Читать онлайн Кремлёвский кудесник бесплатно

Глава 1

Наши дни

РФ. Москва

Центр реабилитации

Ветеранов войн

Он мне не понравился с первого взгляда. Изнеженный и легкомысленный сопляк в дурацкой цветной толстовке с капюшоном. Да еще и явный мажорик, сынок богатых родителей – часы, на которые он всё время посматривал, стоили в несколько раз больше моей тачки… Ну, когда я еще был в состоянии на ней гонять. И чего только этот грёбаный «зумер» здесь забыл?

Именно таким было моё поверхностное впечатление о Руслане Гордееве, когда он впервые появился в моей палате и в моей постылой жизни. Как же я тогда ошибался на его счёт… Он вошел без стука, с беззаботной улыбкой на гладком юном лице, которая резанула меня как по живому.

Казалось, он принес с собой в стерильное помещение центра реабилитации инвалидов, насквозь пропитанное лекарствами и депрессухой, запах другой жизни – беззаботной, яркой и на сегодняшний день абсолютно мне недоступной.

Я лежал, уставившись в потолок, и чувствовал, как знакомый ком бессильной ярости опять подкатывает к горлу.

– Владимир Степанович? – Голос этого лощёного мажорика был слишком бодрым для этих стен. – Меня зовут Руслан. Можно, я присяду?

Я не ответил. Просто перевел взгляд на него, надеясь, что ненависти в моих глазах будет достаточно, чтобы этот наглец понял, чего я от него хочу. А хотел я одного –чтобы он прямо сейчас взял свою жопу в горсть и убрался отсюда. И, желательно, как можно быстрее.

Но этот смазливый тугодум, сука, никуда так и не убрался. Даже не подумал об этом. Он подошел к креслу у моей кровати и устроился в нем, удобно развалившись, словно у себя дома.

– Я читал вашу историю болезни, – начал он, несмотря на моё молчание, и его тон внезапно стал серьезнее, как у мальчишки, играющего во взрослого. – Мне жаль, но современная медицина пока не в состоянии вам помочь…

– Иди на хрен, сопляк! – устав терпеть, хрипло прервал я его, продолжая испепелять взглядом.

Слова давались с трудом, выходя из горла сиплым шепотом. Но это было все, на что я был способен – лежать пластом и шептать проклятия.

Он замолчал, тоже внимательно меня изучая. Его взгляд скользнул по неподвижному контуру моего тела под одеялом, задержался на моей левой руке, лежащей на груди, и снова вернулся к моему лицу. В его глазах не было ни жалости, ни смущения, которые я видел у всех остальных, с кем мне приходилось общаться в последнее время. Был лишь холодный, расчетливый интерес, как у опытного техника, разглядывающего неисправный механизм.

– Меня совершенно не интересует, что вы обо мне думаете, Владимир Степанович, – сказал он на удивление спокойно, после того, как я его послал. – Я пришел сделать вам предложение…

Я нервно фыркнул, хотя, наверное, со стороны это и выглядело жалко. Какое еще может быть предложение у безусого юнца, пусть и при бабках, к парализованному инвалиду? Я знал лишь одно – помочь мне может только чудо. А этот сопляк совсем не был похож на деда Мороза, да и до Нового Года было еще далеко.

– Убирайся к черту! – просипел я, с трудом сдерживаясь, чтобы в который раз за эту неделю опять не сорваться на крик.

Но мне ужасно не хотелось получить очередную дозу нейролептиков, после которой мозги вообще съезжали набекрень. Я отвернулся к стене и больше на контакт не шёл. Пусть убирается, щенок. И побыстрее! Иначе я за себя не отвечаю! Он ушел минут через пять, после нескольких безуспешных попыток меня разговорить.

И я был этому безмерно счастлив. Когда дверь за ним закрылась, я снова остался наедине с белым потолком, полным бессилием и невозможностью что-либо изменить в собственной жизни. Мысли помимо воли скользнули в то время, когда я был еще цел, и когда моя жизнь была наполнена каким-то смыслом.

Я не так уж и стар – мне чуть за сорок. Кто-то из вас может сказать: «Ха! Всего-то за сорок? Совсем молодой – еще жить и жить». Но, по какой-то иронии судьбы, моя жизнь закончилась именно в мой сороковой день рождения. А ирония заключается в том, что я, вроде бы, еще жив, а вот жизнь моя давно закончилась.

Не так уж и давно (но для меня, как будто лет сто назад) я был ведущим нейрохирургом в одной из клиник Москвы. Мои знания, руки и опыт творили чудеса: они возвращали людям возможность ходить, говорить, жить. Для меня не существовало слова «невозможно». Каждый спасенный пациент был победой, моим маленьким триумфом, который давал достаточно сил для следующего боя. Вся моя жизнь была подчинена работе, я отдавался ей полностью, жил и дышал только ею. И, оглядываясь назад, я понимал, что был счастлив. По-своему, но счастлив.

Жена ушла от меня еще лет десять назад. Сказала, что я женат на своей работе, а ей нужен живой муж. Детей мы завести не успели, а потом уже было поздно. Вернее, мне всегда было некогда. Операции, конференции, научные работы…

И теперь, глядя в потолок, я думал, что, возможно, она была права. Останься у меня семья, сейчас бы у моей кровати нет-нет, да и появлялись бы близкие и родные люди, которые смогли бы меня поддержать и вдохнуть надежду. Но у меня не было никого. И не было никакой надежды на выздоровление. И я, как опытный нейрохирург, прекрасно это осознавал.

Когда начался военный конфликт, мне, как ценному специалисту клиники, выбили бронь. Но я не мог спокойно сидеть в Москве, когда мои навыки были так нужны там, на передовой. Я сам пошел в военкомат и подписал контракт. Меня отговаривали, говорили, что я нужнее здесь, в Москве.

Но я видел сводки, видел ребят, которых оперировали я и мои коллеги в нашей клинике. Видел, какие ранения получают наши бойцы: черепно-мозговые травмы, повреждения позвоночника … Многих из них просто не успевали довезти… Я знал, что могу спасти десятки и сотни жизней, если буду оперировать прямо у линии фронта. Я был уверен – это мой долг.

Тот злополучный день – день моего сорокового дня рождения, был настоящим адом. Раненые поступали один за другим. Мы работали без сна больше суток. Помню, кто-то из санитаров принес мне кусок бисквита, испечённого нашим поваром, с воткнутой в него свечкой.

– Владимир Степанович, с днем рождения! – сказал он, и его поздравления подхватили все окружающие.

– Спасибо, друзья! – Я кивнул, даже не взглянув.

Только что доставили молодого парня с проникающим ранением в голову. Все мои мысли были заняты предстоящей операцией… И тут оглушительный взрыв, крики, темнота. Позже мне сказали, что это был дрон-камикадзе. Он врезался прямо в наш военно-полевой госпиталь. Вот так я и отметил своё сорокалетие – кровью, болью и беспамятством.

Я выжил. Выжил каким-то чудом. Но когда я пришел в сознание после нескольких недель комы уже в Московском госпитале, то понял, что лучше бы мне было умереть в тот день. Руки хирурга, эти тончайшие инструменты, которые были моей гордостью, теперь безвольно лежали на одеяле.

Я не мог пошевелить ни пальцем. Мне было доступно лишь легкое движение в левой кисти и возможность двигать мышцами лица и шеи – вот и все, что осталось от некогда блистательного нейрохирурга Владимира Симонова. Весь остальной мир сузился до этой кровати, до вида на белоснежный потолок и до тихой, но всепоглощающей ненависти ко всему миру.

Да, я пришел к этому не сразу. Надежда, как известно, умирает последней. Сначала я прошёл через массу изнуряющих операций, бесконечные сеансы реабилитации, где упрямые, но уставшие до предела физиотерапевты пытались заставить мои мертвые ноги и руки сделать хоть какое-то движение. Я кричал от боли и бессилия, скрипел зубами и пытался. Пытался изо всех сил, потому что в глубине души все еще верил: медицина, моя богиня, моя муза, способна на чудо. Ведь я сам творил эти чудеса для других.

Но чуда не случилось. Нейроны спинного мозга, перебитые осколками, были не в состоянии восстановиться. Максимум, чего добились врачи – стабилизировали мое состояние, предотвратили осложнения и «подарили» мне тот жалкий квант движения в левой кисти, который лишь подчеркивал всю трагедию моего положения.

Надежда таяла с каждым днем, как лед под утренним солнцем, оставляя после себя холодную и звенящую в ушах пустоту. Её добило посещение коллег из клиники. Пришли главврач и несколько моих бывших ассистентов. Они говорили общие слова поддержки, рассказывали клинические сплетни, пытались шутить. А я смотрел на их умелые, ловкие руки, державшие пакеты с фруктами, и видел в них предателей. Они могли то, чего я был лишен навсегда. Их визит был не поддержкой, а жестоким напоминанием о том, что я потерял.

После их ухода во мне что-то надломилось окончательно. Я попросил своего лечащего врача и санитаров никого больше ко мне не пускать. Мне было противно видеть жалость в их глазах. Жалость – это для слабых. Для инвалидов. А я был не просто инвалид – я был сломанный инструмент, выброшенный за ненужностью на свалку.

С тех пор ненависть стала моим единственным спутником. Я ненавидел дроны, войну, беспощадную судьбу, приведшую меня в эти стены. Ненавидел себя за то, что пошел на этот чертов фронт, за то, что не послушал тех, кто отговаривал меня. Ненавидел свой немощный организм, предавший меня. Мир сузился до размеров моей комнаты, а вся его краска померкла, став оттенками серого и больнично-белого.

Так прошли месяцы. Именно в таком состоянии меня и нашел этот Руслан со своей «сделкой». Ну какая сделка может быть между нами? Что он мог предложить мне, кроме унизительной жалости или пустых обещаний? Чего я только не наслушался после того, как стал калекой… Причём, не от сопливых юнцов, а от настоящих светил современной медицины. Но результат во всех случаях оказывался нулевым.

Я сжал веки, пытаясь выдавить прочь из себя накатившиеся слезы бессилия. Нет. Лучше уж я буду лежать здесь и тихо ненавидеть всех и вся, чем ставить себя в положение просящего милостыню перед каким-то мальчишкой. Жаль, что я даже не в состоянии покончить со всей этой мукой…

– Убирайтесь все к черту! – еще раз прошептал я в пустоту, пялясь в стену палаты.

– Ну, и зачем? – неожиданно оторвал меня от очередного приступа самоедства знакомый голос.

Погруженный в меланхолию я и не заметил, как в моей палате появился Пал Палыч – главный врач реабилитационного центра.

– Что «зачем»? – не поворачиваясь буркнул я, демонстрируя тоном, что не желаю с ним разговаривать.

– Зачем выгнал парня? – Пал Палыч не внял, и продолжал на меня давить. – Мог бы, к примеру, и выслушать его предложение…

– Какое предложение? – Я резко повернул голову. – Что этот сопливый мажор мог мне предложить? Очередную подачку кинуть? Личную сиделку нанять, чтобы она за мной дерьмо почаще выносила? Или забугорное лечение мне оплатить? Ты ж знаешь, Палыч, и я знаю – мне любое лечение уже по барабану – что мертвому припарка! Поэтому, пошло оно всё…

– Подожди, Володя, не газуй! – примирительно произнёс Пал Палыч. – Никакой он не мажорик. Руслан Гордеев – настоящий гений, мать твою! То, что он хотел тебе предложить – настоящее чудо! А ты это чудо взял, и так бездарно просрал! Ты натуральный дебил, Вова! Хоть я тебя и уважаю…

– Да какой он, нахрен, гений? – продолжал я стоять на своём. – Ты его часы видел?

– Видел, – не моргнув глазом, ответил главврач. – Он их носит только потому, что их ему сам… – Пал Палыч ткнул пальцем куда-то в потолок. – Понимаешь? Сам вручил! За развитие отечественной науки! С дарственной надписью! И как их после этого не носить? И я бы носил, только мне никто такие часы не вручает… – ворчливо произнёс он. – Тем более, с дарственной надписью…

– Рассказывай! – продолжая хмуриться, коротко произнёс я.

Насколько я успел узнать Пал Палыча за всё длительное время пребывания здесь, мужиком он был основательным, опытным и правдивым. Он не будет кормить всяким сомнительным дерьмом парализованного инвалида, и без того уже потерявшего всякую надежду. Значит, в этом «сопляке-мажорике» действительно что-то было…

Пал Палыч тяжело вздохнул и уселся на кресло возле кровати, где еще недавно сидел Гордеев.

