Читать онлайн Cестра столицы бесплатно

Глава 1

Четыре тридцать. Смотрю в темное окно: Москва притворяется спящей. Мгла растекается по Садовому, вырывается из-под колес одинокой машины. Желтые горошины фонарей не прогоняют тьму – сегодня ее ночь.

Смотрю в сторону Оружейного1. На шпиле дома Нирнзее2 и «зиккурате»3 светятся огни святого Эльма.

Ненавижу начало декабря. Каждый раз пытаюсь взять отпуск, но еще ни разу не получилось.

Входящий звонок:

– Алло, мам, не спишь?

– Как всегда, дочь, как всегда. Огни на шпилях горят. Скоро начнется.

– Что на этот раз?

– Не знаю. Что-то трудное. Впрочем, «просто» вообще не бывает.

Она молчит. Что тут скажешь? Арина все понимает.

– Иди отдыхай, дочь. Люблю.

– Мам, чем помочь?

– Скажу, когда узнаю.

Кладу трубку, возвращаюсь к окну. Огни на шпилях режут глаза. От них леденеет душа, или что там у меня вместо нее. Прислоняюсь лбом к холодному стеклу: перед глазами плывет призрак старого города.

Мы бежим по Оружейному мимо маленьких домов. Поливает летний дождь. Ситцевое платье промокло, туфли несу в руке. Ты смеешься, вода течет по лицу. Бежим через Садовое. У подъезда дождь кончается. Над Москвой – июньские сумерки.

Огни Садового кольца светятся сквозь твое отражение на стекле.

Утром ты ушел по Самотеке, чтобы никогда не вернуться. Сегодня я это знаю. И тогда знала. Сегодня прошлое и настоящее завязываются в тугой узел и душат. Не разобрать, что было, а что есть.

Ненавижу границу ноября и декабря – это время что кривой ритуальный нож. Оно режет жизнь на куски. Есть «до» и «после». Календарь перевалит через второе декабря, и станет легче. А сейчас мне больно, и я никому не говорю об этом. Зачем? Может, эта боль сохраняет во мне человека – то, что еще живо от него.

По Садовому мчится очередной призрак. Фонари мигают. Тишину нарушает бой часов на театре Образцова, мне машет Лиса. И звуки, и приветствие – только для меня, их никогда не услышат жители окрестных домов и случайные прохожие.

Снова входящий – мама:

– Привет, дочь. Опять не спишь?

– Не сплю, мам.

– Видела огни?

– Да. Не к добру.

– А когда было иначе?

Вздыхаю – она права. Город нас зовет, когда приходит беда.

– Ладно, мне пора, поставлю кофе. Поеду на работу. Не сидеть же целый день сложа руки, – говорю ей.

– Удачи. Держись, Геля.

Геля… Так меня зовут свои и так меня звал он. Для всех остальных я Илона.

Вообще-то меня зовут Ягеллона. Имя странное, и когда-то меня частенько спрашивали, не потомок ли я польских королей или литовских князей. Ответа на этот вопрос я не знаю, мне известно только, что мой отец – поляк. Однако все мужчины нашего рода давно ушли во тьму. Ни своего отца, ни деда я не помню, у меня в семье только женщины, Сестры. Мы живем почти вечно, пока нужны этой земле и Городу. Мы сохраняем равновесие этого мира.

У каждой Сестры в жизни появляется один Избранник – единственный мужчина, единственная любовь. И единственный ребенок – девочка. Человеческий век короток, и мужья рано или поздно уходят во тьму. Нам остаются боль и одиночество. Но все как-то справляются, и я справлюсь. Хотя нам с Иваном было отведено до нелепого мало времени…

Сегодня суббота. Какого лешего меня гонит на работу?! Ведь есть же такое слово – выходной. Но слово есть, а выходного нет. Вместо отдыха – саднящее чувство утраты и безнадежности. Такое бывает перед Призывом.

Смотрю, как поднимается пенка, как поблескивает старинная медная турка. Мне кажется, что ты сидишь за моей спиной и наблюдаешь, как я варю кофе. Говоришь, это приворотное зелье, а я – колдунья. Вообще было дело, смешивала эликсиры, но не яды, нет, только лечебные. Отравой никогда судьбу не портила. Я молчу. Ничего тебе не отвечаю, как в то давнее июньское утро. Наверное, ты уже тогда, в нашу первую встречу знал, кто я такая. И ты меня не боялся.

Я Целительница Двух миров. Говорят, единственная. Дочь моя Арина и внучка Полина – обе Музы, только Аринка художникам помогает, а Полинка голос певцам ставит. Совет старейшин их ценит. Дочь сейчас замужем за своим Избранником. Полина пока в поиске, как сейчас говорят. Маму Ярославу называют Провидицей, хотя никакого дара ясновидения у нее нет, скорее она холодный Разум. Проходя Тропами вариантов, она находит крупицы истины в настоящем, предугадывает ход событий. В прошлом она не раз спасала нас от ловушек судьбы. Бабуля моя, Ядвига Карловна – сильная Утешительница. От дел она как будто отдыхает или делает вид, что отдыхает. Может ли отдыхать Сестра, член Совета Старших?

Наливаю в большую чашку густой кофе. Плотный. Ароматный. Давным-давно я приучилась пить чистый черный кофе без сахара. Подхожу к окну. Справа во тьме как будто виднеется призрак Сухаревой башни. На шпилях Оружейного переулка свирепствуют молнии. Эта буря – только для меня, очередной знак рубежа. В призрачной электрической метели пробирается «Букашка»4.

Старый троллейбус потряхивает усиками, цепляется за несуществующие провода. Он храбро движется в сторону Самотечной площади. Дальше – на Сухаревской – он встретится с падающей башней и растворится в ней.

Снова разрывается телефон – внучка, ей тоже не спится.

– Привет, баба Геля. Гоняешь призраков?

Голос у девочки грустный. Если бы не музыка, Лина могла бы стать Утешительницей. Она тоньше всех Сестер чувствует собеседников.

– Привет, Лина. Скорее, это они меня сегодня гоняют, – отвечаю ей.

– Ба, брось. Может…

Она запнулась. Я знаю, что Лина сейчас скажет. Молчу. Жду.

– Может, ты все-таки примешь помощь Совета? Зачем так мучиться?

Да, Совет может забрать мою боль и тоску по тебе, которая становится невыносимой каждый год в начале декабря. Она исчезнет с частью памяти. Ты исчезнешь навсегда. И я – та – исчезну. Меня не будет, не будет той нашей единственной весны. Как призрак Сухаревой башни, растворится моя предвоенная Москва.

– Нет, не могу, Лина, это предательство.

– Бабуль, все так делали. У всех все нормально – и память, и жизнь. Подумай, а?

Как объяснить ей, что наши души сплелись? Теперь разделять – что рубить: больно, кроваво, с неизвестными последствиями.

– Лина, я справлюсь, все хорошо. Наступит третье число, и боль утихнет, призраки успокоятся.

– Но мы переживаем.

– Я знаю, Лина, спасибо. Мне легче, когда ты со мной говоришь. Звони почаще и приезжай.

– Хорошо, мы заедем.

– Кто это «мы»?

– Геля, ну что ты как маленькая, – в ее голосе слышится гордость. Неужели нашла своего единственного?

– Буду ждать.

Опускаю трубку, гляжу в темное окно. Время еле тянется – всего половина шестого, на работу рано.

Варю еще одну порцию кофе, наливаю, делаю глоток, держа чашку двумя руками. Пенка плотная, вкусная. Обжигаюсь. Ты не любишь кофе и не пьешь его. Ты повторяешь: «В жизни и так много горечи», – и кладешь в черный чай сахар, отчего я морщусь, и ты смеешься.

Твоя чашка до сих пор стоит на полке. Когда мне плохо, я пью из нее. Кажется, я касаюсь твоих губ.

Здание напротив – как уродливая деталь гигантского конструктора5. Рыцарь на фасаде моего дома всю ночь бурчит. Ветер разносит его голос над Садовым. Завтра жильцы будут жаловаться, что плохо спали.

Ох уж этот рыцарь! Он охраняет наш дом со дня постройки, а тому уж больше сотни лет. Люди думают, что это просто каменный истукан. Ага, как же! По ночам, когда его не видят, он оставляет свое оружие и доспехи, выбирается побродить по дому или прогуляться по улице. Зовут моего каменного защитника Зиновием, а по-домашнему – Зиной. За столетие все, в том числе он сам, привыкли. Смешное совпадение – позже в театре кукол, что стоит через дорогу, так же звали знаменитого актера.

Высовываюсь из окна и говорю:

– Господин рыцарь, не могли бы вы не шуметь. Завтра опять поползут слухи.

– Госпожа Ягеллона, сил нет смотреть на сказочное уродство!

Его глаза яростно сверлят коробку на другой стороне улицы. Не любят ее ни каменные старожилы, ни горожане. Да и с чего бы? Раньше на Угольной… Додумать не успеваю. Дом плывет, проступают гимназия и аптека.

Люди бегут мимо бензоколонки. Ты идешь по Божедомке6 мне навстречу. В руках – огромный букет розовых пионов. Запах обволакивает издалека. Люди улыбаются, проходя мимо нас.

По воздуху плывет «Во саду ли в огороде», с театра мне кланяется Обезьяна7. Призраки тают в предчувствии утра. Уже шесть, пора собираться. Сегодня второе декабря, худший день в году. Пережить. Больше ничего не прошу. Прячу тебя глубоко внутри. Запираю боль на замок.

Ночь кончается. Впереди долгий день службы Москве. Здесь миллионы людей любят и ненавидят, рождаются и умирают. И нуждаются в нас. Мы здесь. Мы – духи этого города, Сестры столицы.

Глава 2

Я умываюсь, стягиваю волосы в хвост. Джинсы, свитер, тонкая куртка, кроссовки. Ключи от машины и кабинета, не забыть пропуск. И кофе – без него никак!

Все, собралась, на часах половина седьмого. Можно не гнать, успеваю. Куда? В неизвестность. Спускаясь по лестнице, касаюсь рукой чугунных завитушек. Здороваюсь с тремя рыцарскими гербами на стенах.

Во дворе стоит моя машина ярко-красного цвета – мощная элегантная штучка. Сплетники на работе говорят, подарок тайного любовника. И прилагают перечень фамилий. Смешно.

Не спеша качу по Садовому. Уже не ночь. Еще не день. Мгла впитывается в мостовые, желтые фонари дарят надежду на солнце. Призрачная метель завывает, на шпилях пляшет электрическая буря, не унимаются миражи. Если повезет, они стихнут к завтрашнему дню и вернутся только через год. А пока все самое интересное впереди, и во мне нарастает зудящее чувство – скоро меня призовут. Той самой пятой точкой чувствую, это необычный Призыв, таких у меня еще не было.

Еду по Самотеке. Слева по эстакаде несутся машины. Я помню, как ее строили в 1967 году. На Сухаревской двигаюсь через обрывки призрачной башни – за бампером они бесследно исчезают. Хорошо, что твой дом не виден с дороги.

Сворачиваю к больнице. Я здесь работала еще до войны, вернулась в нее после демобилизации. Недавно в отделении рассматривали старые пожелтевшие фотографии операционных, а глазастая Настя Грин говорит:

– Ой, как хирург похожа на Илону Игоревну!

– Да где?

В игру включается Ксюша. Меня в белой шапочке и маске узнать трудно. Так, предположение. Спокойно улыбаюсь и вставляю:

– Ладно придумывать. Эта женщина давно умерла. Не видите, ей тут все пятьдесят.

А я помню этот снимок. Мы позировали для фотографа, старались, чтобы вышло получше. Как же давно это было!

– Нет, Илона Игоревна, вы посмотрите!

Настя никак не угомонится.

– Глаза прямо ваши. Вот и складочка здесь.

Где она видит эту морщинку-складочку? Фото старое, размытое. Но замечает же!

В тот год к нам пришла Лидочка – остроглазая девчонка свела с ума половину мужчин больницы, а выбрала спокойного и внешне ничем не примечательного однокурсника. Так и прожила с ним всю жизнь. Сама из скромного ординатора выросла до профессора. И Настя, и Ксюша пользуются ее учебником. Лидия Анатольевна Степнова – это веха. А была Лидочкой – на фото глаза ее смеются, из-под белой шапочки выбивается одна косичка.

Ничего не говорю. На обороте карточки написано: «Группа хирургов под руководством ассистента И. И. Ивановой обрабатывает…» – дальше неразборчиво.

Подъезжаю к служебной парковке. В семь утра на ней свободно – суббота, нормальные люди отдыхают. А у меня внутри свербит тревога, колючим шариком перекатывается в груди. Вот-вот начнется, но я пока не знаю, что именно.

На аллее показывается белая малолитражка Насти. Дежурная смена начинается в восемь, но раньше девяти в субботу никто на работу не приходит. Что ее принесло в такую рань? Худенькая, высокая, она выходит из машины, и я в очередной раз не понимаю, как эта красотка умудряется выглядеть серой мышкой. Иногда кажется, она нарочно портит свою внешность. Несуразная мешковатая одежда, неловкие движения – Настя больше похожа на подростка из неблагополучного района.

Она радостно здоровается:

– Доброе утро, Илона Игоревна!

– Доброе. Насть, ты чего так рано?

– Ровно то же самое я хотела у вас спросить.

Пожимаю плечами. Я часто приезжаю по выходным, сотрудники привыкли.

На подъездной дорожке появляется машина Смирнова.

– Он сегодня дежурит? – спрашиваю Настю.

– Не знаю. Вообще-то суббота – не его день.

О, это мне известно. Выходные он предпочитает проводить в компании очередной пассии. По его жизни роман выйдет круче «Дон Жуана». Один побег от разъяренной дамы через операционную чего стоит. Но хирург он от бога.

Словно подкараулив нас троих, на крыльцо служебного входа выходит покурить Леля Петрова – главная сплетница больницы.

Смирнов появляется из черного видавшего виды джипа. Красавец, эдакий принц в затянувшемся поиске. Не понимаю, на что его дамы рассчитывают: трижды разведен, всегда все оставлял бывшим, и теперь у него из имущества – однушка в пригороде да этот старенький джип.

Припарковался он подальше от меня – знает, что в выражениях я не стесняюсь, если мою крошку притирают. На самом деле ей ничего не будет, красная «детка» – не машина. Она такая же функция, как я сама. Но мой моральный облик требует ругаться.

– Привет, красавицы!

Он смотрит на Настю так, что докуривающая рядом сигарету Леля готова выскочить из трусов и ловко поводит плечиками, чтобы поэффектней показать грудь. Да, умеет себя преподнести…

– Смирнов, я все вижу, – громко говорю ему вместо приветствия. – Девчонок моих не трогать! – показываю жестом: я слежу за тобой.

– Ладно тебе, змея. Что, и посмотреть нельзя, – Смирнов миролюбиво улыбается и разводит руками.

– Ты чего приехал? Сегодня не твой день.

– А, решил поработать.

Он машет рукой. Понятно. Расставание с очередной пассией переходит в фазу бега.

У служебного входа шевеление: Леля старается уловить побольше, и ее уши почти разрастаются до размера ослиных. Еще бы, будет о чем рассказывать в ординаторской целую неделю.

Смирнов берет меня под руку – интимный жест. Еще факт в копилку Петровой. Ну-ну. В понедельник больница будет обсуждать наш роман с Андрюхой. Что ж, повеселюсь – нарочито, чтобы наша гусыня разглядела, прижимаюсь грудью к его руке. Он удивленно смотрит на меня.

– Улыбайся, гад, – шепчу ему.

Тянусь к нему губами, изображая готовность к поцелую.

– Всегда мечтал, – тихо отвечает Смирнов и наклоняется ко мне.

– Иди в пень.

Леля скрывается за дверью – спешит поделиться сногсшибательными новостями. Я отцепляюсь от Смирнова, у Насти такое ошарашенное лицо, что мы оба хохочем, а Смирнов поясняет:

– Настя, это старая игра. Мы с твоей госпожой начальницей знакомы тысячу лет. Можем и пошутить.

Та пожимает плечами: мол, ладно, я-то что, вы взрослые люди.

С неба летит мокрая крупа. К вечеру гарантирована снежная каша под ногами, будет день жестянщика, рассеянно думаю я. Медленно иду ко входу. В груди разрастается пожар. Вот-вот будет Призыв.

Перед дверью в кабинет долго ищу ключи. Мельком гляжу на табличку: «Заведующий отделением анестезиологии-реанимации № 1 к.м.н. ЛЕСНАЯ Илона Игоревна». Вот она я. А где еще сейчас может найти себе место Сестра Целительница? Было время, собирала корешки-травки по лесам и болотам, мыла, резала, сушила, смешивала, отмеряла на старинных медных весах, отдавала болящим в льняных мешочках и глиняных горшочках со строгими наказами – не пролить, не просыпать, не перепутать, в конце концов. Сейчас в моем царстве исцеления – стерильная чистота, запахи антисептика, белоснежный кафель, медицинская сталь и тончайшие умнейшие приборы.

А доверяю я все равно только себе.

Скидываю кроссовки, босиком иду переодеваться. Потом варю кофе. Большая чашка в руках, мое отражение в светлеющем стекле, просыпающийся город. И боль в груди.

Здравствуй, утро второго декабря!

Буря стучит в окно, от электричества потрескивает здание. Голубые молнии бьют в высотку на Котельнической, но вижу это только я – люди ходят по улицам, как ни в чем не бывало. Они слепы и глухи к знакам, разве что некоторые будут жаловаться весь день на головную боль. Я немного им завидую.

Пора в отделение. Ставлю чашку на стол, ищу глазами фонендоскоп. Прибить его что ли гвоздями к форме – вечно теряю! Или спрячу, а потом ищу. Вспоминаю – вот же он, в ящике. На бирке фонендоскопа крупно написано «НЕ БРАТЬ!».

Так, теперь ключ-карта. Где он? Может, на шею повесить, как первоклашке? Тьфу, забыла. Он теперь в бейдже. Вот же…

Прошло минут пятнадцать, как я приехала на работу. Наверняка Настя уже всем сказала, что я на месте, а значит, можно идти, все приготовились к «внезапному» визиту начальства.

