Читать онлайн Отдай свою страну бесплатно

www.soyuz.ru

© Дегтярёва И.В.

© ИП Воробьёв В.А.

© ООО ИД «СОЮЗ»

* * *

Ласточкины гнезда коричнево пузырились под кромкой черепичной крыши. Из черных круглых входов то и дело высовывались головы птенцов с открытыми клювами. Они пищали. Инстинкты безошибочно подсказывали этим слепым существам, что мать или отец на подлете, и писк становился невыносимым, на самых высоких нотах.

Марио разлепил глаза и уставился на ласточкины гнезда с ненавистью. Ему было плохо. Гамак слегка покачивался, ярко-синее небо слепило воспаленные глаза, прорезаясь синевой сквозь темно-зеленые штрихи пальмовых листьев.

До кровати он вчера не добрался, его вырвало несколько раз на розоватые плитки двора, и Марио воткнулся в глубокую складку полосатого красно-сине-белого гамака, как в пучину морскую. Теперь он морщился, невольно вдыхая запахи содеянного вчера, смешанные с ароматом акации и тухлой рыбы из порта, расположенного ниже по мощеной булыжником улице.

Уже наползали тучи, серые, одутловатые. Душила влажность. Марио так и не привык к ней за годы жизни в Пуэнт-Нуаре. Скоро пойдет дождь, который, казалось, лил тут не переставая.

Звякнула калитка, и от невысокой бетонной оградки, переваливаясь на толстых ногах, приблизилась Джиневра. Она несла свое рыхлое тело с трудом и мела подолом длинной цветастой юбки дорожку. Объемный оранжевый платок тюрбаном обвивался вокруг головы, наползая на глаза, большие карие с бледно-кофейными белками. Крупные губы шевелились. Джиневра часто разговаривала сама с собой на китуба[1]. Долгое время она считала, что Марио не знает этого языка, но когда он месяц назад заговорил с ней на китуба, Джиневра изумилась, но ворчливости не убавилось.

Сейчас ее возмущало безобразное поведение месье Санчеса. Она проворно, несмотря на свой вес, размотала длинный синий резиновый шланг и, подоткнув юбку, начала поливать плитки двора и гигантские кусты с белыми крупными пахучими цветами, от запаха которых Марио тошнило. Хотя его сейчас мутило от всего и в особенности от ворчливой толстой Джиневры, приходившей убираться раз в два дня.

– Принесла ее нелегкая! – пробормотал он по-испански с акцентом выходца из Северной Колумбии, который перенял от отца, уроженца Картахены.

Марио со стоном сел в гамаке, свесив босые ноги. Джиневра бросила на него испепеляющий взгляд из-под платка, швырнула шланг под кусты и стала скрести розовые плитки щеткой на длинной ручке. Все ее большое тело колыхалось и действовало на унылого колумбийца умиротворяюще, если бы не ворчание негритянки.

– Сидит как горилла. Сейчас дождь пойдет, а он – сидит. Весь гамак вымокнет, а как его высушить при этой дьявольской влажности?.. Потом ругаться станет, что мокрый гамак… Нет чтобы в доме спать. Весь дом оружием забит. Куда ни глянь – то автомат, то граната. К войне готовится, что ли?

– Молчи, женщина! – урезонил ее Марио. – Белых горилл не бывает.

Тут же с досадой он вспомнил, что всё же гориллы-альбиносы встречаются в природе, и сравнение показалось оскорбительным. Он поворошил густые волнистые темно-каштановые волосы и покосился на Джиневру.

– Лучше приготовь что-нибудь, – проворчал колумбиец и, чуть пошатываясь, побрел к дому.

Его долговязая тощая фигура со спины напоминала Джиневре старшего сына, погибшего на гражданской войне, от которой она с семьей сбежала в Пуэнт-Нуар – город на берегу Атлантического океана. Сын Окаана стал партизаном, связанным с ополчением «Кокойи» – одним из отрядов вооруженной молодежи – они являлись приверженцами бывшего президента Паскаля Лиссубы. О гибели сына Джиневра узнала со слов его друзей, но не удалось проститься с Окааной и похоронить по-человечески.

* * *

Никто не знал толком, когда в городе появился колумбиец Марио Долорес Санчес. Казалось, он жил здесь всегда. Его высокая фигура была неотъемлемой составляющей пейзажа Пуэнт-Нуара.

Колумбийца видели на приемах в различных посольствах и часто в мэрии. При этом он открыто носил на поясе кобуру с «береттой» M1934 – пистолетом, предназначенным для вооружения армейских подразделений. Считалось, что Марио имеет лицензию телохранителя, но на деле никто не пытался спрашивать у Санчеса разрешение на ношение оружия. Не рискнули бы.

Самуэль Мисумба – начальник порта полагал, что может называть себя другом Марио, но большой уверенности на этот счет не испытывал.

Он подъехал к дому Санчеса на новой белоснежной тойоте, но не торопился выходить. Ему хотелось похвастаться машиной, однако он предвидел, каким взглядом окинет его Супер Марио.

Санчес знал об этом прозвище и, добродушно посмеиваясь, говорил: «Разве я маленький, толстый и усатый? Надо хоть усы отпустить, что ли». Персонаж компьютерной японской игры, популярной в начале восьмидесятых, действительно внешне не походил на долговязого и жилистого Санчеса, но его так прозвали, конечно, по другим причинам.

Самуэль поворошил короткие жесткие, как проволока, волосы – в стороны разлетелись мелкие капельки пота. Он все никак не решался выйти из прохладного салона машины.

Марио в этот же момент, стоя под струями душа, поглядывал в узкое окошко, находившееся в стене ванной на уровне глаз, и видел Самуэля, страдающего от нерешительности в своей новой белой тойоте.

Ванная комната представляла собой довольно большое помещение с серыми каменными стенами, в полу темнело несколько сливных отверстий. Ванная отдаленно напоминала армейскую душевую, без кабинки и без ванны.

Унылый минимализм определял весь интерьер дома, темного и в солнечные дни. А сегодня старый португальский дом выглядел особенно мрачно из-за туч, заполонивших небо. Голые каменные стены, небольшие окна с деревянными забралами жалюзи, тяжелая кованая и деревянная мебель, попорченная термитами, оставшаяся от прежнего хозяина. Никаких милых глазу мелочей, кроме патронов россыпью лежащих на подоконнике и столе и промасленных, скрученных жгутом тряпок. На деревянном резном диване тускло поблескивал автомат Калашникова.

Решившийся все же зайти Самуэль покосился на автомат и сел подальше от дивана, за круглый стол, в центре большой гулкой гостиной. Здесь эхом отдавался каждый шаг, и даже дыхание звучало как-то загадочно.

Марио вышел из душа в пляжных шлепанцах и в полотенце, обмотанном вокруг бедер. Самуэль невольно отметил, что худощавый Марио, тем не менее, выглядит тренированным. Под очень смуглой кожей перекатывались нешуточные мышцы. Грудь и спину колумбийца покрывали уродливые выпуклые рубцы, напоминающие присосавшихся к телу личинок. Создавалось ощущение, что Санчеса разрезали на куски, а потом не слишком умело сшили.

Порой Самуэля поражала бесцеремонность Марио, равнодушие к условностям, свойственные, скорее, землякам конголезца. Но больше всего Самуэля возмущала всеядность друга. С тех пор как Мисумба стал начальником порта, когда начал сносно зарабатывать, он категорически отказался от традиционной еды, которую и раньше не жаловал, предпочитая средиземноморскую кухню. А уж блюда из насекомых, из мяса дикобраза и бегемота… Он считал, что это для туристов и жителей хижин с городских окраин. Однажды Самуэль собственными глазами видел, как колумбийцу предложили на одном из мероприятий жареную саранчу, и тот спокойно принялся есть, продолжая разговаривать со своим собеседником, полицейским офицером, отвечавшим за безопасность порта.

Конголезца и сейчас передернуло при одном только воспоминании. Марио буркнул что-то вроде «привет» и прошел мимо в свою комнату одеваться.

Пока Самуэль его дожидался, в гостиную с подносом вошла Джиневра. Она беспрестанно ворчала, накрывая на стол. Мисумба в который раз удивился, почему Санчес терпит такую прислугу, и брезгливо покосился на тарелки. Но саранчи там не увидел – чикванго[2] и баранина с инжиром, традиционно и простовато. Не из-за бедности, а из-за непритязательности колумбийца.

Вернулся Марио в легких льняных бежевых брюках и такой же рубашке. Он залпом выпил полный стакан апельсинового сока и налил еще из кувшина, принесенного Джиневрой. Только потом сел и принялся за еду. Самуэль заключил, что день у Супер Марио вчера был тяжелый.

– Есть будешь? – вспомнил Санчес о госте. – Хотя ты такое не любишь. – Он хмыкнул. – Аристократ.

– Ладно тебе. Пожил бы как я в детстве… – Мисумба осекся, наткнувшись на тяжелый взгляд серых глаз друга. Такого серого цвета бывает океан в самые штормовые дни. Понял, что не знает, какое детство было у Марио, да ничего толком о нем не знает.

Самуэль нахмурился. Выражение его озадаченного круглого большегубого с широким носом лица позабавило Марио.

– Сок хотя бы будешь? – Он уже наливал в чистый стакан, из серебряного ведерка плюхнул туда же горсть колотого льда. – На, Мисумба, не дуйся. – Марио даже встал, чтобы, обойдя стол, подать ему стакан сока. – Когда мы познакомились, ты был проще и ближе. Теперь забронзовел. Скоро станешь, как Бокасса[3]. Подарю тебе корону и мантию. Большая белая машина у тебя уже есть. Предел мечтаний голопузого мальчишки из хижины.

– Вот так и знал! Так и знал, – фыркнул соком Самуэль, – что попрекнешь меня новой тачкой! У тебя тоже тойота! Кстати, тоже белая. И сколько раз говорить, не называй меня Мисумба.

Второе традиционное имя в Конго и многих колониальных странах Африки использовали в семейном и близком кругу. Иностранцы воспринимают их как фамилии. Но Самуэль Мисумба даже от родных требовал называть его французским именем. И только этот неуправляемый Марио упорствует.

– Мисумба, как бы я тебя ни называл, кожа твоя не побелеет, твой французский не зазвучит по-парижски. Ты можешь воротить нос от земляков и простой еды, но в душе ты навсегда останешься рахитичным пацаном из хижин Пуэнт-Нуара, голодным, веселым, полным надежд, радующимся самому простому, как металлический обод на проволоке, который и сейчас еще мальчишки гоняют по пыльным улицам, как ты делал когда-то. Скажешь, нет? – Марио помолчал, глядя на понурившегося Самуэля. – Надеюсь, ты помнишь, какого года моя машина? Старый пикап рыжий от ржавчины, а не белый.

