайнеру Зинаиде Зиновьевой за художественный вклад в оформлении этой книги. Отдельное спасибо историку, ученому, петербуржцу Михаилу Талалаю за прочтение рукописи, советы по ней и за идею создать главу о Франческо Альгаротти. Благодарю персонал отелей Tresini Palace, Wawelberg, администрацию Никольского Морского собора за помощь и предоставленную информацию. Благодарю всех тех, кто любит Венецию и Санкт-Петербург и с нетерпением ждал эту книгу.

Введение

Санкт-Петербург принято называть «Северной Венецией». Все к этому привыкли, но мало кто задумывался: что же связывает эти города помимо очевидных каналов, воды, львов и мостов? Идею «нырнуть» в это исследование мне подала подруга, но надо признаться, взялась за нее я далеко не сразу. Зрела. И каково же было удивление, когда я осознала, сколько судеб, событий объединяют эти два таких разных, а, с другой стороны, таких похожих красавца.

Санкт-Петербург мне дорог с юности, когда в течение шести лет учебы мы с подругами-студентками каждый год приезжали на пленэр на месяц, обычно выбирая июнь. Писали городские виды, делали наброски, ездили по пригородам, допоздна задерживались в музеях. Конечно, в город я возвращалась и после, в нем поселились дорогие мне люди. А недавно узнала об особой связи моей семьи с градом святого Петра. Оказывается, мой прадед, Захаров Михаил Михайлович, защищал «Дорогу жизни». Каждый петербуржец отлично знает, что это такое: единственный путь, соединявший блокадный Ленинград с большой землей, проложенный по льду Ладожского озера. По «Дороге жизни» привозили боеприпасы, продовольствие и все то, что поддерживало жизнь в городе в самое тяжелое временя в его истории. Мой прадед погиб в 1942 году во время проведения Синявинской операции при попытке прорвать блокаду Ленинграда. Так что тема Санкт-Петербурга в моем творчестве неслучайна.

Что касается Венеции – это любовь, страсть, вдохновение, самое прекрасное, что есть на Земле, и ей уже посвящены две мои книги «Bella Венеция» и «Русские в Венеции». Но снова появилось желание заняться исследованиями, на этот раз обручившими Серениссиму с Петербургом. Частично эту тему я начала раскрывать в «Русских в Венеции», рассказав о художнике из Петербурга Александре Волкове-Муромцеве и его дворце на Большом канале, а также историю знаменитого Золотого дома, где есть романтический след, ведущий в город на Неве. Здесь я эти истории пропущу, сосредоточусь на других, хотя и ими связь двух водных городов не исчерпывается.

Я побывала во всех местах, что описала в этой книге. Ходила под расписными потолками венецианского дворца Дожей, вдоль виноградников муската Сканцо под Бергамо, искала дома семьи Кавос в Серениссиме, изучала пыльные архивы и статьи, сидела над книгами в библиотеке Марчиана на площади святого Марка, подглядывала за русской виллой в некогда аристократическом пригороде Венеции Мольяно Венето, напрашивалась на производство мозаики Орсони и на экскурсию в палаццо Паппадополи, ныне люксовый отель, где когда-то отметился Сергей Дягилев. Я общалась с настоятелем петербургского Никольского Морского собора, напитывалась искусством в Эрмитаже, посещала дом Вавельберга, ныне отель Wawelberg – копию венецианского дворца Дожей, останавливалась в гостинице Tresini Palace в поисках информации о первом архитекторе города на Неве Доменико Трезини, ездила в Павловск и пригороды Санкт-Петербурга. Все для того, чтобы своими глазами увидеть места, о которых пишу, и чтобы дать почувствовать читателю многомерную и многовековую связь, укрепившуюся между двумя водными городами. И еще поэтому я ввела цитаты петербуржцев и венецианцев в начало каждой главы.

В наше время в Петербурге имя «Венеция» носят кафе, рестораны, гостиницы и даже жилой комплекс на престижном Крестовском острове, на стенах которого красуются львиные головы, в капителях угадывается венецианско-византийское эхо колонн дворца Дожей, а бежево-коричневые ромбы, сеткой покрывающие фасады, тоже напоминают орнаменты на главном палаццо республики святого Марка.

Два города соединяют и люди: Казанова и его братья, Стравинский, Дягилев, династия Кавос, Бродский, Павел Первый, Петр Великий, Петр Чайковский, Николай Чудотворец, Александр Бенуа, фаворитка Николая I, целый ряд художников и архитекторов (Кваренги, Трезини, Дициани, Гуарана и тд). Вы не скроетесь от Венеции нигде: ни в Эрмитаже, ни в Петергофе, ни в роскошном Екатерининском дворце Царского Села. И это прекрасно! Ведь культурные связи обогатили обе стороны: и быстро развивающийся амбициозный Санкт-Петербург, и уже почивающую на лаврах обворожительную Венецию. И что бы ни происходило, эти узы невозможно разорвать: истории городов на Неве и на Адриатике, как вы убедитесь после прочтения этой книги, давно и тесно переплелись друг с другом.

Глава первая

Венеция в Эрмитаже: Тициан, Джорджоне, Канова, Лотто и другие творцы из Серениссимы

Михаил Пиотровский, петербуржец, директор государственного Эрмитажа:

«Эрмитаж – это музей, который не спускается вниз: ты должен подняться на его уровень. Он должен людей поднимать, выпрямлять, созывать нужных ему, обучать. Эрмитаж в принципе сам выбирает, кто ему нужен, и, если человек не его, ему в Эрмитаже не удержаться, проверено многолетним опытом.

Поэтому, собственно, твое пребывание в музее еще не означает, что ты соответствуешь этому высокому искусству. А ему нужно все время соответствовать. Хотя по сравнению с Эрмитажем мы все «букашки», но каждый из нас все равно должен стараться соответствовать Эрмитажу. Я думаю, что горы книг, которыми у меня завалены столы кабинета (они тут не просто лежат, а все время по нему крутятся), – это моя попытка соответствовать Эрмитажу».1

Государственный Эрмитаж… О нем наслышаны все: это крупнейший музей, известный как в России, так и за ее пределами. Его многочисленные залы с миллионами экспонатов привлекают сотни тысяч любителей искусства, которые мечтают увидеть уникальное собрание.

Одно только здание заслуживает особого внимания! Колонны, барочный декор, золото, гармоничный зеленый цвет и внушительные размеры заметны издалека. И словно бы этого дворца, спроектированного итальянцем Бартоломео Растрелли, недостаточно – его отражение в гладком зеркале Невы умножает великолепие архитектуры.

Строительство началось по распоряжению императрицы Елизаветы Петровны. Дочь Петра Великого утвердила проект новой резиденции, которая должна была превзойти дома европейских правителей и стать величайшей в истории. К задаче подошли с размахом: приглашение известного зодчего Растрелли, значительные финансовые вложения, четыре тысячи рабочих и лучшие мастера – все было направлено на создание грандиозного сооружения на набережной.

И оно по-прежнему остается одним из крупнейших дворцов в мире, а само слово «эрмитаж», что с французского означает «место уединения», прочно ассоциируется с Зимним дворцом. Именно оно стало петербургским символом, несмотря на то, что павильоны для спокойного времяпровождения в одиночестве строились во многих парках и усадьбах.

Поначалу произведения искусства, приобретенные другой великой государыней, Екатериной II, действительно хранились в специальном отдельном здании, называемом Эрмитажем. Постепенно коллекция росла: на момент смерти императрицы насчитывалось около 4000 шедевров, а в собрание поступали полотна Шардена, Рубенса, Пуссена, Рембрандта, Тициана и Джорджоне.

В Зимнем дворце представлено множество венецианцев, с ними встречаешься сразу, с первой минуты после входа в музей. Яркий представитель Светлейшей напомнит о себе прямо над Иорданской лестницей специально созданным для Петербурга потолочным плафоном «Олимп». Автор плафона Гаспаре Дициани – венецианец, живописец, родившийся и творивший в республике святого евангелиста Марка. Он оставил о себе память в церквях, палаццо и музеях города на воде. Художник украсил зал Ка' Сагредо (ныне отель) в Венеции и знаменитый Ка' Редзонико (музей), а также церкви в Бергамо, Падуе и других местах, находившихся под управлением Серениссимы. Кроме того, Дициани участвовал в создании Венецианской академии живописи, скульптуры и архитектуры; перемещался по Европе, но при этом ни разу не посещал Россию. Тем не менее, это не помешало ему создать на заказ для украшения Зимнего дворца картину, которая долгое время оставалась невыставленной. Хотя холст, хранившийся в свернутом виде, утратил былое великолепие, он все же дождался своего часа: в XIX веке грандиозный «Олимп», отреставрированный и восстановивший свою красоту, воспарил над Иорданской лестницей, чтобы удивлять посетителей крупнейшего музея мира.

Одна из самых больших картин коллекции, плафон изображает мифическую обитель богов – легендарный Олимп с клубящимися облаками, всполохами света, летающими амурами и силуэтами небожителей, с высоты вершащих судьбы мира. Даже на расстоянии различим Посейдон со знаменитым трезубцем, быстрый Гермес в крылатой обуви и с обвитым змеями жезлом, а также покровитель искусств – грациозный и изнеженный Аполлон.