Глава 3

В отделении на удивление тихо, только пищат мониторы, шумят аппараты вентиляции легких, переговаривается дежурная смена. Нет гомонящей толпы хирургов, нет утреннего обхода – сегодня не положено. Блестит надраенный кафельный пол. В ординаторской сидит Ксюша. Она не видит меня, что-то дописывает в компьютере. Пальцы летают по клавиатуре.

– Доброе утро, Ксения Николаевна, – громко говорю из дверей.

Так, на первой койке пожилая дама. Поступила ночью с сердцем, но сейчас, как я вижу, ей уже гораздо лучше. Наверное, сегодня переведем из реанимации в кардиологию. Это не Призыв. На второй… Читаю список больных. Ага, Сергей Геннадиевич Иващенко, старый знакомый, наш постоянный «клиент». Сорок четыре года, тощий пропитой мужичок. Панкреатит, но хирурги пока не могут определиться: то ли есть некроз, то ли нет. Что ж, с такими гнилыми пациентами всегда непросто. Но это тоже не Призыв.

Выхожу в коридор. В буфете мужской голос рассказывает анекдот, все смеются. История забавная, и я тоже улыбаюсь. Но Стасику сейчас будет втык – девчонки вместо работы развешивают уши, а он, как петух в курятнике, демонстрирует яркий хвост. Надо разгонять.

– Всем доброе утро. Станислав Александрович, вас не потеряли в отделении? Андрей Николаевич вас заждался.

Парень недовольно поджимает губы. Еще бы, тут он король, а у себя в хирургии пока что «принеси – подай».

– Вчерашняя смена, дописываем истории и уходим домой. Чтобы через час здесь…

– Все-все, – они быстро покидают буфет.

– Анастасия Сергеевна, вы сегодня дежурите по анестезиологии?

– Да.

– Отлично. Заодно и за Ирочкой приглядите.

Ирочка Соколовская всего полгода в отделении. Пока ей трудно доверять: хорошей школы у нее нет, а потенциал неплохой. Научим, конечно. Приходит мысль: может, мне медицинской Музой подрабатывать?

Бабуля моих подопечных называет «бездомными котейками», а мое отделение – «приютом неудачников». Насмешливая Ядвига Карловна прекрасно знает, что это семейное – потому что и сама грешит. Она, правда, все больше на поэтах и финансистах специализируется. Поэтому с денежками у нее всегда отлично, хотя особо они нам и не нужны.

Иду в ординаторскую. Там Ирочка – смотрит в окно на старый корпус8 и прилегающие улицы. Она спрашивает:

– Илона Игоревна, говорят, это был дворец Голицына. Правда?

– Да, правда.

– Что, прям князья жили?

– Ну, не князья, а князь. Один. Вообще-то, этот дворец ему в приданое жена принесла.

– А кто его построил?

– Промышленник Баташев. А жена князя приходилась Ивану Родионовичу внучкой.

– Баташев? Это кто?

– Ирочка, был такой человек в восемнадцатом веке. Купец, сталепромышленник, конкурент Демидовых. Ты что-нибудь про Демидовых слышала?

– Про кого?

Понятно. Рассказываю о хозяевах чугунной империи. Она внимательно слушает, а у меня перед глазами проступает старая Москва.

Пожар двенадцатого года. Первый дом загорелся во-о-он там. Сейчас на его месте стоит другое здание. От него огонь перекинулся на соседей. На второй день пылали целые улицы. Деревянные дома вспыхивали, как солома. Тушить никто и не пытался. Из загоревшихся зданий тараканами выбегали солдаты. А из пока еще целых они тащили, тащили, тащили. Казалось, разобрали бы сами стены по бревнышкам, только бы что-то получить с покоренной Москвы. Мой прекрасный город принесли в жертву варварам.

Черный дым застилал яркое осеннее небо. Огонь видели издалека. Белые стены и прекрасные колонны дворца Баташева на Швивой горке покрывала копоть. Чугунные ворота сняли с петель и бросили в стороне от проезда, чтобы они не мешали кавалеристам. Вдоль аллеи разбитые статуи валялись на земле. Хотя во дворце были обширные конюшни, лошадей поставили в церкви. Во флигелях разрушили все, что можно было сломать. Белую лепнину сбили со стен. Дубовые двери сняли и сожгли в костре. Стекла высадили.

В тот раз Призыв застал меня рядом с дворцом – кто-то из Совета кричал:

– Срочно! Вытащить из огня! Любой ценой!

Ослушаться невозможно. В первое мгновение сила Призыва скрутила меня судорогой, но ноги уже сами несли к пылающему дому. Схватила какого-то заморыша, выволокла на улицу и толкнула к столбикам ворот. Тот немного пришел в себя и залопотал:

– Мюрат, Мюрат!

Да хрен бы с твоим Мюратом. Но нельзя, долг превыше всего. Потом члены Совета объяснили: тот недоносок, которого я вытащила первым, чуть позже еще где-то от чего-то спас Мюрата, а неаполитанский король погубил французскую армию при отходе из Москвы.

Ирочка и не подозревает, сколько историй связано с дворцом Баташева. Десять лет восстанавливал Баташев руины, денег вложил немерено, а потом умер. Тогда-то все немалое имение с садом перешло к его внучке Анне и ее мужу Льву Григорьевичу Голицыну. Теперь мало кто знает о нем, а я помню звуки музыки и романсы, которые он писал. После смерти Анны и Льва дворец оказался ненужным, их сын Лев продал его городу. Власти подумали и открыли новую Яузскую больницу для чернорабочих. Это после революции ее назвали «Медсантруд». В дальнем углу сада ГПУ расстреливало и хоронило людей. Здесь появился советский пенициллин. Оперировали чудесные хирурги. И я работала до войны, когда встретила Ивана…

Возвращаюсь в сегодня. Лицо покалывает от частых электрических всполохов, что бьются в окно. Я поворачиваюсь, чтобы вернуться в свой кабинет, и внезапно сердце сжимается: ты как будто стоишь рядом, так что мне с места не сдвинуться. Ирочка проходит мимо, словно бы сквозь тебя, и наваждение рассеивается, ты исчезаешь.

Сколько еще будет продолжаться эта пытка? Я чувствую тебя рядом, слышу, но не вижу, не могу прикоснуться. И отпустить не могу – люблю! Ты мой избранник. Скорей бы Призыв, лучше боль, чем такая мука.

К моему кабинету мы подходим одновременно со Смирновым.

– Можно?

– Заходи.

Он достает из кармана пачку сигарет.

– Смирнов, охренел?! – я сержусь.

– Илон, у тебя пожарка не зазвенит, – приводит Андрюха главный аргумент.

А когда-то без всяких пожарок курили везде и всегда. В ординаторской после дежурства топор висел в воздухе, и от вещей воняло как из адской пепельницы.

Помню нашего торакального хирурга Васю Плетянина. Тот, по-моему, папироску не вынимал изо рта никогда. Не знаю, сколько у него за день выходило. На фронте не считали, а потом мы нечасто пересекались. Наверное, в начале шестидесятых последний раз его в операционной застала.

Василий Петрович тогда уже был уважаемым профессором. За его золотые руки и светлую голову прощали многое. Работали в тот день долго и муторно. Несколько раз за операцию он выбегал в коридор и у окна делал пару затяжек. Сестра держала зажженную папиросу стерильным корнцангом. Умер он от рака легких, едва перевалив за шестьдесят.

– Хочешь курить – иди на улицу, – резко говорю Смирнову.

– Илон, там холодно.

– Здесь курить сегодня никто не будет. Точка.

– Злая ты. Пойду в отделение.

– Не ко мне. У нас тоже курить нельзя.

– А я и не думал. К себе пойду.

Врет. У них в отделении старшая сестра так гайки закручивает, что ни у кого даже мысли нет подымить где-нибудь в пределах хирургии.

Он уходит, а передо мной по зеркалу прыгают электрические искры. Сколько можно?! Где Призыв? Какого мрака эта канитель! И так каждый раз второго декабря. Совет то ли воспитывает меня, то ли мстит за непокорность.

За спиной твой голос: «Смотри!» В стекле передо мной мелькают картины. Одни задерживаются, остальные быстро сменяют друг друга. Там настоящее, прошлое и будущее. Только разобраться сходу не получится.

Вот мы мчимся по лесной тропинке на велосипедах. Я вижу твою спину. Или не твою? На багажнике – корзинка. Пикник? Такого никогда не было. И не могло быть. Корзинка и велосипед современные, тогда таких не существовало.

Вот Вася Плетянин в анатомичке. Он – мой очередной однокурсник. А вот мы выпускаемся. И тут же он в форме и хирургическом фартуке сидит на пне. Не вижу, что по сторонам. Похоже, занесло меня в сорок первый, когда в середине сентября нас снова перебросили. Было холодно и сыро. Не переставая, поливали дожди. Накануне погибла Лена Семенова – взрыв накрыл подводы, которые она сопровождала в эвакогоспиталь. Наша веселая девочка… Осталась воронка. И память. Вася за нее всегда на девятое мая пил. И плакал.

Вот солнце бьет мне в глаза, маленькая Арина бежит по скверу. Ей шесть лет. Она кричит: «Мама вернулась!» С ней – моя бабушка. Меня только демобилизовали после того, как в сорок третьем Совет на фронт отправил. Призыв – и вперед. Бабушкины таланты не понадобились, она правнучку воспитывала.

А потом вижу мокрый асфальт. Кто-то мчится на мотоцикле. По-моему, машина летит по Садовому. И наступает темнота. Я смотрю на собственное отражение. Снова одна.

Мама и бабушка много раз говорили: Совет может избавить от боли. А я не хочу. Эта мука намертво сплетается с воспоминаниями, и с каждым годом связь все сильнее. Потеряв память, я потеряю целый мир – тебя, друзей, мой город. Да я себя потеряю, в конце-то концов.

Переживу как-нибудь второе декабря. И следующее. И еще одно. Или умру, глядя в зеркало на свои воспоминания о тебе, как влюбленная Горгона.

Сегодня дежурит Настя – Анастасия Сергеевна Грин. Это хорошо, я ей доверяю, с ней легче будет пережить второе декабря. Она пришла к нам десять лет назад поработать летом – странная, плохо одетая девочка. Санитарок всегда не хватало, и студентка-первокурсница пришлась как нельзя кстати. Я разглядывала худую высокую фигуру и размышляла, потянет ли она. Но Настя не гнушалась никакой работы. Надо – мыла полы. Попросили – отнесла анализы. Убрать судно? Без проблем. Она была молчаливой и сообразительной. Как-то незаметно многому научилась. Как выяснилось, к золотым рукам у нее прилагалась светлая голова, и когда она перешла на пятый курс, я добилась, чтобы ее перевели в медсестры.

Грин ходила за мной хвостом. Она задавала вопросы чаще, чем врачи. Она приносила статьи и тихо, но настойчиво, спрашивала, почему так, как у авторов, не получается. Мне казалось, Настя училась даже во сне.

Меня не покидало ощущение: с ней что-то не так. Грин вела себя как мышка. Она упорно молчала, приходила и уходила незаметно, не пила алкоголь, не крутила романы с молодыми хирургами, не поражала новыми нарядами и макияжем. С огромным трудом мне удалось ее разговорить – оказалось, Настя сирота. Впрочем, как многие мои сотрудники. Подробностей Настя не рассказала, а входить против воли в ее сознание я не хотела.

Когда она окончила институт, я помогла ей с поступлением в ординатуру и настояла, чтобы после учебы она осталась у нас. У Насти был несомненный врачебный талант,

А потом позвонила моя внучка Лина. Она не просила – требовала привести к ней Грин учиться. Я снова и снова повторяла настырной девчонке, что Настя никогда не пела. Меня оборвали на полуслове – распоряжение Совета. Значит, у Полины был Призыв. Деваться некуда: наши грымзы не мытьем так катаньем заставят слушаться.

И вот Анастасия Сергеевна три года учится петь. Сколько сил я потратила, чтобы убедить нашу Грин попробовать, и не передать. Внучка заверяет, что все идет по плану. Но пока я только вижу, что Настя часто застывает над больными, будто к чему-то прислушивается. Интересно, как музыка может пересекаться с целительством?

Почти в лирическом настроении выхожу из кабинета, и меня едва не сбивает с ног Настя. Она бежит, огибая меня, и на ходу кричит:

– Срочно в операционную, авто с Садового. Минуя приемное, – и она исчезает в недрах служебного лифта.

Ага, понятно. Очередное кровавое месиво. Набираю Смирнова.

– Андрей, там авто…

– Да, я уже бегу. Подходи тоже, – он немногословен. Времени нет.

Влетаю в кабинет. Что-то диктует мне забрать заначки. Так, видеоларингоскоп – беру. Вчера в операционной штатный аппарат барахлил. Так, наборчик с выставки – беру. Может пригодиться. Все? Да.

И тут меня прошивает молнией. Призыв – всегда болезненная история, но сегодня Совет расщедрился на ощущения: ослушавшейся когда-то приказа – по полной, без жалости. Не гадаю – знаю точно: в операционной Он. Тот, ради кого всю ночь и все утро бьют молнии в шпили Оружейного.

Крепко прижимаю к себе пакеты и бегу. Разряды растекаются по окнам. Воздух вокруг меня сгустился и потрескивает. Скорее! Только бы успеть!

Глава 4

Я сдвигаю решетку лифта в сторону. Мы с Танечкой везем очередного раненого. Парень стонет от боли, когда подъемник резко останавливается. Потом мы катим его по черно-белой плитке в операционную. Там все готово, нас ждут. Утро только начинается, а это уже третий.

Видение исчезает. Другой год, другое здание, никаких больных за спиной, на мне нет серого платья сестры милосердия. Сегодня прошлое не дает мне покоя, и это не к добру.

Здоровается медсестра из дежурной смены:

– Доброе утро, Илона Игоревна!

Собираюсь ответить ей, но из шокового зала подают больного. Я вижу, что жизнь вытекает из него – черным дымом она стелется за каталкой. В лицо ему не смотрю,

– Илона Игоревна, – тараторит девчонка-ординатор, – пять минут назад привезли. Симпатичный парень, молоденький такой, жалко.

– Стоп, только основное, пока не заехали.

– Открытый перелом костей правой голени, подозрение на перелом таза, закрытая травма живота и, вероятно, есть повреждения ребер. Гемоглобин… Сатурация… Гемодинамика нестабильна, – она говорит уже спокойней.

Все это я и сама вижу.

– А голова как?

– Мы КТ не успели… побоялись делать.

– А без КТ что скажешь?

– Ну, по шкале Глазго где-то баллов двенадцать-тринадцать было при поступлении. Головой он ударился точно. Зрачки симметричные. Рефлексы живые.

К счастью для мальчика, все проблемы ниже шеи. Но повреждений много. Жизнь вытекает вместе с кровью. Как алая точка лазерного прицела, на парне горит Метка Призыва. Будто я не знаю, что это Он. Я только подхожу к нему, как внутри завязывается в узел желание помочь и непереносимая жажда уйти в Тень. Там, в истинном облике, я почти всемогуща. Почти. Это дает надежду людям.

Мне в наследство от предков достался талант целительства. С ним в комплекте еще один дар, он же мое проклятие: я лечу в двух мирах – этом и теневом. Если дать рекламу лечения в Тени, то она прозвучит так: «Дорого, больно, гарантия почти 100%». Причем «гарантия» для человека, а «больно» и «дорого» для меня – это отнимает много сил. Поэтому обычно меня берегут, отмечают Призывом тех, чья жизнь почему-то важна для Города.

– Хирурги как, готовы?

– Да, уже намываются. Андрей Николаевич недавно в раздевалку прошел.

– Ладно, Оксана. Все будет хорошо.

Ты зовешь меня:

– Геля!

Твой голос едва слышен. Он доносится из немыслимого далека, тебя нет рядом. Отчего же я чувствую твое дыхание? Сердце сжимается от боли.

– Геля!

От твоего шепота меня пробирает приятная дрожь. Ты всегда говорил, что мое имя напоминает о боге Солнца: оно такое же теплое и огромное.

Снова ноябрь четырнадцатого года. Белоснежный фартук прикрывает мое серое платье, манжеты подвернуты. Мы готовим инструменты. Танечка укладывает их в биксы и рассказывает, как тяжело работать в вагоне. Поезд заполнен ранеными битком, и запах стоит такой, что с непривычки люди падают в обморок. Делать перевязки каждый день не получается, и у солдат в ранах заводятся личинки.

Я снова возвращаюсь в реальность. Из соседней двери доносятся отголоски разговора. Хирурги переодеваются. Наш заведующий оперблоком строго следит, чтобы никто не прошел в «священную хирургическую рощу», минуя санпропускник.

В спину меня подталкивает ледяной ветер Призыва. Чем ближе подхожу к Нему, тем мощнее поток. Он стихнет, когда я начну работать.

Опять черт-те что в женской раздевалке творится. Небось, мужикам не забыли свежие костюмы положить, а мне что надеть? Открываю дверь в служебный коридор и со всей дури ору:

– Маня, костюм! Срочно!

В ответ тишина. И что мне делать? То ли курит Манька, то ли с утра пораньше свалила в магазин за едой. А я как пойду искать костюм – в трусах и лифчике? Снова придется взять у мужиков. Забегаю в соседнюю раздевалку и натыкаюсь на полуголого Андрея. В общем-то, ничего нового в моей конструкции нет. Да и не первый раз в таком виде к мальчикам за костюмом влетаю. Но Андрюха все равно довольно пялится и улыбается, хотя почти сразу отворачивается, открывает шкаф, вытаскивает зеленый костюм и протягивает мне.

– Андрей, ты бы на размер посмотрел!

На форме четко выделяется цифра «56». При моем сорок четвертом я буду двигаться внутри этих тряпок, как… как в палатке.

– Прости, Илона.

Он изо всех сил старается не смотреть на меня. Получается у него это не очень, но попытку все же следует засчитать. Да и выбирает он маленький костюмчик сорок шестого размера.

– Спасибо, – и я бегу назад.