– Ну, послушай, Вова… Только жалеть себя перестань и включи мозги, какие еще остались. Этот «сопляк», как ты его назвал, в двенадцать лет школу закончил. В четырнадцать – получил два диплома с отличием. Один – по биотехнологиям, второй – по компьютерным наукам. Представляешь себе? В то время как его ровесники в компьютерные игры играли, он их, скорее всего, сам писал.

– Ну-ну… – Я хотел по уже въевшейся привычке бросить что-то язвительное, но Пал Палыч жестко пресек мое желание взглядом.

– Я не договорил. В шестнадцать – защитил кандидатскую. Диссертация по нейроинтерфейсам, если тебе это о чем-то говорит. А в двадцать – стал самым молодым доктором наук в России. Его разработки в области биомеханики и прямого соединения нервной системы с машиной на голову выше пресловутых разработок «Нейролинка» Илона Маска. Его работы по симбиозу искусственного интеллекта и биоинженерии произвели эффект разорвавшейся бомбы. Все пророчат ему Нобелевку в течение текущего десятилетия.

Он помолчал, давая мне переварить услышанное. В голове медленно, скрипя, как заржавевшие шестеренки, начали проворачиваться мысли. Не мажор. Не спонсор. Ученый. Гений. Слово, которое я всегда считал преувеличением, в устах Пал Палыча звучало как констатация уже свершившегося факта.

– И что? – выдавил я, уже без прежней агрессии, но все еще не желая сдаваться. – Для чего я ему, такому умному и крутому? Очередная подопытная крыса?

– А тебе какая разница? – честно ответил главврач. – Может, и так. Но, Вов, посуди сам, ты же умный мужик… Сколько народу сам на ноги поставил до всего этого… – Он мотнул головой в сторону моих неподвижных ног. – Ты же понимаешь: чтобы создать протез или экзоскелет, которые слушаются сигналов мозга, нужны не только чертежи и формулы. Нужны те, кто будет всё это тестировать. Кто лучше поймет, где система дает сбой? Гордеев ищет не подопытных кроликов. Он ищет соратников. Союзников. Людей, у которых есть мотивация заставить работать его изобретения. А мотивации у тебя, я смотрю – выше крыши! Только сейчас вся она в ненависть уходит… – Главврач встал и двинулся к выходу. Но на пороге обернулся:

– Он оставил свой номер. Сказал, если ты передумаешь – позвонить. Решай, Вова: лежать тут и ненавидеть стену, или попробовать стать первым из тех, кого этот гений поставит на ноги.

Дверь за ним тихо закрылась. Я остался один в гнетущей тишине, разбавленной лишь мерным писком подключённой аппаратуры. Я закрыл глаза. Впервые за много месяцев передо мной был выбор. Пока еще не между жизнью и смертью. Нет. Я мог, ничего не меняя, остаться тем, кем я стал, или мог рискнуть и снова попытаться стать тем, кем я был.

Да и что я потеряю, если эксперимент будет неудачным? В худшем случае – останусь при своих, а в лучшем – все мои мучения, наконец-то, закончатся, и я тихо-мирно умру.

На следующий день он опять был в моей палате. Те же дорогие часы, тот же внимательный, изучающий взгляд. Но теперь я видел в нем не сопляка и не мажора, а настоящего профессионала, пытающегося разобраться со сложной ситуацией. Он молча посмотрел на меня, достал из сумки планшет и запустил видеоролик. На экране плавно двигался экзоскелет. Не грубая железка, а изящная конструкция из полимеров и сплавов.

– Это не просто костыль с моторчиком, Владимир Степанович…

– Можно просто Владимир, – прервал я его, – и на «ты», раз уж нам придётся вместе работать.

– Для меня это большая честь, Владимир! – отчего-то разволновался «мой гений». – В общем, эта конструкция должна быть продолжением вас… тебя, – поправился он. – Сигнал из мозга, из соответствующего участка двигательной коры, будет считываться, усиливаться и преобразовываться в команду для этого аппарата. Не через кнопки и джойстики, а напрямую!

– Фантастика, – хрипло выдохнул я.

– Нет, – возразил он. – Это биомеханика, современные нейроинтерфейсы и машинное обучение. Алгоритм будет учиться у тебя, а ты – у него. Это должен быть полноценный диалог человеческого мозга и машины, которая должна стать твоими новыми нервами и мышцами, ногами и руками. Да, сначала это будет похоже на попытку пошевелить чужими пальцами в толстых негнущихся перчатках. Но нейропластичность мозга – удивительная штука. Он адаптируется. Да ты же, как опытный нейрохирург, это всё и без меня прекрасно знаешь. Мозг должен принять этот интерфейс как часть себя. – Руслан говорил спокойно и взвешенно, не как фанатик или мечтатель, а как человек, который точно знает, что делает.

– Почему именно я? – задал я последний, наверное, главный вопрос. – Таких инвалидов тысячи. Ты мог выбрать кого угодно. Более… послушного, спокойного и перспективного…

Руслан внимательно посмотрел на меня.

– Потому что в твоём деле указано: «Травма получена во время хирургической операции на передовой под огнем противника». Пойми, Владимир, мне нужен не просто пациент для тестирования… Мне нужен соратник, коллега – человек, который понимает, как работает тело и нервная система изнутри. Который не сломается от первых неудач и сможет описать то, что чувствует. Ты – один из лучших военно-полевых хирургов…

– Был одним из лучших, – поправил я его.

– Это не важно! Знания навсегда остались с тобой. Ты прекрасно знаешь цену ошибки и цену результата. Ты – идеальный пилот для моего самолета!

Он выдержал паузу, давая мне осознать сказанное.

– Но я совсем ничего не понимаю в компьютерных программах…

– Зато в них понимаю я! Соглашайся… Даже не ради того, чтобы снова обрести подвижность. Соглашайся ради того, чтобы снова быть полезным! Я же вижу, что ты не можешь жить без любимой работы. А вместе мы поставим на ноги сотни и тысячи искалеченных людей!

Он произнес это без пафоса, сухо и по-деловому. И в этом не было ни капли той унизительной жалости, которой я так боялся. Это действительно было предложение партнера. Я посмотрел на свои неподвижные ноги, затем на планшет с видео, где экзоскелет совершал плавное, почти живое движение. Потом я посмотрел в глаза этому юному дарованию.

– Ладно, гений, – не удержавшись, съязвил я напоследок. – Где мне подписаться кровью? Ведь твоё предложение так похоже на контракт с дьяволом…

Глава 2

На следующий день Руслан, покончив со всеми юридическими вопросами моего пребывания в центре реабилитации, аккуратно погрузил меня в специально оборудованный микроавтобус и сам сел за руль. Мы ехали молча. Я смотрел в окно на мелькающие улицы Москвы, от которых уже успел отвыкнуть за время моей длительной болезни…

– Хотя, нет – ну, какой я больной? Надо твёрдо смотреть правде в глаза: я – калека, инвалид, ограниченно подвижный… Да я кто угодно, но только не больной! И впредь себя больным считать не намерен. Ну, если только больным на голову – это завсегда пожалуйста! С головой у меня проблемы точно имеются. Ведь еще недавно мечтал, как бы сдохнуть поскорее.

Я улыбнулся этим своим мыслям и вновь уставился в окно, пытаясь угадать конечную точку нашего маршрута. Мы ехали по московским улицам куда-то в сторону Северного административного округа по Ленинградскому проспекту. Я заметил мелькнувшую мимо станцию метро «Сокол», после которой мы свернули на Ленинградское шоссе.

Съехали с Ленинградки мы на Флотской улице и остановились перед комплексом 2-4-х этажных зданий с приятной глазу коричнево-бежевой отделкой, огороженных высоким забором. Кое-где виднелись желтые таблички с предупреждающими надписями: «Запретная зона. Проход (проезд) запрещен (закрыт).

Но машину, на которой мы прибыли, без проблем пропустили на закрытую территорию, когда Руслан предъявил суровому охраннику свой пропуск.

– Серьезно тут у вас, – произнес я, когда мы въехали за ограду и остановились у центрального входа.

– А ты как думал? – усмехнулся Руслан. – Фирма веников не вяжет!

На большой вывеске над входом я вслух прочитал:

– «Российский институт стратегических исследований»? Это же…

– Бывший «НИИ разведывательных проблем ПГУ КГБ СССР», – как будто угадав мой следующий вопрос, пояснил Руслан, распахивая дверь микроавтобуса и готовя кресло-каталку.

Внутри института царила атмосфера консервативной научной основательности и строгие «возвышенные» лица людей «от науки» в коридорах. Но, неожиданно для меня, Руслан повез каталку вниз, в подвальное помещение, которое оказалось вовсе не мрачным пыточным подземельем, наследием «страшного и ужасного» КГБ, а современным, блестящим сталью, стеклом и огромными мониторами продвинутым технопарком.

А за бронированной дверью с биометрическим замком скрывалась лаборатория Гордеева – настоящий футуристический оазис, резко контрастирующий с казенными стенами НИИ.

Пока Гордев закатывал меня внутрь, я не выдержал и спросил:

– Руслан, откровенно. Почему именно здесь? Ведь ты вполне мог устроиться и поближе к центру?

Руслан на мгновение остановил инвалидную коляску, его взгляд стал рассеянным, будто он заглянул куда-то вглубь себя.

– Мой дед работал здесь, – сказал он просто. – Еще в советские времена. С самого открытия. Решал свои, как он говорил, «особые задачи». Он пропадал здесь сутками. Для меня этот институт всегда был местом силы, храмом науки, пусть и очень специфической. – Он обвел рукой лабораторию. – Когда мне понадобилась серьезная база, я тоже решил устроиться здесь… Я обратился к президенту – ведь именно он является учредителем РИСИ. И мне пошли навстречу – предоставили те же помещения, где работал мой дед. Символично, правда? Я, как бы продолжаю его дело. Только мои «особые задачи» теперь немного другие…

Я кивнул, глядя на мерцающие огоньки сложной аппаратуры, на десятки различных мониторов и индикаторов. В этих стенах, пропитанных историей и секретами, его слова действительно звучали символично. Гордеев вновь тронул коляску, и мы двинулись дальше, вглубь лаборатории.

Он провез меня мимо рядов сияющих приборов в ту часть подвала, которая больше напоминала не научную зону, а комфортабельные жилые апартаменты. Мы проехали через уютную гостиную с мягкими диванами, телевизором и даже небольшой кухней-нишей, а затем свернули в коридор, где по обеим сторонам располагались двери.

Руслан остановился у одной из них и распахнул ее, показав просторную, почти роскошную больничную палату, набитую сложным, футуристическим на вид оборудованием.

– Вот здесь тебе и придётся проводить большую часть своего времени, – сказал Руслан, закатывая меня внутрь. – Не пугайся вида аппаратуры, большую часть дней она будет молчать. Считай это своим личным пятизвездочным номером с усиленным сервисом. Я, кстати, – он указал большим пальцем через стену, – практически тут же и живу, в соседнем блоке. Так что скучать не придется.

Я оглядел помещение, пытаясь совместить в голове образ секретного института и этот невероятный подземный техно-отель.

– И кто же здесь будет со мной возиться? – поинтересовался я. – Твои коллеги-ученые с «возвышенными» лицами?

Руслан покачал головой, его выражение лица стало серьезным и немного отстраненным.

– Допуск в эту лабораторию имеют только несколько особо проверенных медработников и санитаров, а также пара уборщиц, которые прошли всевозможные проверки. Остальные сотрудники института даже не подозревают, что именно происходит за этой бронированной дверью. Им известно лишь то, что я веду здесь некие «закрытые исследования».

Он сделал паузу, подошел к одному из мониторов и провел рукой по его холодному корпусу, нажимая кнопку питания.

– И да, все мои исследования, – его голос стал тише, но приобрел металлические нотки, – курируются спецслужбами и строго засекречены. Так что, – он обернулся ко мне с легкой, но безжалостной улыбкой, – добро пожаловать в самое сердце государственной тайны. Теперь ты ее часть.

– Ну что ж, – я вздохнул, и шевельнул левой кистью в знак согласия, – так тому и быть.

– Подожди минутку, – произнёс он, глядя на свои жутко престижные котлы, – сейчас тобой займутся и устроят. А после мы с тобой поедим и немного отметим наше обоюдовыгодное сотрудничество.