– Тебе давно нужно новую машину, – подхалимски улыбнулся Самуэль. – Хочешь, закажем? Я устрою подешевле. Растаможка, то да се. А?.. Ты ведь вхож в высокопоставленные круги. Неприлично ездить на развалюхе…

– Мисумба, не юли. Говори, зачем пришел?

Самуэль встал, прошелся по гостиной, снова покосился на автомат и выдал:

– Мне нужен телохранитель… Ну чего ты ржешь? Не на постоянной основе, а так – пыль в глаза пустить одному человеку. Я рассчитываю на прибыль. Видишь, я откровенен.

– Главное, чтобы ты был столь же откровенен, когда будешь делить со мной эту самую прибыль.

– Ты же альтруист, – ехидно напомнил Самуэль.

– Не зли меня, – строго посоветовал колумбиец. – Кто этот тип? Бизнесмен? Я его знаю?

– Он из ЦАР[4] приедет. Китаец.

Самуэль отметил, что на обычно бесстрастном лице Санчеса приподнялась бровь, сухая смуглая кожа на лбу собралась в морщины.

– Китаец? Что он от тебя хочет?

– Пожалуй, это я от него хочу. – Самуэль достал из кармана недокуренную сигару. Он понимал, что это не комильфо, но гаванские сигары Cohiba Esplendido обходились ему по шестнадцать с половиной тысяч франков КФА[5]. Поэтому конголезец докуривал их почти до основания.

– Через твои руки проходят грузы его компании? – догадался Марио. – А ты их притормаживаешь, чтобы выторговать себе деньжат на карманные расходы. И телохранитель тебе нужен на самом деле, а не пыль в глаза пускать. Боишься?

– Ты меня слишком хорошо знаешь, – Самуэль надул и без того крупные губы. – С тобой скучно.

– Я тебя не держу, – он махнул рукой в сторону двери, но Самуэль не двинулся с места.

– Марио, я же готов делиться. Что тебе стоит изобразить моего охранника?

– Стоить это будет тебе, – усмехнулся колумбиец. – Как зовут китайца?

– Шен Симэнь, – с некоторым усилием выговорил Мисумба. Он с тревогой взглянул на часы. – Мы вообще-то с ним сегодня встречаемся… – он осекся. – Ну если ты согласишься.

– Во сколько?

– Через час в порту. Поедем на моей машине, – торопливо добавил он, зная, на какой рухляди ездит друг.

– Мне не вмешиваться в разговор, изображать белого наемника?

– По ситуации. Говори со мной на китуба, если возникнут вопросы. Китаец вряд ли его знает, – Самуэль рассмеялся.

Марио приподнял бровь, и стал заметен белый небольшой чуть выпуклый шрам над бровью.

– Когда белый говорит на китуба, да еще с такой легкостью, как ты, это выглядит угрожающе.

* * *

Большое оконное стекло во всю стену покрылось дождевыми каплями, словно испариной. Из кабинета Мисумбы открывался, пожалуй, самый лучший в городе вид на Атлантический океан и порт. Контейнеры, как разноцветные кубики, причудливым узором покрывали территорию порта.

Марио сидел на широком подоконнике, опершись о согнутую в колене ногу. На бедре у него висела кобура с «береттой».

Кондиционер монотонно шуршал, Марио слегка познабливало, и он хмурился, понимая, что это не после вчерашнего и не простуда.

– У тебя есть «Арземакс»? – спросил он у Мисумбы.

Тот сидел за огромным письменным столом со стеклянной столешницей и подписывал какие-то документы, принесенные ему щуплым большеголовым секретарем в бледно-сиреневом костюме. Секретарь стоял рядом с шефом, заглядывал через его плечо в документы и подобострастно отвечал почти на все вопросы: «Да, месье».

Мисумба поднял глаза от бумаг и озабоченно взглянул на Марио.

– Ты что, каждый год малярию цепляешь? Любят тебя комарики. Франсуа, – обратился он к секретарю, – сходи к доктору Паскуалю, пусть даст лекарство для месье Санчеса. Я потом с доктором рассчитаюсь. – Дождавшись, когда секретарь уйдет, Мисумба спросил: – Ты как?

Марио отмахнулся и снова стал смотреть в окно. Он представил, как португальцы увидели бухту с океана. Черные камни дали название Пуэнт-Нуару.

Огромные парусники маневрировали у берега, а чернокожие рыбаки с изумлением смотрели на корабли… Ко времени открытия Пуэнт-Нуара торговля рабами продолжалась уже сорок лет, с тех пор, как экспедиция Антана Гонсалвиша и Нунью Триштана пленила десять черных африканцев и отвезла их в Португалию. Работорговля уже набрала такие обороты, что приобрела в Португалии в 1481 году статус королевской монополии.

Марио любил Африку и не считал, в отличие от большинства европейцев, что колонизация явилась благом для Черного континента. Она стала началом конца. Смешение традиций и современного породило уродливые формы политического управления, коррупцию, большое количество переворотов, военных диктатур и гражданских войн.

Едва Марио успел выпить таблетку, принесенную секретарем, появился китаец в сопровождении переводчика.

Шен Симэнь оказался довольно молодым и довольно крупным для китайца. Черные гладкие волосы на затылке были стянуты в короткий хвостик и блестели так, словно его кошка облизала. Чуть раскосые глаза смотрели пристально и настороженно. Его, очевидно, напрягло присутствие Марио, но он ничего не спросил, отчего у Санчеса создалось странно впечатление, что китаец его знает.

Мисумба встал из-за стола, пожал Симэню руку и торопливо залопотал, поглядывая на пухлого переводчика в массивных очках на пол-лица:

– Господин Симэнь, очень рад познакомиться лично. Это мой телохранитель – месье Санчес. Надеюсь, вас не смущает его присутствие?

– Нисколько, – легкий кивок в сторону Марио и полуулыбка, застывшая на тонких губах, сменившая настороженность.

«Привычная маска, – машинально отметил колумбиец. У него болела голова и подташнивало. Озноб от малярии скоро пройдет, зато от таблеток будет мучительно ныть печень и заболит живот. – Вот с такой же улыбочкой он будет убивать».

Санчес, не слезая с подоконника, уставился в затылок китайца, недоумевая, с чего вдруг подумал об этом бизнесмене как о профессиональном убийце. Ничего вроде такого в нем нет. Костюмчик с иголочки, темно-коричневый, с блеском, золотая печатка на среднем пальце правой руки. Тренированные плечи и руки. Пожалуй, только это.

Марио кожей чувствовал исходившую от него опасность, не понимая еще, в чем конкретно она заключается.

Переводчик тараторил то по-китайски, то мурлыкал по-французски. Но у Санчеса возникло ощущение, что китаец прекрасно понимает по-французски.

– Месье Мисумба, я бы хотел разобраться, наконец, тут, на месте, в чем загвоздка с нашими поставками. По телефону ваши доводы прозвучали несколько невнятно. Есть государственные договоренности. Я вам уже говорил, что наши грузы имеют гуманитарное значение для ЦАР – медикаменты, оборудование для больниц и школ. Обратно везем хлопок-сырец и марганцевую руду. Вы затягиваете погрузку-разгрузку, своевременно не обеспечиваете нас железнодорожными вагонами.

– У нас, кроме ЦАР, Габон вывозит марганцевую руду, и Чад отправляет свои грузы через наш порт. В Пуэнт-Нуаре большой нефтяной терминал «Джени». Большой грузооборот. Очередность. Мы не можем создавать особые условия кому бы то ни было. При всем уважении.

Лицемерный Мисумба приложил ладонь к сердцу. Надо отдать должное Симэню, тот смекнул, что от него требуется.

– А если я осуществлю некое стимулирование, процесс пойдет быстрее?.. Я был бы вам очень признателен, месье Мисумба, если бы вы ускорили разгрузку «Атлантик оушен», который стоит у вас на рейде. Когда мне идут навстречу, я могу быть очень щедрым. Поверьте.

– Верю, – Мисумба пошевелил пальцами в воздухе, будто играл неслышную никому мелодию. Мелодия, видимо, состояла из шелеста купюр и звяканья монет. Конголезец изобразил глубокое раздумье. Но Марио испортил ему игру, спросив на китуба:

– К чему такая спешка? Выясни у него.

Самуэль неохотно подчинился.

– Господин Симэнь, к чему торопиться? Своевременно осуществим погрузку в лучшем виде, без суеты, аккуратно.

Китаец обернулся, поглядел на Марио, как тому показалось, заинтересованно и мягко сказал:

– И тем не менее, господин Мисумба, требуется ускорить разгрузку. Я отблагодарю вас. Более того, хотел просить еще об одной услуге. Вы прекрасно знаете, что на дороге из Пуэнт-Нуара до Браззавиля до сих пор промышляют партизаны, грабят поезда. Мне нужен квалифицированный специалист по безопасности, – он снова покосился на Санчеса, – который наберет людей и обеспечит сохранность груза.

Самуэль взглянул на Марио, ожидая ценных указаний, но тот отвернулся, и его ссутуленная спина вызвала недоумение у Мисумбы. Он пожал плечами и лучезарно улыбнулся.

– Господин Симэнь, мне хотелось бы понимать степень вашей заинтересованности в ускорении процесса, – Самуэль придвинул к гостю листок бумаги и карандаш.

Китаец что-то быстро и понятливо написал и вернул листок хозяину кабинета. Цифры не требовали перевода.

– Да-да, – обрадовался конголезец. – В таком случае, есть смысл продолжать наше сотрудничество.

Они пожали друг другу руки, и китаец удалился, сдержанно кивнув телохранителю.

Переводчик семенил за ним следом.

– И чего ты так опасался? – недоумевал Марио. – Обошелся бы без меня.

– Он опасный человек. – Мисумба нервно порвал листок с суммой взятки. – От него исходит что-то, – он пошевелил пальцами и тут же удовлетворенно потер розовые ладошки одну о другую, смутился и добавил: – То же, что и от тебя. Вы похожи.

Марио посмотрел на него внимательно. Кто-то из родни Мисумбы в племени был колдуном, и чутью конголезца Санчес доверял.

– Распорядись, чтобы меня домой отвезли, – попросил он Самуэля. – Лихорадит… Не забудь со мной рассчитаться за сегодняшнюю услугу. Заметь, я больной сюда приперся.