Скорее, скорее, нетерпение нарастает. Как сегодня на той стороне? Там же никогда не знаешь, с чем столкнешься. Ладно, это по большому счету неважно. Сейчас надо успеть.

– Андрей, – громко зову Смирнова в открытую дверь.

– Чего тебе?

– Забери плеврокан. У меня целый год после выставки лежит.

Смирнов что-то бубнит под нос.

– Чего? Говори громче, – прошу его.

– Спасибо, говорю. Сама встанешь?

– Нет, Насте помогу. В какой операционной?

– В третьей. Я пошел.

Андрей быстро уходит вперед по коридору, привычно хлопает ладонью по клавише. Тяжелая дверь откатывается в сторону. Он скрывается в предоперационной. Обработка рук, халат, перчатки – на все надо время. Но оно есть, я знаю.

Подхожу к наркозной. Как Смирнов, нажимаю на клавишу с надписью «Вход». Я не хирург, мне в рану не лезть, как Андрюхе, потому и намывать руки до полной стерильности не надо. Пока стою рядом с ним у раковины, перед глазами плывет другая предоперационная.

Мы с Танечкой драим руки щетками с мылом, потом спирт, и после – добро пожаловать в тазик с сулемой. Да, мои руки нежными не назовешь. Нет, нынешняя молодежь этого не знает. К счастью. Ах, Танечка! Она умрет от брюшного тифа в 1918 году где-то под Одессой. Но это будет позже, а пока мы весело болтаем.

Видение исчезает от звука открывающейся внутренней двери. Из операционной выглядывает Настя. Я спрашиваю:

– Анастасия Сергеевна, рентген есть?

– Да, снимки на экране.

Ветер Призыва превращается в ураган. Ты сзади будто подталкиваешь меня и шепчешь:

– Не стой, Геля. Пора!

Вдох, выдох, вдох. Открываю дверь и вхожу в операционную.

Глава 5

Замираю перед экраном со снимками. Вроде бы в грудной клетке все хорошо, но я чувствую – это неправда. У меня все чакры сжимаются. Это не его снимки!

– Настя, когда делали рентген?

– При поступлении. Я смотрела, там все нормально.

– Но это не его грудная клетка!

Настя подходит и удивленно разглядывает экран. К нам присоединяется Смирнов. Помолчав, он спрашивает:

– А что не так? Вот и фамилия его. И номер истории.

– Да мне пофиг, что там написано, – я почти кричу. – Это женский снимок!

Удивленно оглядывается операционная сестра.

– Вот здесь, видите!

Я тычу пальцем в едва наметившийся контур женской груди размера «ноль семьдесят пять вовнутрь».

– Это у парня что?

Смирнов разражается долгой тирадой, смысл которой сводится к одному приличному слову «перепутали».

Поворачиваюсь и быстро подхожу к мальчику. Правую половину грудной клетки занимает громадный кровоподтек, под кожей хрустит воздух. Прикладываю фонендоскоп: справа дыхания нет. Смотрю на монитор: сердце заходится в попытках прокачать кровь, давление медленно съезжает.

– Андрей, пунктируй справа.

Напряженный пневмоторакс. Времени нет. Еще немного, и сердце не справится.

– Командирша, отойди.

Смирнов умело обрабатывает поле. Движения скупые, точные, чем-то они напоминают манеру Плетянина. Люблю смотреть, как Андрюха работает. Как в старом анекдоте: «Во-первых, это красиво!». По дренажу отходит воздух. Вот и пригодился плеврокан… Отлично, теперь парень раздышится, но интубировать все равно надо.

Поднимаю глаза, и меня как будто кто-то бьет под дых. Я впервые вижу лицо человека, к которому меня призвали. На операционном столе – мой муж. Мой давно ушедший муж.

Вот оно – второе декабря в полной красе. Вот что в этот раз приготовил мне Совет. Вот зачем горят огни святого Эльма на шпилях Оружейного переулка.

Капитан Иван Николаевич Серов, 1914 года рождения, 175-й полк Первой Московской мотострелковой дивизии. В июне сорок первого ему исполнилось двадцать семь. Второго декабря сорок первого года под Наро-Фоминском он погиб. Мы были женаты восемь месяцев. О моей беременности и рождении дочери он так и не узнал.

И – сегодня мне послали его точную копию. Для чего, почему?

Настя хмурит светлые брови, отслеживает кривые и цифры на мониторе. Лицо напряженное: она явно нервничает.

«Шкуру спущу, если ошибешься!» – хочу ей крикнуть. Вместо этого тихо говорю:

– Настена, все будет хорошо. Я тебе помогу.

Потом делаю вдох и на выдохе касаюсь нашего подопечного. Перед глазами мелькают картинки чужой жизни.

Мальчик бежит по саду к красивой блондинке. Мальчик идет в школу с большим букетом гладиолусов. Мальчик рисует корабли.

Юноша разговаривает с мужчиной постарше. Тот сердится и кричит на него. Слов не разобрать.

Парень следит за парусниками в бухте. Вот он же пытается ходить на кайте. Мужчина постарше (отец?) сердится и сурово выговаривает сыну.

Ночь. Молодой мужчина рисует старинный парусник. Судно входит в бухту, маневрирует. Цела только фок-мачта, грот и бизань сломаны. Откуда я знаю эти слова?

Передо мной другой эскиз. Улицы белого города спускаются к морю. У пирса швартуется все тот же поврежденный корабль. Сохранившиеся паруса отливают красным. Еще набросок. Снова старинное судно. И еще одно. И еще. Огромный лист заполнен фрегатами, мачтами, парусами. Целая пачка этюдов на морскую тему. Я не эксперт, как Арина, но эти зарисовки производят впечатление.

Пасмурное утро. Сын и отец о чем-то спорят за завтраком. Звуков нет, только картинка. Отец все сильнее хмурится, на чем-то настаивает и в итоге закипает. Он яростно жестикулирует. Сын вскакивает. Стул падает на пол, парень выбегает из комнаты, мчится по лестнице вниз, садится на мотоцикл.

Стоп, какой байк в снежном декабре?! Но он заводится и вылетает из гаража на улицу. Его никто не останавливает. Перед глазами мелькает мокрый асфальт. Парень несется по Садовому кольцу. На Ульяновской эстакаде что-то происходит, и мотоцикл идет юзом, падает набок, скользит через встречные полосы. Тяжелая машина ударяется в отбойник. Чудом на водителя не налетают проносящиеся мимо автомобили. Огни скорой. Занавес. Темнота.

Должно быть, бригада быстро прибыла на вызов. Так всегда при Призыве. Место дают в ближайшей больнице, и парня привозят к нам.

– Настя, как его зовут?

Собственный голос доносится издалека. Едва его узнаю.

– Иван.

– А полностью?

– Иван Николаевич Серов.

Из груди рвется крик. Да что же вы со мной делаете, бессердечные стервы!

Смотрю в лицо твоему полному тезке. Вы ровесники, если можно сравнивать живого и мертвого. Приглядываюсь к твоей копии. Все же разница есть. Он выше ростом и шире в плечах. Кожа чистая, слегка позолоченная солнцем, без татуировок и шрамов. У тебя загар «крестьянский», как его теперь называют.

Мода разукрашивать тело сводит с ума ровесников этого мальчика – так и буду его называть, Мальчик. Чего только не увидишь – и красную розу на голени брутального мачо, и оскаленного волка на спине нежной блондинки. Помню, операционная хихикает: на бедре нимфы лет семидесяти красуется огромный дракон. Отдаем должное работе. Мастер знает дело. Хирург Сергей Иванович жалостно вздыхает. Ему предстоит испортить рисунок: эндопротез тазобедренного сустава всегда идет в комплекте с большим разрезом.

Боюсь встретить серые глаза. Приподнимаю веки. Нет, они у Мальчика карие, почти черные. Да и волосы темнее твоих. Не успеваю уследить за собственной рукой, которая гладит их. Настя с удивлением смотрит на меня.

Вмешивается Смирнов:

– Сколько нам ждать, Илона?

– Настя, готова? – спрашиваю ее.

Грин кивает, распоряжается ввести лекарства и берет в руки ларингоскоп.

Снова проваливаюсь в прошлое. Кто-то стонет на столе. На мне серое платье с белыми нарукавниками.

Хирург шипит:

– Сколько нам ждать?

Прижимаю проволочную маску к лицу больного, сверху привычно закрываю ее марлей. Из флакона капаю эфир. Мы дышим им вместе с пациентом. Добавляю еще, и еще. И так до конца операции. Потом голова тяжелая. К счастью, эфиром мы пользуемся редко. На секунду мне мерещится запах то ли лимонада, то ли ананаса.

Снова встревает Смирнов:

– Девочки, вы там не уснули? Настя, не видишь?

Она отвечает, не отводя глаз от больного:

– Сейчас все будет.

Грин ловко колдует с инструментами. Кажется, время тянется бесконечно. Десять секунд пролетели, как целая жизнь. Смирнов хмыкает и начинает работать.

Смотрю попеременно на Мальчика и монитор. Давление низкое. Пульс частый. Настя тоже это видит. Не мешаю ей работать. Отодвигаюсь в сторону. Моя задача сейчас поддержать ее.

Грин сосредоточена. Она погружается в больного. Каждый писк аппарата, вдох механического мешка, все кривые с цифрами и буквами на мониторах – это чужая жизнь. Она вытекает из Мальчика, и Настя борется за нее.

Между анестезиологами и хирургами стоит металлическая дуга с перекинутой простыней. Так положено: стерильное отделяется от нестерильного, как мертвое от живого. С другой стороны завесы за жизнь сражается Смирнов с ассистентами.

Андрей спокоен. За очками глаза сосредоточенно изучают что-то в брюшной полости. Руки двигаются скупо, точно. В операционной тихо звучит музыка.

У каждого хирурга свои предпочтения. Один работает в полной тишине, другой анекдоты рассказывает, третий напевает. Смирнов действует исключительно под классические оперы. Выбор зависит от операции. В этом году безусловный фаворит «повышенной сложности» – «Волшебная флейта». Когда операционных сестер спрашивают, как там дела у Смирнова, они отвечают: «Дошел до „Царицы ночи“». Сразу понятно, ребятам приходится несладко. Вот и сегодня он выбирает Моцарта.

Внезапно вспоминаю Плетянина: тот, когда работал, читал стихи. Откуда в его памяти было столько слов, ума не приложу. Если он замолкал, дело плохо. Перед глазами стоит Вася – тщедушный, в несуразных очочках, а по операционной разносится его бас: «Уж небо осенью дышало…» Это уже в пятидесятых. А на фронте он молчал.

Аппарат вентиляции легких привычно шумит. Настя работает. Знаю, скоро мой выход. Метка с каждой минутой манит сильнее. Когда зов становится нестерпимым, касаюсь руки Мальчика и неожиданно проваливаюсь не в Тень, а в прошлое.

Тридцать первое июля 1940-го. Накануне Ба зудит, и слово «домоседка» там самое мягкое.

– Геля, хватит сидеть взаперти! Сходи завтра со своими ребятами куда-нибудь, а то они тебя раскроют. Вспомнят, что не учились с тобой или еще чего углядят. Давай, девочка, прогуляйся.

Я подозреваю, что Совет сильно заботит мое нежелание сближаться с кем-либо. Старухи, по-моему, умеют отслеживать подходящие пары для Сестер. О, эти мегеры настойчивы. Им лучше уступить в малом, чтобы не потерять большое.

– Бабуль, завтра же среда. Мне на работу надо.

– Вот увидишь, у тебя будет выходной. Жить среди людей нужно по их правилам. Поезжай с девчонками на стадион «Динамо»9. Говорят, будут соревнования по плаванию.

Как Ядвига Карловна говорит, так и получается: утром мы приходим в больницу, но нас отправляют отдыхать за отработанное воскресенье.

Москва бурлит. Лето. Везде продают эскимо и газированную воду. На три этажа надстраивают здание Промбанка на улице Горького. Интересно, кто-то еще называет так Тверскую по привычке? На Покровском валу шофер кареты скорой помощи вызволяет кого-то из-под трамвая и увозит в нашу больницу «Медсантруд», как Мальчика сегодня.

Втроем с Леной Разумовой и Валей Бережной удивительно быстро добираемся до Химкинского водохранилища. Бассейн поражает: просторные трибуны, «чайка» из двух вышек для прыжков в воду, колонны и веселое многолюдье. На дорожках один за другим идут заплывы.

Вдруг Ленка радостно вскрикивает и приказывает нам:

– Никуда не уходить!

Она с проворством ласки пробирается через толпу к кому-то. Через пару минут Лена приводит к нам симпатичного старшего лейтенанта.

– Знакомьтесь, Иван.

Потом она обращается к нему:

– Вань, это мои товарищи Валентина и Ягеллона.

Он здоровается с нами, мою руку слегка задерживает в своей.

Как настойчиво сегодня прошлое! Зачем мне эта мука? Я и так захлебнусь болью через несколько мгновений, когда войду в Тень.

Соревнования заканчиваются, Иван сажает нас в машину. Случайно или нет, но его друзья уезжают раньше. На обратном пути наши глаза то и дело встречаются в зеркале. Девчонки болтают без перерыва. Лена сидит спереди. Она говорит, что ее мама нас ждет на чай с пирогом.

– Ваня, она обидится, если ты не зайдешь.

Потом она поворачивается к нам:

– Иван мой двоюродный брат. Девчонки, я вам рассказывала о нем.

Что-то шевелится в недрах памяти. Ладно, выполню наказ бабули не возвращаться рано домой. Молчу, боюсь сказать лишнее.

Сердце сладко заходится. Чувствую себя совсем молоденькой. Подружки что-то весело щебечут. Потом Валя толкает меня локтем:

– Геля, да отвечай же!

– Я прослушала. Повтори, пожалуйста.

Валя смеется. Иван говорит:

– Я спросил, откуда такое экзотическое имя. Акцента нет, значит, росли здесь.

Как ему рассказать, что имя для меня такая же условность, как возраст или национальность. Ладно, повторю семейную легенду.

– У меня прабабушка полька.

Потом зачем-то добавляю:

– А прадед немец. Его предки здесь с петровских времен живут.

Старший лейтенант с интересом бросает взгляд в зеркало.

– Вы так хорошо знаете историю семьи?

– Моя бабушка на этом настаивает. Говорит, чтобы не заблудиться в мире.

Ленка живет недалеко от нас, в Малом Каретном. Поднимаемся на третий этаж. Чай затягивается до вечера. Приходят соседи и друзья. Поем под гитару и смеемся допоздна. Кто-то приносит патефон, и спонтанные посиделки превращаются в танцы.

За полночь Иван провожает меня домой. Идти недалеко, но мы петляем по окрестным переулкам и говорим обо всем на свете. Мне кажется, что это не я, а он старше, будто не было всех лет моей жизни. Ощущение, что я девчонка, как в… В каком же году это было?

– Геля, пора!

Твой голос вырывает меня из воспоминаний, и я все-таки перехожу в Тень.

Глава 6

Я и здесь тебя не вижу, но ты рядом.

– Геля, спеши!

Внутри разгорается огонь. Мальчику нужна помощь, но сначала надо найти его в дикой чаще.

Призыв уводит вглубь леса. Здесь все зыбко и серо. Это край вечных сумерек: нет дня и ночи, нет солнца и луны. Звуки зарождаются и гаснут. Музыка здесь не живет.

Как сюда попали мои предки – загадка. Говорят, это изнанка мира. Мы называем ее просто Тенью. Здесь рождаются и растут наши дочери. В этом месте мы исправляем то, что нарушено в настоящем мире. Тут может пройти тысяча лет, а в человеческом пролетает один миг. И наоборот.

Мое тело изменяется, когда я шагаю в Тень. Я становлюсь выше, черты лица тверже. Говорят, я похожа на богиню из белого и черного мрамора. Камень живой: если полоснуть по нему ножом, прольется кровь. И в ней – красной божественной жидкости – смысл моего целительства. Чужую вытекающую жизнь я заменяю собственной. Будто приношу жертву. Мои силы и кровь не заканчиваются. Моя боль длится вечно. Думаю, это не высокая цена за спасение.

– Геля!

Ты зовешь меня из глубины леса. Я иду – ноги ранят колючки. Чтобы добраться до Мальчика, мне нужно заплатить Тени. Цена всегда одна – моя боль.

Тропинка едва видна. Над ней кое-где вспыхивают светлячки как знаки. Тень меня подбадривает: все верно, ты идешь в правильном направлении. Но веток и камней на дороге больше, чем обычно.

Мой путь проходит по прошлым неудачам. В прямом смысле слова. Я возвращаю не всех. Даже если Совет приказывает, моих сил хватает не всегда. Вон там, под темной елью, лежит смелая девушка. Она спасает маленького брата ценой своей жизни. Я не успеваю ей помочь. За следующим поворотом под кустом красного орешника – еще одна моя ошибка. Ему так и не исполнится двадцать. Под соседней осиной – еще неспасенный. Здесь под каждым кустом и деревом лежат мои неудачи. Тень напоминает о них впивающимися в ноги острыми шипами.

Когда я дойду до Мальчика, на стопах не останется живого места. Потом Тень с благодарностью примет мою кровь в обмен на его жизнь. Если успею дойти.

Я ускоряюсь. Острые камни появляются под ногами словно ниоткуда. В этой части леса я впервые. Здесь густо растут дикая ежевика, терн и шиповник. Они плотно сплетаются над тропой. Чтобы не пораниться, я пригибаюсь, и из-за этого иду слишком медленно. Зов Призыва пожаром разгорается внутри.

Отодвигаю последние ветки и выхожу на небольшую поляну. Клянусь, раньше ее здесь не было. На той стороне у старой березы лежит Мальчик.

Шагаю – и под ногами появляются скользкие камни, а вокруг – то ли мелкая речка, то ли глубокая трясина. Лучше не рисковать. Балансируя, медленно бреду к окутанной черными лозами фигуре. Вскоре выхожу на твердую почву, идти становится легче. Еще с середины пути слышно, как мерзко чавкают плети – они увлеченно высасывают жизнь из Мальчика. Вокруг вьется темный дымок исчезающих сил человека.