Не прошло и пяти минут, как в палату бесшумно вошли двое – женщина в белом халате с невозмутимым, почти ледяным лицом и мощного вида санитар, с внимательными умными глазами. Они не суетились, двигаяськак хорошо отлаженный механизм, без лишних слов.

Меня быстро и профессионально переложили на функциональную кровать, ловко переодели в новую больничную пижаму и подключили к части аппаратов, которые тут же начали тихо гудеть и выводить на экраны зеленые кривые моих жизненных показателей. Руслан тем временем куда-то исчез, оставив меня на попечение этой предельно компетентной пары.

Медсестра, представившаяся Анной, тут же начала брать у меня кровь на анализы. Пусть я ничего и не чувствовал, но видел, что ее действия были точными и быстрыми – никакой суеты. Санитар, представившийся Петром, между делом поправил подушки и проверил подключение какого-то датчика.

– Не переживайте Владимир, здесь с вами всё будет в полном порядке, – произнесла Анна, и в ее голосе звучала железная уверенность в собственных словах. Видимо, репутация у Руслана среди обслуживающего персонала была неимоверно высокой.

Когда все процедуры были завершены, они так же бесшумно удалились, оставив меня наедине с мерцающими огнями и тихим гудением техники. Я лежал и вновь смотрел в потолок, пытаясь осознать весь абсурд происходящего со мной. Из глубокой ямы отчаяния я каким-то фантастическим образом угодил в эпицентр какой-то новой невероятной и строго засекреченной реальности.

Вскоре вернулся Руслан, с ещё дымящейся горячей пиццей в картонной коробке.

– Ну что, обживаешься? – весело спросил он, ставя коробку на выдвижной столик у моей кровати. – До обеда еще далеко, поэтому маленький перекус нам не помешает. Аппетит есть?

Я утвердительно кивнул

Он достал из карманов своего белого халата две банки какого-то энергетического напитка (всё-таки он типичный «зуммер», несмотря на все свои достижения), и мы начали наш странный завтрак в сверхсекретной подземной лаборатории. Это было так сюрреалистично, что даже перестало удивлять.

– За тебя, Владимир! – Дав мне откусить пиццы, а после устроив рядом на подушке банку с трубочкой, которую он мне ловко засунул в рот, поднял свою банку Руслан. В его глазах плясали веселые чертики. – Теперь ты – тоже частица гостайны и мой самый ценный актив! Вместе мы устроим настоящий прорыв в науке!

Я хмыкнул, посасывая шипучий энергетик через трубочку. Моя новая жизнь начинала мне нравиться. Та ненависть, которая постоянно глодала меня месяц за месяцем, наконец-то разжала свои бульдожьи челюсти. Не факт, что она меня надолго отпустила, но на данный момент в моей жизни появился какой-то смысл.

После небольшой трапезы и короткого отдыха, позволившего мне немного освоиться в новой обстановке, Руслан вновь появился в палате в сопровождении уже знакомых мне санитаров.

– Ну что, Владимир, готов к небольшой экскурсии? – спросил он, подкатывая ко мне коляску. – Пора показать тебе, ради чего всё это затевалось. Надеюсь, твое состояние позволит немного покататься?

Я кивнул, и санитары ловко перекинули моё парализованное тело из кровати в инвалидное кресло. На этот раз Руслан повез меня через жилую зону вглубь лаборатории, в самое ее сердце.

Мы миновали ряды стеллажей с аккуратно уложенными пробирками, проследовали мимо мощных серверных стоек, от которых шел ровный низкочастотный гул, и свернули в сектор заставленный приборами, назначения которых я пока не мог даже предположить. Воздух здесь пах озоном, стерильной чистотой и чем-то едва уловимо металлическим.

И вот тут мой взгляд упал на объект, который казался абсолютно инородным в этом царстве высоких технологий. В углу, вмонтированная прямо в бетонный пол, стояла огромная массивная чугунная ванна с облупившейся местами краской. Она была накрыта сверху угловатым и уродливым металлическим колпаком. Из-за клёпанных швов и люка, ведущего внутрь, колпак был похож на башню танка времен Первой мировой войны.

От уродливого допотопного экспоната, прямо-таки режущего глаз, отходили пучки каких-то шлангов и проводов, соединяющих эту архаичную форму с ультрасовременной начинкой лаборатории. Сочетание было настолько нелепым и пугающим, что я невольно указал на нее кивком головы.

– Руслан, а это что за монстр такой? – спросил я, не в силах отвести взгляд. – Это тут для чего? Для контраста? Чтобы подчеркнуть, как далеко ты ушёл вперед от своих предшественников?

– Нет! – весело рассмеялся Гордеев. – Это камера сенсорной депривации, изолирующая человека от любых ощущений. Если сказать по-простому – это бак, который сделан так, что внутрь него не проникают звуки, свет и запахи. Он заполняется раствором высокой плотности, чаще всего – английской соли в воде. Температура раствора должна соответствовать температуре человеческого тела. Человек, помещённый в жидкость внутри этой камеры, ощущает себя пребывающим в невесомости. С этой камерой депривации работал еще мой дед – Родион Гордеев с самого момента основания НИИ разведывательных проблем.

– Вот же – не узнал её в гриме, – весело рассмеялся я, пошутив, наверное, впервые после ранения. – Не думал, что эта камера может выглядеть вот так монументально…

Конечно, как любой уважающий себя нейрохирург, я знал о подобных инструментах. Правда, сам никогда не использовал. Но временами почитывал литературу, касающуюся экспериментов с физической изоляцией. В одно время в нейрофизиологии остро стоял вопрос о том, что требуется мозгу для работы и откуда он берёт энергию.

Одна из точек зрения состояла в том, что источник энергии является биологическим и внутренним, то есть не зависит от внешней среды, другая, что если все стимулы убрать, то мозг уснёт. Вот для проверки гипотезы о связи сознания с мозгом и была создана среда, полностью изолированная от внешних воздействий.

Руслан подкатил меня поближе к этому странному монстру. Его пальцы с нежностью погладили шершавую, холодную поверхность чугуна.

– Видишь ли, Владимир, для меня это не просто бак… Это своего рода… – Он на мгновение задумался. – Своего рода примитивный «аналоговый[1]» интерфейс. Мой дед обнаружил, что в состоянии полной сенсорной депривации, когда мозг, лишенный внешних стимулов, начинает генерировать их сам, открывается своеобразный канал. Не метафорический, а самый что ни на есть реальный. Канал для связи.

Я вопросительно поднял бровь, не понимая, о чём он говорит.

– Связи с кем или с чем? С собственным подсознанием?

– Глубокое заблуждение всех первых исследователей, – покачал головой Руслан. – Нет, вернее, не только… Сознание в этой камере при определённых обстоятельствах погружается не внутрь себя, а выходит вовне. Оно… как бы просачивается… Находит другие такие же точки входа: другие камеры депривации, людей, находящихся в подобном же состоянии… А может, и не только в нем, – он многозначительно замолчал, давая мне осознать услышанное. – Отец называл это «коллективным нейтральным полем». Сеть, невидимая и неосязаемая, существующая только тогда, когда кто-то к ней подключается.

Он обвел рукой паутину проводов и трубок, сходящихся к ванне.

– С помощью всего этого мы не просто погружаем человека в ничто. Мы ловим сигнал. Чистую мысль, лишенную телесной оболочки. Дед потратил годы, чтобы доказать, что «видения» в камере – это не галлюцинации. Что информация, полученная таким путём из другой, скажем, лаборатории, расположенной где-нибудь, например, в штате Невада, оказывается достоверной на сто процентов.

Руслан замолчал, глядя на меня, оценивая реакцию. А я молчал, пытаясь переварить всё услышанное. Вся эта фантасмагория вдруг обрела чудовищную и пугающую логику.

– И зачем это было нужно? – наконец выдавил я. – Шпионаж?

– Изначально – да, – кивнул Руслан, – промышленный шпионаж. Это был один из многих проектов НИИ разведывательных проблем. А сам НИИ был создан на базе Управления «Т» ПГУ КГБ СССР…

– Внешняя разведка, – произнёс я.

– Точно! Её научно-технические мозги. Так вот, мой дед разработал, в конце концов, самый совершенный метод получения информации в истории! – с гордостью заявил Руслан. – Без всяких пыток, шантажа, подкупа – прямое подключение к мозгу вероятного противника! Только на тот момент, когда пошли первые положительные результаты испытаний – всё это стало никому не нужным. Прекратилось финансирование, урезались штаты…

– А в конце концов, не стало ни самого КГБ, ни нашей великой страны. Я видел это своими глазами, Роман. Моё детство и юность пришлись на это сложное время.

– Но я смотрю дальше, Владимир. Гораздо дальше деда… – Он присел на корточки рядом с моим креслом, и его голос стал тихим, почти заговорщицким. – Хотя, признаюсь, свои исследования я начинал, используя его наработки. Только вот архив моего старика пропал странным образом. Но даже из тех материалов, которые попали в мои руки, было ясно – его выкладки верны. Пусть, и чисто теоретические – он не смог подтвердить их опытным путём.

Он снова выпрямился во весь рост и похлопал ладонью по краю чугунной ванны. Звук на мгновение показался мне глухим и зловещим.

– Но дед пытался работать с «аналогом», с человеческим сознанием. Он подключал мозг к мозгу. Это гениально, но… У него не было другой альтернативы – «цифры». Моя же цель – сделать следующий шаг. Можно даже сказать, что он будет, в некотором смысле, поистине эволюционным!

Гордеев сделал паузу, чтобы подчеркнуть значимость своих слов.

– Я доведу его идею до логического завершения, соединив биологический процессор, то есть человеческий мозг, с кремниевым – компьютером. Прямое подключение, Владимир! Представь: больше никаких клавиатур, никаких мышей, никаких экранов. Информационный поток будет идти напрямую в сознание. Ты сможешь управлять компьютером и другими гаджетами лишь силой мысли. Мы сможем помочь людям с тяжелыми двигательными нарушениями и параличом как у тебя, давая им возможность взаимодействовать с внешним миром!

– Я очень надеюсь, что у нас получится…

– Даже не сомневайся – обязательно получится! Ты сможешь не только управлять экзоскелетом, как собственным телом, ты сможешь записывать сны, передавать мысли, загружать навыки… А если мы еще подгрузим в твой мозг разработанную мной биологическую нейросеть… Ты… ты сможешь выучить китайский минут за десять, а то и быстрее! Это будет абсолютно новый вид коммуникации.

– Ты хочешь сказать… нейросеть? Напрямую в мозг? – с изумлением выдавил я.

– Нейросеть, базы данных, да хоть весь интернет – всё это станет продолжением твоего разума! – А вот сейчас в его глазах загорелся фанатический огонёк. – Твой разум станет частью глобальной сети! Не сразу, нет! – Заметив моё выражение лица, улыбнувшись, добавил он. – До этого момента еще годы и годы исследований.

– А, вот оно что? – с облегчением выдохнул я. – Это лишь будущие прожекты.

– Пока прожекты. Но этот, – он снова похлопал по ванне, – «аналоговый» прототип тоже был когда-то только прожектом. Но для меня он стал тем самым ключом к запертой двери, за которой лежит будущее всего человечества. И этот ключ… он в наших с тобой руках!

[1] Слово «аналоговый» используется для описания сигналов и величин, которые подобны естественным процессам, например, аналоговый сигнал может представлять собой непрерывную волну, отражающую звук или давление.

Глава 3

– Ну, что, продолжим экскурсию? – Руслан по-доброму улыбнулся моей секундной растерянности, вновь взялся за ручки моего инвалидного кресла и покатил его в соседнее помещение.

Вот тут-то у меня дыхание и перехватило. Потому что это была операционная… Нет, не так – это была не просто операционная. Это было что-то непередаваемое – гибрид стерильной белизны хирургического блока и футуристического командного центра. Я такое только в кино видел, да и то, преимущественно, в фантастических фильмах.

Повсюду сиял матовый металл и белоснежный пластик. В центре же всего этого «изобилия», от которого у меня натурально потекли слюни, стояла сложная хирургическая установка со множеством манипуляторов, напоминающая скорее кресло пилота звездолёта, чем обычный операционный стол.

Над столом нависали дуги с датчиками и сканерами, их линзы холодно поблёскивали под светом безбликовых ламп. Стены были увешаны мониторами, на которых в реальном времени выстраивались схемы, графики и какие-то сложные трёхмерные модели, похожие на нейронные сети, имитирующие работу человеческого мозга.