Гаспаре Дициани «Мадонна с Младенцем, святыми Иосифом, Иоанном Крестителем и Антонием Падуанским». Церковь святых Апостолов, Венеция

Успев насладиться контрастными облаками и образами олимпийских богов венецианца Дициани, через несколько метров в Аванзале посетители встречаются уже с другим представителем Венеции, Якопо Гуарана, и его потолочным плафоном. Ученик знаменитых мастеров XVIII века Джованни Баттиста Тьеполо и Себастьяно Риччи, он перенял от своих учителей самое лучшее. Хотя Якопо никогда не бывал в Российской империи, по заказу русских правителей он создал ряд произведений, до сих пор украшающих Петербург и пригороды (известно девять его работ: плафон в Эрмитаже и восемь картин в Китайском дворце Ораниенбаума).

Якопо Гуарана «Аллегория добродетели Мочениго». Галерея Академии, Венеция

Для строящегося Зимнего дворца плафон у пользовавшегося заслуженной популярностью мастера Гуарана заказала еще Елизавета Петровна. Известный русский масштаб и щедрость вместе с великолепной живописной школой Серениссимы породили одно из самых крупных творений художника, которое даже подписано по-гречески: «Якоб Гуарана, венецианский историк и изобретатель». Сюжет у этой огромной картины мифологический, изображает сцену из трагедии Еврипида «Жертвоприношение Ифигении» – смирение судьбе и принесение в жертву богине Артемиде дочери царя Агамемнона Ифигении.

Величественное полотно привлекало внимание и интерес даже в процессе его непростой доставки в Петербург в 1760 году. Картину сразу же стали называть шедевром, а ее автора достойным продолжателем славных художественных традиций Венеции. Неудивительно, что Екатерина II (на тот момент еще Великая княгиня), получив плафон, была сильно впечатлена и пригласила Гуарана ко двору. Хотя маэстро («мастер» по-итальянски) так и не посетил новую столицу России, он продолжал получать заказы от императрицы, в частности, для Ораниенбаума и Китайского дворца.

После этого венецианского «приветствия» в первых залах Эрмитажа посетители еще не раз встретятся с представителями Серениссимы, например, с обаятельным красавцем Джорджоне, любимцем публики, невероятным талантом которого гордилась славная Венеция. Этот художник, признанный одним из лучших в Республике в эпоху Возрождения, создавал гармоничные по духу произведения, воспевающие идеал женской красоты. Он ушел из жизни молодым неожиданно из-за разразившейся эпидемии чумы. Озарив капризное общество искрой своей загадочной гениальности, Джорджоне покинул этот мир так же стремительно и ярко, как садящееся за горизонт светило. Один Всевышний знает, какие шедевры мог бы создать этот юноша и какие «Олимпы» смог бы покорить, если бы судьба подарила ему больше земных лет для творчества. К счастью, одно из его произведений, «Юдифь», хранится в Эрмитаже.

Джорджоне «Спящая Венера». Дрезденская галерея

Каков сюжет этой картины? Молодая вдова по имени Юдифь проникла в лагерь осадивших ее город жестоких ассирийцев. Прекрасная женщина не оставила равнодушным полководца Олоферна, командующего армией Навуходоносора. Соблазнив врага своей красотой, она занесла над спящим после страстных утех воином меч и хладнокровно отрубила ему голову. Лишившись опытного предводителя, растерявшееся ассирийское войско не смогло противостоять горожанам – и так Юдифь спасла свою родину от погибели и разорения.

Этот библейский сюжет зачастую изображается с безжалостностью, драмой и кровью, запечатлевая сам момент убийства. Однако миролюбивый и благородный Джорджоне предпочел вывести на первый план красоту: плавные линии тканей, яркие драгоценные камни, опущенный таинственный взгляд Юдифи, мягкость ее кожи и растворяющийся вдали холодный пейзаж. Мы лишь потом замечаем под изящной женской ножкой потемневшую отрубленную голову Олоферна и тяжелый меч, почти скрытый за ниспадающими складками красно-розового одеяния.

В те же годы в Венеции начал свое восхождение Тициан – король живописцев и живописец королей. Вместе с Джорджоне они расписывали здание Немецкого подворья на Большом канале, главной водной артерии города. После смерти обаятельного и лучистого любимца общества именно Тициан дописал незаконченную картину Джорджоне «Спящая Венера», ныне хранящуюся в Дрезденской галерее. И с этого момента Тициан получает пальму первенства и статус первого художника Венеции.

Заказать у него портрет становится престижным, а стать владельцем его произведения – почетным. Мастер выставляет высокую цену, но восторг от завершенного шедевра всегда оправдывает затраты. Конечно, его работы нашли свое место и в коллекции Эрмитажа. Среди них царственная Даная под золотым дождем, кающаяся Мария Магдалина с обращенным к небу взором, портреты гордого адмирала Винченцо Капелло в начищенных доспехах и сгорбленного бородатого папы римского Павла Третьего, а также евангельские сцены. Особое внимание привлекает образ защитника от чумы святого Себастьяна: его атлетическое светящееся тело, пронзенное стрелами, свидетельствует о торжестве несломленного духа.

Тициан «Венера».Галерея Франкетти и Золотой Дом Ка' д'Оро

В Эрмитаже хранится и «Венера с двумя амурами перед зеркалом», выполненная Тицианом (работа не представлена в постоянной экспозиции). Мне известны три подобных изображения, имеющие небольшие отличия: самое знаменитое полотно находится в Национальной галерее Вашингтона (около 1555 года), еще одна Венера в той же позе в галерее Франкетти в венецианском Золотом доме Ка' д'Оро, и копия вашингтонского полотна в Эрмитаже (1560-е годы). Пленительная венецианка со светлыми волосами любуется своим отражением в зеркале, поддерживаемом двумя амурами. Мягкие округлости обнаженного тела контрастируют с тяжелыми тканями, золотыми украшениями и белоснежным жемчугом в волосах. Кольца, серьги, браслеты и меховые детали подчеркивают роскошь и типичное для богатой Венеции благосостояние, раскрывая образ изобилия и красоты, свойственные женственной богине Венере. Этот типаж повторяется и в других картинах «живописца королей» трудолюбивого Тициана Вечеллио. Он, к слову, всячески старался поддерживать свою славу и статус не только признанным талантом. Иногда художник прибегал к не самым честным методам: отстранял одаренных, потенциальных сильных конкурентов, например, Лоренцо Лотто, живописца, вытесненного на самую окраину Серениссимы в город Бергамо. Но несмотря ни на что, Лотто стал знаменитым, а его полотна по праву украшают залы Государственного Эрмитажа.

Среди них «Отдых святого семейства со святой Юстиной на пути в Египет». У этой картины есть брат-близнец в музее «Академия Каррара» в Бергамо, владении Светлейшей республики на материке. Созданная на несколько лет позже эрмитажной версии, она практически повторяет оригинал: безмятежная поза Младенца Христа, защищающий жест Девы Марии, пейзаж вокруг действующих лиц и добродушный вид Иосифа, приподнимающего покрывало над головой Новорожденного, чтобы показать Его молодой девушке.

Разница лишь в том, что в Бергамо на полотне изображена святая Екатерина (невеста Христова, именуемая Премудрой), а в Петербурге – святая Юстина (или Иустиния), которая признана мученицей, отказавшейся от мирской жизни и пострадавшей ради веры. Сам Лоренцо Лотто, ставший послушником монастыря на закате жизни, тоже не познал семейного счастья.

Лоренцо Лотто «Святое Семейство со святой Екатериной Александрийской». Академия Каррара, Бергамо

Зато он нашел через искусство путь к сердцам и душам зрителей, с легкостью перенося представителей XXI века в мир эпохи Ренессанса, радуя сочным венецианским колоритом, виртуозно прописанными деталями и оригинальными композициями. В Эрмитаже представлены и другие его земляки: как малоизвестные творцы, такие как колорист Джованни Баттиста Питтони, автор миловидных портретов Натале Скьявони и мастер сюжетных сцен венецианского карнавала Пьетро Лонги, так и признанные гении – аристократичный Паоло Веронезе, страстный Якопо Тинторетто, прославленный Себастьяно Риччи и знаменитый Джованни Баттиста Тьеполо, на котором достойно завершилась слава венецианской школы.

В Эрмитаже, словно из вневременных окон в прошлое, открываются панорамы Светлейшей на полотнах Каналетто, кропотливо прописывавшего каждую деталь, и на камерных картинах Франческо Гварди, великолепного пейзажиста, виртуозно передававшего трепет воздуха, движение воды и фактуру фасадов. Кстати, на сестре Гварди был женат Джованни Баттиста Тьеполо. Таким образом, два последних великих художника XVIII века, трагического времени падения Венеции, были родственниками.

В главном музее Петербурга помнят и Казанову: ведь с эрмитажной коллекцией связаны два брата знаменитого героя-любовника, авантюриста и соблазнителя Джакомо Казановы – Франческо и Джованни Баттиста. Первый прославился батальными сценами в живописи, привлекшими внимание Екатерины Великой, второй собирал коллекцию древностей, также приобретенную императрицей для своего музея.

Нельзя не упомянуть и величайшего скульптора, любимца Наполеона Бонапарта, Антонио Канову, как и все герои этой главы, рожденного в Светлейшей Республике святого Марка. В вытянутом зале-галерее, где собраны его статуи, царит гармония: утонченные образы трех граций, воздушная Геба с поднятым сосудом, гордый Парис и полные нежности статуи Амура и Психеи – самой романтичной пары в истории искусства.