Это будто придает мне уверенности. В лицо все сильнее дует холодный ветер. На руках загораются маленькие голубоватые огоньки. Я почти дошла. Держись, Иван Николаевич Серов, я уже рядом. Только взгляну, как дела у хирургов, и вернусь.

Выдох. Я сижу рядом с Мальчиком на табурете, привалилась к аппарату вентиляции легких. В кроксах мокро: кровь проступает на носках. Это впервые, обычно наши миры не пересекаются. Что происходит? Эй, Старшие, вы извести меня решили?

Подвигаюсь поближе к столу, заглядываю в рану. Смирнов напряженно что-то ищет, остальные молчат. Ясно, без меня никак.

На выдохе снова шагаю в Тень. Зрение двоится, мне нельзя терять из виду хирургов. Их надо направлять. Цветной мир операционной и мрачная Тень перекрывают друг друга. Мне не привыкать работать сразу в нескольких местах. Иногда это интересно. Хирург прошивает кровоточащий сосуд, а в Тени исчезает колючая черная ветка. Ребята не успевают, вон какой кровосос на парне сидит. Пора, мой выход!

Тень уплотняется, двойная картинка исчезает. На правой руке голубые искры сливаются в один большой огонь, из которого выступает кривой ритуальный нож. Так всегда бывает, когда я нахожу в Тени цель. Лезвие – не для него, оно для меня.

Мне остается последний шаг до Мальчика. Ледяной ветер дует в лицо, мешает идти и внезапно исчезает, когда я заношу нож над левой рукой. Мраморная кожа и сухожилия хрустят, кровь течет с лезвия и пальцев. Там, где красные капли падают на ветви, они замирают и слабеют. Непослушной рукой снимаю жирные пульсирующие лозы. Моей крови слишком мало. Внутреннее пламя Мальчика слабеет, его жизнь вытекает.

Еще вдох и выдох. Еще одно движение ножа по правой руке. Отлично, алые струйки брызгают на черные лианы. Крови все равно не хватает даже на то, чтобы отвлечь хищника от жертвы. Для спасения нужно что-то погорячее, мне и секунды не нужно на размышление – я готова.

Вот мой личный ад – ужас, страх, безысходность. Я ведь так и не спасла тебя в то проклятое второе декабря сорок первого.

На часах три минуты восьмого. Давно стемнело. Наш госпиталь уже несколько месяцев по-цыгански кочует вместе с линией фронта. Мы виделись с тобой в начале ноября, а сейчас я только чувствую, что ты жив и где-то недалеко. Молюсь Лесной Матери, чтобы она охраняла тебя.

В центре операционной в бочке горят дрова, дым выходит наружу по длинной трубе. Вместо пола деревянный настил, из каждой щели так тянет холодом, что в валенках мерзнут ноги. В перерыве, не размываясь, стоим у «печки» и греем руки. Все устали. Васька Плетянин молчит, он даже не выходит покурить. На улице мороз, говорят, завтра будет еще холоднее. Обещают чуть ли не февральскую стужу. С первой волной раненых справились, но вот-вот привезут следующую партию.

Немцы рвутся в Москву. У Наро-Фоминска творится ад: в одних деревнях людей сгоняют в холодные сараи и держат там под охраной, пока они не замерзнут насмерть, другие деревни сжигают вместе с жителями. Река Нара красная от крови. Свежий лед разбивают снаряды, и она никак не встанет. Местами домов нет, бойцы прячутся за грудами камней.

Васька ворчит:

– Не спите, сейчас работать будем.

Палатку слабо освещает единственная керосинка. Сейчас подключат резервный генератор – только бы его не повредило при обстреле, иначе мы не сможем оперировать.

На улице рычат моторы полуторок. Внутрь заносят очередных раненых. Дают электричество, загораются операционные лампы. Все, отдых окончен.

Собираюсь встать за стол, когда Вася просит:

– Помоги мне.

Он редко обращается, когда идет поток. Встаю к нему, вместо меня уже работает другой хирург.

Лица раненого не вижу, его закрывает маской Эсмарха медсестра. Сильно пахнет эфиром. Грудь, живот, ноги – на человеке нет живого места. Каким-то чудом он еще дышит, а значит, у нас есть шанс. Мне кажется, он чем-то похож на тебя.

Я так устала от холода и смерти вокруг, что шепчу: «Останься в живых!» Наверное, где-то его ждет жена или невеста. Не могу и дальше безучастно наблюдать, как война заливает нашу землю горем. Не сегодня!

Нина капает на марлю из темного флакона. Мужчина потерял много крови. Васька матерится под нос, потом резко поднимает голову:

– Геля, зажми аорту!

Плетянин главный, поэтому я не спорю, нахожу пульсирующий сосуд в глубине брюшной полости и прижимаю его кулаком. Вижу, что даже вдвоем мы с Васей не справимся, и – к черту правила! – шагаю в Тень.

В то же мгновение меня скручивает от боли: Святая роща, это же ты на операционном столе! Развороченное, искореженное взрывом тело – это ты! Ноги сами несут меня по тропе. Не было Призыва, и Совет накажет меня. Знали бы они, как мне плевать! Главное – спасти тебя.

Но когда я добираюсь до тебя, уже поздно. Ты на другом берегу реки. Лежишь, опутанный такими же черными лианами, как Мальчик. Я слышу, как они высасывают твою жизнь. Я помню твое лицо – бледное, исхудавшее и недосягаемое. А потом мертвое. Наверное, тогда первый раз в моей руке и возник кривой нож. Жалею об одном: я опоздала к тебе. По моему мраморному лицу текут кровавые слезы, а моя человеческая душа умирает с тобой.

Вернувшись в операционную, вижу твое мертвое лицо и падаю без сознания. Нет, мне только кажется, что падаю. Продолжаю изо всех сил давить на то, что недавно было аортой.

– Геля, прости, я его не узнал! – хрипит Васька.

Как мне жить дальше без тебя, Иван Николаевич Серов, 1914 года рождения? Что я скажу нашей дочери, которая родится в конце июля?

Глава 7

Я обязана успеть к Мальчику. Загоняю нож по самую рукоятку в живот. Разверзается ад. Боль. Сил кричать нет. Кровь горячая, по ней пробегают красные искры. Там, где она попадает на растение, его плети загораются. Оно не отпускает человека, лишь слегка ослабляет хватку. Крови катастрофически не хватает! Времени нет. Этого человека я не отдам.

– Геля, я с тобой.

Ты стоишь сзади. Ты моя опора и надежда сегодня. Все!

Выдох. Всаживаю нож себе в сердце. Поток оранжевого пламени заливает все вокруг. Мир обретает цвет огня. Колючие лианы корчатся, пищат и горят. Мальчик постепенно освобождается. Главное, чтобы моих сил хватило. Я впервые так работаю. Главное, в обморок не рухнуть. И других не напугать.

Боль на двенадцать баллов из десяти. Посторонние мысли немного отвлекают. Пусть они плывут, пока жизнь переходит в Мальчика.

Мы стоим перед подъездом. Ты держишь мою руку в своей. Мне кажется, ты тоже не хочешь расставаться. Скоро утро. Ты говоришь:

– Я завтра, нет, уже сегодня уеду. Вернусь только осенью. Можно, я тогда зайду в гости?

– Конечно. Я буду рада.

– Ягеллона Игоревна, спасибо вам за вчерашний день.

– Давайте на «ты». Думаю, так будет проще.

– Хорошо. Можно я буду называть тебя Гелей?

Улыбаюсь ему. Он так произносит мое имя, будто это песня. Соглашаюсь.

– Я зайду, когда вернусь.

И он исчезает на три долгих месяца. У Лены ничего не спрашиваю. Жду. Мама и бабуля помалкивают.

Сестрам отпущена в жизни одна любовь. Счастье может быть длинным и коротким. Дай бог подольше Арине и Полине!

Что же, зараза, сегодня так больно! Прямо выворачивает наизнанку. Второе декабря.

Откуда-то издалека доносится голос Андрюхи:

– Илона, ты как? Ребята, держите ее, сейчас упадет. Что это с ней?

Что с ней, что с ней… Отдаю свои силы полумертвому Мальчику, пока вы, хирургические черепахи, его собираете! Только бы не упасть, только бы не свалиться. Да что же так больно!

– На ней кровь. Настя! – кричит Смирнов.

Провожу руками по пятнам, они исчезают с костюма. Люди не должны ничего замечать.

– Какая еще кровь?! Со мной все в порядке. Задумалась. У вас там один сосудик непрошитый остался, не пойму, то ли сальник, то ли брыжейка, – каким-то чудом голос не дрожит.

– Вот ты ж зараза глазастая, – восхищенно цедит Андрей.

– Настя, что у тебя?

– Илона Игоревна, нормально, гемодинамика стабильная, гемоглобин…

Дальше не слушаю. Главное знаю – сегодня все закончится хорошо.

Последний шов. Финиш. На той стороне вытаскиваю нож и провожу рукой по раскрытой ране. Края сходятся, разрез исчезает без следа. На выдохе окончательно покидаю Тень. Я здесь.

– Андрюш, пожалуйста, отведи меня в кабинет. Что-то нехорошо мне.

Смирнов, не говоря ни слова, подхватывает меня то ли под мышки, то ли под руки и кивает ассистентам.

– Мальчики, помогайте.

Уже не разобрать, кто из них держит меня справа, и вдвоем они резво и молча, что особо ценно, волокут мою заморенную тушку в кабинет.

– Давай посижу рядом, пока в себя придешь. Я и тут написать протокол могу, – предлагает Андрей.

– Нет, иди. Я немного полежу, и все пройдет. Дверь закройте, не заходите. Мне пару часов надо. Да, и потом сладкий черный чай. И чтобы куска четыре сахара было, —язык еле ворочается во рту.

От удивления у Андрюхи глаза на лоб полезли:

– Ты же чай не пьешь. И сахар не ешь в принципе.

– А сейчас ем. Все, дай отлежаться.

Мне надо отдыхать, скоро снова силы понадобятся. На границы яви и Тени я понимаю: что-то упустила, что-то пошло неправильно. Но Андрей мнется у двери, и его присутствие мешает.

– Смирнов, чего ждешь?

Да, грубо, но силы на исходе. Мне надо срочно восстановиться.

– Илон, спасибо за помощь. Мне сегодня показалось, что ты стоишь за плечом и шепчешь: «Давай, Андрей, все получится!» А я вижу тебя там, у головы. Это что было?

Он вопросительно смотрит на меня. С трудом держу веки открытыми.

– Давай потом. Не могу. Сил нет. Времени сколько?

– Два уже.

Глаза не разлепить. Говорю:

– В четыре попроси Настю ко мне зайти. Если не отвечу, разбудите не позже пяти. Хорошо? И чай. Не забудь.

Он наконец-то удаляется, и я надеюсь уплыть в благословенную Тень, где меня ждет Источник. Не надо, чтобы кто-нибудь случайно увидел, как меняется это тело, пока я восстанавливаюсь. Сейчас я войду в Лес…

Мне лет пять. Зимний вечер. Горячая печка, свеча на столе. Глаза слепит. В круге света – бабушкины руки. Звенят ее серьги. Мамы нет. Тогда мне не говорят, что мы не люди. Вернее, не совсем люди.

Я спрашиваю:

– А мама куда ушла? К папе?

Бабуля гладит меня по голове и что-то неразборчиво отвечает. А потом я уже взрослая, и мы вместе с ней стоим перед витриной в Историческом музее. Это уже 1990-е, по-моему. Выставляют археологические находки. Среди них такие же серьги, как у бабушки. Только они старые, сильно изъедены временем. Ядвига Карловна говорит:

– Смотри, Геля, это работа твоего дедушки.

У Ба огромные серебряные кольца с подвесками сохранились прекрасно. Она их не снимает.

Пока тело отдыхает, сознание плавает в картинах прошлого. Калейдоскоп видений выбирает Совет. Всегда есть какая-то цель, но понять ее трудно.

Перед глазами мелькают лица: мужчины, женщины, дети. Спасенные и погибшие. После смерти Ивана мне все сложнее с каждым Призывом. Наступает день, когда на тропе появляются шипы. Сначала их немного, потом становится больше. Чем хуже человеку, тем требовательнее Тень. Хищные лианы – редкость. Ты был первым, кого они накрыли густой сетью. Потом я каждый раз встречаю их на тех, кого трудно спасти. Я знаю, что моя кровь убивает паразита, но Совет запрещает такие действия. Я слушаюсь не всегда. Как было с тобой. Как повторилось с Мальчиком.

Опять удар электрического хлыста. Я снова отвлекаюсь от сообщения Совета.

Ноябрь сорокового. Вечер, темно. Иду от Самотеки к дому. Ба уже неделю ждет гостя. Спрашиваю, кто к нам собирается, – она улыбается и молчит. Мама машет рукой и переводит разговор на другую тему.

У подъезда сталкиваюсь с мужчиной в форме, замечаю на воротнике петлицы – старший лейтенант, как ты. Хотя я по званию выше, вскидываю руку, отдавая честь. Слышу твой голос:

– Товарищ военврач третьего ранга!

Потом ты узнаешь меня:

– Геля!

Ты впервые видишь меня в форме. Сверху доносится театральный шепот рыцаря, от которого шарахаются призрачные лошади в упряжках.

– Госпожа Ягеллона, мессер ожидает вас битый час. Будьте милостивы, впустите его в тепло.

Вот кого ждет Ядвига Карловна. О, хитрая бестия!

Мы поднимаемся в квартиру. Бабуля открывает дверь сразу, как раздается звонок. Фамильные серьги позвякивают при каждом движении. Мне кажется, что я вижу то самое парадное платье, в котором она когда-то выводила в свет меня и маму. Нет, этого не может быть: придворный наряд с фижмами и глубоким вырезом давным-давно выставляют в музее как образец искусства швей какой-то там эпохи.

Ба этим вечером мягкая и улыбчивая, похожая на обычных бабушек: забирает мокрые шинели, уносит их сушиться. Главное – не показывать гостю, как у нас это делается.

Все готово к чаю: на столе горят свечи, лица скрыты полумраком, старинный фарфор и серебро купаются в теплом мерцании пламени.

– Не возражаете, Иван Николаевич? – спрашивает бабушка. – Маленький каприз пожилой дамы. Посидим при свечах, как в юности.

Она не уточняет, в чьей юности зажигали живой огонь вместо электрического. По стенам бегут причудливые тени. Рыцарь за окном ругает мокрый снег и сырость.

За столом к нам присоединяется мама. Она чинно пьет чай, прощается и уходит к себе. Потом нас покидает Ба, и мы остаемся вдвоем. Мы говорим всю ночь напролет.

Скоро утро. Снег успокаивается. Ты собираешься уходить. В прихожей наши пальцы встречаются, когда я подаю тебе шинель. Впервые за столетия нет переплетения нитей, вспышек. Только твоя теплая рука. Мне радостно и страшно. Сердце бьется как сумасшедшее.

– Я завтра уезжаю. Вернусь в декабре.

– Ты говорила. Я буду ждать. Не забудь, Геля, Новый год встречаем вместе.

Мы не разнимаем рук, и я все еще чувствую твою ладонь, когда твой призрак растворяется.

Я снова стою в Тени. Сумрачный Лес угнетает беззвучием. Вокруг все серое, словно присыпанное пеплом. Кривые дорожки водят меня кругами. Вместо Источника я оказываюсь на том же месте, где лежал Мальчик. Черные лианы рассыпались золой, из-под которой еще проглядывают красные искры. Это – единственный яркий цвет, сохранившийся в Тени. Это – след моей крови.

Почему сегодня все не так, как должно быть? Видимо, я упускаю нечто важное. Поворошила угли, они вспыхнули и погасли. Мне надо к Источнику, но он упорно прячется.

Долго блуждаю по чащобе. Окончательно обессилев, выбираюсь наконец к нашему озеру. Вода в нем сегодня студеная, негостеприимная. Тень словно прогоняет меня. Не отдохнув, выбираюсь на берег. По спине пробегает озноб. Я наконец-то вспомнила, что в этот раз неправильно: метка Призыва осталась на Мальчике и горит еще ярче, чем в самом начале. Я не справилась?

Глава 8

Что я сделала не так? Я исправила все повреждения, и Мальчик будет жить. Так почему не исчезла Метка? Такого раньше никогда не было. А еще раньше я не блуждала по родному Лесу в поисках Источника, он ждал и с радостью принимал мое уставшее тело.

Разворачиваюсь и снова вхожу в наше озеро. Во второй раз прозрачная вода уже не кажется такой неприветливой. Она снова ласковая, теплая. На берегу царит поздняя осень, а в озере – теплый июль.

С головой ухожу вниз, наблюдаю, как колышутся редкие длинные нити водорослей. Рыба здесь не водится. По-моему, Источник ее не любит. Ноги мягко касаются светлого песчаного дна – наверное, так бывает на южных морях, но я никогда там не была, Город не отпускает от себя рядовых Сестер. Устраиваюсь поудобнее, выдыхаю, и к поверхности поднимается цепочка серебристых пузырьков.

Здесь, в Тени, можно часами сидеть под водой и не дышать. Как же хорошо думается в тишине и одиночестве! Жаль, в Лесу царит сумрак. Когда-то давно здесь светило солнце, потоки света пробивались к самому дну. Мне было… Нет, не помню. Только помню, как казалось, вплету в волосы солнечные лучи и стану такой же красавицей, как Ма или Ба.

Мне лет двенадцать. С Ма и Ба мы пьем чай в темной комнате. На столе – несколько свечей. За окном метель, завтра сочельник. Бабушка говорит, что мы идем на службу в церковь. Это важно: люди придают особый смысл ритуалам, как и мое племя. По-моему, мы в новой Немецкой слободе. Какой же это год? Теперь и не припомнить.

– Бабуля, кто я? – спрашиваю ее.

– Детка, ты Ягеллона. Сестра, если хочешь.

– Ба, а Сестры – мы кто?

Ядвига Карловна недовольно поджимает губы, потом спрашивает маму:

– Как считаешь, пора?

– Думаю, уже можно, – отвечает та, пристально вглядываясь в мое лицо.