Воздух был стерильно чист и пах озоном, как после грозы. Не было слышно гула оборудования, только едва уловимый низкочастотный шелест, свидетельствующий о работе мощных систем жизнеобеспечения и фильтрации.

– Вот оно, то самое место, где рождается будущее! – Развёл руками Руслан. – Всё лучшее, что можно было выжать из современной науки и техники, собрано здесь, в этой комнате. И именно здесь, Владимир, – он повернулся ко мне, и его взгляд стал максимально серьёзным, – мы с тобой и совершим первый шаг к этому будущему. Именно на этом столе тебе будет имплантирован биочип моей разработки. Он микроскопический, но невероятно сложный… Насколько мне известно, ни у «Neuralink», ни у даже обогнавшего его по некоторым вопросам австралийского «Synchron» нет ничего равноценного!

– Откуда информация? – усмехнулся я. – Хочешь сказать эти забугорные конторы сами поделились с тобой передовыми разработками?

– Ну, ты же понимаешь, – лукаво улыбнулся Гордеев, – вывеска сменилась, но…

Он не договорил, да это было, в принципе, и не нужно. Промышленный шпионаж никто не упразднял. Но сейчас меня это особо не беспокоило. Главное, что Гордеев был уверен в своих силах на все сто.

Я молча смотрел на блестящие манипуляторы, которые вскоре должны были проникнуть в мой мозг. Страх и азарт боролись во мне. Однако, азарт, помноженный на надежду безоговорочно побеждал.

– Руслан… – Я, наконец-то, нашёл в себе силы озвучить накопившиеся вопросы.

До этого меня волновал только конечный результат – хоть как-то улучшить своё удручающее состояние. В идеале – получить хоть какую-то иллюзию нормальной жизни: двигаться, самостоятельно себя обслуживать и всё-такое-прочее.

Но теперь, глядя на это технологическое великолепие, особенно на этот роботизированный хирургический комплекс, я понял, что мне интересно буквально всё. Ведь если Руслан исполнит задуманное – я смогу вернуться к своей любимой работе. Ведь тогда я смогу управлять подобным хирургическим комплексом с помощью вживлённого нейроинтерфейса. А его многочисленные манипуляторы заменят мне практически потерянные руки.

– Да. – Гордеев с интересом уставился на меня своими ярко-голубыми глазами.

– Я… я как-то не интересовался раньше. А как он вообще работает? Этот твой чип. Что это за принцип? На первый взгляд просто магия какая-то. И чем твоя разработка отличается от подобных работ того же Нейралинка, например?

Руслан усмехнулся, и в его глазах вспыхнул знакомый огонёк учёного, готового часами говорить о своём детище. Он облокотился на ближайший терминал, скрестив руки на груди.

– Магия? Возможно. Но это – передовая магия, построенная на принципах квантовых туннельных переходов и нейросетевой эмуляции…

– Постой! – изумлённо перебил я Гордеева. – Причем здесь квантовые тоннельные переходы[1]? Это же чистая физика!

– Да ты что? – теперь уже изумленно воскликнул юный гений. – Это же основополагающий принцип…

– Ну, – виновато произнёс я, – как-то это мимо меня прошло. Когда я обучался об этом ничего известно не было. А несколько последних лет, сам знаешь, как-то не до этого было… Прости, что я такой старый и необразованный крокодил.

– Это ты меня извини, – произнес Руслан, – я не подумал. В общем, если коротко: около десяти лет назад нейробиологи из Канады в ходе одного эксперимента установили, что в головном мозге человека есть неизвестный ранее вид связи между нейронами, передающий информацию со скоростью света про помощи излучения фотонов, что в миллионы раз превышает скорость распространения «классических» сигналов между нейронами – с помощью электрических импульсов.

– Серьёзно? В миллионы раз?

– А то! В это сложно поверить?

– Да нет, – возразил я. – Были предположения, что информация интерпретируется мозгом быстрее, чем теоретически успевают распространяться электрические импульсы.

– Теперь это предположение доказано экспериментально. Нейроны способны излучать фотоны, которые, используя эффект квантового туннелирования способны обрабатывать и передавать информацию! И в данной модели волноводами являются миелиновые оболочки, покрывающие аксоны нервных клеток. На этом и построен принцип работы моего чипа.

– А у них? Ну, у наших закадычных коллег? – Шутка, конечно, так себе, но сам факт второй шутки за день еще больше повысил мне и без того приподнятое настроение.

Гордеев тоже улыбнулся и ответил:

– Если говорить просто, то большинство западных аналогов – это, по сути, высокочувствительные электродные матрицы-контроллеры, работающие с сигналом после того, как нейрон его выдал. У них кучи проблем: физическое ограничение в пропускной способности сигнала при беспроводной передаче, высокая задержка в обработке данных, их спутанность! У того же Neuralink через несколько недель после установки чипа первому пациенту примерно половина нитей, проникающих в мозг, были выдавлены во внешнюю оболочку и таким образом отключились. И решения всех этих проблем не стоит ждать в течении ближайшего десятка лет, если не пересмотреть сам принцип!

Он сделал паузу, давая мне осознать это.

– Мой же чип действует иначе. Он внедряет своих нано-агентов прямо в нейронную сеть. Сами углеродные нанонити тоньше синапса и биоразлагаемы – со временем они просто рассосутся, выполнив свою работу. Хотя… есть у меня одна идея, как сделать их биологической частью самого организма, да и сам чип тоже! Представь, Владимир, например, новый орган у тебя в мозгу, способный самостоятельно подключаться к вай-фай!

– Ну, это уже настоящая фантастика! – Я даже рассмеялся. – Ну, либо наука, только уж с очень и очень дальним прицелом.

– Не настолько уж и дальним, – произнёс Гордеев. – Мои «наниты» не просто считывают электрический импульс, они улавливают химический предсигнал – само «намерение» нейрона его произвести. Это как читать мысли до того, как они были облечены в слова. Поэтому и латентность – задержка между мыслью и действием – у моего чипа стремится к нулю.

Я заворожённо слушал, забыв обо всем. Это тоже звучало фантастически, но, по словам Руслана, это изобретение уже существовало, и через некоторое время оно будет вживлено мне в мозг.

– Но и это ещё не всё, – продолжил Руслан. – Их системы требуют месяцев, если не лет, обучения и калибровки под каждого пользователя. Мозг учится управлять курсором мыши, как учатся ездить на велосипеде. Мой чип обучается сам. Его ядро – это искусственная нейросеть, которая в реальном времени картографирует твой уникальный нейро-ландшафт и адаптируется под него. Она не ждёт, пока ты научишься думать, как двинуть курсор «вправо-влево». Она учится понимать, как ты думаешь о движении. Через неделю нейросеть будет понимать тебя лучше, чем ты сам. Всё! Остальное – дело программного обеспечения, выводящего сигнал от чипа на периферийные устройства, типа экзоскелета или высокотехнологичного протеза.

Гордеев бросил взгляд на свои замечательные часы:

– У-у-у – обед! – констатировал он, разворачивая моё кресло в сторону жилого блока. – Наши с тобой ликбезы, Владимир, ещё успеются. Война – войной, а обед – по расписанию! Я раньше иногда вообще забывал поесть, когда сильно увлекался… А увлекался я всегда… Результат – запущенный гастрит, который пришлось лечить. А это весьма неприятно, и отнимает время.

Вскоре мы оказались в моей палате, больше похожей на уютный номер в хорошем отеле, если не считать стойки с медоборудованием. Санитары – всё те же Анна и Пётр – с привычной, отточенной до автоматизма слаженностью переложили меня на функциональную кровать.

Через минуту Анна уже подносила к моему рту ложку с ароматным грибным крем-супом. Еда здесь и правда была изумительной – никакой больничной преснятины. Я ел с аппетитом и жадностью, которых у меня не было уже долгие месяцы. Похоже, перемены в моей судьбе уже благосклонно влияли на мой искалеченный организм.

После обеда накатила приятная истома, и я провалился в короткий, но глубокий сон, словно вырубился. Без сновидений, как тотальная перезагрузка. Меня разбудили через пару часов уже для прохождения поддерживающих процедур. Анна оказалась ко всему прочему еще и профессиональным массажистом, с бездонным запасом терпения и сильными, тёплыми руками.

Она принялась за работу: разминка, пассивная гимнастика, массаж. Всё это, конечно, не могло вернуть мне контроль над телом, но предотвращало самое страшное – окончательную атрофию мышц, пролежни, контрактуры суставов. Обычно эти сеансы были для меня рутиной, напоминанием о собственной беспомощности.

Но сегодня всё было иначе. Я лежал и смотрел, как сгибаются и разгибаются мои чужие ноги, и думал о том, что рассказал Руслан. О том, что скоро, совсем скоро, я, возможно, смогу делать это сам. Мысленно я уже был там – на хирургическом столе… И, отнюдь, не в качестве лабораторной крысы. Я чувствовал себя настоящим первопроходцем.

Анна, заметив мой необычно сосредоточенный взгляд, улыбнулась:

– О чем задумались, Владимир?

– Просто настроение хорошее, – ответил я, и это была чистая правда.

– Это хорошо, – одобрительно кивнула она, переходя к упражнениям для рук.

Я закрыл глаза, снова представив себе блестящие манипуляторы в операционной. Теперь они меня не пугали. Они манили… Анна находилась со мной до самой ночи, развлекая разговорами, просмотром фильмов и телепрограмм – телевизор у меня в палате был на полстены, в общем отвлекала меня, как могла, от депрессивных мыслей. Хотя, они меня здесь ни разу не посетили.

На следующее утро меня разбудили не привычные санитары, а сам Гордеев.

– Вставай, пионер, а то проспишь всё самое интересное! – пошутил Руслан, хотя «вставай» в моём случае было большой натяжкой. – Ты, кстати, был пионером, Володь? – поинтересовался он между делом.

– Да, пару-тройку лет носил пионерский галстук, – сообщил я ему. – А в 91-ом году пионерская организация перестала существовать. Так что комсомольцем я уже не стал.

– Интересное же было время, – покачал головой Руслан, – столько замечательных вещей похерили.

– И не говори, – со вздохом согласился я. – Кто бы что не говорил на этот счет, а мои воспоминания о пионерском детстве самые светлые и тёплые.

Меня переложили на каталку и повезли не в операционную, а в соседний блок-лабораторию, сплошь заставленную известным и неизвестным мне оборудованием. Воздух здесь был таким же стерильным, как и во всей подземной лаборатории.

В центре стоял массивный МРТ-сканер, его бубуликообразная форма напоминала портал в другое измерение. Рядом приютился аппарат для магнитоэнцефалографии. Его гелиевый криостат, охлаждающий сверхпроводящие датчики, тихо шелестел, навевая сонливость.

Я узнал и установку для функциональной ближней инфракрасной спектроскопии – скромный на вид шлем с паутиной оптоволоконных проводов. Но главное, что бросилось в глаза, – это неизвестная мне «гибридная» установка, от которой тянулись пучки проводов ко всему имеющемуся оборудованию, и еще она была снабжена хреновой кучей мониторов.

– Знакомо? – Руслан похлопал ладонью по корпусу гигантского томографа.

– В общих чертах, – кивнул я. – Но зачем здесь столько оборудования?

– Перед имплантацией нам нужно составить «карту» твоего мозга с точностью до нанометра. И не статичную, а динамичную – в реальном времени. Вот такую, смотри…

Он подвез мою каталку к монитору, на котором пульсировало и переливалось разными цветами сложное трехмерное изображение мозга.

– МРТ даёт нам анатомическую точность и прекрасное разрешение. Но она медлительна. МЭГ – молниеносна, она отслеживает магнитные поля нейронов в реальном времени, но её пространственное разрешение хуже. А инфракрасный спектроскоп показывает нам гемодинамику – куда и как приливает кровь, когда ты о чём-то думаешь. А ведь у нас есть еще компьютерная и позитронно-эмиссионная томография, электроэнцефалография. Все они по отдельности – хорошие, но ограниченные инструменты.

– И какой же выход?

Руслан с гордостью обвел рукой гибридную установку.

– А вот это – моя гордость! Абсолютно новая система, работающая на принципе одновременной мультимодальной визуализации. Она совмещает данные со всех сенсоров в реальном времени, создавая живую карту мозга. Именно по этой карте робот и будет прокладывать маршрут для нанонитей. Наша задача на сегодня – загрузить эту красавицу работой. Она должна узнать тебя лучше, чем ты сам себя знаешь. Это и есть начало той самой подгонки.