В Эрмитаже таких скульптур Амура и Психеи авторства Кановы две (две аналогичные работы хранятся в Лувре). Первая изображает юных влюбленных стоящими, через жесты и положение тел ощущается покой и близость. Амур вкладывает в ладонь возлюбленной Психеи (с греческого «душа») хрупкую бабочку – символ души, подчеркивая связь своих чувств с сакральным именем любимой.

Антонио Канова «Амур и Психея». Париж, Лувр

Вторая статуя с лежащей девушкой и подлетающим к ней Амуром, менее целомудренна, здесь больше движения, страсти и эмоций: кажется, вот-вот мы услышим шелест ангельских крыльев бога любви и спадающей с обнаженного тела легкой ткани. На этот раз Канова запечатлел ключевой момент легенды: Психея, отправленная Венерой в подземное царство за сосудом с красотой, нарушает запрет заглядывать в него, и в ту же секунду ослушницу настигает сон, только поцелуй Амура, прилетевшего на помощь, возвращает ее к жизни. Нега, легкость, грациозность и динамика заставляют замирать перед этой скульптурой, воспевающей величайшие ценности – любовь и красоту. Идеальная гармония в работе проявилась именно через мастерство венецианца Антонио Кановы – скульптора, по праву вошедшего в историю мирового искусства.

В конце стоит упомянуть о том, что венецианская кровь текла и в жилах художника, искусствоведа Александра Бенуа, работавшего в Эрмитаже в трудные послереволюционные времена. Он стал заведующим картинной галереей музея, создавал каталоги, проводил исследования и заботился о сохранении культурного наследия Петрограда до своего отъезда во Францию, оказав родному городу неоценимую услугу.

Как видите, блистательная Венеция постоянно встречает нас в Зимнем дворце, неустанно напоминая о себе через картины, скульптуру, архитектуру и важных для города личностей. И особенно ценно, что для соприкосновения с Серениссимой и ее шедеврами иногда достаточно просто прийти в Эрмитаж и потеряться в его залах. А затем отправиться за вдохновением в далекую манящую колыбель искусства на Адриатике – саму Венецианскую лагуну.

Глава вторая

Дворец Дожей в Венеции и его неожиданная копия в Санкт-Петербурге

Сергей Шнуров, петербуржец, музыкант:

«Большому художнику удается впитать время, смешать его со своей кровью и выдать пространственно-временной концентрат, способный ловить блики вечности».

Апофеоз государственности, символ мощи, власти и богатства триумфально выплывает, словно сказочный мираж, на главную площадь Венеции Сан-Марко. В отличие от обманчивого видения в пустыне он не растворяется в воздухе, оставив шлейф разочарования, а обретает уверенные, четкие и грандиозные черты. С каждым шагом, приближающим нас к палаццо Дукале, раздувается масштаб, напитывается архитектурная плоть и кровь так, что нам, оказавшимся с закинутой головой у «Бумажных ворот» или перед нависающими фасадами, сложно облечь в слова свой восторг.

Бумажные ворота и фасад Дворца Дожей

Тяжелый, будто опрокинутый корабль, дворец Дожей с готическими огромными окнами, бело-розовыми ромбами в отделке и острыми завершениями на крыше, унаследованными у мусульманского Востока, ожидает нашего повиновения, как когда-то от служителей закона, живших и работавших под его крышей.

Снаружи палаццо впечатляет рядами гладких арок, капителями с неповторяющимися сюжетами, орнаментами, врезающимися в холодный отполированный камень, колоннами разной толщины и цвета, превращающими здание в стройный рукотворный лес.

На фасаде, обращенном на Пьяцетту, легко заметить две особенные, розово-бежевые колонны: их функция отличалась от других. По легенде здесь провозглашали смертные приговоры, поэтому бледно-розовый оттенок, косвенно напоминает о пролитой крови казненных. Несчастные осужденные умертвлялись там же, на всеобщем обозрении, перед смертью имея возможность увидеть Часовую башню и время собственной кончины на астрономическом циферблате.

Фасад Дворца Дожей с бежево-розовыми колоннами

Еще одно место появления дожа, бывшего наместника византийских императоров, – богато украшенные балконы на фасадах. Один с аллегорической фигурой Правосудия с традиционными атрибутами – острым мечом и весами в руках, второй с изображением самой Венеции. Так правитель Светлейшей обращался к подданным из своей резиденции, которую мы имеем счастье посетить.

Однако прежде, чем зайти внутрь, чтобы полюбоваться тяжестью золота, декоративными потолками, полотнами лучших творцов республики святого Марка, еще задержим взгляд на фасаде палаццо Дукале. И уловим в нем след географически далекого Венеции, но по духу близкого Востока.

Что выдает эту связь? Например, двуцветные ромбы на внешних стенах палаццо со стороны набережной и Пьяццетты, повторяют узоры купола соборной Пятничной мечети в городе Йезд в Иране. Причудливые зубцы на крыше дворца, делающие ее ажурной, словно буранское кружево, повторяют аналогичные детали во дворах многих восточных мечетей.

В целом декоративные зубцы подобной формы разной отделки типичны для культовых строений ислама. Влияние и притяжение пряного Востока и королевы Адриатики оказалось взаимным, длительным и обогатило культуры и искусство обоих. Влияние Венеции распространялось дальше на мусульманских землях, а через торговые ворота Светлейшей восточные традиции разлетелись по Европе, добравшись и до Российской империи и ее столицы – Санкт-Петербурга. Там, к слову, есть своя копия венецианского дворца Дожей. О ней чуть позже.

Теперь наконец настало время зайти в венецианское палаццо Дукале, увидеть лестницу гигантов, посетить залы, где решались судьбы людей и республики, а еще тюрьмы, комнаты допросов и пыток, ощутить могучую, давящую, насыщенную красоту. Ее задача заключалась в прославлении Царицы Адриатики в каждой картине, скульптуре, детали, и даже в документах и системе управления. Последнюю стоит выделить особенно.

Мало какое государство сумело так виртуозно наладить машину контроля и функционирования всех сфер жизни, как Серениссима, так блестяще объединить людей в общину, выставив на первый план нерушимые интересы республики. Привычка послушания, обретенная в результате выживания на заре истории города, еще не раз сыграла на руку властям Венеции.

Они (совет, Сенат, суд и дож) собирались для принятия решений в огромных залах палаццо Дукале, где на присутствующих с потолка как немые свидетели, смотрели живописные фигуры, созданные утонченным Паоло Веронезе, эмоциональным Тинторетто, благородным Тицианом. Златокудрые девушки (идеал венецианской красоты), богатые весомые наряды из бархата и шелка, городские виды, победоносные сражения, празднества, религиозные и мифологические сцены, портреты правящих дожей – все торжественно, ярко, возвышенно, невероятно дорого и бесконечно восхваляюще.

Конечно, в палаццо особо прославлялись дожи, их портреты населяли фризы зала Большого совета. Впрочем, место одного из правителей занимает темная ткань с объяснительной надписью «Hic est locus Marini Falethri decapitate pro criminibus» («Здесь место Марино Фальер, обезглавленного за преступления» (лат.)

Возжелавший абсолютной власти, Марино Фальер решился на переворот, к несчастью для него раскрытый и обнародованный. В результате правителя казнили, положив отрубленную голову между ног в могиле, а место, отведенное в почетной галерее, сделали вечной памятью его позора. От правосудия в Венеции не мог укрыться даже тот, кто номинально руководил республикой. Любой промах не оставался без внимания зорких глаз, смотрящих за гражданами денно и нощно.

Вопреки ожиданиям и современным представлениям власть дожа сводилась к минимуму. Ему запрещалось общаться с иностранными гостями без свидетелей, принимать какие-либо индивидуальные серьезные решения. Частная жизнь в том числе подвергалась слежке и проверке: ни выбрать меню, ни написать письмо супруге без контроля и цензуры со стороны не представлялось возможным.

Дож, однако же, являлся официальной фигурой: его изображали на монетах, восхваляли на шествиях, ждали с трепетом на приемах и искали силуэт в особенной шапочке на золотом корабле «Бучинторо». При всем этом жил правитель Венеции в небольших комнатах палаццо Дукале, которым не был знаком размах и роскошь залов для заседаний в том же самом дворце. Этим фактом подчеркивалась важность Царицы Адриатики и беззаветная служба дожа на благо ее славы. Интересы государства и общества стояли во главе, отодвигая на задний план личные амбиции.

Нечто личное у правителя все же имелось: переселяясь в покои, по размеру скромные, дож привозил из родного дома предметы мебели, привычного ему обихода, любимые детали обстановки. Их возвращали семье в случае смерти главы республики, освобождая пространство для нового дожа. Подобную индивидуальность Светлейшая благодушно позволяла, но в остальном требовала безоговорочной преданности и отречения от своего «я». Таким образом, номинальному хозяину палаццо Дукале в Венеции остается только посочувствовать. Его свобода и полномочия в разы уступали владельцу петербургской копии дворца Дожей – купцу Михаилу Вавельбергу.

Доходный дом Вавельберга, располагающийся на Невском проспекте в доме 7-9, сложно не заметить, однако схожесть с резиденцией правителя Венеции отметит лишь насмотренный ценитель. Серый цвет, удручающая мрачность, массивная рустовая кладка, большая этажность отвлекают внимание, но если рассмотреть пропорции, галереи, окна, архитектурное деление, то сходство с главной достопримечательностью Серениссимы радостно и очевидно. Узнаются колонны, мощный верх здания и даже балконы – место явления дожа народу республики – конечно же, видоизмененные.