* * *

Шлепал дождь по плиткам двора и пальмовым листьям. Москитная сетка на окне намокла, пахло мокрой пылью, и от окна тянуло сыростью.

В коричневой кофте, накинутой на плечи, Марио выглядел старше. Лицо осунулось. Его подташнивало, и он пил очень крепкий и горький кофе, сидя за большим письменным столом. Перед ним стоял открытый ноутбук. Он только что отправил сообщение, напоминающее детскую считалочку, в которой фигурировал китаец, поезд и спешащие у китайца часы. Все это было забавно срифмовано по-французски. Файл с посланием Марио не сохранил и, выключив компьютер, задумчиво смотрел на погасший, но излучающий едва заметное свечение экран.

Услышал, что Джиневра, которая еще не ушла домой, громко говорит кому-то у входной двери:

– Месье Санчес болен. Что за настырность?

– Кто там, Джиневра? – крикнул Марио на китуба.

– Какой-то узкоглазый, – откликнулась она на этом же языке.

– Пусти его и принеси еще кофе.

Почти сразу в дверном проеме появился Симэнь. Без переводчика.

– Добрый вечер. У вас здесь темно, сеньор Санчес. Так вас лучше называть?

– У меня малярийная лихорадка, – Марио перешел на деревянный диванчик, сел в уголок и закинул одну руку на округлую спинку. – Голова болит, и свет раздражает. Присаживайтесь. Ваш французский не так уж плох. Итак, вы, по-видимому, проявили большую настойчивость, раздобыв мой адрес. Для чего?

– Можно сразу и к делу, – согласился Шен. – Вы помните сегодняшний разговор об охране вагонов с грузами до Браззавиля? Хотел просить вас. Далее, до ЦАР, безопасность обеспечат другие люди.

– Почему меня?

Шен опустил глаза.

– Наслышан о вас.

– Гуманитарные грузы? – Марио пригладил волосы, словно это способствовало мыслительному процессу. – Вы преувеличиваете активность партизан. Их уже не так много, они больше напоминают банальных попрошаек и орудуют в пассажирских поездах. Ходят по вагонам и выпрашивают деньги. Если им ничего не давать и никак на них не реагировать, они мирно отстают.

– Особенно если видят «беретту» у вас на поясе, – подхватил Шен с улыбкой. Он оглянулся и заметил другое оружие в комнате. – Вы, однако, не похожи на паникера…

Марио не счел нужным оправдываться и промолчал. Ему не нравился покровительственный тон китайца. Тем более по-французски тот говорил с неприятным для слуха акцентом, что еще более усиливало эффект надменности.

Молчание затягивалось. Симэнь словно и не беспокоился на этот счет, сидел боком на стуле, положив руку, согнутую в локте, на спинку, и поглядывал по сторонам.

– И что же вы обо мне слышали? – нарушил молчание Санчес.

– Да так, разное. Прозвище у вас забавное – Супер Марио. Вы его после гражданской войны получили? Насколько я знаю, вы сделали неплохое состояние на черных алмазах из ЦАР. Правда, не уверен, что у вашего небольшого предприятия есть лицензия министерства энергетики и горнорудной промышленности.

Марио встал и прошелся по комнате. По его лицу сложно было определить, взволнован он или разозлен. Заговорил колумбиец совершенно спокойным голосом:

– Любопытно, откуда у вас такие «осведомленные» информаторы? Я о себе много нового узнал. Хорошо бы все эти слухи об алмазах и миллионах приносили реальные деньги, – он покачал головой. – Да, и почему бы вам не задействовать своих людей из Браззавиля, о которых вы упоминали? И как же вы до сих пор обеспечивали сохранность перевозимых грузов?

Шен негромко рассмеялся. Тоже встал, опершись о край стола.

– Я в вас не ошибся.

– Мне, наверное, стоит этим гордиться? – усмехнулся Марио. – Такое доверие!

– Вы напрасно иронизируете, сеньор Санчес, – посерьезнел китаец. – Это вы мне окажете доверие, если проконсультируете по вопросам безопасности в местных условиях и подберете охрану. Я в Африке не так давно. Полтора месяца. Ничтожный срок. Вы как никто другой знаете местные нравы. Коррупция, настороженность по отношению к чужакам. Не представляю, что необходимо сделать, чтобы стать для них своим. Вы – белый. Но для них, похоже, все равно что чернокожий. Интересно, как вы этого добились?

– Я не ставил перед собой такую цель, – Марио подошел к столу и налил из чайника кофе в маленькую чашку. – Будете?

Симэнь кивнул и, когда взял чашку и отпил, поморщился и улыбнулся:

– Как вы пьете такой крепкий? После него трое суток не уснешь.

– Привычка. – Марио в два глотка допил кофе и вернулся на деревянный диван. – Полтора месяца, говорите? Зато все слухи успели собрать… Ну допустим, найду вам надежных парней. Полтысячи километров ехать, всего ничего, если не считать, что после гражданской войны железнодорожное полотно в плачевном состоянии и тащиться будете долго, особенно если груз тяжелый. Некоторые участки придется проходить черепашьим шагом. Собственно, именно там и возможны засады молодчиков. До ЦАР пойдете рекой?

– Само собой, по Конго.

– Сколько?

– Вам тысячу за сбор команды. В долларах, разумеется. Сами ведь вы не поедете? А вашим парням по триста. Они же из местных. Будут рады такому заработку.

– Главное, чтобы Мисумба вагоны предоставил без проволочек. А так проблем с людьми не будет.

Симэнь удалился, оставив на столе конверт с гонораром для колумбийца и десятерых охранников, которых Санчес обещал дать для сопровождения поезда, вернее, нескольких вагонов с грузами для ЦАР.

Глядя вслед китайцу через мутную мокрую антимоскитную сетку, Марио думал о «Гуанбу» – китайской спецслужбе, в которой, судя по его ощущениям, служит Шен Симэнь.

Достав из шкафа старые камуфляжные штаны, выгоревшие, но выстиранные и отглаженные Джиневрой, Марио переоделся. Зашнуровал высокие ботинки и надвинул тоже камуфляжной расцветки кепку на глаза. Заправил черную футболку в штаны, под широкий ремень, на который повесил кобуру.

– Куда вы на ночь глядя? – выглянула с кухни Джиневра с медным ковшиком в руке. – Вам бы полежать. Я суп куриный сделала, протертый с арахисом, как вы любите.

– Ты не только дом протерла, но и суп, – пошутил Марио. – Иди домой, – он сунул в карман ее огромной юбки деньги. – Только сначала налей в термос кофе покрепче.

Он ехал в кромешной темноте. Свет фар выхватывал то обрывки проселочной дороги с лужами, то обочины с плотно подступившими к дороге кустами. Они иногда чиркали колючками по бортам старой тойоты-пикапа.

Марио вспомнил свои чувства, когда ехал тут в 1998 году на этой же машине. До области Буэнзе, находившейся примерно на полпути к Браззавилю. Тогда показалось, что добирался целую вечность и… опоздал.

Во дворе гидроэлектростанции уже валялись трупы убитых работников, мухи роились около чернеющих луж крови. Потери были и среди партизан, сторонников бывшего президента Лиссубы. Они вывели станцию из строя. (Электричества не было в Пуэнт-Нуаре несколько недель. И Санчес корил себя за это).

Он страшно наорал на Мбазу – предводителя партизан. Пьер Мбаза придерживал перевязанную руку, пот стекал по его почти детскому лицу. Ему исполнилось тогда только семнадцать лет, а колумбиец взвалил на него командирские обязанности – Пьеру пришлось руководить отколовшейся от ополчения «Ninjas» группой. От предыдущего командира Марио избавился самолично…

Проезжая по ночной дороге, Санчес припомнил, что где-то здесь бросил труп бывшего партизанского командира. В два-три дня его растащили гиены. Нтсаалу не оставил ему выбора, потому что начал методично убивать чиновников правительства Сассу-Нгессо – тогдашнего и ныне действующего президента республики Конго. А Марио хотел сохранить эту группу ополченцев в целости и сохранности для своих нужд. И это ему удалось. А труп незадачливого Нтсаалу достался падальщикам. И ведь Санчес его просил прекратить, предупреждал, что в ответ на убийства чиновников на группу откроют серьезную охоту. Ни к чему это, не стоит игра свеч.

А Мбаза… При мысли об этом парне Марио улыбнулся. Он спас его, тринадцатилетнего беспризорника, когда того били за воровство на рынке. Били молча, ожесточенно и сосредоточенно. На вмешавшегося в расправу белого и не среагировали бы, если бы тот не выстрелил над толпой линчевателей. Неохотно расступились, зло глядя на колумбийца, открыв неприглядное зрелище – лежащего в пыли, в крови, почти обнаженного, в порванной одежде, обезумевшего от страха и боли мальчишку. У Пьера с тех пор остался на лбу шрам от раны, которую Марио сам ему зашил в домашних условиях.

Тогда колумбиец жил в однокомнатной квартире, домовладельцем стал гораздо позже. Почитавшей его за отца, Мбаза подчинялся беспрекословно, выполнял все поручения Марио и смирился, когда тот поставил его командиром над группой головорезов. Поскольку приемного отца боялся намного больше, чем своих подчиненных, то с ролью командира справлялся. Ослушался Санчеса только однажды, когда влез в авантюру со штурмом гидроэлектростанции в Буэнзе…

Марио завел его за угол здания конторы гидроэлектростанции. Тут Мбаза положил два трупа партизан. Работники электростанции оказали достойное сопротивление.

Санчес без свидетелей, если не считать трупы, навешал парню оплеух, таких крепких, что тот заплакал.

– Отец, это все Джори, мой зам. Он уговорил, сказал, что поднимется шумиха и можно будет выдвигать требования – чтобы нам дали оружие, продовольствие.

– Болван! Вам дадут штурм и несколько пуль в ваши тупые голову. – Марио наградил его еще одной оплеухой. – Кто хочет, пусть остается с Джори. А ты заберешь верных тебе людей, и мы сваливаем отсюда. Понял? Утри сопли и иди распорядись. Скажи, что у вас другое важное дело.

Через две недели электростанция заработала, и в Пуэнт-Нуаре прошел слух, затем подтвердившийся, что партизан, захвативших гидроэлектростанцию, всех до одного, уничтожили, когда те попытались оказать сопротивление людям Сассу-Нгессо.