Меня бережно переложили на стол, который медленно въехал в тоннель сканера. Раздался ровный, низкий гул.

– Приступаем, Владимир, – голос Руслана прозвучал из динамика. – Думай о своих руках. Представь, что шевелишь пальцами. Вспомни, каково это – держать скальпель…

Я закрыл глаза и попытался сделать то, что не делал уже долгие месяцев – не просто вспомнить, а по-настоящему прочувствовать движение. Я погрузился в себя. Это было невероятно сложно – отсечь все лишние мысли и сконцентрироваться на чистом, абстрактном представлении движения, которого мое тело было сделать не в состоянии. Я зажмуривался, стараясь изо всех сил.

Затем мы меняли установки, надевали и снимали шлемы с датчиками, и с каждым новым исследованием «узоры» на мониторах менялись, выстраивая подробную трехмерную карту моего мозга, визуализированного машиной.

– Прекрасно, Владимир! – периодически восклицал Руслан, тыча пальцем в монитор. – Видишь эту вспышку? Это твой моторный кортекс откликается на образ движения. А это – зрительная кора, она активна, даже когда ты просто вспоминаешь запах. Очень интересно… Твой мозг выстраивает новые кросс-модальные связи, компенсируя недостаток одних ощущений гиперразвитостью других!

К концу сеанса я чувствовал себя изможденным, будто пробежал марафон. Но это была приятная усталость, смешанная с возбуждением от осознания происходящего. Руслан тоже откинулся на спинку кресла, устало, но удовлетворенно выдохнув.

– Всё. Первичная карта готова. Нейросеть, которая будет считывать поток данных с чипа, уже начала обучаться. Она проанализировала твои уникальные нейронные паттерны. Остальное – дело техники. Буквально.

Он подошел ко мне и положил руку на плечо.

– Сегодня – отдых. Тебе нужно набраться сил. Завтра они тебе тоже понадобятся.

– Операция завтра? – волнуясь, спросил я.

– Завтра, – подтвердил Руслан.

Я кивнул, не в силах вымолвить и слова. Страх исчез полностью, его вытеснило жгучее, нетерпеливое ожидание. Завтра. Уже завтра…

[1]Принцип квантовых туннельных переходов в биологии заключается в том, что микрочастицы (электроны, протоны) могут преодолевать энергетические барьеры, не имея достаточной энергии для этого, благодаря своей волновой природе. Этот механизм позволяет биологическим системам осуществлять быструю и эффективную передачу зарядов в таких процессах, как ферментативные реакции, фотосинтез и клеточное дыхание. Вероятность туннелирования зависит от высоты и ширины барьера, а также от массы и энергии частицы.

Глава 4

Утро следующего дня началось, как обычно – завтрак, санитарно-гигиенические процедуры и массаж. Мои мышцы, долгое время находившиеся в состоянии атрофии, благодарно отзывались на прикосновения сильных рук массажиста – Аннушка, как всегда была на высоте.

Мне даже показалось, буквально на мгновение, что я что-то почувствовал. Как будто мои мышцы напомнили о себе тугими, почти болезненными, но по-настоящему живыми ощущениями. Но, не стоило выдавать желаемое за действительно – тела я до сих пор не ощущал.

А вот после массажа пришёл Гордеев. Его лицо было сосредоточенно-серьёзным, а в глазах горел огонь. И я прекрасно его понимал, ведь сегодня, возможно, сбудется его мечта.

– Всё готово, Владимир, – сказал он без лишних предисловий. – Все установки протестированы и синхронизированы. Сегодня мы устанавливаем чип.

– Ни пуха, ни пера, Руслан! – ответил я, когда санитары перекладывали меня на каталку.

– К чёрту! – вполне серьёзно отозвался Гордеев, демонстративно три раза плюнув через левое плечо.

Это заставило меня улыбнуться. Несмотря на прекрасное образование, даже некоторую гениальность, научную степень доктора наук и суперсовременное оборудование, Руслан, как и мы, простые смертные, оказался подвержен традиционным суевериям и приметам.

Хотя, как считают некоторые психологи, следование приметам и суевериям успокаивает нервы, снимает тревогу, укрепляет веру в собственные силы и улучшает настроение, позволяя добиваться поставленных результатов с куда большей эффективностью. Так-то!

Меня перевезли в ту самую навороченную операционную, в которой я уже бывал ранее. Воздух был холодным и стерильным, пах озоном, металлом и пластиком. В центре стоял похожий на кокон операционный стол, окружённый немыслимым количеством мониторов и манипуляторов, готовых к работе. Руслан, уже в хирургическом халате и маске, жестом указал на стол.

– Владимир, начинаем…

Меня переложили на холодную поверхность, мягко зафиксировали голову и ввели в состояние искусственного медикаментозного сна. Это был не полный наркоз, а скорее глубокое, лишённое сновидений забытьё, сквозь которое пробивались какие-то обрывки ощущений. Я не чувствовал боли, лишь давление, вибрацию и какие-то далёкие приглушённые звуки.

Операция началась с ювелирного разреза скальпелем, управляемым роботизированной рукой. Я почувствовал лёгкое касание, будто провели по коже чем-то холодным и тонким, и больше ничего. Кожа и мягкие ткани были аккуратно раздвинуты, но я этого совсем не ощутил.

Затем раздался едва слышный, пронзительный высокочастотный визг – это работала хирургическая дрель, вскрывающая костную защиту черепа. Через моё затуманенное сознание проносились обрывки мыслей: давление… жужжание… ритмичная вибрация, отдающаяся где-то глубоко в кости…

Самый ответственный этап – это проникновение в «dura mater»[1], твёрдую мозговую оболочку. Здесь манипуляторы должны были сменить инструменты – мы обговаривали этапы операции с Русланом. Я хотел быть в курсе, к тому же имелся профессиональный интерес.

Работа велась с умопомрачительной точностью, контролируемой той самой живой картой моего мозга, что мы создали накануне. Я не видел, но какая-то часть моего сознания чувствовала, как тончайшие нанонити чипа, похожие на сияющую паутину, начали свой путь. Они не прокалывали ткани, а мягко, почти ласково раздвигали их, следуя заранее проложенным нейронным путям.

И тут случилось нечто неописуемое. Моё сознание, доселе плававшее в тумане, вдруг вспыхнуло ослепительным калейдоскопом сигналов. Это не были образы или звуки. Это был чистый фейерверк импульсов: я «увидел» вспышки – алые, золотые, изумрудные – там, где кончики нитей касались нейронов.

Где-то на границе восприятия я услышал приглушённый, полный торжества голос Руслана:

«…контакт! Импеданс[2] в норме! Принимается… принимается! Идёт стабилизация…»

Процесс установки занял ещё несколько часов, но для меня они пролетели как одно мгновение, наполненное нейронной фантасмагорией. Постепенно «электрическая буря» в моей голове стала утихать, да и искусственный сон начал потихоньку меня отпускать.

Я открыл глаза. Первое, что я увидел, – это лицо Руслана, склонившееся надо мной. Его глаза за стеклом защитной маски сияли ликующим возбуждением.

– Владимир, поздравляю! Всё прошло идеально! Чип на месте. Он «жив» и уже учится обмениваться сигналами с твоим мозгом…

После того, как я отошел от операции, и моё состояние стабилизировалось, начались испытания вживленного чипа. Первые дни были наполнены эйфорией от самого факта успешной имплантации. Руслан не отходил от меня и от своих мониторов, его лицо светилось непроходящим восторгом первооткрывателя. Мы проверяли базовые функции: моторные реакции, сенсорное восприятие, скорость обработки простейших запросов. Чип работал. Это было настоящее чудо.

Но вскоре все оказалось не так безоблачно, как рассчитывал Гордеев. Когда мы перешли к сложным, нелинейным задачам – распознаванию абстрактных образов, доступу к глубинным воспоминаниям, прямому интерфейсу с внешними базами данных – проявились первые проблемы. Система давала сбои, выдавая вместо четкого сигнала шум, похожий на статические помехи.

Отклик и скорость передачи данных были существенно меньше тех, на которые рассчитывал Руслан. Мы часами просиживали за тестами, но цифры на экране были неутешительными. Да, чип стабильно передавал сигнал. Да, он был на порядок лучше, чем у зарубежных коллег, но все-таки не тот прорывной уровень, та самая «нейронная симфония», о которой мечтал юный гений. Это был просто очень хороший, очень продвинутый инструмент, а не революция. Руслан злился, хмурился, переписывал протоколы тестирования, словно не веря ни собственным глазам, ни показаниям приборов.

Дни шли за днями, недели за неделями, но получить результат, к которому мы стремились, не удавалось. Первоначальный энтузиазм Гордеева сменялся навязчивой одержимостью. Он почти не спал, проводя время за перекалибровкой системы, подозревая то погрешность в алгоритмах, то шумы в аппаратуре. Я видел, как гаснет огонь в его глазах. Он бился о невидимую стену, и с каждым днем эти удары становился все отчаяннее.

Именно тогда я тоже подключился к работе, постепенно изучая наработки Руслана. Так я постепенно погрузился в мир его гениальных вычислений, в лабиринт алгоритмов, которые должны были объединить в единое целое живой мозг человека и кремниевый разум машины.

Я изучал данные нашей совместной нейрокарты, сверял их с реальными показаниями чипа, искал малейшие несоответствия. Это была титаническая работа, и я видел в глазах Гордеева настоящую человеческую благодарность. Именно тогда мы стали настоящей командой. Мы работали плечом к плечу в лаборатории, Руслан даже приспособил к моей едва двигающейся кисти манипулятор, чтобы я мог сам хоть как-то управлять мышью.

Дальнейшие дни превратились в рутину кропотливых и почти ювелирных поисков. Руслан, как сапёр, прочёсывал правильность построения программного кода, сравнивал логи, анализировал временные задержки в передаче каждого бита. Я же пытался как можно скорее обучить нейросеть необходимым действиям и реакциям.

И вот однажды поздно ночью, когда на мониторах мерцали только зелёные строки логов, а в лаборатории стояла гробовая тишина, нарушаемая лишь гулом серверов, он её нашёл. Ошибку. Руслан замер, уставившись на график временных меток. Его лицо, осунувшееся от бессонницы, было похоже на маску.

– Внешний носитель, – наконец выдохнул он. – Слишком медленная передача.

Он оказался прав. Всё было идеально внутри моего черепа. Чип молниеносно снимал сигнал, кодировал его и отправлял по беспроводному каналу. Но дальше… дальше нейросеть, та самая, что была запрятана в мощных серверах, не успевала их обрабатывать и отправлять обратный ответ.

Возникала крошечная, почти невидимая задержка – несколько миллисекунд. Но для диалога двух разумов, биологического и цифрового, это была вечность. Это была пропасть. Именно она создавала тот шум, ту статику, что мешала нам достичь настоящей кристальной чистоты «нейронной симфонии».

Обнаружив это, Руслан откинулся на спинку кресла и закрыл лицо руками. Он не произнёс ни слова, но в его молчании читалось всё: и горькое разочарование, и осознание колоссального просчёта, и усталость. Но решение пришло к нему мгновенно, как озарение. Оно витало в воздухе и было единственно возможным, пугающим и гениальным в своей простоте.

– Нейросеть нужно установить непосредственно в мозг, в его биологическую среду, – тихо, но чётко сказал он. – Не загрузить в чип, нет. Чип – это приемник и передатчик. А саму сеть… её ядро… нужно вживить. Сделать её не внешним процессором, а частью нейронного контура. Тогда не будет никаких задержек…

Мы смотрели друг на друга, и я видел, как в его глазах загорается новый, безумный огонь.

– А ты думаешь, это вообще осуществимо? – шокировано спросил я.

Руслан медленно кивнул. Его взгляд был прикован ко мне, но он видел уже не меня, а будущее. Будущее, в котором граница между мозгом и машиной будет окончательно стёрта.

– Да, – прошептал он. – Это единственный путь. Но, Владимир… это будет сложно…

Мы вновь смотрели друг на друга, и я увидел, как в его глазах загорается новый, безумный огонь. Он горел уже не чистым энтузиазмом первооткрывателя, а мрачной, неотвратимой решимостью алхимика, готового рискнуть всем ради призрачного философского камня.