Мне рассказывают, что нас, Сестер, очень мало. Каждый ребенок – дороже золота. Девочки рождаются только в Тени. Будущие Сестры живут то в Тени, то в человеческом мире. После первых регул девочек начинают учить. Повзрослев, мы становимся настоящими Сестрами и вечно служим Городу.

Сегодня я замечаю, как Ма искоса бросает неодобрительный взгляд на Ба после слов «вечно служим». Поднимаюсь к поверхности, набираю полную грудь воздуха и ныряю. Очищаю голову от навязчивой мысли – чего хотят от меня Старшие? Слежу за подъемом новой стайки пузырьков.

И снова погружаюсь в прошлое, в другой темный вечер. Наверное, прошло полгода или год после предыдущего видения, сейчас это неважно.

Рано или поздно у каждой наступает время трудных вопросов. Кто я? Кто мы? Кто мой отец? Зачем я здесь? И главный из них: как жить дальше? Задаю Ма и Ба неудобные вопросы, но в тот вечер узнаю немного.

Бабуля – из вятичей, одна из двенадцати первых Сестер. Зовут Ба не Ядвигой, ее настоящее имя выговорить трудно даже мне. Ее серебряные серьги – творение деда. Хочу узнать о нем побольше, но бабуля плотно сжимает губы. Мне кажется, или на ее глазах и правда выступают слезы? Впервые вижу Ба такой. Об отце узнаю и того меньше. Единственное, что мама сообщает: он поляк. Так заканчивается мое детство и безмятежность. Скоро будет первый Призыв.

Снова поднимаюсь на поверхность. Здесь то ли яркая луна, то ли тусклое солнце, не разобрать. В груди щемит. Помню, как мечтала в детстве, чтобы у меня был папа. Зачем прошлое напоминает мне об этом? Набираю воздуха и опускаюсь вниз, в колышущиеся водоросли. А когда достигаю дна, обнаруживаю, что там сидит Ба.

Ее серьги подрагивают при каждом движении головы, и я не знаю, как она это делает, но мы оказываемся в нашем старом доме. Потрескивают поленья в печи, за окном воет вьюга. Ба курит свою трубку, я слежу за тонкой струйкой дыма.

Наконец бабуля говорит:

– Мурашка, как же так! Я сколько раз тебя просила не резать себя, не пачкать кровью наш Лес. А ты опять…

Она вздыхает. От звона серег у меня зубы ноют.

– Неразумная ты, Геля, ох, неразумная, – Ба качает головой. – Да знаешь ли ты, что делаешь? Это же ты впустила в Лес хищные лианы!

Я пытаюсь возразить, но Ба движением руки обрывает меня.

– Совет и всех Сестер давно беспокоит твой, кхм, метод лечения кровью. Видишь ли, он потихоньку распространяется на других, шипы уже встречают на тропах Нимфы, Музы и Хранительницы. Это нужно немедленно прекратить.

Я громко возмущаюсь:

– Это Тень требует платы!

– Да ничего она не требует! Геля, это ты пытаешься искупить придуманную вину перед Иваном. Ты не могла его спасти. Его смерть была предрешена задолго до его рождения. Совет пытался предотвратить вашу любовь, но мы оказались бессильны.

Вспоминаю наши с Иваном бесконечные командировки, мамино нежелание знакомиться с ним и бабушкин взгляд при прощании тем ноябрьским вечером. Я открываю рот, чтобы спросить, что это значит, но бабушка продолжает:

– Мы поняли, просить тебя бесполезно, запрещать тоже. Совет постановил: исцелять кровью ты больше не сможешь.

Ядвига Карловна стучит сухим кулачком по столешнице, и я понимаю, мой странный дар безвозвратно исчез. По спине пробегает холодок. Смогу ли я вообще исцелять? Когда я в последний раз спасала кого-то, не раня себя?

Старшая Сестра снова исчезает, и передо мной сидит ласковая бабушка.

– Геля, ты закрываешься болью, как щитом, и мне никак не поговорить с тобой. Позволь хотя бы здесь достучаться, – она обводит длинным чубуком пространство.

Ты шепчешь мне на ухо:

– Выслушай Ядвигу Карловну.

Камень не плачет. Единственное, что мне доступно, это слова:

– Ба, мне больно… Хотя бы попрощаться… а не так… да я бы все отдала… – дергаюсь от собственного всхлипа.

Она с жалостью смотрит мне в глаза:

– Геля, сколько живут люди?

– Ну, лет семьдесят-восемьдесят. Если повезет.

– А мы?

– Ба, я не знаю.

– Дольше людей. Намного. А сколько мы любим? – она не отводит взгляд.

– Не знаю.

– А я знаю. Того – единственного – мы помним и любим, пока живы. Как я своего Федора. Как твоя мать своего пана Станислава.

Впервые слышу имя отца. Ба опускает глаза, углубились морщины между бровей.

– Девочка, их не вернуть. И твоего Ивана не вернуть.

Тьма вокруг сгущается, мне нечем дышать. Внезапно вспоминаю:

– А как же Орфей?!

Бабушка презрительно хмыкает:

– Греческие враки. Геля, боль продолжается, пока ею наслаждаешься. Мурашка, остановись, прошу.

Она точно знает и бьет без промаха. Она будто слышит мысли и говорит:

– Геля, я не хочу тебя мучить. Еще меньше я желаю, чтобы ты обольщалась ложными надеждами. Ты помнишь, как погиб Орфей?

– Там разные варианты.

– Есть хоть один конец легенды, где он выжил?

Мотаю головой.

– Не слышу тебя, мурашка. Так что с Орфеем случилось? Скажи громко.

Она вынуждает меня произнести то, чего я не хочу говорить:

– Он умер.

Слова еще звучат, а я сопротивляюсь их приговору.

– Детка, – ее голос полон жалости, – конец Орфея был ужасен. Ожившие призраки выпивают жизнь самых близких людей. Духи в этом не виноваты: они вынуждены ее забирать у любящих, им нужна энергия, как людям еда. Увы, Орфея убила Эвридика. Поэтому мертвое должно оставаться мертвым.

Не хочу ей верить, сопротивляюсь до последнего, но ты говоришь:

– Она права.

Упрямо качаю головой. Выход должен быть. Ты отвечаешь моим мыслям, шепчешь на ухо:

– Нет, Геля. Мертвое к мертвому.

– Мурашка, редко бывает, чтобы человек любил один раз. А при нашей долгой жизни ты можешь встретить и другого мужчину. Не Избранника, конечно, но… В общем, такое бывает.

Я отшатываюсь от нее. Она предлагает тебя предать?

– Геля, я хочу, чтобы ты была счастлива, – ты поддерживаешь ее.

Понимаю, что ты не отступишься. Неужели ты от меня отказываешься? Я хочу заплакать от ярости. Ба устало трет лицо рукой.

– Ладно, давай серьезно, – теперь со мной снова говорит Старшая Сестра Ядвига Карловна. – Твое горе съедает силы и разум. Это недопустимо, ты нужна Городу. Прошло уже много лет, как Иван умер. Тебе необходимо восстановиться. Совет предлагает любую помощь. Ты знаешь, что мы не можем насильно излечить Сестру. Согласна ли ты…

– Нет! Только не это!

Ба прислушивается к чему-то недоступному мне, кивает. Морщины на ее лбу разглаживаются, лицо светлеет.

– Что ж, хорошо, выздоравливай сама. Единственное, чем мы можем в таком случае помочь – дадим тебе возможность проститься с Иваном, но…

Сердце от радости едва не выпрыгивает из груди.

– …но, – продолжает Ба, – за это придется заплатить. Ты готова?

– Да! Да!

– Не-ет, – ты стонешь за моей спиной.

Бабуля добавляет:

– Кстати, Метка не исчезнет до тех пор, пока человек полностью не вернется в мир живых. Так что твой Призыв не окончен. Ты поняла, Ягеллона?

Ба полна решимости, ее глаза только что не мечут молнии. Мне приходится согласиться: со Старшими Сестрами не спорят.

Она начинает традиционную официальную формулу обращения Совета к Сестре:

– Ягеллона, внучка моя, Сестра моя, Совет не забирает у тебя память, дает тебе неделю сроку, чтобы навсегда проститься с мужем.

Она наклоняется ко мне и понижает голос:

– Но я бы поторопилась, мурашка.

Бабушка почему-то бьет деревянным молотком по столу, как судья. Пока все погружается во тьму, я вижу твое лицо. Живое. Любимое. Ты рядом, и это важнее всего.

Глава 9

Стук продолжается. Кто-то колотит в дверь кабинета.

Где я так надралась?! Нет, я же не пила. Пытаюсь разлепить глаза, в щелочку вижу собственный темный кабинет. Подо мной неудобный диван, тело затекло. Ничего, это всего лишь работа. Сейчас, еще секунду. За дверью Андрей.

– Илона, уже шесть.

– Входи. Верхний свет не включай, только лампу на столе. Глазам больно.

Слова, как репейник, царапают горло. Звук получается неприятный, как шипение змеи. Второе декабря обернулось каким-то бредовым кошмаром. Вспоминаю обрывки полусна-полуяви. Они в этом Совете совсем разум потеряли? Что значит, нельзя больше исцелять кровью? Я – целительница, всегда ею была и всегда буду.

Медленно сажусь, свет из холла режет глаза. Нарочито громкие шаги, Андрей останавливается у дивана.

– Вставай, Спящая Красавица. Чай в постель заказывала?

– Смирнов, иди к черту.

– Я пошел.

Горько-сладко пахнет травами.

– Кружку на столе оставь.

– Уже шесть, – напоминает Андрей.

Глаза все равно закрываются: много сил потратила. Собираю волосы и вдруг чувствую – кто-то сзади дует мне на шею. Стоп! Ты? Раздается твой довольный смешок. Но как?

Хорошо, что Андрей тебя не видит. Я с трудом разлепляю веки. Мужская рука уверенно держит прямо перед носом кружку с дымящимся чаем. Неожиданный запах цветущей липы. Вспоминаю, как мы… Нет, не время для прогулок по прошлому. Надо разобраться с настоящим. Что происходит? Почему я тебя чувствую?

– Илон, не напрягайся пока, выпей хоть чаю с сахаром.

Интересно, кто поделился божественной заваркой? Ничего дальше кружки не вижу, все расплывается. Неприятно и непонятно, бред какой-то. Ползу в ванную. Спасибо администрации, душ могу принять.

– Андрюха, не жди.

– Ну уж нет. Возвращайся, мне поручили тебя накормить. Я там принес, – он машет в сторону стола.

Андрей не знает, что меня сутки тошнит после Призыва. Только пить могу. Как же шатает. Не завалиться бы.

– Илон, все хорошо?

– Ага. Если поплохеет, услышишь.

Пусть сидит. Дверь плотно закрываю. Знаю, что он не зайдет, но так, для порядка. Из зеркала на меня смотрит растрепанное страшилище с налитыми кровью глазами. Сколько раз обещала себе поставить увлажнитель воздуха или хотя бы мокрое полотенце на батарею положить – очень уж сухо.

– Не знаю, кто ты, но я тебя нарисую, – обещаю своему лицу.

– Чего? – тут же раздается из-за двери.

Хм, Смирнов бдит, волнуется. Пустячок, а приятно. Умываюсь. Расчесываю темные волосы. Седины нет, лет через пятнадцать появится. Глаза уставшие – обожаю красное с зеленым. Где-то у меня капли были. Ага, вот, нашла. Раз, два, – вот и свет уже не так режет. Теперь крем. Отлично, морщины вокруг глаз почти незаметны. На косметику сил нет. Хотя можно румяна наложить. Уже лучше. Хорошо, меня коллеги в Тени не видели. Горящие зеленые фонари «очей» и прекрасное до жути древнее мраморное изваяние.

Твое отражение появляется за моим плечом:

– А раньше ты этого не делала.

У меня из рук выскальзывает баночка с кремом.

– Илон, грохнулась? – тут же реагирует Андрюха.

– Не дождешься, Смирнов! – отвечаю на автомате.

Я вижу тебя, поворачиваюсь. Прижаться боюсь: ты исчезнешь, если я попытаюсь тебя коснуться. Но ты сам обнимаешь меня. Ты настоящий, ты рядом! Провожу пальцем по едва заметному шраму под правой бровью. Ты рассказывал, что это след от падения в детстве. Глажу складочки у рта. Ты улыбаешься, как тогда.

– Здравствуй, родная!

Можно прижаться к тебе. Боюсь заплакать. Я так долго ждала.

– Ты вернулся!

– Нет. Я умер. Нам дали время.

– Время? Дали?

– Ты забыла, Геля?! Мы должны попрощаться. Мне пора уйти навсегда.

– Нет, я не могу без тебя! Нет, я не согласна!

Ты серьезно смотришь мне прямо в глаза.

– Я тоже люблю тебя. Всегда любил и буду любить. Но я мертвый, а ты живая.

– Но ты же пришел?

– Геля, назови меня по имени. Помнишь, как ты меня называла?

Мотаю головой. Нет, не могу. Это запредельно больно.

– Родная, пожалуйста, как меня зовут? Ты не забыла? Прошу тебя. Без имени я растворюсь в эфире, исчезнет память обо мне.

– Это шантаж.

– Да. И все же скажи, как меня зовут.

Не могу говорить, горло немеет, но язык действует самостоятельно.

– Иван Николаевич Серов. Родился в 1914-м в Москве.

– А как ты меня смешно называла?

У меня слезы льются двумя ручьями, да и леший с ними!

– Ивасик, – выдавливаю из себя.

– Молодец, а еще как? – ты не отступишься, знаю.

– Ванятка, Иванушка, Ванечка, Ванюша.

Вот-вот завою от боли. Он останавливает меня:

– Давай я больше не буду безликим «ты». Зови меня по имени, как раньше: Иваном, Ваней. Хорошо?

Киваю. Сил говорить нет. Я найду тысячу имен и прозвищ, чтобы он оставался живым. Ваня вытирает мне слезы ладонью. Я чувствую, как загрубела кожа на ней.

– Геля, родная моя. Я скучал.

Я чувствую силу твоих рук. То ли ты стал выше, то ли я усохла.

– Нет, просто ты забыла. Столько лет прошло, – ты отвечаешь моим мыслям. – Теперь иди, Геля. Я вернусь, когда ты будешь одна.

Машешь головой в сторону двери:

– Кто он?

– Друг. Товарищ по работе. Ревнуешь?

– Как? Я же мертвый!

Ты прислушиваешься, потом улыбаешься:

– Правда, хороший друг.

За дверью не успокаивается Смирнов:

– Илона, ты что там говоришь? Не разобрать ничего. Тебе плохо?

– Все нормально. Сейчас выйду.

Ты разворачиваешь меня лицом к зеркалу:

– Посмотри на себя. Ты такая красивая. Знаешь, тебе идет этот хирургический костюм… – ты говоришь и исчезаешь.

Из зеркала на меня смотрит худощавая женщина слегка за тридцать. Тело болит не так сильно, как раньше, но ощутимо. Ненавижу мятую грязную форму, быстро меняю ее на свежую. Все.

Выхожу и натыкаюсь на другую мужскую грудь.

– Илон, ты что? – Андрюха удивляется и бережно поддерживает меня.

От его ладоней странное ощущение: от них идет тепло, нежность и надежность. Наверное, у людей так все и начинается. У людей…

– Илон, – начинает Смирнов.

– М-м-м?

– Выпей чаю.

– Ага…

– Поешь, а? Кости торчат.

– Это ты когда заметил?

– Нечего по раздевалкам в одном белье шастать. Ну, и под руками чувствую, – он легко проводит по спине ладонью.

– Ладно, – с трудом отклеиваюсь от него.

Бреду к столу. Пошатывает от слабости, я хватаюсь за спинку стула. Нехорошо, ведь завтра снова в бой. Моя война никогда не закончится, что бы там ни говорил Совет.

Андрей садится напротив, пододвигает ко мне тарелку с кусочком пирога. Пахнет вкусно, как от бабулиных творений. Чай мерзко сладкий, не люблю такой, но иначе сил не будет. Пью. Смирнов, как Ядвига Карловна, подпирает красивую голову рукой.

– А сам? – спрашиваю в перерыве между глотками.

– Я в это время суток предпочитаю виски. На худой конец кофе.

– Все бы тебе шуточки, Андрей. Иди вари сам, – отправляю его к кофеварке.

– Ты будешь?

– Не-а. Пока только чай. И пирог бери. Я не могу.

– Спасибо, не откажусь. – Помолчал. – Илон, посмотришь парня?

– А чего там? – я чувствую, у Мальчика все в порядке, а проклятая метка на месте.

– Да ничего, просто мне так спокойней будет. И Настя просила. Она раза три заходила, пока ты спала.

Я допила чай, и сил прибавилось.

– Пойдем, раз хотел посмотреть.

Встаю, голова кружится. Не так быстро, Геля, аккуратней, ты же никогда в Тени столько сил не тратила. Андрей с тревогой заглядывает в лицо.

– Илон, все хорошо?

– Нормально… Все со мной нормально, Андрей.

– Илона, сегодня там, – он показывает куда-то в сторону, – меня как огнем опалило. Я видел только тебя. Ты была, ну, знаешь, как на картинах рисуют: грозная богиня – вся в крови и пламени.

Опа, оказывается, он может что-то видеть. Совсем плохо.

– Андрюша, стоп. Давай без фантазий. Устал, вот и померещилась ерунда, друг мой.

Неожиданно понимаю: это правда. На сегодняшний день он мой друг. Возможно, лучший друг. Не было такого, чтобы Смирнов меня подвел или подставил. Вот такое озарение.

Идем со Смирновым в палату, входим. Проклятье, что же Мальчик так на тебя похож! Смотрю на него, и на мгновение кажется, что передо мной твой близнец или младший брат. Но какой к ляду брат? Тебе сегодня перевалило бы за сотню.

Тело у него тренированное. Ага, на лице ссадины, ерунда. Правая бровь рассечена. Обработали хорошо, но след останется. Мелочь. Голова, ага. Все нормально, я успела. Пусть поспит, ткани схватятся понадежней.