Доходный дом Вавельберга в Санкт-Петербурге

Дворец Дожей в Венеции

Островок Венеции в городе на Неве появился в начале XX столетия благодаря увлечению искусством Возрождения, где Светлейшая проявилась ярко, своенравно и незабываемо. До возведения «дворца Дожей на Неве» по этому адресу размещались магазины, лавки, мастерские, книжный, булочная, оружейный, школа, гастроном, редакция журнала «Сатирикон», даже ресторан англичанина Роби, что начал подавать бифштекс. Не уступала мода – здесь работал известный в городе портной Иоганн Конрад Руча, к которому наведывались среди прочих клиентов Гоголь и Пушкин, купивший в ателье у иностранца сюртук, простреленный на трагической дуэли с Дантесом.

Но участок земли перешел в новые руки, что перечеркнуло всю прошлую торговлю. Семья Вавельбергов пророчит месту на Невском иное, не менее доходное будущее, связанное с банковской деятельностью. Представители этого рода чувствовали себя в данной сфере, как рыба в воде: за полвека открыли свои филиалы, работавшие весьма успешно, в Европе в процветающих городах. В 1900 году пришел черед и российской столицы, где Ипполит Вавельберг не только становится главой крупнейшего банка, но и почетным гражданином «Северной Венеции». Прибыльный семейный бизнес продолжил сын Михаил, именно он решает построить новое здание на Невском проспекте, да такое, чтобы уже один внешний вид вызывал доверие у клиентов. На руку сыграло и близкое расположение к Министерству финансов – подобное соседство отметало ненужные сомнения и неуверенность.

Впрочем, все предвещало успех. Строительство Санкт-Петербургского торгового банка началось в 1911 году известным архитектором Марианом Перетятковичем, решившимся на особенный шаг: отделать дом грубым серым гранитом, что сразу же выделило его творение на фоне пастельных скромных тонов окружающей застройки. Массивность и монументальность символизировали надежность, а изображения львов горделиво намекали на амбиции владельца и его нового финансового проекта в Санкт-Петербурге. Присутствие царя зверей также роднит дом Вавельберга с Венецией, помимо очевидного, пусть и не сразу заметного архитектурного повторения главного фасада дворца Дожей.

Фасад дома Вавельберга

Старания зодчего принесли свои плоды: не заметить этот дом даже сейчас на Невском проспекте невозможно! Что уж говорить об эффекте, произведенном на горожан столетие назад, когда в 1912 году порог банка переступили первые посетители.

В таком большом здании место нашлось не только финансовому отделению, но и магазинам, доходным квартирам и жилью самого владельца – Михаила Ипполитовича Вавельберга. И все могло бы продолжаться с неизменным успехом, если бы не случившаяся через пять лет революция, в корне изменившая всю историю Российской империи и ее промышленников.

После смены власти дом Вавельберга принял магазины, агентства, институты, союз писателей и, неожиданно, рок-клуб. Брал на себя административные и транспортные функции, некоторое время являясь автовокзалом с кассами, камерой хранения и транспортом до аэропорта Пулково. Но и это осталось в прошлом – ныне копия дворца Дожей на Невском стала роскошным отелем Wawelberg, увековечившим фамилию своего последнего владельца.

После реконструкции снова засияли богатые интерьеры, созданные по моде начала XX столетия. До сих пор сохранился круглый павильон на входе с росписями на потолке, повторяющими символы эпохи Возрождения и узнаваемый жезл бога торговли Гермеса (Меркурия), без покровительства которого деятельность банка просто немыслима. В центре на полу зала буква W (Вавельберг) и связанный с ней необычный эффект: если встать четко на эту букву и начать говорить, то голос усиливается, словно при использовании микрофона.

Далее, лестница ведет в большой зал, где когда-то кипела основная коммерческая работа банка, подпитываясь звучным сочетанием цветов: насыщенного глубокого черного, сдержанного белого, серого и солнечного желтого. Есть резные лавки, где посетители ожидали свою очередь, массивный высокий кессонный потолок с позолоченными деталями, циклопические колонны из модного по тем временам искусственного мрамора. Бывший главный зал с кассами, где остались даже следы сейфов, ныне используется для банкетов в отеле «Вавельберг».

Впрочем, зайти в здание, даже если вы не являетесь постояльцем, стоит. Не только удивиться от звукового эффекта в круглом зале и с желанием хоть одним глазком увидеть парадное помещение, но и за гастрономическими впечатлениями. В гостинице есть бар «Минералы», где помимо отделки из природных камней и невероятной лиловой стойки из редкого чароита, поражают десерты в форме минералов. И, надо признаться, это не только красиво, но и вкусно. Собственно, именно там и закончилось мое знакомство с копией венецианского Дворца Дожей: серым, монументальным зданием на Невском проспекте, с первого до последнего дня прославляющим своего создателя и «дожа» – Михаила Вавельберга.

Глава третья

Петр Чайковский: венецианское вдохновение и вечная петербургская любовь

Ален Булло, венецианец, директор отеля Londra Palace на Славянской набережной:

«Установка доски о пребывании Чайковского в нашем отеле прошла сложный процесс согласований, ведь в Венеции все, что касается внешнего вида и размещения на палаццо, – череда договоров и авторизаций. Ее появление оговорено и с русским посольством, и с мэром города. Конечно, таким великим гостем мы очень гордимся, а его отношения с Венецией – целая история».

Этот творческий человек, имя которого хорошо известно от Японии до Америки, был привязан к Санкт-Петербургу. Еще бы: гордый северный красавец со столичным лоском стал на долгие годы его домом. Здесь Петр Ильич учится в Императорском училище правоведения, но через несколько лет на посту чиновника в полной мере осознает, что подлинное призвание в его жизни – музыка. Задумчивый, впечатлительный, временами нервозный, будущий композитор принимает непростое решение, меняя устоявшуюся и стабильную жизнь на манящую мечту. Так он становится одним из первых, кто начал профессионально учиться музыкальному искусству в только что основанной первой консерватории России. Но не только знаниями и профессиями привязала Чайковского к себе «Северная Венеция».

Именно в городе святого Петра жили дорогие ему люди, шло формирование собственной личности, гремели премьеры написанных им произведений. Наконец, в холодной столице Чайковский неожиданно для всех скончался от холеры. Здесь же прошли его похороны, которые описал присутствовавший на них молодой юрист, Сергей Дягилев, который совсем скоро заставит весь мир восхищаться русским балетом. Петр Ильич покоится на кладбище Александро-Невской Лавры рядом с великими деятелями, повлиявшими на историю и культуру не только России, но и мира.

Трагическая судьба, однако, дала о себе знать не сразу. Летопись жизни гениального композитора начинается с беззаботного детства в Воткинске, в окружении любимых родителей, родственников, братьев и сестры. Маленький Петя удивлял крайней чувствительностью, душевностью, задором, обаянием и капризами: «… его любили все, потому что чувствовали, как он любит всех. Впечатлительности его не было пределов, поэтому обходиться с ним надо было очень осторожно. Обидеть, задеть его мог каждый пустяк. Это был стеклянный ребенок».2

Петра интересовало многое: литература, история, зоология, астрономия – а любимой книгой в раннем возрасте, по словам его воспитательницы, гувернантки Фанни Дюрбах, значилось произведение Мишеля Массона «Знаменитые дети, или История детей всех веков и всех стран, которые обессмертили себя». В шесть лет юное дарование уже читал на трех языках (русском, французском, немецком) и по собственному желанию учился вместе со старшими детьми. Конечно, Петя Чайковский достаточно рано ощутил всю силу музыки, и иной раз так попадал под ее влияние, что не мог уснуть из-за звучания мелодии в голове. Одно из ранних фортепианных произведений, песенку «Наша мама в Петербурге», мальчик сочинил, когда ненаглядная родительница уехала в столицу по делам.

Петербург, действительно, постоянно, зримо и незримо присутствовал в жизни будущей мировой звезды, а их первая встреча состоялась, когда ребенку исполнилось восемь лет. После провинциального, тихого Воткинска блистательный город с широкими проспектами, имперской архитектурой, нарядными господами на улицах и насыщенной культурной жизнью перевернул представление малолетнего Чайковского о мире. Восхитительное, идеальное место, куда стремились люди со всех концов необъятной страны, стало для него магнитом, тем более что в этом городе учились и встретились его родители. Это место рождения его матери Александры Ассиер, имевшей немецко-французские корни. Расставание с ней даже на несколько дней особенно тяжело давалось чувствительному мальчику. Несложно представить пережитое им одиночество, когда в десять лет началась учеба в Петербурге и отдельное проживание от родных и дорогой матери. Чайковский потерял ее тоже рано, в 14. Жизнь Александры Андреевны стремительно унесла холера, та же болезнь, что завершит земные дни и самого Петра Ильича. Санкт-Петербург стал местом упокоения для них обоих.