– Для этого нужна новая операция. Ещё более сложная. Ещё более рискованная. Если ты откажешься, я пойму…

Он отвернулся к мониторам, и его пальцы вновь заскользили по клавиатуре, но теперь движения были не плавными, а резкими и отрывистыми. Руслан нервничал.

– Я смоделирую архитектуру, – бормотал он себе под нос. – Нужно переписать ядро, адаптировать его под биологическую среду, создать новый интерфейс… Это займет какое-то время…

– Я с тобой, дружище, до самого конца! – Если бы я мог, я хлопнул бы Руслана по плечу.

Следующие несколько недель пронеслись настоящим галопом. Если раньше Гордеев был одержим, то теперь он стал одержим вдвойне. Лаборатория превратилась в его дом. Он жил там, питался тем, что ему приносили санитары, спал урывками.

Я, как мог, поддерживал его и был единственным помощником. В материале я уже худо-бедно разбирался, поэтому мы смогли разговаривать с Русланом на одном языке. Сейчас я мог считаться не только живым испытательным стендом и источником данных, но и полноценным соавтором его работы.

Конечно, львиную долю его разработок я вообще не понимал, особенно касаемых компьютерных технологий, но вот большая часть рутинной работы, касающаяся работы мозга и его нейронных связей, была выполнена мной.

Мы прошли через сотни симуляций, тысячи тестов на культурах клеток. Руслан, как безумный демиург, создавал в цифровом пространстве прототип нейросети, которая должна была не просто работать в мозге, а стать его частью – «дышать» с ним в одном ритме, питаться его глией[3], общаться на языке потенциалов действия[4].

И вот настал день, когда он оторвал взгляд от экрана. Его лицо было серым от истощения, но глаза пылали.

– Всё. Готово. Осталось только… – Он посмотрел на меня, и в его взгляде я впервые за долгое время увидел не только ученого, но и друга, который осознает всю тяжесть своего предложения. – Владимир, я не могу заставить тебя. Риски… они колоссальны. Отторжение, непредсказуемая иммунная реакция, когнитивные нарушения… Ты можешь погибнуть.

Я посмотрел на графики наших первых успехов, на застывшие в ожидании мониторы, а затем – на его изможденное, но полное фанатичной веры лицо. Мы зашли слишком далеко, чтобы отступать. Эта мечта стала и моей мечтой тоже.

– Когда начнем, Руслан? – спросил я просто.

В его глазах блеснула та самая слеза, что была у меня после первой операции. Но теперь это была слеза благодарности и тяжелой ответственности.

– Завтра, – тихо сказал он. – Завтра мы сотворим историю… Вместе.

И эта операция прошла безупречно. Руслан работал с ювелирной точностью. Новейшая биологическая нейросеть, выращенная в питательном растворе на основе моих собственных стволовых клеток, была успешно вживлена в заданный участок коры головного мозга. Мониторы зафиксировали идеальные показатели: нет отторжения, нет кровоизлияний, имплант прижился.

Прошли сутки. Двое. Неделя. Но ожидаемого чуда не произошло. Нейросеть молчала. Я лежал в палате и часами пытался «нащупать» её, ощутить новый «орган», мысленно щелкнуть выключателем. Чего я только себе не представлял – кнопку, рычаг, голосовую команду, но ничего не срабатывало.

Руслан не отходил от терминалов, снова и снова проверяя соединения с помощью тестовых импульсы. Нейросеть реагировала на внешние раздражители идеально, но предусмотренный Гордеевым «автозапуск», как раз вот для такого случая, не активировался.

К тому же меня всё время что-то отвлекало, не давая сосредоточиться. Постоянный гул оборудования, шаги санитаров в коридоре, собственное навязчивое дыхание, какой-то зуд под повязкой, даже фантомные боли в ногах, котрых я совершенно не чувствовал раньше.

Сознание, вместо того чтобы сфокусироваться вовнутрь, цеплялось за малейшие внешние раздражители. Я злился, чувствовал себя беспомощным инвалидом, обузой для гения. Руслан, пытаясь подбодрить, твердил, что нужно время, что нейропластичность – дело небыстрое. Но в его глазах я видел то же разочарование.

Казалось, мы достигли очередного тупика в наших исследованиях. Мы создали шедевр биоинженерной мысли, но забыли разработать простейшую инструкцию по применению.

Вечером Руслан вошел ко мне в палату с видом человека, совершившего одновременно ужасное и гениальное открытие. Он молча сел на кресло рядом с моей многофункциональной койкой и долго смотрел в пол, собираясь с мыслями.

– Володь… я, кажется, понял, в чем ошибка, – наконец произнес он тихо.

– И в чем же?

– Ты пытаешься заставить свой мозг управлять тем, что уже является его частью, используя «старые» пути. Но это все равно что пытаться поднять себя за волосы. Тебе нужен… иной уровень восприятия. Одним словом, нужна полная перезагрузка.

– И как же этого достичь? Препараты, нейростимуляторы…

– Нет! – Он резко мотнул головой. – Любая химия, электричество, магнитные поля… В общем, любое вмешательство извне – исказит картину. Любой внешний стимул – это шум. Мозгу нужно отключиться от всего… От всего внешнего. Полностью.

– Ну, и-и-и? – протянул я, кажется, уловив, куда он клонит.

– Помнишь ту старую чугунную ванну, доставшуюся мне по наследству? – не разочаровал он меня.

Я кивнул: еще бы я не помнил это металлическое страшилище.

– Предлагаешь попробовать камеру сенсорной депривации?

– В точку! Абсолютная изоляция: темнота, тишина, невесомость. Там точно исчезнет грань между внутренним и внешним. Там не будет ничего, кроме твоего сознания. И, возможно, именно там ты и сможешь найти эту чертову кнопку!

После этих слов меня неожиданно разобрал дикий смех. То ли от нервного напряжения, то ли от усталости. Руслан в этот момент напомнил мне гангстера Урри из советского фильма «Приключения Электроника», постоянно ищущего эту злополучную кнопку.

– Готовь свою ванну, профессор Громов! – продолжая давиться от смеха , произнес я. – Попробуем найти, где же находится кнопка…

Руслан не заставил себя ждать. Уже на следующее утро лабораторию наполнили звуки его кипучей деятельности. Он снова был тем самым одержимым гением, которого я знал. С помощью санитаров, он принялся готовить ту самую уродливую чугунную ванну, стоявшую в углу лаборатории как памятник забытым советским технологиям.

Они отдраили её до блеска, что было непросто, учитывая вес и возраст конструкции. Потом пошли хлопоты с солевым раствором. Мешки с английской солью опустошались один за другим, пока вода не достигла нужной концентрации, способной удержать моё тело на плаву. Воздух в лаборатории наполнился запахом моря и старого металла.

Когда всё было готово, санитары подкатили каталку к краю монструозной ванны. Затем, действуя слаженно, переложили меня на специальные полотнища и стали медленно, сантиметр за сантиметром, опускать в тёплую, плотную жидкость. Ощущения было странными и пугающими.

Вес моего тела исчез, сменившись непривычной лёгкостью. Теплая вода обняла меня, но я не чувствовал её прикосновения – только давление, равномерное и всеобъемлющее. Паралич, моя вечная тюрьма, здесь, в невесомости, вдруг стал моим освобождением. Я парил.

Затем над моим лицом возникло суровое, сосредоточенное лицо Гордеева.

– Володь, дыши ровно. Помни, я всегда на связи. Просто… попытайся отключиться от всего. Удачи, друг!

Он протянул руку и аккуратно захлопнул перед моим носом тяжеленный люк с толстым ободком из резины. Клац… И всё… И наступила Тишина. Да-да, именно такая – с большой буквы. Это была абсолютная и всепоглощающая пустота. Буквально давящая.

Я окончательно перестал чувствовать границы своего тела, даже ту малость, которая мне еще подчинялась – оно полностью растворилось во мраке, имеющем температуру моего тела. Не было ни верха, ни низа, не было рук и ног, не было даже головы – не осталось ничего.

Сначала это вызвало приступ паники. Сердце заколотилось где-то далеко, в том теле, которого я больше не ощущал. Мозг, лишённый внешних стимулов, начал искать их внутри – в памяти вспыхивали случайные образы, обрывки мыслей, даже тот самый зуд под повязкой.

Но паника постепенно отступила, сменившись ошеломляющим, немыслимым спокойствием. Да, не было ничего… Ничего и никого, кроме меня – чистого сознания, не отягощенного никакими внешними раздражителями.

Я растворился. Я наблюдал за пустотой, не ожидая ничего. Я стал самим мраком, самой тишиной, самим ничто. И в этом состоянии чистейшего созерцания я вдруг почувствовал… что-то. Нет, не чужое. Не нечто инородное, скорее, как новое измерение самого себя. Как если бы я всю жизнь видел мир плоским, а теперь внезапно ощутил его неимоверную глубину.

И в этот миг весь тёмный мир взорвался ярким светом, как будто вспыхнула сверхновая звезда. Но это был не тот свет, что видит глаз. Я смог «увидеть» структуру собственных нейронные узоров. Я ощутил бегущие по нервам импульсы как реки из чистого сияния.

Но длилось это один лишь миг, потому что тут же по моим глазам вновь ударил яркий свет – на этот раз обычный. Кто-то, скорей все Руслан, совсем не вовремя открыл люк камеры, разрушив это чудное виденье.

А затем чей-то незнакомый грубый голос нетерпеливо крикнул:

– Ты там не сдох случайно, идиот? А ну-ка, быстро, тля, из ванны вылез!

Я дёрнулся от неожиданности, совсем забыв, что парализован. Однако, к моему крайнему удивлению, мои руки и ноги послушно пришли в движение! И это был не просто слабый спазм, а настоящее, осознанное сокращение мышц. Я забарахтался на скользкой поверхности – соленая вода хлестнула по бортам и залила мне глаза.

Я уперся локтями в дно ванны, приподнял торс и попытался проморгаться. Глаза щипало неимоверно, но я, всё-таки, сумел понять, что маячившее в люке лицо совершенно мне незнакомо. Это был какой-то мордатый субъект, да еще и военный – я заметил блеск золотых звездочек на его погонах.

Я замер, пытаясь осознать происходящее. И первая мысль, в которую я боялся поверить: неужели я снова могу двигаться? Пусть мышцы и дрожали от непривычной нагрузки, пусть тело казалось ватным и тяжелым, но это были движения, которых я был уже давно лишён. И вторая, более тревожная: что это за рожа и куда делся Руслан?

– Да помогите же ему, дебилы! – продолжал разоряться вояка, скрываясь из моего поля зрения. – Как же вы меня все достали своими опытами!

В люке появились унылые лица еще двух человек – довольно молодых парней в белых халатах. Они перегнулись через бортик, ухватили меня под руки и ловко поставили на ноги. И я – о чудо! – спокойно сумел на них устоять!

А вот открывшаяся моему взору картина меня основательно ошеломила. Я стоял, вращая головой по сторонам, и никак не мог понять, куда же подевалась высокотехнологичная лаборатория Гордеева? И кто притащил сюда весь этот устаревший и допотопный хлам?

[1] Твёрдая мозговая оболочка (лат. dura mater) – одна из трёх оболочек, покрывающих головной и спинной мозг. Находится наиболее поверхностно, над мягкой и паутинной мозговыми оболочками. В наружном слое твердой мозговой оболочки, а также в бороздах кости проходят нервы, артерии и вены.

[2] В нейрохирургии импеданс используется для оценки состояния тканей головного мозга, диагностики и мониторинга. Суть метода, известного как импедансометрия, заключается в измерении электрического сопротивления тканей при пропускании через них слабого переменного тока для анализа их биофизических свойств, таких как содержание воды и соли. Это позволяет, например, определить степень отека мозга или оценить перфузионное давление.

[3] Глия, или нейроглия, – это вспомогательные клетки нервной ткани, которые заполняют пространство между нейронами и выполняют множество функций, таких как защита, питание, изоляция и поддержка нейронов. Глия составляет около 40% объёма центральной нервной системы и включает в себя различные типы клеток, включая астроциты, олигодендроциты, эпендимальные клетки и микроглию.

[4] «Язык потенциалов действия» – это образное выражение, означающее способ коммуникации нервной системы через электрические сигналы, называемые потенциалами действия. Этот «язык» состоит из последовательности импульсов, которая передает информацию от одной клетки к другой, например, от одного нейрона к другому, благодаря быстрому изменению мембранного потенциала.