– Настя, что в анализах?

– Илона Игоревна, неплохо, – и девочка показывает распечатки. – Он быстро стабилизируется.

Еще бы, я его до краев наполнила. Так, посмотрим. Где «уши»? Я опять их посеяла!

– Настена, мой фонендоскоп не видела?

– Несу, Илона Игоревна. Вы его в операционной забыли, я забрала.

Дыхание хорошее, ребра я ему срастила, дренаж уже в принципе не нужен, но не положено так рано убирать. Пусть Андрей решает сам. Теперь живот. Печень цела. А здесь? Тоже нормально. Справится.

Да только по-прежнему на Мальчике сияет Метка. Берусь за пульс, с трудом удерживаюсь в реальности. Сегодня еще один поход в Тень – явный перебор. Странное чувство: через нашего больного проходит глубокая трещина. С чем бы сравнить? Это как перелом по типу «зеленой ветки». Кость – основа – раскололась, ее удерживает тонкая оболочка-надкостница. Такое бывает у детей, а парень взрослый. Пока он в коме, разобраться не получится. Да, ждать и еще раз ждать. Меня тревожит Метка: опасности для жизни нет, но она горит слишком уж ярко.

Что я сделала не так?

Андрей, успокоенный тем, что я осмотрела Мальчика, поднимается наверх, в свое отделение, а ко мне обращается Настя.

– Илона Игоревна! Хочу поговорить с вами, можно? О нем, – она показывает на подопечного.

– Хорошо, пойдем в кабинет.

– Да нет, давайте здесь, только не при больных.

– Как скажешь.

В мертвенном свете ламп коридор кажется бесконечным переходом в другой мир. В каком-то смысле так и есть.

– Илона Игоревна, у меня странное чувство. Вот я слушаю Серова, а у него… Не знаю, как описать. Ну, будто кто-то фальшивит в оркестре, – сообщает Грин. – Не подумайте чего, это не глюки какие. Я так часто в последнее время слышу, у каждого своя мелодия звучит.

Видимо, моя внучка учит Настю не только музыке. Молодец, Лина! Улыбаюсь.

– Настен, я не думала ничего такого. Мы все разные. Если слышишь музыку, значит, так для тебя и есть. Я не против. Отдохни. Ночь длинная. Смирнов, вон, спать уже ушел.

– А вы? Домой не поедете?

– Нет, переночую в кабинете. В начале седьмого загляни, если не встану. Хорошо?

Грин кивает.

Я иду проверить свое отделение.

В палате рядом с Иващенко Леонид Михалыч. Он не оставляет своих подопечных без присмотра надолго: ему неспокойно, если не видит их. Бывает и так, что Михалыч сутки не отходит от очередного паскудника, вытащит его с того света, а через месяц на имя главврача поступает жалоба.

– Илона Игоревна, чего домой не едешь?

У меня чувство, что у него глаза на спине.

– Лень, сегодня здесь заночую. Что-то не хочется уезжать, – отвечаю ему. – Как оцениваешь перспективы? – Я киваю на Иващенко.

Он хмурится, крутит в очередной раз ручки аппарата.

– Так себе. Не думаю, что в этот раз выберется. День-два – и привет, скорее всего. Да и по анализам динамика не ах.

Если человек настойчиво убивает себя, нам ничего не сделать. Рано или поздно он добивается своего. Семью жалко, конечно, но им будет лучше. Вернее, может быть лучше.

Пока иду по коридору отделения в следующую палату, размышляю о странностях судьбы. Алкоголик не вызывает у меня симпатии или сочувствия. Но если прикажут, я ради него шагну в Тень. А потом гадаю, почему Совет знал, что мой Иван погибнет, и не позволил помочь. Впрочем, так же он поступил со многими другими. Не понимаю.

Интересно, а что чувствуют обычные люди-врачи? Надо будет аккуратно Андрея расспросить. Бывает, родственники требуют лечить получше, а уж они, мол, в долгу не останутся. Глупая история – врач работает, как умеет, деньги и принуждение не помогут.

В самом начале практики – уже не помню, какой по счету – была история. Привезли молодого мужчину с недостаточностью надпочечников. Смуглый высокий красавец-брюнет, огромные карие глаза, белоснежная улыбка. Не больной – модель с обложки. Мы сутки боролись за его жизнь. В половине шестого утра сердце не выдержало. Так бывает. Девчонки-сестры рыдали. Настоящая мыльная опера в жизни.

Утром приехали родители. Оказывается, он единственный сын. Мать в ярости орала на меня, что она точно знает, кто у него специально отключил аппарат. Несправедливо и обидно. Ей было бесполезно объяснять: ее сын приехал слишком поздно, чтобы ему помочь. Он ушел.

Как ты – к тебе я тоже опоздала.

Глава 10

Это второе декабря отличается особой жестокостью. Никогда Совет не обрушивал на меня такой волны боли. До конца дня остается несколько часов, и боюсь представить, что еще могут придумать Старшие.

Накидываю плед и открываю окно. Снег валит гуще, в Москве настоящая зима. Достаю портсигар и закуриваю. Сегодня можно. Через начавшуюся метель мерещится огромная голубая луна. Над высоткой на Котельнической ярко загорается красная звезда. И чувствую, как ты меня обнимаешь. Твой родной голос:

– Геля, мы можем три дня побыть рядом, Совет дал нам такую возможность.

Я бы все отдала, чтобы вернуть тебя навсегда. Но вот сейчас понимаю, что мне это не по силам, как бы ни старалась. Понимаю, но где-то в глубине души теплится надежда. Повторяю себе: «Ты мертв. Давно и бесповоротно». В груди словно проворачивается нож. И все же я сих пор не верю в твой уход.

– Ты мертв?

Ты вздыхаешь, прижимаешься к моим волосам, как любишь. Нет – любил.

– Да.

Этого не может быть. Ощущаю твое тепло, слышу твой голос. В конце концов, я вижу тебя, а ты заявляешь, что умер! Ну не может этого быть!

– То, что Ба говорила… Орфей… Это правда?

– Да, – твое лицо окаменело, ответ звучит коротко и сухо.

Призраки не обманывают. Надежды нет. Ты растворяешься в темноте. Сигарета потухла у фильтра, становится холодно. Луна мигает, исчезает с небосвода – остаются звезда на башне и густой снег. Я закрываю окно и слышу звонок.

– Илона Игоревна, извините, тут Серов. Нет, с нашим все в порядке, – это Настя.

Усмехаюсь, «с нашим» – ага, интересно.

– Серов, который его отец, пришел. Пытается пробиться к нему. Мы говорим, что не положено, не время. Может, объясните ему?

– Конечно, Настюша, я сейчас. Я еще не легла, так что без проблем.

По холлу перед отделением мечется человек. Он видит открывающуюся дверь и кидается ко мне. У него твои серые глаза.

– Я должен видеть сына! – рык заполняет кабинет.

На меня надвигается разъяренный мужик лет пятидесяти. В другой ситуации сказала бы, что интересный. Костюм, обувь, парфюм. Ага, похож на бизнесмена. Домой заявился, сыночка единственного нет. Мамаша уже на уши всех поставила. И этого, что передо мной, достала до печенок. Сейчас начнется очередное представление. Знаем, плавали.

– Добрый вечер. Проходите, пожалуйста, – рукой указываю на свободный стул. – Илона Игоревна Лесная, заведующая отделением. Чем могу помочь?

В два прыжка он оказывается рядом, садится за стол. У него дрожат руки, сам бледный. Ого, не играет!

– Мой сын у вас в отделении. Я его должен видеть.

– Должен, значит, увидите. Представьтесь, пожалуйста.

– Серов Николай Кириллович.

Понятно. Николай Кириллович, не мелочь какая, а лев рыкающий, ага.

– Давайте сначала побеседуем, а потом пройдем к вашему сыну. Сейчас не самое подходящее время, но мы не будем чинить бессмысленных препятствий.

О, да он на скандал настраивался. Неувязочка: ярость выплеснуть не удается. Ничего, сейчас совсем ее погасим.

– Хочу знать, что случилось с сыном. Расскажите.

Он пытается приказывать, но в голосе звучат гнев и боль.

– Мы не знаем всех обстоятельств травмы. Могу сказать, что ему повезло. Подробности операции лучше узнать у хирурга в понедельник.

Серов-старший резко вдыхает, будто всхлипывает, и неожиданно замирает. Начинаю рассказывать о тяжелом состоянии Мальчика, мотоциклетной травме. Пытаюсь без излишних подробностей объяснить, что обычно происходит в таких случаях. Простым языком, без сложных слов и терминов. Чем проще говоришь, тем лучше тебя понимают родственники. Потом идем в отделение. Бахилы, дежурный халат, и Серов-старший в палате.

Стою в ногах кровати, Настя рядом. Мальчик бледный, все-таки много крови потерял. Ничего, компенсируем. Пишу Насте в телефоне: «У нас железо в ампулах осталось? Или до понедельника ждать?» Чувствую, как у нее в кармане срабатывает вибросигнал. Немного погодя Грин отвечает: «Пару штук должны найти. Хотела завтра с утра ввести». Отправляю ей: «Умница». Она розовеет от похвалы. Как мало нам надо!

А я вдруг вижу серые рукава своего форменного платья. Это год, наверное, пятнадцатый или шестнадцатый.

Сижу у постели молоденького офицера. Хирурги опасались газовой гангрены, ампутировали ему обе ноги выше колена. От инфекции это не спасает. Он горит в лихорадке. До антибиотиков еще три десятилетия.

Мы с ним беседуем. Он пытается шутить, а в глазах страх и отчаяние. Как же его зовут? Да, вспоминаю. Его зовут Константин Георгиевич. Фамилия остается в прошлом. Больно смотреть: от него сегодня отказалась невеста. Так и пишет, что ей безногий ни к чему. Сволочь.

Костя, наконец, решается:

– А вы бы за меня замуж вышли?

– Не раздумывая.

Через три дня его не стало. Сейчас бы спасли. Возможно, ноги бы сохранили.

Я бы от тебя никогда не отказалась. С ногами, без ног, главное —живой. Но тебя нет.

Глава 11

Осторожно разворачиваюсь и выхожу из палаты. В ординаторской останавливаюсь у окна. Там валит снег. Второе декабря никак не закончится. Скорее бы. Я устала от внезапных бросков во времени, жалящих в самое сердце. За спиной кто-то покашливает. Оборачиваюсь. Так и есть, в коридоре стоит Серов.

– Можно мне завтра прийти? – спрашивает Николай Кириллович.

– Да, пожалуйста. В любое время, я предупрежу.

– А вы будете?

– Только рано утром. Извините, у меня выходные.

– Спасибо, – слово звучит коротко, сдавленно.

Он разворачивается и уходит, я возвращаюсь в кабинет. За окном через густой снег просвечивает ненормально огромная луна. Все сразу. Что сегодня происходит? До конца суток еще час.

Появляется Иван, обнимает меня, а я кладу голову ему на плечо. Оно надежное, живое. Луна бросает странные тени на его лицо. Оно знакомое и чужое. Иван покачивает меня в объятиях.

– Ты сегодня устала. Давай-ка спать.

Он так и не привык к тому, что Сестры не спят, и привычно называет наше путешествие между реальностями сном.

– Опять уйдешь, Ванюша?

– Нет, я буду сторожить твой сон до утра. Ложись, царевна, я посижу рядом.

Я проваливаюсь в темноту до того, как голова касается подушки. Меня уносит в середину декабря. Точно знаю, это 1940-й.

В начале ноября в Мурманске оперирую с профессором Мартыненко. Работы много, к вечеру сильно устаю. Хорошо, что Совет не дает Призывов. Три недели пролетают как один день, возвращаюсь в Москву, а там уже ждет новое назначение в другой госпиталь. Но сначала – наконец-то встретиться с Иваном!

Он, наверное, уже мерзнет на Цветном. Сегодня собирается познакомить меня с друзьями. Очень волнуюсь, даже руки трясутся.

С утра Ба и Ма суетятся, выбирают мне наряды. Еле успеваю отбиваться. Отказываюсь от шелковых платьев, бантов и прочих непрактичных вещей: на улице адский холод.

Выбегаю из подъезда. Из дверей керосиновой лавки на углу Лихова переулка мне машет дядя Миша. В октябре следующего года дом сгорит при прямом попадании фугаса. В подвале под ним было человек пятнадцать или двадцать, все погибнут. Это будет через год, а пока все живы.

Спешу вниз, к Самотеке. Вот восьмой дом. Чего здесь раньше только не было: и усадьба, и женская гимназия. Теперь тут педучилище. А палисадника больше нет.

Ветер сегодня дует страшный. Ваня заледенеет, пока плетусь по Садовому. Спешу изо всех сил, поскальзываюсь и едва не падаю перед четырнадцатым номером. Мы с Ба часто бывали здесь в гостях у первого хозяина, грелись у знаменитого врубелевского камина. Кому я могу об этом рассказать сегодня?

Поворачиваю на Цветной бульвар. Вон Ванечка стоит, с ноги на ногу переминается. Какая же стужа! Он меня узнает не сразу: я сегодня в модном пальто, а не в форменной шинели. Мы не виделись три недели. Я так соскучилась!

Он смеется, хватает меня за руку, и мы бежим через дорогу. Сегодня болеем за его друзей, они играют с «Динамо». Я к волейболу равнодушна, а Иван его любит.

Как-то ищу и с трудом нахожу этот зал. Старое здание красного кирпича, оно теперь окрашено в желтый с белым. Внутри больше спортом не занимаются, там едят. Странно видеть в окнах тарелки и бокалы вместо брусьев и мячей.

Потом почти бегом добираемся до Рождественского монастыря, где в коммуналке живет один из волейболистов. Мы шумной компанией отмечаем победу.

Уже поздно, пора возвращаться. Долго петляем по бывшим Знаменскому и Спасскому переулкам. Иван показывает свой дом, предлагает зайти и познакомиться с мамой. Я отказываюсь. Мне кажется, еще не время. Какой же идиоткой я была!

Перед моим подъездом Ванюша берет меня за плечи и медленно наклоняется. Я мечтаю об этом поцелуе много лет. Но Иван почему-то голосом Смирнова говорит «Все срослось!» – и тает.

Глава 12

Открываю глаза. Андрюха надо мной орет:

– У него ребра срослись! Так не бывает!

Потом прыжками мчится к компьютеру, щелкает по клавишам. На часах шесть ноль-ноль.

– Смирнов, ты не охренел ко мне в такую рань врываться?

– Смотри, они срослись! Смотри!

– Смирнов, я сплю. Иди на фиг.

Ярость и разочарование – самое малое, что испытываю. Еще немного, и разорву Андрея.

– Вставай, смотри, – и он тащит меня к компу.

– Скажи, чудо природы, как ты включил его?

– Твоим паролем «1234» пользуется половина больницы. Таких умных слишком много, чтобы не угадать. Смотри лучше снимки. Я такого никогда не видел!

– Ну и что? Ну, грудная клетка. Да, пневмоторакса и жидкости нет. И что дальше? Отлично, убирай свои дренажи. Меня почто поднимать в такую рань?

Андрюха от возбуждения начинает закипать и булькать, как чайник.

– Сама посмотри, коза упрямая! Вот, – он тычет пальцем в монитор, – вот здесь нет диастаза, а был. И костная мозоль – такая недели две или три нарастает. А тут ночь прошла. Так не бывает! Я же сам видел переломы. И рентгенолог. Уже и переделали снимок – то же самое, все срослось. Илона, ты верховная ведьма!

– Кто?

– Верховная ведьма первой реанимации. Не в курсе?

Молчу. Что ответить. И вправду, неосторожная ведьма. Раньше таких инквизиция на кострах жгла. Дура, вот кто я такая.

– Илон, ты зависла?

– Нет, Смирнов. Думаю, как бы тебя поддеть. Слишком много прозвищ, не находишь? И я спать хочу. Очень.

– Хватит чудить. Пойдем кофе пить. И это, штаны надень. Я хоть и друг, но пока еще мужчина.

– Ладно, раз уж разбудил.

Андрей деликатно отворачивается. Штаны нацепить – минутное дело. Тапки. Волосы кое-как собираю резинкой.

Смирнов наливает черный кофе. Как я люблю – крепчайший и без сахара. Научился за столько лет.

Заходит Настя:

– Илона Игоревна, я слышала, что вы проснулись. Можно я с вами кофе попью?

– Конечно, садись, у нас секретов нет. Или есть, Смирнов?

– Кроме нашей взаимной любви, других секретов нет.

Андрюха нагло подмигивает Насте, та давится кофе, хоть и понимает, что дальше шуток у нас дело не зайдет.

Мне не терпится взглянуть на Мальчика.

– Ребята, сейчас вернусь, не расходитесь, – направляюсь в палату.

Лицо чужое и родное. Иван Серов, кто ты такой? У тебя даже правая бровь рассечена в том же месте, что у моего Вани. Может, родственник? Но какой к бабуинам родственник.

После войны я долго искала семью Серовых. Они так и не вернулись из эвакуации, в их комнатах жили другие люди. Сестры с трудом узнали, что бывшей свекрови нет в живых – сердце не выдержало, когда она в один день получила похоронки на мужа и старшего сына. Младший брат растворился на просторах родины.

Воспоминания не мешают мне осматривать Мальчика. Так, фоторефлексы живые, зрачки симметричные. Мне кажется, или парень действительно пытается следить за мной? У него красивые карие глаза. Нет, Мальчик, ты меня точно видишь, но не просыпаешься. Тоже мне, Спящий Красавец. Менингеальных симптомов нет. Отлично. Так, рефлексы живые. Все в норме, но ты не здесь. Ладно, дадим еще немного времени. Все-таки была седация. И проклятая Метка на месте.

Возвращаюсь к кофе. Андрей беседует с Настей:

– Ну, так и сделай. Попробуй, чего мнешься. Не стесняйся. Или Илона, – он меня не видит, – тебя заморозила, как себя? Нечего на нее равняться.

– Смирнов!

Андрей серьезен.