Однако не стоит рисовать «Северную Венецию» Чайковского лишь мрачными тонами. Во-первых, сюда со временем переезжает его семья. Во-вторых, с Петербургом связано его взросление, самостоятельное бытие: приготовительные классы, затем училище Правоведения с жестким распорядком и учебой в течение шести дней в неделю и большим количеством предметов, при этом дружба, отсутствие ссор и статус общего любимца, привычный Пете с детства. Первое посещение театра, запомнившееся на всю жизнь, знакомство с «Дон Жуаном» любимого Моцарта, итальянские оперы в исполнении известных в Европе артистов – все его захватывает. В целом, походы в музыкальные залы бесконечно радовали, даря восторги и напитывая искусством. Неслучайным станет и осознание необходимости профессионального образования, на этот раз музыкального, в первой консерватории, появившейся в Российской империи на берегах Невы. В обязательную программу молодого человека в столице входят также рестораны, фланирования по Невскому проспекту, выходы в свет, знакомства с творческими личностями (в том числе с представителями «Могучей кучки»), холостяцкая жизнь с ее необременительным весельем. Молодой Чайковский, обаятельный и озорной, при этом соблюдает нужную дисциплину и строгость, когда дело касается работы на посту чиновника, которую он затем оставит в угоду горячо любимой музыке.

Наверняка, некий авантюризм юности намного позже сподвиг композитора в Венеции, где он бывал несколько раз, на бесшабашный шаг. Из понравившегося ему дворца Дожей Петр Ильич, уже будучи авторитетным преподавателем Московской консерватории, украл книгу. Правда, стоит добавить, что помимо любви к чтению, проявившейся с детства, он часто давал книги своим друзьям, а если одалживали ему, то не всегда их возвращал. В Серениссиме же Чайковскому приглянулся небольшой старинный томик, который до сих пор находится в России, в музее-заповеднике Петра Ильича в Клину. Об этой книге в его библиотеке мы узнаем благодаря записям архитектора и художника Ильи Бондаренко, который делится с нами маленьким секретом. На форзаце ценной книги есть собственноручное признание композитора: «Украдена из библиотеки Палаццо дожей в Венеции 3/15 декабря 1877 года Петром Чайковским, надворным советником и профессором Консерватории».3

Шокирующее заявление Бондаренко дополняет подробностями: что именно заинтересовало композитора. Это издание Вергилия XVII столетия, которое Чайковский в порыве эмоций или ведомый адреналином и жаждой приключений, вывез из Европы. Информацию эту уточнила Ада Айнбиндер, музыковед, кандидат искусствоведения и хранитель архива Чайковского в том самом Клинском музее-заповеднике, где до сих пор находится данный артефакт.4 В своей книге «Петр Чайковский: неугомонный фатум» (2022 год издания) она утверждает, что сподвигла на кражу Петра Ильича книга трагедий Еврипида, датированная 1581 годом. И раз уж упоминается библиотека дворца Дожей, то речь идет о старейшей библиотеке Марчиана, созданной в эпоху Возрождения знаменитым архитектором Якопо Сансовино и располагающейся напротив палаццо Дукале, а не в нем самом. В дар Марчиане отдавали свои коллекции книг Франческо Петрарка и большой ученый-грек, Виссарион Никейский, наставник Софьи Палеолог, княгини Московии и супруги Василия III. Впечатлило это собрание и гостившего в Венеции во время европейского гранд-тура наследника русского престола царевича Павла Петровича. Однако почти все XIX столетие собрание Марчианы хранилось во дворце Дожей, где старинные книги привлекли внимание большого любителя чтения – профессора из Московской консерватории.

Вид на Санта-Мария-делла-Салюте в Венеции

Заметим, что к Венеции Чайковский испытывал противоречивые чувства. В первые приезды она ему не нравится: быт, запахи, атмосфера, улицы-калле, погода – все раздражает. При всей красоте ее дворцов, Петр видит Серениссиму мрачной и пустой. Однако во время путешествия с братом Анатолием появляются и такие признания: «Венеция очаровательный город. С каждым днем я открываю в ней новые прелести. Вчера мы ходили смотреть церковь Frari, в которой между прочими красотами мавзолей Кановы. Это чудо красоты! Но что больше всего мне нравится здесь – это тишина, отсутствие городской кутерьмы. Вечером, при лунном освещении, сидеть у открытого окна, смотреть на Santa Maria della Salute, которая как раз против наших окон, и налево в лагуну – просто очарованье! Очень весело также сидеть после обеда около кафе на площади святого Марка и глядеть на снующие толпы всякого народа… Даже узенькие, как коридоры, улицы мне нравятся, особенно вечером, при газовых освещениях магазинов. Словом, Венеция мне пришлась по вкусу».5

Проводив брата в Вене, Чайковский снова возвращается в Венецию в начале декабря 1877 года. Это его четвертое посещение Царицы Адриатики. Последующие две недели станут по-настоящему знаковыми и плодотворными для его творчества.6

Петр Ильич селится в отеле Beau Rivage на Славянской набережной. Пансион композитор приметил заранее. Ему и постоянному спутнику, его слуге Алеше, выделяют две комнаты на четвертом этаже с видом на лагуну и остров святого Георгия с восхитительной церковью Андреа Палладио. Сейчас этот отель продолжает функционировать, сменив имя на Londra Palace. И пусть вас не вводит в заблуждение сьют «Чайковский» – это не то место, где жил композитор, пока гостил в Венеции. В действительности неизвестно, какие именно комнаты отвели Петру Ильичу, но, чтобы подчеркнуть, что в отеле останавливалась мировая знаменитость, один из сьютов получил его имя.

Отель в Венеции, где останавливался Петр Чайковский и памятник королю Италии перед ним

Напоминает о Чайковском и табличка на фасаде дворца-отеля с надписью на итальянском: «Великий русский композитор Петр Ильич Чайковский проживал со 2 по 16 декабря 1877 года в этом отеле и здесь сочинял Четвертую симфонию».

В те зимние дни, когда город почти пустой, Чайковский погружался в творчество: он перевел на русский тексты итальянских арий Глинки и приступил к оркестровке своей знаменитой Четвертой симфонии, посвященной покровительнице и многолетнему другу по переписке Надежде Филаретовне фон Мекк. Он отчитывается и признается ей в письме: «Я не только усиленно занимаюсь инструментовкой нашей симфонии, но поглощен этой работой. Никогда еще никакое из прежних оркестровых моих сочинений не стоило мне столько труда, но и никогда еще я с такой любовью не относился к какой-либо своей вещи. Сначала я писал больше ради того, что нужно же, наконец, окончить симфонию, как бы трудно ни было. Но мало-помалу мной овладело увлечение, и теперь мне трудно оторваться от работы. (…) может быть, я ошибаюсь, но мне кажется, что эта симфония недюжинная вещь, что она лучшее из того, что я до сих пор сделал».7

Вход в старинную библиотеку Марчиана на площади Сан-Марко в Венеции

Работу Петр Ильич чередует с ежедневными прогулками. Каждый день непременно он идет на площадь Сан-Марко, чтобы покормить голубей и приходит в восторг, когда птицы садятся ему на руки и плечи. Плывет на остров Лидо с песчаными пляжами Адриатики и, умиляясь, собирает ракушки вместе со слугой Алешей. Посещает городские церкви и, конечно, православную греческую Сан-Джоржо-дей-Гречи, которая неизменно становилась обязательным местом для всех выходцев из Российской империи, исповедующих православие. Его настроение скачет: то он жалуется на шум и невыносимую кухню выбранного отеля, то радуется погоде, местоположению Beau Rivage и отсутствию развлечений. Последнее как нельзя лучше способствует его напряженной работе.

Стоит отметить, что Венеция питала его творчество и в этот приезд, и в следующий, который станет последним. В отличие от Петербурга, где Чайковский практически не писал (за исключением периода учебы и нескольких произведений), он брался за деятельность в основном в отъезде: в городе на Неве казалось сложнее сосредоточиться на музыкальном сочинительстве, ведь для этого требовался покой. Зато именно здесь, в столице композитор стремился представить написанное где-то вдали произведение, получить признание общества, критиков, наконец, знаменитого преподавателя Антона Рубинштейна, который холодно и скупо реагировал на музыкальные шедевры своего бывшего подопечного из консерватории. Чем продиктовано такое отчуждение, сказать сложно, но тяжело переживавший негативную критику Чайковский все же с годами стал купаться в овациях и любви своих почитателей. Петербург для Петра Ильича оказывался разным: то громящим его труды ядовитыми словами критиков, то аплодирующим и вдохновляющим перед новыми путешествиями.

«Северная Венеция» и отталкивала, и притягивала, но пала к ногам композитора, признав неоспоримый талант. И чем больше славы, цветов, благодарностей дарил музыканту град на Неве, тем больше он ему нравится. Однако и в минуты счастья, и в периоды грусти и непонимания Петр Ильич не переставал любить столицу, частью которой успел стать.

После переезда в Москву в 1866 году для работы в консерватории, композитор будет регулярно посещать Петербург. А ближе к концу жизни после длительных заграничных поездок в 1885 поселится в Клину, что как раз по дороге между этими городами. И дело, наверное, не только в транспортном удобстве, но и в том, что «сама судьба способствовала тому, чтобы Чайковский многопланово, интенсивно и продуктивно пережил культурную оппозицию двух российских столиц и пресуществил это переживание в своем творчестве».8

Родственники, дела, заметные премьеры – все это зовет на север, в город, основанный тезкой, Петром Великим. Рождаются «Лебединое озеро», «Евгений Онегин», «Орлеанская дева», Итальянское каприччо, «Мазепа», представленные в Петербурге и Москве. Произведения Чайковского становятся слышны в Европе, окружая автора ореолом славы и делая работу с ним желанной для любого именитого театра.