Глава 5

Я стоял, покачиваясь на ватных ногах, и протирал глаза, пытаясь избавиться от едкой солевой рези. Мой взгляд метался по помещению, и мозг отказывался складывать увиденное в хоть сколько-нибудь логичную картину. Вместо массива сверкающих хромом и стеклом современных модулей, серверных стоек с мерцающими неоновыми огоньками, подвал был забит монструозными железными шкафами с огромными мигающими лампочками-индикаторами.

По крашенным какой-то жуткой зелёной краской стенам тянулись уродливые электрощиты с громоздкими рубильниками, черными керамическими предохранителями, примитивными циферблатами стрелочных приборов, каких-нибудь вольт и амперметров. Откуда-то сверху свисали толстые, оплетенные в черную резину провода.

Со стен на меня смотрели не плоские и тонкие жидкокристаллические дисплеи, а выпуклые и пузатые кинескопы в массивных деревянных корпусах и экраны осциллографов, расположенные на крепких металлических полках. А где-то рядом настойчиво и ритмично пощелкивало механическое реле… Но не это было самое странное…

Сразу бросалось в глаза, что это не просто ретро-стиль, бутафория, или музейные экспонаты – эта техника выглядела… новой. Свежевыкрашенные панели, яркие, не выгоревшие надписи «ПУСК», «СТОП», блестящие и не потёртые тумблеры и ручки регуляторов. И эта техника была вполне себе «живой» и действующей, как в каком-нибудь НИИ семидесятых-восьмидесятых годов.

Но, куда же делись сенсорные панели, огромные мониторы, компьютеры и прочая современная техника? Куда подевался сам Гордеев? Меня охватило полное, можно даже сказать – абсолютное изумление. Это было сильнее страха, даже сильнее радости от обретенной возможности вновь двигаться. Это было похоже на какой-то сдвиг реальности, вызывающий ощущение, что я провалился сквозь время.

Это помещение, это оборудование – всё кричало о другой эпохе, и от осознания этого становилось вдвойне не по себе. Казалось, что я откатился на полсотни лет назад, очутившись на какой-то научной базе времён развитого социализма. И, судя по наличию на этой базе знакомой мне чугунной ванны, я оказался в том самом секретном НИИ разведывательных проблем в котором работал дед Руслана.

Мой взгляд, скользнув по хаосу проводов и железных шкафов, наткнулся на того самого мордатого военного, который продолжал отчитывать растерянных лаборантов, продолжающих держать меня под руки. Он стоял ко мне полубоком, и теперь, когда глаза немного привыкли к свету, я смог разглядеть его получше.

Это была не просто военная форма – просветы между золотыми звездочками на его погонах были василькового цвета. Орущий мордоворот был подполковником государственной безопасности. Ну, да, а чего я еще ожидал? Ведь начно-исследовательский институт был основан на базе Управления «Т» ПГУ КГБ СССР. Так что без чекистов здесь никуда…

– Ну, и чего застыли? Тащите его из этой дурацкой ванны! – Мордатый вновь обратил на меня свой начальственный взор. – И куда только уходят государственные средства? Тьфу!

Я сделал шаг к краю ванны, но что-то неприятно кольнуло меня где-то в ложбинке чуть ниже затылка, там, где череп соединяется с шеей.

– Стойте! – воскликнул один из лаборантов, останавливая мою руку, которую я уже занёс для проверки. – Мы же его еще не «отключили»!

Лаборант, державший мою руку, повернулся к своему напарнику и кивнул. Тот торопливо завел свободную руку мне за спину. Его пальцы, холодные и цепкие, нащупали что-то у меня на шее.

– Сейчас будет немного неприятно, – предупредил он. – Ну, ты и сам знаешь…

И после этих слов он начал аккуратно, но уверенно тянуть это нечто из моей шеи. Боли не было, но ощущение, действительно, было странным и противным – из моей плоти медленно выходил некий предмет, глубоко засевший в тканях.

Лаборант отстранился, держа в руках странное устройство, напоминающее трёхштырьковый штепсель, но вместо контактов из него торчали три короткие и остро заточенные иглы, измазанных чем-то красным – по всей видимости, моей кровью. От штепселя куда-то за пределы моей видимости тянулись разноцветные провода.

Однако, когда иглы только начали выходить, перед моими глазами мелькнули странные «картинки». Даже не картинки, а целые сцены, прожитые в какие-то микроскопические доли секунды. Я… нет, не я, а кто-то другой… но чувствовал я всё это так, как будто это происходило именно со мной…

Так вот, запыхавшийся, с бешено колотящимся сердцем, я-«не я» несусь по какому-то грязному двору, заваленному битым кирпичом и старыми покрышками. В руке – какая-то небольшая и плотно запаянная капсула. Я на ходу, почти не глядя, швыряю её в чёрный провал разбитого подвального окна. Адреналин горьким комком стоит в горле.

И тут же взгляд, будто на автомате, цепляется за облупившуюся стену дома: черные цифры на ржавой табличке – «ул. Матросова, д. 2..». Дальше табличка была отломана. Потом резкая смена кадра – снова бег, но уже по тёмной улице, а за спиной чьи-то тяжёлые шаги и хриплые крики…

Чей-то грубый захват, пальцы, впившиеся мне в плечи, и дикий, животный ужас, от которого я инстинктивно вгрызся зубами в жесткий воротник своей же рубашки. Меня сбили с ног и повалили на землю, но горький запах и вкус миндаля, а также пришедший следом металлический привкус, заставившие нёбо и язык онеметь. Меня пронзила судорога, и мир в глазах поплыл, выцвел и рухнул в черноту.

А потом… резкий щелчок в сознании, как переключение тумблера. Я снова стоял в ванне, по-прежнему поддерживаемый под руки лаборантами, и сквозь открытую дверцу видел все то же ретро-убранство лаборатории. От подполковника пахло дешевым одеколоном, а из динамика над дверью доносилась хриплая радиопередача о новом трудовом подвиге какой-то там бригады коммунистического труда.

Но эти обрывки чужой паники, этот адрес на стене, этот горький привкус миндаля на губах – последствия действия сильнейшего яда – цианистого калия, все это было не сном и не галлюцинацией. Это было слишком реально, чтобы оказаться простым бредом. Похоже, что всё это оказалось в моей голове вместе с этими иглами.

– Ну, вот и все, – лаборант подвесил «штепсель» на специальный крюк, обнаружившийся в баке. – Можно выходить. Осторожнее, дружище, голова еще может кружиться.

Я молча кивнул, делая вид, что подчиняюсь, но внутри все кричало, а мои мысли теперь совершенно запутались. Улица Матросова, дом 2… Что я спрятал в том подвале? И главное – кто я теперь, тот, кто стоит в этой ванне, или тот, кто бежал по темному двору, зажав в руке смерть с привкусом миндаля?

Я выбрался из ванны, заливая серые бетонные плиты подвала солёной водой. Один из лаборантов накинул мне на плечи какую-то простыню, типа из тех, что выдают в общественных банях. Я инстинктивно в неё завернулся, ища взглядом, где бы присесть. Ноги до сих пор подрагивали, сердце бешено колотилось. Того и гляди, инфаркт хватит от подобных потрясений.

Ни лавки, ни стула я в этой допотопной лаборатории не обнаружил, зато заметил нечто странное. Буквально в паре метров от ванны, только с другой стороны, стояла обычная медицинская каталка, на которой ничком вниз лежало тело. И, судя по цвету кожных покровов – мертвое.

Но не это меня напрягло – в шее трупа торчал точно такой же штепсель, какой только что вынули из меня. И от этого штепселя к ванной шел точно такой же пучок цветных проводов. А еще мой взгляд зацепился за клетчатую рубашку, которую я уже видел в своём видении, и в воротнике которой оказалась зашита капсула с цианидом.

Я замер, не в силах отвести от неё взгляд. Значит, это не просто галлюцинация – это была чужая память, которую я, каким-то образом, сумел «прочитать». И человек, чьи последние мгновения я только что пережил, теперь лежал здесь, на каталке, холодный и бездыханный. От этой страшной догадки меня словно ледяным крошевом мурашек осыпало.

– Ну, и чего ты на него уставился? Не видел раньше, что ли? – раздался рядом резкий голос подполковника.

Он подошел вплотную, и запах одеколона смешался с едва уловимым, горьковатым запахом яда. Хотя, возможно, это были лишь фантомные ощущения после всего пережитого. Маленькие, глубоко посаженные глазки подполковника с презрением скользнули по мне.

– Какие вы чекисты – шарашники, гребаные… – прошипел он, обдав меня неприятным запахом изо рта.

– И что это здесь происходит? – неожиданно раздался еще один абсолютно незнакомый мне голос.

От дверей к собравшимся возле ванны людям шел поджарый и крепкий мужчина лет пятидесяти в штатском – костюме и галстуке. Он двигался легко и уверенно, а его пронзительный взгляд, казалось, мгновенно оценил всю обстановку в подвале: меня, закутанного в простыню, подполковника, застывших лаборантов и зловещую каталку с мертвым телом.

Причем, на его лице не было ни тени удивления или смятения, лишь холодная и властная сосредоточенность. Упругой и энергичной походкой он легко преодолел разделяющее нас расстояние, а когда остановился с ним поздоровались все присутствующие:

– Здравствуйте, Эдуард Николаевич!

Как я узнал несколько позже, вошедший оказался начальником всего НИИ – генерал-майором Эдуардом Николаевичем Яковлевым. А в тот момент я тоже попытался изобразить что-то похожее на приветствие, чтобы сильно не выделяться из толпы. Хотя, голова у меня до сих пор шла кругом.

И даже мордатый подполковник, выпятив живот, неохотно гавкнул:

– Здравия желаю, товарищ генерал-майор!

– И вам здравия желаю, товарищ подполковник, – тоже с лёгкой неприязнью отозвался появившийся генерал-майор. – И чего это «двойка»[1] забыла в подвалах нашего НИИ? Не вы ли очередной труп к нам приперли?

– Да, я, – не стал скрывать подполковник, – но вместо того, чтобы сделать ряд анализов, необходимых мне… нашему управлению, – поспешно поправился он, – ваши сотрудники занимаются хрен-пойми-чем – какой-то псевдонаучной чертовщиной…

– Так, стоп! – Неожиданно жестко осадил полковника генерал-майор Яковлев. – Оценивать то, чем занимаются мои сотрудники, совершенно не ваше дело!

– Но… – Широкая морда подполковника побагровела, однако начальник института явно не собирался выслушивать его возражения.

– Где заявка на обследование тела, заверенная необходимым образом? Судя по состоянию кожных покровов тела, смерть этого несчастного наступила не более шести часов назад. Никогда не поверю, что за шесть часов вы успели собрать все необходимые подписи и согласования… Особенно Ноздрёва – он сейчас на больничной койке, а его зам – в срочной командировке!

– Но мне нужно было срочно! – Еще раз пырхнулся толстомордый, но вновь был безжалостно отфутболен куда более опытным «аппаратчиком»:

– Другим тоже нужно! А перед вашей «срочной» у меня еще вагон и маленькая тележка таких «срочных» из других управлений! И из «девятки»[2], между прочим, уже не первый день ждут! Так что, пардоньте, Семен Михайлович – в общую очередь становитесь! И после оформления всех необходимых документов!

Да, что и сказать – бюрократия была грозной силой во все времена. И ведь хрен подкопаешься.

– Я буду жаловаться! – У толстяка едва дым из ушей не повалил после этих слов.

– Тебе флаг в руки дать, подполковник? – Неожиданно перешел на ты генерал-майор. – Где выход ты знаешь.

Входная дверь громко бухнула, когда толстяк пулей вылетел из подвала. Но это был еще не конец разборок, а только самое начало – но в узком и «родственном» кругу сотрудников института. Взгляд Яковлева скользнул по мне, закутанному в простыню, по луже воды на полу, по стоявшим навытяжку «лаборантам» (я ведь до сих пор не знал, кто они такие – может быть, они доктора наук), а затем остановился на теле в клетчатой рубашке на каталке.

На лице генерал-майора не дрогнул ни один мускул, когда он спросил:

– Ну, и нахрена вы эту мразь – подполковника Собакина, без очереди пропустили, балбесы? Не знаете о его репутации? Вам что, и без этого проблем мало? Вы даже не представляете, на что мне пришлось пойти, чтобы разрешили открыть этот ваш «экспериментальный», мать его, отдел?