– Илон, девчонки на тебя смотрят и думают, что на работе жить – это нормально. Я Насте твоей говорю, попробуй, чего душа просит. Не знаю, картинки рисовать, песни петь, в путешествия ездить. Сегодня утро воскресенья. Ты не дежуришь, но здесь ночуешь и сейчас на кухне сидишь. Девок своих жить учи, а не замораживай.

Молчу. Что сказать, для девочек Андрей прав. Для меня – нет. У меня жизнь не будет иной. Я человек-функция. Нет, не так. Функция-человек, нож мне в сердце.

– Настя, Андрей прав. Быть живой не грех.

– Но вы, Илона Игоревна, всегда учите, что работа важнее всего.

– Это когда я такое утверждала?

– Но вы так живете. И у вас, – замялась девчонка, – в общем, у вас почти все выживают. Даже самые, ну… бесперспективные. Я тоже так хочу.

Еще не хватало, чтобы эта дурочка себе жизнь испортила.

– Настя, ты так не сможешь. У тебя будет по-другому. Не хуже, иначе. Смирнов, иди к себе в отделение. Нам работать надо. Между прочим, тебе тоже смену сдавать.

Они уходят. Спать мне больше не хочется. Эх, сигаретку бы. На улице темно, никто не увидит, датчики не заверещат.

Но раздается стук в дверь. Точно не свои. Смотрю на часы: шесть пятьдесят пять. Кого нелегкая принесла?

– Входите!

На пороге Серов-старший. Что ему в такое время надо?

– Доброе утро, Илона Игоревна. Извините, без звонка.

Ночной визитер вернулся. Небритый, слегка помятый Серов-старший, видимо, не ложился. Поутру он другой: от него веет тревогой и неуверенностью. Мне интересно, как он в такое время прорвался в корпус. За сутки предположение превращается в уверенность: наша больница – это проходной двор, а не серьезное учреждение.

– Присаживайтесь, Николай Кириллович. Слушаю вас.

– Простите за неурочный визит. Мне сказали, что вы на месте.

Смотрю в глаза Серову-отцу:

– Хотите кофе?

– Не откажусь.

Он вежлив до приторности, на меня не смотрит, то и дело поправляет рукав недешевого пиджака. Ага, нервничаешь, дружок. Думаешь, я первый раз такое соло видела?! Выставляю на стол перед ним белую чайную пару. Глухо звякает о блюдце ложка. В сахарнице, наверное, все давно слежалось в камень. Мгновение любуюсь сервировкой. Бабуля бы одобрила. Так, теперь помолоть зерно.

Кофемолка у меня дорогая, ручная. Те, кто со мной не знаком, удивляются, когда первый раз видят это действо. И дома у меня старинная кофемолка, немного подправленная рукастым зятем. Зверь-агрегат, мелет быстрее и лучше современных. Даже жаль иногда, что этого почти никто не видит – у меня редко бывают гости, вернее, никогда не бывают, приходят только свои. Мысли прерывает голос посетителя.

– Илона Игоревна, я вам помешал?

– Нет. Молоко? Сахар?

– Спасибо. Черный, без сахара.

Наливаю крепкий кофе в гостевую чашку, ставлю перед ним. Беру свое «ведро» и присоединяюсь.

– Слушаю вас, Николай Кириллович. Чем обязана в такое время?

– Честно говоря, не знаю, с чего начать.

– Начните с начала, так проще всего.

Шутка стара как мир, но он немного расслабляется.

– Илона Игоревна, у нас с сыном сложные отношения.

Особо не вслушиваюсь в его рассказ о вчерашней ссоре. Я не психотерапевт, и меня это не касается, к тому же меня отвлекает телефон, настойчиво вибрирующий в кармане. Но тут среди отдельных слов неожиданно звучит «Ивасик».

– Простите, что вы сказали? – останавливаю Серова-старшего.

На полуслове он спотыкается.

– Когда?

– Да вот только что. Как вы сына назвали?

– О, извините, домашнее прозвище. Его так мать называла.

Киваю. Ладно, это ничего не значит. Чистой воды совпадение. Мобильный вот-вот выскочит из кармана.

– Илона Игоревна, у вас телефон звонит. Ответьте, я подожду, – говорит Серов.

Беру трубку, это Арина.

– Привет, слушаю.

– Мам, ты помнишь, что мы тебя с Мишей ждем сегодня вечером в галерее?

– Ой, уже забыла.

– Мы же тебя просили! – моя девочка обижается.

– Ладно, буду. Адрес скинь еще раз. Я постоянно его забываю.

Это неправда. Помню отлично, но ехать не хочу. Ненавижу пустое времяпровождение, хотя альтернатива – сидеть и от тоски выть на луну – еще хуже.

– И, пожалуйста, проследи, чтобы твоя Грин тоже пришла. Лина просила… Мам, очень тебя прошу!

Да, дело серьезное, раз Полина повторяет просьбу через Арину.

– Да, я поняла. Во сколько?

Проклятие, как не хочется.

– Начало в шесть. Адрес уже у тебя. Парковку по нашей системе заказали.

Парковки в Москве – отдельная тема. В городе их вроде бы много, но встать в центре в нужном месте – еще тот квест для любого жителя, кроме Сестер – для нас место всегда найдется.

– Можно мне к сыну? – спрашивает Серов, когда я опускаю трубку.

– Да, конечно. Пойдемте, я вас провожу.

В палате он склоняется над Мальчиком.

– Он меня может слышать?

– Да.

«Сынок, прости меня, я не хотел», – эмоции Серова-старшего летят по эфиру. Интересно, Настя тоже чувствует дисгармонию отца? Словно фальшивит треснутая фарфоровая чашка, если по ней постучать карандашом.

На мониторе сердечный ритм участился. Несомненно, Мальчик слышит. Его веки дрожат. Где ты бродишь, Серов-младший? Что случилось у тебя? Куда ты так мчался?

– Я ненадолго оставлю вас с сыном. Мы рядом. Позовите, если надо. Только ничего, пожалуйста, не трогайте.

Кивнул. Стоит, держит сына за руку, что-то тихо говорит ему. Ухожу в ординаторскую, чтобы не мешать. Грин сосредоточенно печатает. Скоро сдавать смену, истории надо дописать. Интересно, у нее же дневников быть не должно, она дежурит по анестезиологии. Опять за кого-нибудь доделывает.

– Настя, ты приглашение получила от Лины?

– Получила, Илона Игоревна. Вы тоже будете?

– Да. – Вздыхаю: лучше бы дома отдохнула. – Мне хозяйка приема только что звонила.

– Мне не хочется, – отвечает Настя. – Пустая трата времени.

Она повторяет мои мысли. Но для Лины ее визит – часть задания, поэтому говорю:

– Настя, будет невежливо продинамить. Встретимся там. – И меняю тему: – Скажи, а как ты слышишь его?

Грин сразу понимает, о ком речь.

– Илона Игоревна, в нем, как в сыне, есть какой-то разлад. Не знаю, будто солист сыграл на четверть тона выше. Ухо режет.

Она задумывается ненадолго:

– Лучше описать у меня не получится.

Соглашаюсь. Значит, у меня верное ощущение. Шаги в коридоре, Серов-старший идет от палаты.

– Спасибо, доктор. У меня вопрос. Не поймите меня неправильно, – он то ли извиняется, то ли сомневается. – Я бы хотел его перевести в другую клинику. Можно?

Серов-старший говорит и, как Иван, смотрит мне прямо в глаза. У моего покойного мужа была особая манера пристально разглядывать оппонента. Нет, это не раздражало и не смущало, но собеседник не сомневался, что скрыть правду не удастся.

У Николая Кирилловича вполне разумное желание обеспечить сыну лучшее лечение. Вот только существует маленькая загвоздка: Мальчика без меня угробят, ему нужна моя энергия и мой опыт. Ладно, будет то, что предрешено.

– Ваше право, но не советовала бы.

– Почему? – его серые глаза светлеют.

Злится? Все равно ему придется удовлетвориться полуправдой.

– Его несколько суток лучше не трогать. Он не перенесет транспортировку.

– Почему? – упрямо повторяет Серов-старший.

– Слишком обширные повреждения, высокий риск кровотечения. Я не дам разрешения на перевод в течение трех суток.

Он с сомнением смотрит мне в лицо и снова спрашивает:

– А потом?

Вот упрямец! Ладно, ты сам этого хотел.

– Давайте доживем, а потом уже будем планировать.

Серов-старший молчит, отводит глаза, потом снова сверлит меня взглядом:

– Когда я могу прийти?

– В будние дни с десяти до восемнадцати. В выходные только в часы посещения. Они вывешены перед входом в отделение.

– А вы когда будете?

– Пройдемте в кабинет, дам вам визитку. Звоните, – обычно так не делаю, но здесь особый случай.

Молча иду вперед. Он распахивает передо мной дверь. Джентльмен, жаба задери. Из верхнего ящика стола вытаскиваю карточку и протягиваю Серову-отцу.

– Позволите личный вопрос, Николай Кириллович?

– Да, пожалуйста.

– Серов Иван Николаевич, 1914 года рождения, вам кем приходится?

– Кто?

Зачем я задаю этот дурацкий вопрос? Теперь придется повторять.

– Серов Иван Николаевич, 1914 года рождения, погиб под Наро-Фоминском 2 декабря 1941 года.

– Точно не скажу. Возможно, брат деда. Вроде бы он погиб в сорок первом. Не знаю, как его зовут. Серов и Николаевич точно. Дед тоже был Николаевичем. А вам зачем?

– Извините, случайно всплыло. Подруга разыскивала родственника. Странное совпадение: вчера, нет, позавчера с ней говорили, она упоминала, и тут полный тезка.

– Спасибо, Илона Игоревна. Можно, я вам позвоню?

– Да, пожалуйста. Я номер оставила.

Он не уходит, мнется у входа, потом все же решается:

– Извините, Илона Игоревна, я хотел… не подумайте… Сегодня вечером открывается выставка сына. Я решил не отменять… В общем, я хотел вас пригласить. Мне кажется, Ивану было бы приятно.

В первое мгновение я не понимаю – почему моему Ване должно быть приятно? Ох, я запуталась в Иванах.

Серов-старший протягивает приглашение в конверте и спокойно чего-то ждет. Видимо, моего согласия. Открываю рот, чтобы отказаться, но вместо этого вылетает:

– Спасибо, я обязательно буду.

Моему собственному изумлению нет предела. Серов меж тем спокойно кивает и уходит.

Мучительный день закончился. Сейчас рассветет, и видения прекратятся до следующего второго декабря. Медленно переодеваюсь, проверяю карманы и сумочку, иду к машине. Красная «детка» греется на парковке. Прогресс, комфорт, теплое сиденье в зимнюю стужу. Замечаю, что Иван сидит в соседнем кресле.

– Поехали. Посмотрю, как вы тут живете, – весело говорит он.

– Вань, нужно пристегнуться.

Он усмехается:

– Это живым надо, а я мертвый. И видишь меня только ты. Поехали, чего стоим?

Послушно выруливаю на знакомый до боли маршрут. Иван удивляется, как изменилась Яузская улица. Он помнит, как в 1940-м строили новый Астаховский мост вместо старого. Сейчас здесь трамваи уже не ходят. За усадьбой Филипповых поворачиваю на Яузский бульвар.

Иван не одобряет мой стиль вождения:

– Геля, куда ты так несешься?

Я тащусь со скоростью сорок–сорок пять. Благо машин в снежное воскресное утро очень мало, и никто не раздражается.

Ваня разглядывает дома:

– Надо же, почти ничего не изменилось!

Я каждый день езжу по Бульварному кольцу и многого не замечаю. К тому же сквозь новые дома проступают старые строения.

Чем ближе к Покровским воротам, тем больше нового. Ванюша удивляется амфитеатру, окружившему остатки стены Белого города. Выходим к Чистым прудам.

Он нарушает молчание:

– Помнишь, как мы тут катались?

Еще бы не помнить!

– Ох, я, как дурак, думал тебя поразить, – Ваня смеется. – А ты с небрежной элегантностью меня умыла. Господи, как же это было красиво! А я ревновал к каждому, кто посмел смотреть на тебя.

– Ты тогда обо мне ничего не знал, Ванечка!

Так устроена жизнь Сестер: мы скрываем ее от людей и посвящаем в нее только мужей.

Добираемся до Мясницкой, застреваем у светофора. Впереди – Сретенский бульвар. Не люблю его. Справа вместо старых домов торчит стеклянный зуб офисного здания. Въезжаем на Рождественский бульвар. Иван молчит. Кладу руку ему на колено, мышцы зажаты: впереди родной квартал.

При виде изменившейся Трубной с очередным монстром на углу Цветного он громко выдыхает:

– Помнишь, как…

Иногда я хочу забыть, но не получается. Там, в начале Петровского бульвара в новогоднюю ночь Иван первый раз говорит, что любит меня и просит стать его женой. Нынешней молодежи будет смешно: мы один-единственный раз целовались до этого момента. На том самом месте, где он сделал предложение, сегодня стоит сияющая елка с огромными пластиковыми шарами.

– Ванечка, я бы все отдала, чтобы вернуться!

– Отказала бы?

Мотаю головой.

– Ты что, нет!

Не рассказываю ему, как много лет не праздную Новый год. Всеми правдами и неправдами закрываюсь дома.

– Только не реви, разобьемся. Вон, скорость какая!

Тащимся, как черепахи, по бульвару. Сворачиваю в сторону Каретного ряда.

Иван просит:

– Можешь заехать к нам?

Послушно вывожу машину на один из Колобовских переулков. Проезжаю мимо Знаменского храма, за ним снова налево. Останавливаюсь перед красным кирпичным домом. Мне плевать, что загораживаю проезд. Ваня выходит и застывает перед своим подъездом. У него ходуном ходит кадык. Лицо мертвое. Впрочем, он давно неживой.

– А мама? – спрашивает он меня.

Качаю головой:

– Не вернулась из эвакуации.

Если он не знает, не хочу сообщать, что Мария Анатольевна умерла от горя.

Снова делаю круг по Петровскому бульвару. Иван молчит. По Малому Каретному добираюсь до своего Лихова и въезжаю в чугунные ворота. Оставляю машину, беру Ваню за руку, и мы поднимаемся в квартиру.

В прихожей он аккуратно снимает куртку и ботинки, проходит дальше.

– Ничего не изменилось.

– Погоди, голубчик, сейчас до кухни доберешься. Там поговорим, – почти кровожадно улыбаюсь я. Знаю, зачем он туда направляется. Он всегда, приходя, просил налить чаю.

С Ванечкой здоровается рыцарь:

– Добро пожаловать, мессер Иван! Надолго к нам?

– Не очень, – отвечает мой покойный муж. Странно это звучит, когда живой Ванюша – вот он, передо мной.

Страж дома жалуется:

– Мессер, не соблаговолите ли вы уговорить вашу жену быть повеселее?

Ваня хмыкает. Думаю, это не в его силах. Ладно, разберусь потом с ябедой.

Силуэт мужа четко выделяется на фоне окна. Он смотрит на Садовое. У меня прерывисто бьется сердце. Я заново узнаю его манеру поворачивать голову, опираться на подоконник. Мне так знакомы широкие плечи. Хочется подойти и уткнуться в ложбинку на спине, обхватить его руками. Делаю шаг вперед, но он уже сидит за столом.

– Геля, наливай, я замерз.

Электрический чайник закипает быстро. Ставлю перед Ваней его чашку, бросаю пакетик, подвигаю сахарницу. Много лет держу ее полной только для него, хотя это и глупо. Наливаю кипяток. Прихожу в себя от боли: Ванечки нет, горячая вода льется на стол мимо чашки прямо мне на пальцы.

Глава 13

Возвращаюсь из Тени ближе к обеду, когда с кухни доносятся негромкое позвякивание крышек и божественный запах бабулиного пирога. Как Ба умудряется попасть в квартиру незаметно? Вот ее не было, а вот она уже накрыла на стол и кормит меня. И так – во все времена. Не понимаю.

– Мурашка, хватит прятаться, иди обедать, – зовет Ядвига Карловна.

Молчать бесполезно, она все равно меня найдет и усадит за стол. Бреду на кухню. Меня уже ждут огромный кусок пирога с капустой и горячий куриный бульон в большой белой чашке. Ба сидит на любимом месте и с усмешкой наблюдает за моей реакцией.

– Привет, Ба. Не ожидала тебя сегодня увидеть, – обнимаю ее.

На вид Ядвиге Карловне не больше шестидесяти. Как всегда, ее окутывает легкий аромат дорогих духов. Непослушная грива черных кудрявых волос с проседью и трубка с длинным чубуком в руках делают ее похожей на старую цыганку. Ежусь под властным взглядом серо-зеленых глаз.

– Ешь, бульон остывает, – она собирается поджечь табак.

– Не кури, – говорить с полным ртом трудно.

Ох уж эта трубка! Изящная дамская вещица кажется безобидной. Но причудливые спирали дыма из нее сплетаются в замысловатые узоры, от которых бабулин собеседник не может отвести глаз и выкладывает все, что знает. Уверена, не обходится и без фирменных заклятий моей Ядвиги Карловны. Интересно, что она собирается у меня выудить или скрыть от меня? Разговор явно предстоит непростой.

Ба недовольно морщится, откладывает трубку и терпеливо ждет. Оставить хотя бы крошку на тарелке – оскорбить ее до глубины души. Как в детстве, приходится доедать.

– Мурашка, не сердись!

Улыбаюсь:

– Это бесполезно.

– Что?

– Сердиться на тебя. Ты все равно сделаешь так, как тебе нужно.

Она с серьезным лицом кивает, снова тянется к трубке.

– Нет, – резко останавливаю ее.

Ба вздыхает и подчиняется. Молчим, пока я наливаю кофе в большие белые чашки. Делаем по паре глотков. Ядвига Карловна откашливается, опять вздыхает, передвигает трубку по столу и наконец-то начинает:

– Мурашка, успокоилась? Как Иван?

– Нормально…

Ба не смотрит на меня и, кажется, не слушает. Ее руки мечутся по столу, перекладывают и поправляют все, до чего могут дотянуться. Последний раз Ядвига Карловна так нервничала, когда приключилась история с Лефортом, не к ночи будь помянут.