Так, по инициативе директора Императорских театров Ивана Всеволжского пишется «Спящая красавица» по одноименной сказке Шарля Перро: «… успел посмотреть сценарий, и мне очень хочется сказать Вам сейчас же, что я восхищен, очарован, выше всякого описания. Это мне вполне подходит, и я ничего не желаю лучшего, как написать на это музыку»9 – отвечает воодушевленный композитор на предложение Всеволжского. На создание балета, овеянного теплыми далекими воспоминаниями из детства, у него уходит сорок дней. Потраченный бюджет на постановку значительно превышает ординарные затраты, а на генеральной репетиции присутствует столь ценящий композитора и его творчество император Александр III.

«Спящая красавица», где на первый план выходит королева-музыка, имела оглушительный успех. Петербуржцы спешили попасть на спектакль и с упоением обсуждали достоинства увиденного произведения маэстро. Новаторский балет Чайковского не на шутку поразит одного венецианского петербуржца из известной творческой династии Бенуа – Александра, друга Константина Сомова, Льва Бакста и Сергея Дягилева. Балет с хореографией легендарного Мариуса Петипа на сцене Мариинского театра затронет душу этого убежденного «западника». Александр окажется под таким впечатлением, что посмотрит постановку множество раз, однажды только в течение недели наслаждаясь ею четырежды. Петр Ильич станет для художника и его окружения своеобразным идолом, и затем именно эти люди создадут объединение и журнал «Мир искусства», который даст импульс культуре на рубеже эпох.

Неудивительно, что вся группа друзей, включая Бенуа и Дягилева, присутствовала на вскоре последовавшей премьере нового творения Чайковского «Пиковая дама», где на этот раз царил любимый ими всеми Петербург.

Опираясь на либретто, написанное братом Модестом Чайковским, Петр Ильич переосмыслил произведение Пушкина, любимца города на Неве и части «петербургского мифа». Если у Александра Сергеевича в «Пиковой даме» Германна заботило лишь личное обогащение, ради которого он пошел на обман и убийство, то эмоционально чувствительный композитор делает историю другой, затрагивающей души героев и приводящей к трагическому финалу. Петр Ильич убирает расчет Германа, его показной интерес к бедной девушке, ютящейся у капризной старухи, и вместо этого добавляет историю любви к Лизе. У Чайковского героиня не несчастная бесправная приживалка, а богатая родственница, завидная невеста, сильная и яркая молодая женщина. Композитор даже убирает одну букву «н» из имени главного героя и так искренно, неподдельно проникается его судьбой, что горько рыдает, облачая в музыку трагическую сцену: «Герман не был для меня только предлогом писать ту или иную музыку, а все время настоящим живым человеком, притом очень мне симпатичным (…) Пиковую даму я писал именно с любовью. Боже, как я вчера плакал, когда отпевали моего бедного Германа!»10

Финал отличается от пушкинской версии: если у поэта Германн сходит с ума, потеряв деньги после получения долгожданной секретной комбинации карт, а Лиза выходит замуж за другого, то у ранимого и душевного композитора оба влюбленные – Герман и Лиза – погибают. Тяжелый конец и психологизм «Пиковой дамы», увиденный гением Чайковского, способствовал большой мировой славе оперы. Узнаваемыми становятся и уголки любимого Петербурга, перенесенные в декорации: Летний сад, где стоят скульптуры венецианских мастеров, и Зимняя канавка, напоминающая мост Вздохов из Серениссимы.

Время идет, наступает роковой 1893 год. Чайковский на подъеме: есть идеи для новых произведений, желание создавать, долгожданное признание и постоянное (хоть и иногда утомительное) внимание к его персоне. Вереница встреч, бесконечные переезды, дирижирования разными оркестрами, постановки, концерты, приемы в его честь. Петр Ильич даже получает титул почетного доктора музыки Кембриджского университета и присутствует на впечатлившей его торжественной церемонии, проходящей по традициям, не менявшимся несколько столетий. О чем еще мечтать?

Казалось, жизненный путь далек от завершения. Он и сам заявил об этом в беседе с актером Александринского театра Варламовым, встретившись с тем в антракте во время спектакля «Горячее сердце»: «Впрочем, нам с вами далеко еще до нее (до смерти – примечание автора)! Я знаю, что я буду долго жить».11

Но по иронии судьбы именно в тот вечер он с друзьями отправится в ресторан Лейнера, где, вероятно, подхватит холеру. Риск оценят не сразу, поначалу списывали плохое самочувствие на обострившийся катар (гастроэнтерит) желудка и кишок – такое с композитором периодически случалось и было привычным делом. Страшным осознанием для докторов и близких станет диагноз «холера» – болезнь, свирепствовавшая тогда в осенней столице. Холод конечностей, судороги, отказ почек: слух о тяжелом состоянии мировой звезды стал известен всему Петербургу. Сам же больной приходил к мысли, что поправится ему не суждено.

Здание на Невском проспекте, где располагался ресторан Лейнера

С 21 октября, несмотря на консультирование четырех врачей и постоянный присмотр, к утру 25 числа все было кончено: «Дыхание становилось все реже, хотя все-таки вопросами о питье можно было его как бы вернуть к сознанию: он уже не отвечал словами, но только утвердительными или отрицательными звуками. Вдруг глаза, до тех пор полузакрытые и закатанные, раскрылись. Явилось какое-то неописуемое выражение ясного сознания. Он по очереди остановил свой взгляд на трех близ стоявших лицах, затем поднял его к небу. На несколько мгновений в глазах что-то засветилось и с последним вздохом потухло. Было три часа утра с чем-то».12

Санкт-Петербург, любимый и дорогой город, принял последний вздох Чайковского. С яркого первого детского сказочного впечатления провел своего талантливого жителя извилистой дорогой к посмертной нескончаемой славе. На Неве остались памятные места и дорогие Петру Ильичу адреса, следы его биографии, театральные постановки, даже икона небесного покровителя апостола Петра, написанная уже после смерти маэстро и хранящаяся в Никольском Морском соборе. Есть целый фрагмент петербургской жизни, словно книга с тяжелыми исписанными страницами, но до сих пор в городе, теснее других связанных с гением, не существует музея, прославляющего своего одаренного музыкального любимца – Петра Ильича Чайковского.

Глава четвертая

Из Венеции в Санкт-Петербург – артистическая династия Кавос

Константин Хабенский, петербуржец, актер театра и кино:

«Невозможно увидеть новые берега, не отплыв от старых».

Санкт-Петербург и Венеция – такие схожие и такие разные эстеты. Роднят их мягкие отражения, игры солнца на поверхности воды, изысканные дворцы, перекинутые мосты, коих не счесть, а также амбициозность, гордость и загадочный, известный только им выбор – пустить корни в непригодных для жизни землях. И не просто осесть среди неустойчивых островов, а умудриться стать великими, блистательными столицами, желанными для иностранных гостей, правителей и путешественников во все времена.

Конечно, их связывают архитектурные, культурные памятные знаки, каналы, искусство. Но зачастую именно люди играют главенствующую роль на исторической сцене обоих городов, влюбленных в собственную, до сих пор неугасающую славу.

Однако не только русские теряли голову при виде Венеции: камней ее фасадов, рельефов с львами, полумрака мозаик, гладкого мрамора статуй, алтарных образов, живописной палитры в церквях, резных хоров и силуэтов бесшумных гондол. Соединили между собой два города и венецианцы – династия Кавос, в конце XVIII столетия оставившая Венецию, республику, потерявшую свою политическую силу и под гнетом прошлых лет, кризисов и усталости сдавшуюся власти Наполеона. Этот исторический переезд из голубой лагуны на берега Финского залива станет эпохальным для русской культуры – художественной, архитектурной и особенно театральной среды.

В роду Кавос один за другим блистали разные представители. Начнем с Альберто – мантуанца (родился в местечке Сустиненте провинции Мантуя), танцора и хореографа, приехавшего в Венецию в 1756 году. За свою карьеру он успел поработать с крупными театрами республики Серениссима в Падуе, Удине, Тревизо и, разумеется, в самой Венеции. В столице Альберто взаимодействовал с разными, уже несохранившимися музыкальными залами, но главным достижением стало приглашение в знаменитый и самый любимый горожанами «Феникс» (Ла Фениче). Там уже Кавос занял пост импресарио. Конечно, творческая профессия естественным образом продолжилась в его детях.

Например, Катерино, пятый по рождению из десяти наследников, оказавшийся первым выжившим ребенком. Кстати, имя ему досталось на память от скончавшегося ранее старшего брата Джустиниана Катерино. Мальчика крестили 21 октября 1777 года13 через несколько дней после его появления на свет в церкви Сан-Самуэле, где венчались не только его родители, но и (за несколько десятилетий до них) пара – Дзанетта Фарусси и Гаэтано Казанова, давшая жизнь самому известному авантюристу всех времен Джакомо Казанове.

Храм, расположенный в центральном городском квартале сестьере Сан-Марко, соседствовал с домом семьи, выходившем на Большой канал, главную и престижную водную улицу. К счастью, он сохранился и находится рядом с палаццо Малипьеро.

Возможно, редкое для итальянцев имя новорожденного связано с его владельцем, аристократом и сенатором Альвизе Катерино Малипьеро, покровительствовавшим еще одному своему соседу и современнику – Джакомо Казанове. Как видите, на одном небольшом участке собрались сразу несколько заметных для истории личностей.