После того случая Марио ощутил себя кем-то вроде колдуна. Во всяком случае, именно так его воспринимали парни, которые подчинились колумбийцу и вовремя унесли ноги с гидроэлектростанции, отказавшись от рискованного шантажа-ультиматума, предъявленного действующей новой власти.

Не то чтобы они все вдруг стали праведниками, но в игры с властями больше не играли. Грабили, чтобы прожить и прокормить семьи, и выполняли поручения Марио. То ему требовалось запугать кого-то и получить информацию, то сопроводить человека из одного города в другой, то охранять груз, то следить за кем-нибудь. За работу он платил хорошо.

Сейчас Марио ехал на секретную базу к своим подопечным. Она находилась в стороне от основной дороги. Бывшие партизаны не пользовались тут мобильными телефонами и рациями, чтобы их не вычислили, да мобильные здесь с трудом ловили сигнал. Разве что спутниковый работал бы. Марио имел такой, но снабжать спутниковой связью партизан было накладно.

Из-за отсутствия связи Санчесу приходилось почти каждый раз преодолевать расстояние больше сотни километров, по бездорожью, рискуя потерять выхлопную трубу, как уже случилось однажды, или вообще застрять на полпути в канаве, в глуши, где не стоило рассчитывать на помощь.

Уже издалека он услышал тарахтение дизель-генератора и увидел слабый свет между деревьями. Несколько легких домиков, напоминавших вагончики строителей или геологов. По сути, так оно и было – здесь когда-то располагалась геологоразведочная партия. Когда началась гражданская война, геологи сбежали, все бросив. Оставленное ими оборудование разграбили, стены покрылись сетью трещин, а в проемы квадратных окон с дырявыми москитными сетками неумолимо проникли побеги лиан. Когда Марио велел Мбазе здесь обосноваться, лианы не трогали, чтобы сохранить диковатый внешний вид.

Четырнадцать лет прошло с начала гражданской войны. Мбаза женился, у него росло трое сыновей. Он обзавелся квартирой и машиной (не без помощи Санчеса), остепенился, но в любой момент готов был вернуться к прежней деятельности. В лагере бывших геологов обосновались те, кто числился в розыске, да и не хотели они другой жизни. Санчес и Мбаза снабжали их продуктами и периодически задействовали в том или ином деле…

Мбаза встретил Марио у входа в домик, взмахнул приветственно рукой. В свете фар машины его черное лицо тускло поблескивало от пота. В лесу влажность превышала сто процентов. Мбаза потянулся обниматься, когда Санчес с кислым выражением вылез из машины. Марио отодвинул его и сразу напустился:

– Твоя жена сказала, что ты в отъезде. Я понял, что здесь. Что ты тут сидишь? Мне пришлось переться ночью в такую даль. Пограбили, что ли, кого? Деньги делите?

– Напрасно вы сердитесь, отец. Сами же распорядились еще неделю назад подобрать свежие кадры и обучить их. Мы с Мартинесом тут и торчим как проклятые.

– Не набивайся на похвалу, – Санчес взял термос из машины и пошел к домику.

– Я не настолько дерзкий, чтобы надеяться, – с иронией заметил Мбаза. Его удивило другое: – Вы разговаривали с Мариз? Может, даже спросили, как она себя чувствует?

– А что с ней? – Он остановился на пороге.

– Вообще-то она беременная.

– Ну и?.. Это же не болезнь. Слушай, давай по делу. Мартинес еще в кондиции? Или уже обкурился?

– Он в порядке, – обиженно коротко ответил Мбаза.

Луис Мартинес – колумбиец, давний напарник Марио, который, не задумываясь, поехал в Африку следом за другом.

Он сидел в небольшой комнате домика за складным столом. На плечи накинул камуфляжную куртку и сосредоточенно курил сигарету. Уже по его затылку с плешиной, окруженной черными кучерявыми волосами с проседью, Санчес понял, что у друга наркотическая ломка. Мартинес мог позволить себе купить мешок марихуаны, но пытался доказать окружающим, и в особенности Марио, что контролирует ситуацию.

По его унылому смугло-желтоватому лицу с чуть обвисшими щеками, с густыми черными усами без седины, с крупными карими глазами, Санчес прекрасно видел, что дурман давно сломил этого человека, когда-то очень энергичного, отчаянно смелого, готового воевать за идею, которая будет его хоть сколько-нибудь привлекать.

Он был самбо – потомком браков между неграми и индейцами. Странная смесь кровей рабов и порабощенных индейцев. Ему сам Бог велел бороться за свободу. Но рабство давно отменили. Индейцы, те, что выжили в «объятиях» европейцев, жили себе тихо-мирно. А кровь у несчастно Луиса бурлила и требовала свободы, все равно от кого и от чего. В итоге он попал в зависимость от наркотиков и от нелюдимого Санчеса, к которому испытывал если не отцовскую, то братскую нежность.

Мартинес единственный из окружения Санчеса знал о том, что тот разведчик. Правда, не мог сказать наверняка, на какую страну друг работает, да и по большому счету ему это было безразлично.

Луис считал себя человеком без родины, собственно, таковым и являлся – в Колумбии его объявили в розыск. Он бежал с одним из контрабандных самолетов, перевозивших колумбийский героин в Африку. Наркотики потом переправляли дальше, в Европу, а Мартинес остался в Африке…

– Здравствуй, Луис, – мягко сказал Марио. – Что, молодняк муштруешь?

– А, это ты, conchudo[6], – скрипуче по-испански отозвался Мартинес. – Все чего-то комбинируешь? Небось, наведался не просто старого друга навестить?

– Само собой, – улыбнулся Санчес. – Что мне на тебя, старика, смотреть? А если серьезно, дело есть. – Он перешел на французский, чтобы и Мбаза понимал: – В первую очередь надо дать команду нашим парням, чтобы не разграбили один из поездов с грузом для ЦАР. Нас нанимают для охраны. Я должен подобрать надежных людей. Займись, Мбаза. Кого-нибудь посолиднее, из старой гвардии. Молодняк не задействуй. Они голодные, борзые, чего доброго, польстятся на содержимое вагонов.

– А во-вторых? – уточнил внимательный Луис.

– Надо разузнать, что за груз. Явно прикроются первоклассной ширмой. Все сделают чисто по документам – что-то вроде медикаментов или школьных принадлежностей. Докопайтесь до истины. Но осторожно. Вероятнее всего, груз будет сопровождать представитель хозяина. Необходимо, чтобы он не догадался о ваших изысканиях. Заболтайте его, напоите, заколдуйте – все, что угодно, чтобы он шум не поднял. За груз отвечаете головой. Речь идет о моей деловой репутации.

Луис задумчиво кивнул и разгладил усы. Мбаза кивал в продолжении всей речи Марио, выражая понимание и готовность дотошно выполнить все указания.

– С десяток бойцов пусть явятся завтра в порт к Мисумбе. Он в курсе дела. Луис, проследи, чтобы они оделись поприличнее. Груз из Китая и главный, кто за него отвечает, – Шен Симэнь. Запомнил?

– Это из любви к искусству или хоть что-то заплатят?

– По триста на брата. Вы себе можете побольше выторговать. Но не слишком усердствуйте. – Марио сел к столу, посмотрел на этикетку бутылки, стоящей в центре стола. – Нельзя упустить этот контракт. Дело пустячное. Сопроводить поезд до Браззавиля. Охрана-то чисто символическая. Если твои люди, Мбаза, не ограбят, то никто больше не позарится. Чувствую, в этом грузе и в этом китайце есть нечто такое…

Марио поводил рукой в воздухе, словно ловил невидимую паутину. Мечтательно посмотрел на янтарную жидкость в бутылке. Луис хмыкнул и протянул руку к тумбочке, где стояли стаканы.

Маленький землисто-серый геккон сидел под потолком. Его присутствие в домике сигнализировало о том, что поблизости нет змей. По москитной сетке вверх-вниз перемещался крупный мотылек – прилетел на свет лампы в открытую дверь. Марио с тоской наблюдал за его бесплодными попытками выбраться наружу. Вниз-вверх, вниз-вверх… Вернувшийся противный озноб напомнил, что надо пить лекарство, а не теплый виски из сомнительного липкого стакана.

Санчес засобирался обратно. По дороге допил остатки кофе из термоса, но глаза слипались, на них давила усталость и сонливость. Он добрался домой к рассвету, торопливо дошел до кровати и повалился, не раздеваясь. Тут же уснул и дышал громко и тяжело.

* * *

На старое рыжее полотенце ровный ветер с океана надул песок, пока Марио купался. Пришлось встряхнуть, и полотенце заполоскало на ветру, норовя вырваться из рук. Волны у берега резали своими досками серфингисты. Этот пляж был их излюбленным местом. У кромки воды лежал чей-то черный эластичный костюм для серфинга, наверное, запасной. Он выглядел как сброшенная китовая шкура, мокрый, тускло поблескивающий на солнце.

Прижав полотенце своим смуглым костлявым телом, Марио отряхнул руки от налипших песчинок и стал есть холодную папайю, которую достал из сумки-холодильника. Папайю, чуть с горчинкой, запивал совсем уж горьким кофе из термоса.

Сегодня малярия сдала позиции, хотя таблетки еще приходилось пить, и Санчес чувствовал себя почти хорошо. Он был настолько здоровым человеком, что малейшее недомогание выбивало его из колеи.

Дикий пляж оказался одним из самых надежных мест для встреч со связным. Случайные люди сюда не приезжали. На пустынном протяженном берегу, заполненном шумом ветра и биением волн о камни и плотно слежавшийся песок, подслушать разговор невозможно, не поможет никакая аппаратура. Кроме того, Марио совмещал приятное с полезным – купаться рядом с городом он не любил.

– Есть новости? – к нему подошел моложавый мужчина, с покатых плеч сполз синий гидрокостюм для серфинга. Нижняя часть костюма стягивала его от талии до колен. Бледная кожа, черные сосульки мокрых волос и доска для серфинга под мышкой. Он бросил ее на песок и уселся на колени рядом с полотенцем Марио, взял кусок папайи.

С Руменом Петковым, болгарским дипломатом, Марио общался уже много лет и никак не мог привыкнуть к его бесцеремонности и стеклянному взгляду крупных черных глаз. Кто и каким образом его завербовал, Санчес доподлинно не знал, но доверял ему информацию, не сомневаясь, что она дойдет до Центра в точности, дословно и с комментариями о настроении колумбийца и о том, какие он использует выражения.