– Но… товарищ генерал-майор, – подал голос лаборант, стоявший от меня по левую руку, – труп у него очень свеженький был, а у нас всё готово для эксперимента…

– Так все было, Гордеев? – посмотрев отчего-то на меня, строго спросил Яковлев.

Я промолчал, потому что ничего в тот момент не понимал, но вместо меня ответил всё тот же лаборант:

– Он еще в себя не пришёл, Эдуард Николаевич! Эта падла Собакин его в самый разгар эксперимента из камеры сенсорной депривации выдернул…

– А вы куда смотрели, деятели науки, раз вашу так?! Почему дверь не заперли на худой конец? – Голос у генерала был тихий, даже глуховатый, но абсолютно четкий, и в нём чувствовалась стальная воля. Он не кричал, но каждое слово било точно в цель.

– Мы… мы… как-то не подумали…

– Да что же вы у меня мямли-то такие? А? – Словно заботливый отец принялся сокрушаться Эдуард Николаевич. – Ведь вы же не только учёные! Вы еще и офицеры КГБ! Ведь вы же умные ребята, а даёте собой помыкать всякой… Ладно, на Собакина я управу найду, но и вы больше такого прокола не допускайте!

– Так точно, товарищ генерал-майор! – вытянувшись в струнку, нестройно грянули мои «коллеги». Ну и я тоже попытался встроиться в процесс, чтобы, значит, не выделяться.

– Что пытались сотворить с этим бедолагой? – Яковлев указал на мертвое тело на каталке. – И что с ним вообще произошло.

– Это какой-то очень ценный вражеский шпион… был, – ответил всё тот же лаборант. – Его наружка из двойки вела – у него был какой-то контейнер с секретной информацией для передачи. Но он слежку заметил… Попытался сбросить и оторваться – но не смог. Его повязали, но он капсулу с цианидом раскусил – была у него в воронике зашита.

– Черт, ну прям настоящий шпионский роман получается! – покачал головой генерал-майор.

– В общем, – продолжил лаборант, – контейнер они просрали – этот умудрился-таки его куда-то скинуть. Вроде и искали, но… – он развел руками. – Хрен чего нашли. На резидента иностранной разведки, которому этот должен был контейнер передать, естественно тоже не вышли. Если подытожить, товарищ генерал майор, двойка в полной жо… прострации.

– А к вам-то этот деятель чего заявился? – не понял Яковлев.

– Так он не к нам, а к медэкспертам… Но труп-то уж очень свеженьким был – грех было не воспользоваться, вот мы у них его и перехватили. Пытались провести пробный сеанс слияния с объектом, мертвым не более шести часов… а возникли… э-э… непредвиденные побочные… Одним словом, подполковник Собакин случился…

– Опыт ваш, значит, Собакину под хвост пошел? – Не спрашивал, а, скорее, констатировал генерал-майор.

– Не совсем… – вдруг произнёс я. Не знаю, что меня дёрнуло в тот момент. – Кажется, я сумел увидеть момент задержания…

Генерал медленно перевел взгляд на меня.

– Кажется? – мягко переспросил он. – Или увидел?

Взгляды моих опешивших коллег тоже устремились на меня.

– Увидел, товарищ генерал-майор! – Я собрался и ответил по-военному четко.

Хотя голос, которым я это произнёс был явно не моим. Я это еще и в первый раз заметил. Кем же я стал, черт побери? Я почувствовал, как под простыней выступает холодный пот. Горький привкус миндаля снова защекотал язык, будто наваждение возвращалось. Да, сначала разберусь с этими «видениями», а потом уже с остальным.

– А еще я увидел, где он сбросил ту капсулу, – хрипло выдавил я, глядя прямо в глаза генералу. – Нужно срочно проверить эту информацию, Эдуард Николаевич…

[1] «Двойка» – Второе главное управление КГБ СССР (ВГУ КГБ СССР), отвечавшее за контрразведку.

[2] Девятое управление КГБ СССР (ДУ КГБ СССР) – структурное подразделение Комитета государственной безопасности СССР, ответственное за охрану руководителей Коммунистической партии и Правительства СССР.

Глава 6

Генерал-майор Яковлев замер на секунду, его пронзительный взгляд, казалось, сканировал меня насквозь, пытаясь определить, правду я говорю, или брежу под действием тех психотропных препаратов, которые мне явно вводили перед экспериментом. Я видел свежие отметины от инъекций на своих руках, как и пустые ампулы на небольшом медицинском столике рядом с ванной.

В лаборатории воцарилась абсолютная тишина, прерываемая лишь гудением мощных трансформаторов и щелкающих механических реле. Мои «коллеги» застыли, боясь пошевелиться.

– Уверен, Родион? – спросил меня Эдуард Николаевич.

Родион? Ведь именно так звали деда Гордеева. И фамилию Гордеев я сегодня уже тоже слышал. Чёрт! Всё выходило так, что я, каким-то странным образом перенёсся не только во времени, но еще и очутился в чужом теле. Это было сложно осознать, но мне, еще не так давно прошедшего все стадии отчаяния и желавшего собственной смерти, справиться с этим потрясением было куда проще, чем кому-нибудь еще. Ну, а что со всем этим делать дальше – время покажет.

– Уверен, товарищ генерал-майор! – Раз уж довелось поучаствовать в таком интересном эксперименте, грех его гробить.

– Отлично! – Эдуард Николаевич медленно, с чувством собственного достоинства, развернулся и уверенной походкой направился к стене, где висел массивный дисковый телефонный аппарат.

Рядом с ним на шнурке висела затертая книжка. Думается мне, что ДСП[1] со служебными номерами начальников управлений и отделов весьма разветвлённой структуры Комитета государственной безопасности. Яковлев снял трубку и набрал номер, даже не глядя в справочник. Видимо знал его очень хорошо. Щелк-щелк-щелк – отстукивало секунды невидимое мне реле, которые тянулись, как смола.

– Рэм Сергеевич[2], здравствуй дорогой – это Яковлев! – раздался голос генерал-майора, когда на том конце провода сняли трубку. – Да-да, и тебе не хворать… Супруга как? Дети? Да-да, обязательно соберемся… Шашлычок под коньячок, да… Только со временем у нас туговато, второй год уж как встретиться не можем… Чего звоню? Так просьба у меня к тебе… Нет, даже требование… Я твоего подполковника Собакина к своим сотрудникам больше на пушечный выстрел не подпущу! Да, совсем! Мало того, что хам и кляузник – это еще полбеды, своим непрофессиональным поведением он поставил под угрозу жизнь моего сотрудника и чуть не похерил работу государственной важности! Понимаешь?

Яковлев помолчал, слушая ответ. Он кивал, глядя в стену перед собой.

– Понимаю, Рэм, понимаю, – продолжил он, и в его голосе вдруг прозвучали ноты искреннего, хоть и сурового, сочувствия. – Слышал и про твои неприятности. Провалили задержание, субъект наблюдения мертв, груз упустили, на резидента не вышли… Да, тяжело. Позор, конечно. Знаю, что у тебя там сейчас творится. Сам бывал в таких ситуациях…

Он снова сделал паузу, давая Красильникову выговориться, излить накопившуюся желчь.

– Но, старина, не падай духом – возможно, не всё еще потеряно, – голос Яковлева стал чуть тише. – У меня тут кое-что проявилось… Есть обрывочные сведения, которые, возможно, прольют свет на эту историю. Может, и на груз наведут, и на резидента твоего. Откуда информация, говоришь? Информация специфическая, получена… э-э… так скажем, экспериментальным путем. Нуждается в проверке.

Генерал обернулся и бросил на меня быстрый, оценивающий взгляд.

– Что нужно для проверки? Да всего ничего – выдели мне двоих твоих толковых ребят, не болванов, как твой Собакин, и авто с надежным водителем. Съездят кое-куда, глянут. Если информация верна – ты вытащишь свой отдел из этой жо… прострации, как тут у меня ребятки метко выразились. Договорились?

Яковлев выслушал короткий ответ, бросил в трубку:

– Жду твоих ребят через пятнадцать минут у проходной.

Повесив трубку на рычаг, он повернулся к нам.

– Ну что, «ясновидящий», – произнес он без тени насмешки, с одним чистым деловым интересом, – готов повторить свои показания оперативникам «двойки»? И показать им то самое место?

– Так точно, товарищ генерал-майор! Готов… как пионер, – добавил я, неожиданно улыбнувшись.

– Ну, Гордеев, смотрю, ты отходить начал, – обрадованно произнес Эдуард Николаевич. – Вы тут смотрите у меня – сами себя не угробьте! – И показал нам всем крепкий кулак. – А ты, – он ткнул пальцем в меня, – мухой в душ, и одевайся! Через пятнадцать минут ты уже должен быть на ногах и в ясном уме. Эти ребята из контрразведки долгих рассказов не любят. Факты, координаты, действия. Понял?

– Понял, товарищ генерал-майор! – Я уже стаскивал с себя простыню, чувствуя, как странная чужая память внутри меня затихает, уступая место адреналину и солоноватому привкусу реальности на губах.

Тело еще было вялым от последствий сеанса и инъекций, но разум вполне прояснился. Хорошо, что лаборанты притащили мою одежду – обычную светлую рубашку в полоску с коротким рукавом и светлыми широкими штанами. Слава богу, что не дудочки – терпеть их не могу! И хорошо, что в форме не надо было ходить, раз уж я еще и сотрудник «великого и ужасного Кей-Джи-Би».

Судя по одежде, на улице как минимум тепло – лето, ранняя осень или поздняя весна, иначе одежды было бы куда больше. Парням спасибо – они меня даже на улицу вывели, хотя, я и без того знал, куда идти – общие архитектурные черты НИИ вполне себе угадывались.

Оперативники приехали ровно через пятнадцать минут на черной 24-ой «Волге». Но я-то знал, что это модель ГАЗ-24-24, выпускаемая с 1973-его по 1988-ой годы специально для нужд КГБ. В автомобиле была усилена подвеска, имелся гидроусилитель рулевого управления и автоматическая трёхступенчатая трансмиссия, а главное – V-образный восьмицилиндровый двигатель мощность почти двести лошадок. Заявленная скорость – 185 км/ч.

Машины оснащались оборудованием для наблюдения, системой связи «Кавказ» и рядом других компонентов, необходимых для деятельности спецслужб. В «Волге» обнаружились двое в штатском, но особая манера держаться на раз выдавала в них КГБешников. Если такие вот хлопцы занимаются «наружкой», тогда я понимаю, почему их так быстро срисовали. Ну, или это мне – пришельцу из будущего, так глаза колет.

Быстрые взгляды «двоечников» скользнули по моим сопровождающим в белых халатах и остановились на мне.

– Товарищ Гордеев?

– Да.

– Поехали, – коротко бросил оперативник, сидевший за рулем. – Подробности обговорим по дороге.

– Поехали. – Я кивнул, почувствовав внезапный прилив уверенности.

Странное знание, пришедшее откуда-то из глубин чужого сознания, словно подсказывало, что этим ребятам можно верить. Они, несмотря ни на что, были профессионалами, пусть и провалили одно дело, но явно не из разряда тех, кто ошибается дважды.

– Удачи, Родион! – бросил мне вдогонку один из лаборантов, чьего имени я так и не узнал. Как, впрочем, и имени второго тоже.

Дверь «Волги» захлопнулось за мной с глухим щелчком, когда я уселся на заднее пассажирское сиденье служебного автомобиля. Салон пах кожзамом, табаком и едва уловимым ароматом оружейной смазки – оперативники были вооружены. Под их расстегнутыми из-за жары пиджаками я рассмотрел плечевые кожаные ремни для кобуры.

Машина тронулась с места плавно, но с мощным, едва сдерживаемым усилием, словно скаковая лошадь на старте.

– Не против, если на «ты», – начал тот, что сидел на пассажирском сиденье, обернувшись ко мне.

– Легко!

– Марат! – Протянул мне руку оперативник. – А это – Николай, – указал он на чекиста, сидевшего за рулём.

– Родион! – Я пожал протянутую руку.

Так или иначе, но побыть Родионом Гордеевым мне некоторое время придётся. А там видно будет.

– В общем, так, дружище, – произнес Марат, его лицо было невозмутимым, взгляд цепким и спокойным. – Генерал Красильников передал, что у тебя есть информация по делу «Шмеля». Ты, вроде бы, должен знать, где он контейнер скинул. Только я, хоть убей, не пойму, как ты можешь об этом знать…