Кстати, что Кавос, что Казанова запомнились в России. И если Казанове в момент рождения Катерино было уже за 50 и поездка в Петербург осталась в прошлом, то юному Кавосу, сыну импресарио театра Ла Фениче, оставалось до встречи с Россией еще дорасти. Он оказался прекрасным музыкантом, талант начал давать о себе знать в ранние годы. Будучи связанным «семейными» узами с известнейшим «Фениксом», Кавос-младший сочинял музыкальные произведения, в том числе представленные на сцене родного театра. Иной раз и в присутствии важных гостей, например, супруги Наполеона Бонапарта прекрасной Жозефины, слушавшей кантату, написанную Катерино.

Сочинял он и музыку для балетов. Так, один из них, созданный еще на родине в Италии, отличался русской темой, словно предсказывая скорый отъезд венецианца в новые земли. Это произведение «Подземелье или Екатерина Калужская» про похищенную принцессу было поставлено в Падуе и в венецианском театре Ла Фениче.

Венецианский театр Ла Фениче

Вскоре после этого дебюта молодое дарование уезжает из республики святого Марка, чтобы начать новую жизнь в другом городе на воде – Санкт-Петербурге. Точная причина его отъезда до сих пор остается загадкой. Безусловно, падение Венеции послужило поводом для принятия столь серьезного решения, однако маловероятно, что оно вызвано политическими мотивами. Как бы то ни было, уже в 1798 году Кавос становится капельмейстером итальянской музыкальной труппы, преподавателем вокала и музыки, мастером за клавесином на репетициях, а затем поступает на работу в Императорские театры в империи двуглавого орла.

Вероятнее всего, именно на новом месте начинает развиваться романтическая любовная история с будущей супругой, венецианкой из аристократического рода, Камиллой Бальони. С 1796 года она работала в России, а до отъезда успела выступить и на сценах родных венецианских театров. За личной жизнью расцветает и карьера: пишутся десятки произведений, организуются постановки, должность директора музыки императорских театров тоже дожидается Кавоса. Правда, получит он ее за восемь лет до смерти.

Одним из крупнейших творений Катерино принято считать оперу «Иван Сусанин» о подвиге простого человека из народа, защитившего ценой собственной жизни правителя России. Интересно, что примерно через двадцать лет после написания этого произведения, Михаил Глинка возьмет тот же исторический сюжет для своей «Жизни за царя» и снова вспомнит отважного, пожертвовавшего собой крестьянина Ивана. Умудренный к тому времени опытом и почетом, Катерино отметит ее музыкальную ценность и признает превосходство оперы молодого композитора над своей. Более того, на премьере «Жизни за царя» Глинки в 1836 году Кавос сам лично будет управлять оркестром! Подобный широкий, благородный жест и желание уступить дорогу таланту поистине восхищают до сих пор, раскрывая великодушный и добрый характер петербургского венецианца.

Любопытна и история связи семьи с театрами: в Венеции отец музыканта, Альберто, руководил Ла Фениче, а сын Катерино, тоже Альберто, уже в Петербурге создал великолепный Мариинский на месте сгоревшего, созданного им же ранее, театра-цирка. Имя музыкальный зал получит в честь императрицы Марии Александровны, супруги царя-освободителя Александра II.

Он, третий представитель династии, архитектор Альберто Кавос, родился уже в России, но плеск волн дорогой семье Серениссимы никогда не оставлял его равнодушным. Юноша учился в старейшем Падуанском университете, главном и почетном образовательном заведении Венето, а, вернувшись в империю, на берега Невы, занялся устроением музыкальных залов, уделяя особенное внимание акустике.

Мариинский театр в Санкт-Петербурге

Амурные истории? Как и его отец, он женился на венецианке, но дама, родив четверых детей, к общему несчастью, скончалась от тяжелой чахотки. Познав глубокое горе, архитектор все же нашел в себя силы жить. А через некоторое время черная полоса сменилась на светлую: мир снова заиграл красками, наполнился радостью и волнительными предчувствиями. Альберто Кавоса ожидала новая романтическая любовь, достойная стать сюжетом романа.

Однажды, проходя по одной из улиц Васильевского острова, зодчий увидел невероятно красивую девушку-швею в окне первого этажа. Терять столь подходящий момент для знакомства казалось совершенно неблагоразумным, и Кавос решил заказать в мастерской у понравившейся дамы рубашки, оставив крупный залог за работу. Это дало возможность новой встречи под вполне благовидным предлогом. При получении снова промелькнули искры симпатии, волнительное общение продолжилось, а уже через месяц Альберто сделал своей возлюбленной Ксении предложение. Отказать обаятельному, статному, знаменитому архитектору иностранного происхождения, завоевавшему женское сердце, не было никакой возможности.

Кавос вошел в историю не только постройкой Мариинского театра, но и реконструкцией Большого театра Москвы после крупного пожара, а незадолго до смерти он консультировал проект Парижской оперы. Нынешний главный музыкальный зал столицы Франции прославил другого зодчего – Шарля Гарнье, его имя увековечено в самом названии – опера Гарнье.

Впрочем, Альберто Кавос не испытывал дефицита в заказах. Профессионализм, талант и мастерство окружили его фигуру ореолом немеркнущего триумфа. Как писал его внук, известный художник и сценограф Александр Бенуа:

«Громадные заказы, которыми был завален дед Кавос, позволили ему достичь значительного благосостояния, а оно дало ему возможность вести довольно пышный образ жизни и отдаваться коллекционерской страсти. Его дом в Венеции (на канале Гранде), был настоящим музеем. Дедом построен там же, вместо глухой стенки, служившей оградой узенькому садику, выходившему на канал, существующий поныне переход на мраморных колоннах. Чего-чего не скопилось в этом венецианском доме. Превосходные картины, рисунки, старинная мебель, масса зеркал, фарфора, бронзы, хрусталя. Всё это, однако, было расставлено и развешено без того, чтобы производило впечатление антикварного склада. Впоследствии многие из этих вещей были перевезены в Петербург, а после смерти деда в 1864 году поделены между вдовой и другими наследниками. Больше всего досталось старшему сыну Альберту-Сезару, но не мало картин и других вещей из его собрания украшало в 1880 годах нашу квартиру, а также квартиры бабушки Кавос и дяди Кости»14.

Дворец до сих пор существует и находится совсем рядом с элегантным отелем St Regis на Гранд канале. Это палаццо Микель Альвизи и соседствующее с ним палаццо Гаджа. Два здания и сейчас соединены колоннадой-переходом, спроектированной легендарным для Петербурга зодчим и упоминаемой Александром Бенуа в своих воспоминаниях. Мягкий розовый оттенок, полукруглые окна, светлые детали зданий хорошо заметны проплывающим мимо по Большому каналу путешественникам.

Здесь везде царит история. Палаццо Микель Альвизи, существующее с XVII столетия, принимало у себя ряд знаменитостей. Например, в нем жила влюбленная в Венецию Катарин Бронсон – женщина, ценившая искусство, занимавшаяся меценатством и написавшая несколько литературных произведений на сложном диалекте. Ее дом стал салоном для изысканной публики, где происходили важные встречи, велись интеллектуальные разговоры и куда заглядывали такие личности, как писатель Генри Джеймс, крупный американский коллекционер Изабелла Стюарт Гарднер и драматург Роберт Браунинг.

Что касается палаццо Гаджа, то оно явно моложе своего соседа – Микель Альвизи (кстати, оба дома имеют один адрес – Сан-Марко 2207). Здание возведено по заказу семьи Гаджа во второй половине XIX столетия на месте предыдущего дома, требовавшего перестройки и реставрации. Оба дворца находятся на данный момент (2026 год) в частной собственности и закрыты. Мы не можем посетить их, но тот факт, что именно в этих стенах проходила венецианская жизнь архитектора с венецианскими корнями, лишь заставляет сильнее работать фантазию, перенося в прошлое. В этом мы не одиноки – так происходило и с его потомками. Из рода Кавосов вышли скульптор Евгений Лансере, художница Зинаида Серебрякова, архитектор Леонтий Бенуа, сценограф Александр Бенуа. Кстати, последний питал к деду особенную симпатию:

«Меня же к покойному дедушке особенно влекла унаследованная от него коллекционерская страсть. Очень рано я стал чувствовать к нему род признательности за то, что именно благодаря этой его страсти, о которой с меньшим восторгом отзывалась моя мать, у нас было столько красивых вещей, чудесная же Венеция в целом продолжала, благодаря этим семейным сувенирам, быть чем-то для меня родным и близким. Когда часами я разглядывал висевшую в кабинете папы длинную узкую раскрашенную панораму Венеции (с неизбежной луной), когда я мечтал о том, как сам буду когда-нибудь плыть мимо этих дворцов, когда я изучал в зале маленькие две картинки, представлявшие виды дедовского палаццо – то мне казалось, что я всё это уже знаю и что во мне оживают жизненные восприятия, симпатии, радости и художественное любопытство дедушки. Сам же он на меня глядел молодым человеком с холста, писанного Натале Скиавони, человеком средних лет с овальной литографии 1840-х годов и уже стариком с фотографии, висевшей в папином кабинете. Всюду дедушка на этих изображениях меня пленил своей элегантностью и своим «барством». Мне было почему-то лестно, что я его внук, что во мне течет его кровь. Я знал также, что и весь образ его жизни пришелся бы мне по вкусу. Дом его был поставлен на широкую ногу, а постоянное сношение с родиной должно было придавать этому дому тот ореол «заграничности», который как-то сливался у меня с представлением об аристократичности».15

В отличие от палаццо Микель Альвизи и Гаджа, как раз изображенных на картинах, хранящихся у Бенуа в Петербурге, второй дом семьи Кавос, упомянутый в начале главы, есть шанс посетить. Место, где провел свое детство музыкант Катерино Кавос (Сан-Марко 3052), рядом с дворцом Малипьеро и церковью Сан-Самуэле, является галереей и выставочным пространством – palazzo del Duca (дворец герцога) или Ка' дель Дука.