Марио действительно грешил крепкими выражениями и очень удивился, когда из Центра ему сделали замечание по этому поводу. С тех пор, общаясь с Петковым, он чувствовал себя словно на приеме у психолога, когда каждый жест, эмоции, проскользнувшие некстати на лице, случайно вырвавшееся словечко тщательно фиксируются, анализируются и превращаются в неумолимый диагноз.

Коротко и сдержанно Марио рассказал Румену о встрече с китайцем и об их договоренностях по сопровождению груза, который вызывал серьезные подозрения.

В какой-то момент они оба замолчали. Румен сосредоточенно отлеплял круглые желеобразные семечки папайи от гидрокостюма. Марио видел, что связной пытается осмыслить услышанное, и не мешал, вытянулся на полотенце, закинул руки за голову.

– Думаешь, Симэнь разведчик?

– Есть такое ощущение, – зажмурился от солнца колумбиец. – Знаешь ведь, как у них развито это дело. Любые данные от любых людей – уборщиц, студентов, продавцов – все в дело идет, а китайцев много по всему миру. Удобная и обширная сеть информаторов… Когда его увидел, сразу вспомнил о «Гуанбу». Деловая хватка, слишком ловкий тип, да и физически… чувствуется многолетняя натренированность. Не хотелось бы встретиться с ним на узкой тропинке.

– Выходит, он тебя вычислил каким-то образом, раз к тебе обратился за помощью и вообще… слишком навязчивый. Не находишь?

– Не знаю. Пока что можно считать это случайностью, стечением обстоятельств, – Марио поставил ладонь козырьком от солнца над глазами и посмотрел на Румена. – Поживем – увидим. Что там с моим отпуском? Он вообще существует в природе, этот отпуск?

– В природе существует, – покладисто согласился Румен, поднимаясь с песка. – Но ты же сам все понимаешь… Светиться на границе лишний раз, да и в Колумбии ты в розыске. Будут огромные сложности с документами. Центр на такие риски не пойдет. Если захотят тебя поощрить, то финансово. На большее не рассчитывай.

– Да я в принципе думал не о Колумбии, хотя и к отцу бы надо слетать.

– Ты что?! – Румен даже сёрф, который уже поднял, уронил. – Про это и думать забудь. Не в ближайшие несколько лет. Да и что там тебе?

– Вообще-то, там мать похоронена. – Марио сел с таким сердитым выражением на лице, что болгарин встревожился и смутился. – Я и на похоронах не был и до ее смерти много лет не виделись. – Он опустил голову. – За могилой хотя бы ухаживают?

– Как ты просил все сделали, – торопливо кивнул Румен. – Цветы носят. Даже зимой. Там ведь сейчас зима.

– Осень, – задумчиво поправил его Марио и вздохнул. – Будет информация, дам знать. Как обычно.

Он закрыл глаза, показав, что встреча закончена и негромко начал скорее бормотать, чем петь старую колумбийскую песенку. Обычно это говорило о том, что у него либо плохое настроение, либо он ощущает приближение крупных неприятностей.

Сегодня это означало, наверное, первое, но те, кто хорошо знал Марио, могли бы предположить, что не стоит исключать и второй вариант. К тем, кто хорошо знал Санчеса, в первую очередь можно было отнести его самого, и, поймав себя на исполнении старинной глупой песенки, засевшей в голове, он умолк.

Перед его мысленным взором тянулось бесконечное заснеженное поле, словно он перемещался над ним по воздуху, низко стелился над землей. Приближались покосившиеся кладбищенские оградки на опушке березовой рощицы, вползавшие кривыми безлистыми стволами на пригорок.

Там, под двумя почерневшими от времени крестами, покоились его дед и бабушка. Он представлял, что рядом с ними теперь и мать. Но не мог и вообразить, как все изменилось. Поле заполнили ряды новых оградок, и роща поредела. Могила его близких преобразилась, и появился памятник, где выбиты золотом три родных имени – бабки-испанки, которую еще в подростковом возрасте вывезли в СССР из Гренады во время войны в Испании, деда и матери – Долорес Сергеевны Санчес.

Балерина кордебалета Большого театра, она познакомилась с гастролирующим в составе труппы Ла Скала молодым колумбийским тенором Рикардо Санчесом. Ее как комсомолку и активистку закрепили за тенором, дабы сэкономить на переводчике с испанского. На репетициях Рикардо и во время экскурсий по Москве, которые довольно быстро стали индивидуальными, они были рядом.

Уже через пять дней знакомства Рикардо поехал в Подмосковье к родителям Долорес и мгновенно нашел общий язык с Миладрес, матерью девушки. Ее отец, послушав их испанскую болтовню, задумчиво и непонятно для Рикардо заключил: «Снюхались».

Неделю спустя горячий колумбийский парень возжелал большего, на что ему было предложено прогуляться до ЗАГСа. Он не отказался. Находчивость Долорес Сергеевны сподвигла ее выдать колумбийца за таджика. А регистраторша в поселковом ЗАГСе не то что колумбийца, но и таджика живьем отродясь не видывала. Тем более, надрессированный будущей женой Рикардо очень уверенно, хоть и невпопад, говорил: «Я согласен» и «да». Что испанский, что таджикский – регистраторше невдомек было, что в советском паспорте хоть что-то должно быть написано по-русски. За мзду она и месячную положенную отсрочку сократила до двух дней.

Так Долорес приобрела фамилию Санчес, мужа и массу неприятностей. Когда вскрылся факт их бракосочетания, ее выгнали из Большого театра и заодно из комсомола. Рикардо в двадцать четыре часа выслали из Союза. Он затребовал законную жену к себе на родину, но Долорес не решилась бросить родителей. Через год родился Марио Долорес Санчес, еще не осознающий, как непросто сложится его жизнь.

Он рос у дедушки и бабушки, в то время как мать, устроившись на полставки техничкой в поселковую школу, чтобы не посадили за тунеядство, бегала по Москве от ученицы к ученице. Готовила девчонок к поступлению в хореографическое училище. Учениц поставляли сочувствующие ей коллеги из Большого.

Марио помнил, как ходил встречать с бабушкой электричку, привозившую мать. Розовый закат, трепетные верхушки берез на фоне огромного неба, полустанок, запах прогоревшего в топках титанов угля, летевший серым шлейфом от проносившихся поездов дальнего следования, ребристые, царапающие нёбо карамельки «Театральные», которыми угощала бабушка, и, наконец, летящая балетная мамина походка, не уничтоженная ни навалившимися бедами, ни тяжелыми тряпичными сумками, каждый вечер оттягивающими ее руки. Сумки перекочевывали к бабушки, а сонный Марик лез к маме на руки и, прижавшись щекой к мягкой теплой зеленой кофте, дремал, убаюканный маминым мелодичным голосом.

Когда ему исполнилось два года, умер от инфаркта дед, а через год скончалась и бабушка. Осиротев, мать совсем затосковала, почти каждый день ходила на кладбище с сыном. Он привык бегать там, среди могил в березовой роще, где росли большие белые грибы.

«Добрые» соседи заявили в органы опеки, что Долорес не следит за мальчишкой, и он тронется умом, если будет дневать и ночевать на кладбище. Мать опомнилась и решилась отправить пятилетнего Марио к отцу, осознавая, что, скорее всего, никогда больше не увидит сына.

Марио понимал тогда одно – его бросают. Сначала он плакал. Целый день, до глубокой ночи. Потом вдруг перестал, глядя на тусклый бок самовара, стоявшего на столе и поблескивающего в лунном свете, льющемся из окна.

Он ощущал такую никчемность и одиночество, что перехватило дыхание. А потом отпустило. Мать словно бы умерла для него, и он, смирившись с этим, понял, что хочешь – не хочешь, придется жить и выживать. К отцу так к отцу. В Колумбию так в Колумбию. Куда угодно, лишь бы подальше отсюда.

Всю дорогу до «Шереметьво–2» он сидел в такси молча, не ответил на объятия матери, когда пошел следом за сотрудником колумбийского посольства в СССР, который возвращался домой и согласился сопровождать мальчика.

Отец очень обрадовался его приезду и, хоть поначалу общались с трудом (мальчик понимал по-испански, но говорил неуверенно), Марио было с ним легко.

Рикардо редко бывал дома, больше на гастролях, но когда возвращался к сестрам, опекавшим его сына, вел себя как самый обычный латиноамериканский папаша, а не популярный оперный певец. Он мог баловать Санчеса-младшего невероятными подарками и тут же бил, чем ни попадя с такой же пылкостью, с какой одаривал. В дело шли тапки, нотные тетради, ракетка для большого тенниса, стоявшие на крышке рояля рамки с фотографиями и, на первый взгляд, самые неподходящие предметы для воспитания.

Способный Марио мало времени уделял учебе, оставаясь отличником без труда, но связался с парнями из М–19[7] еще будучи подростком. Убегал несколько раз из дома с неистребимой жаждой приключений и готовностью к битве за справедливость. Тогда он еще верил в нее…

Его с помощью полиции водворяли домой. Отец порол немилосердно, в таких случаях традиционно используя ремень. Марио матерился, набравшись выражений от партизан, за что Рикардо бил еще крепче.

В один из таких побегов мальчишка попал с партизанами в заварушку. Они вступили в бой с полицейскими. Марио получил огнестрельное ранение в грудь. Чудом выжил, а отец, задействовав нешуточные связи, отмазал его от колонии.

Ненадолго Санчес-младший притих. Много читал, скупал книги в ближайшем книжном магазине, завалил ими всю свою комнату в отцовском особняке в престижном районе Боготы.

Мать, которой, наконец, удалось приехать навестить сына, нашла его чудным. Долговязый, с горящими глазами на очень худом смуглом лице, отрешенный взгляд, некрасивый шрам на груди от пули, торопливая речь с массой незнакомых ей слов, почерпнутых из книг. Русский, как ни странно, он не забыл, хотя и говорил на нем с акцентом.

Сын был чужой. Будто и не обрадовался ей, поздоровался, словно только вчера виделись, и тут же убежал в сад с книгой. Покачиваясь в гамаке, читал, погруженный в текст и в глубокие размышления.

Расстроенная Долорес бродила по огромному дому бывшего мужа (она развелась с ним заочно, и ее восстановили на работе в Большом театре репетитором) и все ей здесь казалось посторонним. Она не заметила, как сын подглядывал за ней через окно со двора, смотрел в спину матери измученным взглядом, не видела и как он плакал, забившись в самый дальний угол сада.

У нее был другой муж и дочь, сестра Марио. У Рикардо имелась постоянная любовница, на которой он, правда, с завидным упорством не женился.

Посмотрев друг на друга, тихо и почти нежно пообщавшись, Рикардо и Долорес расстались навсегда. Она улетела домой, и ни Марио, ни его отец ее больше не видели.

Марио недолго пришлось удивляться равнодушию отца. Тот два дня ходил хмурый, не репетировал, а потом, запершись в своей комнате, пил. Прислуга носила ему туда на серебряном подносе ром, вздыхала и сочувствовала. Таким она хозяина еще не видела. Потом Рикардо рыдал так громко своим хорошо поставленным голосом оперного тенора, что слышали все в доме.

А на следующий день во время репетиции отец пел так горестно, что Марио не выдержал, подошел и обнял его со спины, чем удивил аккомпаниатора. Все общавшиеся с семьей Санчес знали, что сын тенора не слишком ласковый парнишка. Да и сам отец растрогался и удивился. С тех пор отношения между ними стали особенно доброжелательными. Однако идиллия длилась не так долго, как хотелось им обоим…

Виной всему стала женщина. Воспоминания о ней по сей день будоражили воображение Марио, вызывали в нем невнятное чувство недосказанности и глухого раздражения.

К отцу, когда тот бывал в Боготе, а не на гастролях, почти каждый день таскались толпы гостей. Поклонники его творчества из высших слоев общества и просто нахлебники. Особенно было много врачей – Рикардо обожал лечиться. Они, пользуясь этой его страстью, могли претендовать на попадание в книгу рекордов Гиннесса по количеству выписанных рецептов для тенора. Его мнительность не знала пределов.

Среди гостей часто попадались сотрудники культурных отделов посольств, базировавшихся в столице. Они жаждали заполучить Рикардо Санчеса с гастролями в свои страны или хотя бы на посольский прием, где тенор стал бы гвоздем программы. Сверхзадача состояла в том, чтобы он выступил бесплатно.

В тот день, как обычно, вечером в огромной гостиной с распахнутыми в сад окнами пахло духами, выпивкой и сигарами. Отцовское пение разносилось по всему дому и саду.

Прислуга в черных платьях и белых кружевных передниках курсировала от кухни к гостям. Они ходили с подносами через сад – так было короче – и проходили через распахнутые двери в гостиную.

Марио сидел в гамаке и думал, что прислуга напоминает в сумерках мотыльков, летящих на свет и на дивные звуки музыки. Пение завораживало и его. Слух у Санчеса-младшего оказался абсолютным, но учиться пению или игре на музыкальных инструментах он отказался, предпочитая исполнять старинные колумбийские песенки, часто неприличного содержания, которым научился у ребят из М–19.

За эти куплеты отец его колотил чем ни попадя. Однажды даже запустил метрономом. Пока тот летел в цель, то продолжал отщелкивать заданный ритм. Древний прибор, еще дедушкин, разбился о стену, так как Марио успел вовремя присесть…

Марго… Она пришла с кем-то из постоянных завсегдатаев. Черные волнистые жесткие волосы лежали на ее обнаженных смуглых плечах, легкое розовое платье чуть за колено с ассиметричным подолом было полупрозрачное и довольно откровенное.

Наблюдая за незнакомкой из сада, Марио сердился на себя за то, что так сосредоточился на ней. Для него Марго по возрасту могла считаться старухой, но его завораживало то, как она поворачивает голову, как внимательно слушает любого собеседника, с кем ее сводит круговорот гостей в гостиной. Тонкие руки, розовые губы, блестящая узкая лакированная розовая сумочка. Она чувствовала его взгляд, нервно посматривала на открытые окна, но со света в темноту увидеть его в саду не могла.

Наконец, он решил выйти из тени и прошел в гостиную. И тут же нарвался на отцовское замечание, которое тот решил сделать по-русски (отец хоть и плохо, но все же знал язык):

– Переоденься, болван! Опять в этих драных джинсах. Сколько говорить? Позоришь меня перед гостями.

– Да они каждый день таскаются. Дома не расслабишься. Как на вокзале.

– Я тобой позже займусь! – пригрозил отец.

Марио снова ушел в сад, чтобы не мозолить ему глаза. Марго вышла следом.

– Извини, – заговорила она по-русски, – я невольно подслушала вашу перепалку с сеньором Санчесом. Почему по-русски? Разве у сеньора Санчеса русские корни?

– У меня, – неохотно признался Марио, досадуя на отца. – А вы?..

– Я из советского посольства.

– Вот уж не знал, что вам разрешают так свободно разгуливать по городу и по гостям к местным, – ехидно заметил он.

Она засмеялась. От ее смеха у Марио мороз пошел по коже. Он понял, что полюбил, неожиданно, просто, и даже дыхание перехватило.

– Нет, я все же живу вольготнее, чем ты. Меня хотя бы не заставляют переодеваться к приходу гостей.

Пыл влюбленности у Марио чуть затух от порции ее яда.

– Вы, наверное, секретарша в посольстве? – продолжил пикироваться он, но от злости перешел на испанский.

– Занимаюсь вопросами культуры… Ты учишься?

– В университете на первом курсе юридического.

– А я подумала, что ты по стопам отца пошел… Слушай, не обращайся ко мне на «вы». Чувствую себя старухой. – Она смешно сморщила переносицу. – Тебе не надоели эти чванливые гости? Может, рванем в какой-нибудь кабачок, где есть музыка поновее Шопена?

Марио дернул плечами и усмехнулся:

– Слышал бы тебя мой отец! Кощунство!

– Или тебя не отпустят?

– Смотри как бы тебя из посольства твоего не турнули за посещение злачных мест. Знаю я одно такое. Туда и полиция боится соваться.

– А ты боишься? – сделала она наигранно испуганное лицо.

– Вот еще! Там мои друзья, – Марио выдержал театральную паузу и пояснил: – фарковцы.

Ее лицо стало задумчивым. Не такой реакции он ожидал и стушевался.

– Они вот так, открыто, торчат в столице?

– Ты что? Они шифруются, об этом месте кого попало не информируют.

– Но ты же сам сказал, что даже полиция опасается заглядывать.

– Не из-за фарковцев. Район бандитский. Лихие там парни. Стрельбу прямо на улице могут открыть. А меня там хорошо знают. Одно время увлекался идеями ФАРК[8], – видя вопрос у нее в глазах, пояснил он. – Так ты едешь или сдрейфила?

– Ха! – Она закинула сумочку на ремешке за плечо, сумка звонко щелкнула ее по заду. Они оба рассмеялись.

Марио оглянулся на дом, схватил пару пирожных с подноса проходившей мимо прислуги и устремился к гаражу, где стоял его мотоцикл.

Напился он той ночью практически до потери пульса и, когда проснулся, помнил только одно – Марго стала его первой женщиной, и лежал Марио в ее постели в небольшой квартирке, которую для нее снимало посольство в центре города. Тут пахло кофе, ее духами и сигаретным дымом – она курила.

Марго, обнаженная, прошла мимо низкой обширной кровати, где пытался проснуться Марио. Он моргал, щурился от яркого солнца, бившего в окно, и, смущаясь, кутался в бордовую простыню.

– Что? – заметила она его взгляд, раскуривая сигарету.

– Ты – бесстыжая. И хватит курить!

– Разве ты не куришь? В Колумбии, кажется, даже фонарные столбы курят. – Марго затушила сигарету и накинула шелковый синий халат. Ему понравилась ее покорность. Он почувствовал себя настоящим мужчиной.

– Бросил, после ранения, – коротко пояснил он, набивая цену.

Она не впечатлилась и вдруг строго спросила:

– Что у тебя общего с фарковцами?

– Это допрос? – хихикнул он дурашливо. – Иди лучше сюда. – Он похлопал по кровати рядом с собой.

– Не понимаю. Мальчик-мажор, что тебя с ними может связывать? Их наверняка интересую только деньги твоего отца.

Марио посмотрел на нее долгим тяжелым взглядом и не спешил оправдываться. Он не дал своим друзьям ни одного песо, а они и не спрашивали.

Еще несколько лет назад Марио истово верил в их идеи и готов был воевать за эту веру. Его друг Мартинес – командир боевой группы М–19 (в ФАРК Луис перешел позже), тогда еще совсем молодой, ненамного старше Марио, считал мальчишку Санчеса несчастным парнем, одиноким и потерянным в жизни. Бегущим из шикарного дома, от достатка, от родного отца, за эфемерными идеями, в которые и сам Луис Мартинес не слишком-то верил.

Луис, бедный деревенский парнишка, рано осиротевший и поголодавший до обмороков, был приведен в боевую группу родным дядей, который вскоре погиб в одной из стычек с военными. У Луиса не оставалось другого выхода, кроме как воевать, все равно за кого, лишь бы кормили. Впрочем, в правительственные войска он не пошел бы. Не любил дисциплину и пристрастился к марихуане.

Марио он жалел. И когда тот после ранения взялся за ум, начал учиться и поступил в университет, Луис его по-отечески напутствовал: «Двигай, парень, хорошие адвокаты всегда нужны. Ты башковитый, из тебя толк будет. Случись что, станешь меня в суде защищать. С нашим братом тебе путаться негоже. Глядишь, еще и в президенты двинешь. Ты – ловкий, conchudo…

Она отвела глаза.

– Не смотри так. Я ведь только предположила. Если дело обстоит иначе, это даже к лучшему.

Что именно «к лучшему» она так тогда и не пояснила. Да и Марио не придал ее словам особого значения, представляя, что ожидает его дома, после ночной гулянки.

Вся следующая неделя была самая счастливая для Марио за всю его жизнь. После лекций в университете, он бежал к Марго, по дороге покупая цветы, сладости и вино. Отцу врал, что занимается у однокурсника латынью, хотя совершенствовался в русском. По-русски они, чаще всего, с Марго общались, и как раз по-русски она спросила, когда они лежали в постели:

– А ты хотел бы быть разведчиком?

Он рассмеялся и подхватил заговорщицки:

– Чтобы со знанием дела скрывать наши встречи ото всех? Я и так уже шифруюсь как могу. Тебя в посольстве вот-вот накроют за порочную связь.

– Я не о том, – сухо заметила она.

Марио поднялся на локтях, так как лежал на животе, и заглянул в ее лицо. Марго сосредоточенно уставилась в потолок.

– В пользу кого? – шепотом спросил он, поняв всю серьезность ее слов.

– Не дури! – дернула она плечом.

Снова засмеявшись, он, однако, почувствовал холод в животе и ощущение начала чего-то важного в его жизни, до этого пустой и казавшейся вовсе бессмысленной.