Само название здания говорит о принадлежности к высшей власти: в данном случае хозяином считался правитель Милана тосканец Франческо Сфорца, основатель одноименной династии. Хитрый стратег, военный кондотьер, смышленый, амбициозный, он приобрел славу благодаря сражениям и походам, умению вести бои, а также большой физической силе. Как и многие военачальники своего времени, Сфорца переходил туда, где лучше платили, и иногда отстаивал интересы бывших врагов. Так, он сражался за Миланское герцогство, папу римского, Флоренцию и Неаполь, за Венецию и против нее. Однако однажды пришло время сделать новый шаг в карьере и получить в свое управление лакомый кусочек – процветающее Миланское герцогство, благодаря Франческо Сфорца ставшее одним из богатейших центров эпохи Возрождения.

Вероятно, город на воде все же произвел в свое время впечатление на опытного генерала: он приобрел дворец, ранее созданный грандиозной семьей Серениссимы Корнаро, из которой происходила Катерина Корнаро – королева Кипра. Принять «эстафету» от таких владельцев и стать ближе к власти вполне соответствовало его вкусам и устремлениям.

Вид из Ка' дель Дука на Большой канал в Венеции

Но одного это мало! В Ка' дель Дука все должно было стать великолепным. Изначальный внешний облик дворца сложился благодаря стараниям известного в лагуне архитектора Бартоломео Бона, создавшего одно из самых роскошных зданий Ка' д’Оро – Золотой дом. Герцог Сфорца планировал видоизменить палаццо по собственному вкусу и довериться своему зодчему, занимавшемуся главными стройками Милана, Антонио Аверулино по прозвищу Филарете, к слову, тоже тосканцу по происхождению.

К сожалению, идея не реализовалась в полной мере. К тому же через некоторое время династия расчетливого Сфорца и вовсе прекратила свое существование, напоминая о бравом военном и его потомках названием замка кастелло Сфорцеско в Милане. Конечно, Ка' дель Дука в Венеции тоже опустел.

Но, привыкшее к знаменитостям, здание недолго оставалось в одиночестве: в начале XVI столетия его занял первый художник республики святого Марка – сам Тициан. В стенах бывшего дворца правителя Франческо снова кипела работа и в очередной раз творил деятель искусства, имя которого вызывает трепет до сих пор. Из-под руки талантливейшего живописца эпохи Возрождения выходили произведения для герцогского дворца, но на этот раз не миланского, а венецианского – palazzo Ducale или палаццо Дожей.

Удивительно, но дворик перед ним – corte Sforza – полюбился петербуржцу, большому поклоннику Венеции, Иосифу Бродскому, который вряд ли догадывался о связи кусочка лагунной земли с историей его страны и Родины. Но что-то глубоко под сердцем нашептывало истину, заставляя идти в тихое место у Большого канала, где взгляду открывалось раздолье по всем сторонам:

Вид на Большой канал из Корте Сфорца

«Это мое самое любимое место в Венеции, особенно когда дождик не льет. Это называется Корте Сфорца. Вот вы переходите мост, этими улочками идете вдоль и находите выход к нему. И вот вы там сидите и смотрите, как все мимо проплывает, и так далее, и так далее. Замечательно»16.

Этот секрет Венеция не раскрыла своему верному поклоннику – Нобелевскому лауреату по литературе родом из Петербурга. Ему, как и многим другим, она предложила довериться интуиции, почувствовать, понаблюдать…. Но были ли те, кто открыл тайну огромного палаццо? Можно с большой долей вероятности утверждать, что люди, заходящие в Ка' дель Дука для осмотра экспозиций, до сих пор даже не догадываются, какую роль в мировой культуре сыграли хозяева нынешнего выставочного помещения: Тициан – «король живописцев и живописец королей», миланский герцог Франческо Сфорца, семья Корнаро, и династия венецианских петербуржцев – род Кавосов, связавших навечно Венецию на Адриатике с Венецией на Неве.

Глава пятая

На память из Петербурга: Джакомо Казанова и его братья

Антония Сауттер, венецианка, создатель знаменитого карнавального бала («Бал Дожа»):

«Вдохновение – это знать о существовании нескончаемых территорий для исследования, что запускается с впечатлившей тебя вещи».

Он любил авантюры, страстные любовные приключения и галантные ухаживания, красивых женщин, искрящиеся балы, дорогие наряды, интеллектуальные разговоры, внимание к собственной персоне. К слову, интерес к этому человеку не иссякал, а обсуждения сопровождали повсеместно, куда бы он ни направлялся. За годы жизни увидено было действительно немало: Париж, Лондон, Вена, Барселона, Амстердам, конечно, родная Венеция и другие города Италии. Но так хотелось новизны! И в возрасте 40 лет жаждущий приключений соблазнитель из города на воде – Джакомо Казанова – направляется в Россию попытать счастья и воплотить в жизнь ряд своих проектов. На эту страну, где в XVIII веке иностранцу можно было создать головокружительную карьеру, обрести статус и пользоваться покровительством императрицы, он многое ставил. К тому же, государыня Екатерина Великая вот уже как несколько лет числилась вдовой.

О России Казанова мог что-то слышать от матери, актрисы Дзанетты Фарусси, несколько лет игравшей в петербургском театре во время правления Анны Иоанновны. Однако теплыми отношения родительницы с сыном назвать вряд ли получится: маленький, болезненный с детства Джакомо больше времени проводил с бабушкой Марцией, живущей по соседству в Венеции, чем с женщиной, давшей ему жизнь. Судьба хилого ребенка, который, по мнению большинства, вот-вот скончается, волновала исключительно бабушку. Именно она сжалилась над 8-летним Джакомо и обратилась к помощи магии, чтобы вылечить дитя от хвори, слабости и мучавших его носовых кровотечений.

Так, однажды их лодка причалила к острову Мурано, уже известному своими великолепными изделиями из стекла по всему свету, а далее Казанова с Марцией проследовали к дому ведьмы, совершивший над ребенком пугающий ритуал.

Удивительно, но после этого во сне ему явилась прекрасная дама, а вскоре все тягостные недуги закончились, словно по мановению волшебной палочки. Возможно, именно оттуда, из детства и сакраментального муранского опыта Казанова сохранил на всю жизнь преклонение перед женщинами и оккультными науками. И к тому, и к другому его нестерпимо тянуло, и, стоит сказать, Джакомо с жаром отдавался исследованиям, что юных тел, что магических книг.

Отличавшемуся харизмой, обаянием, умением подать себя и элементарными знаниями психологии, авантюристу и соблазнителю не терпелось опробовать свои способности на русской земле. Желая произвести впечатление с первой же минуты, он въехал в Санкт-Петербург на шестерке лошадей (непродуманный, но эффектный жест итальянца, не знакомого с русскими холодами). Недоумение от первой встречи со столицей оказалось зафиксировано в дневнике:

«Петербург поразил меня своим странным видом: мне казалось, что я вижу поселение дикарей, переселенное в европейский город. Улицы длинны и широки, площади пространны, дома просторны: все это ново и неопрятно. Известно, что этот город был импровизирован царем Петром Великим. Его архитекторам удалось подражание постройкам на европейскую стать; но все-таки эта столица высматривается пустыней и соседкою северных льдов. Нева, орошающая своими сонными волнами стены многочисленных дворцов, не река, а скорее озеро», – писал Казанова в своих воспоминаниях.

С местной погодой он тоже подружился не сразу и рассуждал:

«…Утро без дождя, ветра или снега – редкость необычная в Петербурге. В Италии мы привыкли полагаться на хорошую погоду, в России же должно всегда рассчитывать на ненастную. Вот почему мне всегда смертельно хочется смеяться, когда я встречаю русских путешественников, говорящих с умилением о ясном небе их родины: странное небо, которого я, по крайней мере, никогда не знал иначе, как в виде сероватого тумана, извергающего густые хлопья снега!».

Привыкший к средиземноморскому климату, Казанова по неосторожности даже чуть не отморозил ухо. К счастью, слуховой орган спас проходящий мимо человек, накинувшийся на ничего не подозревающего иностранца со снегом в руке и начавший растирать уже успевшее побелеть место обморожения. О, сколько еще сюрпризов готовил венецианцу град на Неве!

Миллионная улица в Санкт-Петербурге

Джакомо поселился в двух комнатах с печами на Миллионной улице с видом на Дворцовую набережную и начал наносить визиты, завязывать знакомства и раздавать рекомендательные письма. Все для того, чтобы подобраться ближе к императрице и удивить ее не только своими манерами и умом, но и предложить финансовые проекты, разумеется, с большой выгодой для себя.

Прежде всего, это лотерея, ряд идей в животноводстве и растениеводстве. Ну а там, как пойдет! Кто знает, может Екатерина, что была моложе Джакомо всего на четыре года, не устоит перед ним и отдаст предпочтение, несмотря на всех своих фаворитов, именно сыну Венеции?