– «Женщины и собаки… это одно и тоже…» – напел он одну из тех песенок, которые так не любил его отец.

– Это, кажется, из стихов Хосе Алонсо-И-Трельеса, – нахмурилась Марго, припоминая.

– Да, он цитировал старую песенку, – удивленно почесал затылок Марио и проговорил: «Ему вспоминать невесело, а он позабыть не может, и в мысли вплетается стертая ленточка, старая песенка: «Женщины и собаки… это одно и тоже…» А ты неплохо знаешь нашу литературу, сеньорита.

– Ты хорошо читаешь стихи, – она села на кровати к нему спиной. И только по легкому движению плеч и лопаток он мог замечать эмоции Марго. Ему показалось, что она взволнована, ей неуютно, и она не хочет говорить, но вынуждена. – Ты должен понимать, что все придется бросить. Комфортную сытую жизнь, дом, университет. Ты не сможешь совмещать.

– О чем ты? – Марио повернулся на спину и закинул руки за голову с беспечным и насмешливым лицом.

Она почувствовала его настрой и обернулась.

– Все гораздо серьезнее, чем ты думаешь.

– А я ничего такого и не думаю. Пойдем куда-нибудь поужинаем… Хочу горячего шоколада. Холодно. – Он вскочил, натянул джинсы и замер у окна, глядя на сизые горные вершины, словно подкравшиеся к Боготе с востока – Монсеррат и Гваделупе, больше трех тысяч метров – каменные исполины. Да и сам город, расположенный на высоте две тысячи шестьсот метров частенько лихорадило дождями. В течение дня погода могла измениться от плюс двадцати пяти до трех градусов. Сейчас стало холодно, и собирался дождь. – La nevera[9], – заключил Санчес.

– Тебе придется решить.

– А иначе что? – взъерошено спросил Марио. – Расстанемся?

Марго промолчала и стала одеваться.

– Зачем вам это нужно? Всем известно, что и Союз, и Куба поддерживают повстанцев. Их спецы помогают, да и финансово… Что им стоит внедрить своего человека? Да и почему в ФАРК, а не, к примеру, в М–19 или в EPL[10]?

Если бы Марго предложила просто стать их агентом, без требования иметь дело с ФАРК или любой другой левой повстанческой группировкой, Марио согласился бы. Но она хотела именно этого.

Он скрыл от нее, что изначально имел отношение как раз к М–19, а не к ФАРК. Вместе с Луисом Мартинесом они участвовали в одной из самых крупных акций «Движения 19 апреля». Это случилось четыре года назад, в 1985 году.

Совсем еще мальчишка, пятнадцатилетний Марио, которого одолевали одиночество и неприкаянность, решил, что заниматься революцией и воевать это лучшее, чем он может заняться в Боготе. Познакомившись с Луисом, пытался сбежать, но был пойман, возвращен в родные пенаты.

А потом вдруг получил задание от ребят из М–19, следить за зданием Верховного суда. Сообщать все, что заметит об охране, перемещениях судей, фотопортретами которых его снабдили, и вообще любые мелочи. Его увлекла идея слежки, и он выполнил все тщательно и с завидным рвением, которое отметили повстанцы, взяв его на дело.

Неожиданно для себя Санчес-младший сразу стал участником партизанской акции вместе с Луисом. Ехали в крытом фургоне, им сунули в руки автоматы. Луис в один из побегов Марио из семьи научил, как обращаться с оружием.

Но пострелять ему не удалось. Он и внутрь суда так и не попал. К счастью. Именно поэтому отцу удалось замять историю с ранением…

Началась короткая перестрелка. Основные силы партизан прорвались в здание суда.

Марио остался лежать на мостовой. Луис потащил его прочь, в переулок. Санчеса вырвало кровью, и он понял, что жизнь вот-вот закончится. Но Мартинес поймал такси, угрожая автоматом водителю, погрузил раненого друга и повез его… к отцу. В госпиталь не решился. «Скорую помощь» Санчес-старший вызвал из дома, представив ситуацию так, что сын без спросу взял подаренный колумбийскому тенору президентом страны пистолет и случайно выстрелил в себя. Пулю, извлеченную из груди Марио, никто не стал сличать с патронами из наградного пистолета, иначе бы возникло много вопросов.

Марио запомнил только испуганные глаза таксиста, как по его шее тек пот – струйки обегали ствол автомата, который Луис ткнул водителю между шейных позвонков. И деревянное распятие, качавшееся маятником под зеркалом заднего вида в салоне машины. Глядя на крест, Марио отключился. В себя пришел в госпитале через несколько дней с трубкой в горле и только по прошествии недели узнал подробности акции.

Боевики убили одиннадцать судей и сожгли документы по экстрадиции членов наркокартелей. Газеты пестрели заголовкам «Сколько получили партизаны от наркобаронов…» и все в таком же духе. Версии выдвигали разные, дескать, заплатили повстанцам то ли миллион, то ли целых восемь. Пришедший в госпиталь Луис, унылый и голодный (он съел больничный обед Марио в один присест), поведал, что заплатили партизанам – шесть с половиной.

Мартинес решил уходить из М–19 в ФАРК. Он бы и вообще не остался «в этих бандах», как Луис выразился, но это теперь единственный способ выжить для деревенского парня без кола и двора.

Они посмотрели тогда друг другу в глаза – Марио и Луис. И все стало ясно без слов – идея умерла.

– «Эмме»[11] уже не та, – заметил Луис.

В том же 1985 году М–19, EPL и ELN[12] и еще некоторые не столь значительные организации создали национальную партизанскую конфедерацию, а через два года к ним присоединилась и ФАРК и все вместе стали называться GCSB[13], но как их ни назови, а разочарование осталось.

У Санчеса была возможность жить хорошо. И он со спокойной душой забыл о М–19 и ФАРК и иже с ними. Но по всему выходило, что ненадолго…

– Так все-таки? – напомнила о себе Марго, включая небольшой обогреватель, стоящий около письменного стола. – Я же вижу, это твое. Ты ведь все решил для себя. Что тебя смущает?

Он не был красивой женщиной, но лукавить тоже умел.

– Я ничего не решил. И не собираюсь, – с нажимом сказал он. – Что? Сразу потеряла ко мне интерес? – усмешка скользнула по его губам. – Так я уйду. Никому не стану навязываться.

– Постой!

Но он уже выбежал, хлопнув дверью.

Город охватил его со всех сторон мокрыми стенами после дождя. От домов веяло сыростью. Холодный ветер парусил ветровкой Марио и лохматил его густые темно-каштановые волосы. Прищурив от ветра серые задумчивые глаза, он торопливо шел, не разбирая дороги. Вдруг оказался перед президентским дворцом.

На серой мокрой площади возвышались коричневые стены Паласио де Нариньо, знакомые с детства по учебникам истории. В красных киверах и куртках, в черных брюках и белых перчатках почетный караул сменялся. Ударяли лакированные башмаки по лужам.

Марио вдруг с тоской подумал, что станет предателем родины, которую успел полюбить. И тут же вспомнил о матери. Что бы она сказала, расскажи он ей о предложении Марго? Наверное, испугалась бы. Санчес усмехнулся, понимая, что все решил.

Пошел дождь, сильный, холодный. Натянув капюшон на самые глаза, Марио побрел по улице вверх. За ним увязался нищий в широких клетчатых драных штанах, одноглазый и уродливый. Санчес сунул ему деньги, хотя этот тип наверняка из профессиональных нищих, которых много в Боготе. В каждом районе местные знали своих настоящих бедняков и подавали только им, в чужих районах опасались нарваться на жуликов-попрошаек и держались покрепче за кошельки.

Марио долго шлялся по дождливому холодному городу, казавшемуся чужим. И вдруг неожиданно для самого себя очутился около дома Марго. Поднялся к квартире, отпер дверь своим ключом и тихонько прошел через теплую прихожую, оставляя на блестящем паркете мокрые следы. Остановился в дверном проеме, глядя на Марго.

Она сидела за круглым столом посередине комнаты и работала с документами. На носу у нее были очки, старившие Марго. Подняв глаза и глянув поверх стекол очков, она снова занялась бумагами, разложенными перед нею на столе.

Чтобы обратить на себя внимание, Марио стал читать стихи:

Он смотрел в окно поверх ее головы, произнося строки стихотворения, а она после первых же слов бросила документы и глядела на него пристально с непонятной тоской и болью во взгляде.

– Тебе придется тяжко, – наконец произнесла она после паузы. – Ты все взвесил? Обратно дороги не будет, mi cielito[14].

– Я знаю, mi amorcito[15], – отозвался Марио чуть насмешливо, пряча испуг за игривостью. Он сделал шаг и чувствовал себя так, словно шагнул в безвоздушное пространство из космического корабля. По сути и корабль-то был безопасен относительно, но все же иллюзия стабильности оставалась. Теперь развеялась и она.

– Ты напрасно так мандражируешь, – заметила она его состояние. – У нас на твой счет далеко идущие планы. Не думаю, что ФАРК для тебя это надолго.

– Давай только через неделю. Отец должен уехать на гастроли.

Марго улыбнулась.

– Все-таки ты мальчишка. Боишься его?

– Не хочу расстраивать. Пусть он узнает позже.

– Узнает ведь, – с сожалением заметила Марго.

Марио только покачал головой…

И проснулся на пляже в нескольких километрах от Пуэнт-Нуара, застигнутый дождем и здесь. Только тут он теплый. Дрему, во время которой Санчес продолжал размышлять, и сном-то назвать нельзя. Отдыха она не принесла. Только головную боль.

Воспоминания, кипевшие в его черепной коробке, тревожили, но не тем, что он хотел бы в них что-то изменить. Он вообще не склонен был сожалеть о чем-либо, кроме невозможности видеть тех людей, с которыми когда-либо сближался. Даже не столько видеться, сколько знать, что они живы, где-то спят, едят, существуют. Может быть, думают о нем. Это действовало на него умиротворяюще, такое знание. Мысли о матери покоя не приносили, только раздражение и беспокойство.

Он понял, что его разбудило, когда зазвонил мобильный телефон, и Марио увидел еще два не принятых звонка. Значит, эти звонки беспокоили его во сне.

– Слушаю, месье Гивар.

– Санчес, вам дозвониться слишком сложно. Уж поверьте. Вам не кажется, что быстрее будет найти другого телохранителя?

– Извините, месье Гивар, – это был один из постоянных клиентов, и Марио не собирался его упускать. – Я просто спал и не слышал. Немного приболел, но готов немедленно приехать.

– Что с вами, Санчес?

– Малярия. Но уже почти все в порядке. Когда я должен быть?

– Сейчас. Вопрос в том, когда вы сможете?

Марио взглянул на часы.

– Сорок минут, шеф.

– Поживее, Санчес, – проворчал Гивар.

Этот француз занимался марганцевой рудой, которую через порт Пуэнт-Нуара доставлял в Европу. Он владел несколькими кораблями, контейнеровозами и нефтеналивными. Гивар был очень богатым человеком, весь свой капитал заработал в Африке, но ненавидел этот континент вместе со всем, что его населяло, начиная с людей, кончая насекомыми и местными болезнями. Большую часть времени он проводил на своей вилле, законопатив двери и окна, чтобы никто не вполз и не влетел. Выходил крайне редко, предпочитая принимать партнеров по бизнесу дома или решая вопросы дистанционно.

На вилле он держал большой штат охраны – французов, которые работали у него вахтовым методом. Но в городе ему требовался человек, знающий обстановку, язык и все подводные течения. Колумбийца с лицензией профессионального телохранителя не рекомендовал только ленивый. Немногословный, этот долговязый парень внушал уважение своей абсолютной невозмутимостью и тем, как относились к нему аборигены. Только разговаривая с ним по телефону Гивар позволял себе властные интонации. А вот глядя в его серые холодные глаза, уже не решался говорить резко. Вот и сейчас Гивар встретил Санчеса в своей гостиной, встав из-за стола и подав ему руку для пожатия.

– Да, выглядите неважно, – он придвинул к нему элегантный хьюмидор[16] красного дерева, забыв, что телохранитель не курит.

Санчес покачал головой и сел напротив, поправив кобуру с «береттой», ожидая указаний.

В деньгах Марио особо не нуждался, но стоило поддерживать легенду о том, что он обычный телохранитель. Тем более не составляло особого труда охранять мнительного пузатого французика Гивара. Он больше сам придумывал себе опасности. Вот и сейчас отчего-то волновался, вытирал высокий лоб белым кружевным носовым платком, и глазки его бегали – небольшие, близко посаженные, бежевые, как у пса, который жил у Санчеса в детстве в Боготе. Тот пес отличался трусостью и повышенной кусачестью. Он любил подпевать из-под рояля, когда Санчес-старший репетировал, и ловко уворачивался, если хозяин, оскорбленный в лучших чувствах, запускал чем-нибудь тяжелым.

– Чему вы улыбаетесь, Санчес? – встревожено поджал пухлые губы Гивар. – Тут уж, поверьте, не до улыбок. Тем более, прошу прощения, выглядит она у вас зловеще. Этот порт. Эта поганая прорва взяточников. В Марселе все было не так. Порядок там идеальный, уж поверьте.

Санчес знал эту манеру Гивара, когда надо и не надо вставлять в свою речь: «уж поверьте». Колумбийца так и подмывало среагировать: «Не верю».

– Так что в порту? – отвлек он шефа от ностальгии по Марселю.

– Звонили, угрожали, что не будут принимать очередную партию руды. Взятку вымогают, уж поверьте, но тут дело принципа. Я знаю, что у вас в порту есть знакомый в руководстве, кто мог бы посодействовать.

– Вас с ним свести? Вы поедете лично и вам нужна охрана?

– Нет, – поспешно открестился от перспективы выезжать из своей уютной норки Гивар. – Думаю, вы прекрасно справитесь сами. Переговорите, намекните, что мы не против отблагодарить, но пусть не рассчитывают на многое. Всему есть предел, уж поверьте. Меру знать надо. А сейчас съездим в консульство. Я переоденусь, если позволите.

Санчес торопливо встал. Прошел через кухню в гараж. Тут сидел шофер в расстегнутой до живота белой рубашке с закатанными до локтя рукавами. Он качался на задних ножках металлического стула и ритмично стучал спинкой стула о стену.

– Здорово, Санчес! – обрадовался он. – В нашем курятнике только тебя не хватало. А раз ты здесь, шеф собирается делать вылазку в город? – Он перестал крошить известку со стены спинкой стула и достал из кармана темно-синий галстук.

– Какой ты догадливый, Понс, – проворчал Марио, обходя машину и попутно пиная колеса.

– Перестраховщик ты, Санчес, – пробормотал Понс. – Ты еще мотор перебери, прежде чем ехать.

– Когда шеф последний раз выезжал на ней? – Марио в самом деле поднял крышку капота и заглянул внутрь.

– Ты же с ним и ездил, дней пять назад, – Понс вытер руки тряпкой и начал облачаться в пиджак.

– Потом машину из гаража выводили?

– Нет! – рявкнул обозленный водитель.

– А заправлять? Мыть? Apendejado[17].

– О господи! Ну заправлял, и что? Опять сейчас с фонариком под днище полезет.

Санчес действительно достал из кармана маленький фонарик и полез под днище машины.

Только после тщательной проверки он разрешил Гивару сесть в машину. Тонированные стекла не позволяли увидеть, кто в ней сидит.

Из своей тойоты Марио взял автомат Калашникова и положил его себе под ноги – он сел рядом с Понсом. Пистолет достал из кобуры и держал наготове. В отличие от Понса, который бубнил, что им для полного счастья еще пары гранат не хватает, Санчес не испытывал иллюзий по поводу безопасности шефа.

Гивар – очень ценный фрукт и дорогостоящий. Взять его в плен и требовать выкуп – соблазн велик. Покалечат наверняка, а, скорее всего, получив деньги, убьют. Не то чтобы Марио было жалко шефа, но он знал его двадцатидвухлетнюю дочку Адриану и не хотел сделать ее сиротой…

Когда въехали на территорию консульства, Санчес вышел из машины, махнул рукой знакомому чернокожему охраннику. Тот, оглянувшись на деревянную будку, где прятался от солнца начальник караула, сделал несколько шагов в сторону. Местные охраняли внешний периметр консульства. Колумбиец сам приблизился, приветливо улыбнулся:

– Привет, Нгие. Тяжела она, государева служба?

– Все шутишь, Марио. Ты, гляжу, тоже при исполнении? А мать вчера сказала, что ты заболел. Говорила, глаза запали, лихорадит старого черта. Это она так тебя характеризует.

– Джиневра строга! Того и гляди шваброй по загривку огреет. Она на меня подозрительно косится, ты не проболтался, что мы, мягко говоря, знакомы? И смерть твоего брата, в общем, на моей совести.

– Брось, Марио! Гидроэлектростанцию эта бестолочь Мбаза по своей инициативе поперся захватывать. Извини, он ведь твой пасынок, – Нгие ослепительно улыбнулся. По его черному лицу струился пот, кожа блестела, как намазанная нефтью.

– К сожалению, ты прав, – усмехнулся Санчес.

– Я и сам не хочу матери говорить. Так она при деле, подрабатывает. А узнает, ведь уйдет от тебя.

– Куда я без нее и ее стряпни? Ладно, иди, а то твой начальник взорвется от злости в своей будке. Вон как глазами в окошко зыркает. Эта ваша будка похожа на нужник, а твой начальник выглядывает так, словно к нему вломились без стука.

Нгие зашелся от хохота, у него даже затряслись руки, лежащие на автомате, висевшем не груди.

– Теперь я без смеха не смогу смотреть на этого осла Альфонсе. Ну тебя, Марио!

Охранник ушел. Санчес поглядел в спину бывшему партизану Нгие. После гибели брата парень совсем скис, захотел уйти из группы. Марио не держал его и даже поспособствовал, чтобы Нгие взяли в полицию, что, учитывая его партизанское прошлое, было весьма непросто. А Джиневра – мать братьев – работала у Санчеса прислугой и кухаркой.

Нгие дошел до будки, перекинулся парой слов с начальником караула и вернулся обратно к калитке, ведущей во двор консульства, где разговаривал с Санчесом.

– Марио, послушай, – окликнул его Нгие, приближаясь. – Тебе будет интересно, – он понизил голос и перешел на китуба: – У французиков что-то повышенная активность. Похожее было в 1997 году, перед началом гражданской войны. Ты помнишь, какая возня тогда была в консульствах? Отправляли семьи, суетились, продукты покупали.

– И сейчас так? – по лицу колумбийца сложно было понять, на самом деле ему интересно или он поддерживает разговор из вежливости.

– Ну, не совсем… Но суеты больше, чем обычно. Уезжают, приезжают. Как-то не так все. Не к войне это, как думаешь?

– Сомневаюсь, а за информацию спасибо.

Дожидаясь Гивара, Марио боком сел в машину, выставив наружу длинные ноги, щурился от выглянувшего солнца. Он досадовал на себя. Что-то упустил и его это угнетало.

Жить все время с ощущением пролетающих мимо событий, знаков, предвещающих эти события, порой становилось мучительно. Иногда он по нескольку дней почти не спал из-за мыслей об упущенных деталях в разговоре с кем-либо, в наблюдениях, в анализе фактов, попавших ему в руки.

Марио сосредоточенно грыз ногти, прикидывая, какие консультации проводят французские дипломаты, куда так часто ездят? Резная дверь консульства открылась, и Санчес поспешил навстречу Гивару. Тяжело отдуваясь, толстяк обмахивался пластиковой папкой для бумаг.

– Проклятая влажность. Включи же кондиционер посильнее, Понс!

– Уже, шеф, – с готовностью откликнулся водитель.

– Давай-ка в порт, – со вздохом велел Гивар. – Надо решать этот вопрос. Надеюсь на вашу помощь, Санчес.

– А если я урегулирую проблему без дополнительных денежных вливаний с вашей стороны?

– Что, совсем без вливаний? – оживился Гивар. – Дам вам премию, сеньор, раз так. Тогда что от меня требуется?

– Сердиться, как подобает шефу. Хмурить брови. Остальное предоставьте мне.

Марио подумал, что Мисумба хочет восстановить свое пошатнувшееся положение после покупки нового автомобиля. Но хватит ему и «благодарности» китайца.

Появление в кабинете Мисумбы колумбийца вместе с разгневанным Гиваром вызвало легкую панику.

– Месье Гивар, – Мисумба проворно выбрался из-за стола. – Зачем же вы побеспокоились, приехали? Все можно было решить по телефону.

«Понял, мерзавец», – подумал Марио.

– По телефону мне сказали, что руду до погрузки на корабли хранить будет негде.

– Ну что вы, месье Гивар. Тут какое-то недоразумение, – Мисумба покосился на Марио. – Накладка. Для ваших грузов мы всегда найдем место.