Но своим вопросом она попала в точку. Все вроде бы хорошо, но меня не покидает ощущение разлада. Мертвый Иван словно боится касаться меня, крошечное мгновение медлит каждый раз перед этим. Нам отпустили так мало времени, а он то и дело исчезает. Что происходит? И к чему такая щедрость Совета? Какую плату они потребуют за свою доброту?

– Нормально? А я думала, ты довольна. Знаешь, как нам трудно дается твое прощание? – пальцы Ба крепко сжимают чубук.

– Да, спасибо, все хорошо. Он… грустный очень. И какой-то испуганный и отстраненный.

Вот оно, то самое слово. Иван пытается не подходить ко мне близко, будто боится чего-то. Это почти незаметно.

Бабуля молча теребит завязки кисета. Сегодня ей не удается спрятаться за табачным дымом.

– Я бы хотела поблагодарить Совет за щедрую возможность.

Она словно ждала этих слов и наконец-то поднимает на меня глаза. Не пойму, что прячется в их глубине. Страх? Беспокойство?

– Вот и славно, мурашка! Налей мне еще кофе.

Она одобрительно наблюдает, как я кручу ручку медной кофемолки, с видимым удовольствием вдыхает аромат.

– Надо же, сколько лет прошло, а она все работает. Помнишь, где мы ее купили? – она показывает на старинную мельничку.

Мотаю головой:

– Не-а.

– В лавке тетушки Анны! Ты что, забыла?

Стоит мне отвлечься, как по кухне плывет запах голландского табака. Ох, я и не заметила, как она запалила трубку.

– Геля, мы столько лет покупали кофе у вдовы Бауэр! – бабушка возмущена.

Вместо поднимающейся пенки в джезве вижу, как пожилая седовласая дама распекает приказчика. При нашем появлении она оборачивается. Приятное моложавое лицо, волосы собраны в аккуратную прическу, большие глаза строго смотрят на меня.

– Guten Tag, Frau Bauer! – говорит Ба.

Серые спирали дыма дисциплинированно уходят в вытяжку. Да, изрядно нервничает моя бабуля сегодня. С чего бы?

– Вспомнила, мурашка? – интересуется она.

Киваю. Даже странно, как можно запамятовать, я ведь столько раз была у госпожи Бауэр в гостях.

– Анна – одна из двенадцати Старших.

Ба затягивается, выпускает новые колечки дыма, внимательно следит за ними. Я ее не тороплю.

– Анна говорила, что со временем мертвец превращается в монстра, его не стоит привечать. Поэтому и грустить вечно, как делаешь ты, нельзя.

Ба смакует густую темную жидкость, а мой кофе остыл и горчит.

– Был у Анны еще один талант. Она видела, как бы это получше сказать, изнанку или истинную суть неживых вещей. Оттого и умела их восстанавливать. Нет, нарастить отсутствующий кусок у нее не получалось, но вернуть на место отбитую ручку дорогой чашки или избавиться от трещин в стеклянном фужере она умела. Помнишь, мы ей битый фарфор иногда приносили?

Ба снова молчит. Жду продолжения. У нее никогда не бывает рассказов просто так.

– К чему я это, мурашка… – она скрывается в клубе дыма. – Много лет назад наша Анна исчезла.

– Как это? От Города и Совета скрыться невозможно.

– А вот так. С вечера была дома, а утром след простыл. Ох, с ней всегда было трудно. Она частенько поступала так, как считала правильным. Мне кажется, из-за собственного упрямства она не встретила Избранника и не родила дочь, а ведь Городу не хватает Сестер… В общем, в один прекрасный день Анна исчезла с горизонта. Совсем.

– Как это, Ба? Вы ведь наверняка ее искали? Неужели никаких следов?

– Не поверишь, никаких. Правда, через несколько лет после ее исчезновения стали доходить слухи с юга, что там появилась женщина, очень похожая на Анну. Приехала она с каким-то офицером. Но сколько ни пытались выяснить, что да как, ничего. Полная тишина.

Я представляю старую Анну Бауэр с молодым офицером. В бабулиных глазах пляшут чертики:

– Нет, на вид ей было не больше восемнадцати. Ты же знаешь, для нас возраст – условность: сегодня семьдесят, завтра двадцать.

– Ба, почему остальные Сестры ничего не знают?

– Это не моя тайна, и даже не тайна Совета. Так решил Город.

По спине пробегает холодок. Завитки дыма исчезли. Ба тщательно выбивает трубку, снова вздыхает.

– Геля, Совет сбился с ног, чтобы тебе помочь. Будь хорошей девочкой, выручи нас. Найди следы Анны. Пожалуйста!

– Но зачем? – удивилась я. – Ее уже столько лет нет. Зачем она вам вдруг понадобилась?

Ба я бы поверила, но члену Совета Ядвиге Карловне ни за что.

– С тех пор, как она пропала, нас, Старших сестер, одиннадцать. Город растет, мы не справляемся. Нам нужна двенадцатая. Если она жива, она должна вернуться. А взять на ее место другую Старшую мы сможем, только если она погибла…

Я помолчала.

– Хорошо, но почему я? У меня ни таланта, ни опыта поисков нет.

– Город считает, что это можешь сделать только ты. Больше ничего не знаю.

По-моему, Ба рассказала не все, но и на этом спасибо. Не могу удержаться, ворчу, но все же соглашаюсь помочь Совету:

– Хорошо. Когда приступать?

А как иначе я могу поступить? Просьба Совета равносильна приказу. Тем более что они действительно вернули тебя. Пусть на три дня, но ты со мной.

– Прощайся с Иваном и действуй.

Я вдруг поняла, что подписалась непонятно на что. Пойди туда, не знаю куда.

– Да, совсем забыла, – невинно добавляет Ба, – похоже, у твоей Насти Грин есть талант Сестры. И Лина это подтверждает.

Хрен редьки не слаще, только этого еще не хватало.

– Ба, разве это возможно, чтобы обычная человеческая женщина стала Сестрой!

– Не тебе об этом рассуждать! – вместо бабушки передо мной грозная Старшая Сестра Ядвига Карловна. – Ищи Анну. А поможет тебе эта книга. Я отметила важные места.

Я ожидала увидеть «Молот ведьм» или старинный гримуар. Но она кладет передо мной потрепанный том в зеленом кожаном переплете. Золотые буквы на обложке давно стерлись, наружу торчат разномастные закладки. «История российского флота» – это еще зачем? Где море и где Москва?

– И вот еще что, – Ядвига Карловна по-прежнему официальна, – сегодня обязательно поедешь на выставку. Это тоже приказ.

Она через стол перебрасывает неизвестно как оказавшийся в ее руках конверт с приглашением, который мне дал Серов. Пришла моя очередь вздохнуть, вытаскиваю открытку. «Приглашаем Вас… начало…». Дохожу до адреса и смеюсь до слез. Выставка оказалась той самой, на которую меня пригласили дочь с зятем, и куда ехать совершенно не хотелось.

Вот как же все может перемешаться в жизни. Скажите на милость, что общего может быть между Серовыми, два века как пропавшей из виду Анной Бауэр, Настей Грин, моим покойным Иваном и российским флотом? Нет, моя жизнь окончательно превратилась в фарс.

Смотрю на часы. Времени в обрез, чтобы привести себя в порядок и одеться. «Прилично», – подчеркнули Арина и Лина, придется потрудиться.

Глава 14

Слышу, как спорят Иван и Зиновий, – никак не могут прийти к единому мнению, что уместней – брючный костюм или черное облегающее платье. Я тем временем заканчиваю макияж: чем естественней выглядишь, тем больше тратишь на него времени. Раньше меня бы назвали блудницей, теперь без этого выходить в свет все равно что без одежды.

Пытаюсь застегнуть непослушный замок цепочки.

– Геля, давай помогу.

Иван легко справляется с упрямыми звеньями, прислоняется лбом к моему затылку. Я чувствую его боль. Когда он отстраняется, беспощадное бабкино зеркало отражает странное выражение его бледного лица с темными кругами под глазами.

– Все, не мешаю, – Иван исчезает, а я не успеваю его поблагодарить.

Надеваю туфли на высоченной шпильке. Ненавижу каблуки! Увы, сегодня без них не обойтись. Теперь, наверное, у нас с Ваней глаза были бы на одном уровне. Кто только придумал этот пыточный инструмент. От подъезда до машины, от машины до галереи – всего пара шагов, не испорчу красные подошвы. В багажник бросаю любимые мягкие ботиночки. После вечера мучений ноги будут благодарны.

Снегопад усиливается, переходит в настоящую метель. Машины еле ползут по заснеженным улицам, подолгу застревают на светофорах, есть время подумать.

Раз за разом я пытаюсь собрать паззл, в котором не хватает фрагментов. Чем дольше думаю о событиях прошедшего дня, тем тревожнее становится. Ядвига Карловна в своем репертуаре – озадачила и скорее всего умолчала о главном. Еще это странное выражение на лице Ивана, голодное что ли. И где он сейчас? Да я вообще бы никуда не пошла, чтобы побыть с ним рядом. Мы транжирим время: за целый день я его видела – сколько? – два, три раза? При каждом появлении он так быстро исчезает, словно боится. Но чего?

Задумалась, и на повороте с Комиссариатского моста10 меня заносит. Лет сто такого не случалось… Под свежим снегом оказывается голый лед, «детка» идет юзом, и мы едва не тараним грузовик на встречной полосе. Вижу, как побелел водитель в кабине. Да что там, я сама напугалась.

Второй раз нас с красной «деткой» крутит на Овчинниковской набережной, и мы встаем поперек дороги. Повезло, за нами никого нет. Выхожу из машины. Ни льда, ни снега на асфальте. С трудом до меня доходит, это Город пытается предупредить об опасности, он боится за мою жизнь. Что может угрожать Сестре? Мучительно размышляю весь остаток дороги.

В галерее толпа народу, смех и приветствия. Ко мне пробивается Миша, по-родственному прикладывается к щеке.

– Здравствуй, Илона. Удивила. Я проиграл девчонкам шоколадку: ставил на то, что ты снова не приедешь. Твоя Настя тоже здесь.

Подходит Арина, вручает мне бокал шампанского и со словами «пойдем-пойдем» тащит в дальний угол, где нас никто не услышит. Она кажется то ли смущенной, то ли озадаченной.

– Мам, – тихо говорит она, – мы не знали, что… Миша боится, ты рассердишься.

– А почему я должна сердиться?

– Понимаешь, – она заговорила быстрее, – произошло несчастье. Художник разбился на мотоцикле. Мы только сегодня узнали, что он к тебе попал. Вот.

– И что?

– Его отец – Мишкин друг детства. И он, Мишка, не хочет, чтобы ты подумала, что мы… что он… В общем, он боится, что ты рассердишься, если мы тебя познакомим с Колей, чтобы тот тебя за сына попросил.

На мгновение замираю, представляю, как выглядит испуганный Мишка: я макушкой ему едва до середины груди достаю.

– Ариша, у меня на сегодняшнее мероприятие два приглашения. Одно от вас, второе от Серова-старшего.

Ее глаза округляются от удивления, потом она облегченно выдыхает и кому-то машет рукой.

– Ох, мне этот Мишкин друг весь мозг вынес. Понимаешь, он все время ссорится с сыном. Ваня прекрасный парень: умный, воспитанный, талантливый. Не пойму, что они делят.

Из толпы выныривают ее смущенный муж и старший Серов.

– Илона, – говорит Михаил, – я хочу тебя познакомить с Николаем…

Он запнулся, видимо, забыл отчество.

– Кирилловичем, – помогаю ему.

После секундной паузы мы вчетвером смеемся. Я протягиваю Серову-старшему руку:

– Добрый вечер, Николай Кириллович!

– Можно просто Коля.

Теплая рука уверенно сжимает мою ладонь.

– Видите, мир тесен, – улыбаюсь. Его глаза так похожи на серые глаза моего Ивана.

– М-да, странно получилось, – облегченно констатирует Миша. – Коля, я бы посоветовал ее слушать. Она настоящая волшебница.

После таких слов стараюсь незаметно сделать страшные глаза зятю. Реклама Сестрам не нужна.

– После всего этого безобразия ждем вас обоих на ужин для своих. Да, Илона? Николай? – настаивает зять.

Я бы с удовольствием удрала домой, чтобы провести остаток вечера и ночь рядом с Иваном. Увы, как бы не так.

– Спасибо, что пришли, – благодарит Коля-Николай.

Чувствую, как в его волны тревоги вплетаются нотки надежды – что ж, если отец хочет верить в выздоровление сына, я не возражаю. Но мне не нравятся отчетливые оттенки лютого одиночества и тоски, лучше бы без них.

Больные и родственники частенько ведут себя странно. Одни при встрече кидаются тебе на шею, другие делают вид, что вы незнакомы, и переходят на противоположную сторону улицы. И отголоски чувств у них бывают странными…

Сквозь толпу спешит Лина. Она, как и я, ловит плывущие над людьми настроения.

– О-о-о, – одобрительно произносит внучка, оценив мой внешний вид. – Можешь, когда захочешь.

– И тебе привет, – отвечаю ей.

Дипломатический поцелуй щекой, на ухо она шепчет:

– Все нормально?

Так же тихо сообщаю:

– Да.

Вслух произношу:

– Здравствуй, драгоценная моя!

– Ты еще не видела?

Картины от меня закрывает гомонящая публика.

– Лина, я посмотрю, когда все уйдут. На ужин много народу останется?

– Нет, папа просил, чтобы были только свои. Еще будет Леший и твоя Настя.

– Как, доктор Грин тоже здесь? – удивляется стоящий рядом Серов.

– Да, Илона часто приводит своих подопечных.

Моя внучка врет и не краснеет. А ведь это первый раз, когда смешиваются больница и семья. Миша зовет Лину и невольно прерывает нашу беседу. Для владельцев выставка – всегда трудно и хлопотно, особенно если дебютирует свежеиспеченный талант. Впрочем, для моей девочки это привычная работа и призвание.

– Илона Игоревна, я постараюсь не задавать вопросов о перспективах выздоровления моего Вани.

– Спасибо. Ничего нового я бы вам не сказала.

Он просит меня:

– Пожалуйста, не убегайте. Я здесь никого не знаю, кроме Мишиной семьи. Честное слово, я не подозревал, что это с вами он хочет меня познакомить.

Чувствую грусть в его голосе. Ничего удивительного, он принес беду с собой. Наверное, как и я ношу повсюду свое горе.

– Николай Кириллович, все хорошо. Я пойду поздороваюсь с Анастасией Сергеевной, – вежливо улыбаюсь, пробираюсь к девочкам. Они увлеченно что-то обсуждают с приятным молодым человеком.

– Илона, познакомься: это мой друг Алексей, – представляет его Лина, и я приветливо киваю.

Глава 15

Наконец гости расходятся по домам. Я могу без спешки все рассмотреть. Долго стою перед картинами: море, облака, взлетающая над волнами пена. А еще в маринах Серова-младшего восходы и закаты, розовые города и старинные корабли.

В приглушенном свете море на картинах как живое. Кажется, мы с Иваном стоим на высокой скале, внизу бьет прибой. Впереди, куда ни глянь, вода. Ветер треплет волосы. Пряно пахнет водорослями, солью. Солнце одним краешком коснулось горизонта, не понять, то ли рассвет, то ли закат. За спиной шелестит сухая трава. Где мы? Крым? Нет. Кавказ? Португалия? Испания? Нет, не то.

Ты держишь мою руку. Вижу любимый профиль. Помню, как ты улыбаешься одними уголками губ. У нас не было времени проверить, появится ли морщинка. Все равно хочу разгладить пальцем эту складочку.

– Геля, ты всегда мечтала побывать на море. Вот, любуйся.

И снова в груди кто-то проворачивает ритуальный нож. Боль то ослабевает, то усиливается, я живу с ней почти век. Тоска моя не по его объятиям и поцелуям: тоска по тому, что больше нет мужчины, с которым можно не притворяться, быть слабой и глупой, быть самой собой. Я медленно умираю без тебя, Иван. Я схожу с ума по мертвецу.

– Мне столько тебе сказать надо, – спазмы в горле мешают мне говорить.

– Прекрати, не плачь. Успеешь рассказать. Нам дали время, – Ваня не поворачивается, только сжимает мне пальцы до боли. Как в том ноябре, когда прощаемся навсегда. Сегодня у Ванюши руки загорелые до локтя. Мы смеялись над этим в нашем единственном июне.

– Краска потечет, – говорит Ванечка и снова исчезает. Проклятье, не понимаю, он скрывается от других или от меня.

Я пытаюсь сбежать к единственному, кого давно нет и больше никогда не будет. Наверное, эту боль люди называют одиночеством.

Откуда-то появляется дочь, протягивает чистую салфетку и говорит виновато:

– Ты все-таки обиделась? Честное слово, я не знала, что Миша тебя хочет с Николаем познакомить.

Мотаю головой:

– Нет. Только… Арин, его сын – полный тезка и копия твоего папы. И я не знаю, что с этим делать.

– Мам, ты серьезно?

– Какие уж тут шутки!

Она обнимает меня, пытаясь утешить.

– Когда я впервые увидел его наброски, подумал, что вернулась душа Айвазовского. Возможно, где-то здесь живет Ассоль, – подошедший к нам Мишка показывает на маленькие окошки в нарисованном домике на берегу.

– Тогда нужен фрегат с алыми парусами, – грустно шучу в ответ.

– Пойдем покажу.

Он ведет меня в хранилище – там стоит великолепная модель старинного судна с алыми парусами.

– Заказывала? – спрашивает он.

– Ой, – невольно вырывается у меня.

Неожиданно раздается голос Серова-старшего:

– Из-за него мы часто ссорились.

Поворачиваюсь. Николай Кириллович грустно разглядывает кораблик.

– Ого, —Лина в восхищении цокает языком.

– «Святой Павел»! – читаю надпись на борту, и у меня неприятно сжимается под ложечкой. Пару часов назад я видела этот корабль на гравюре в бабушкиной книге. Что за совпадения, в которые я не верю?

Корабль длиной менее метра. Корпус, мачты, паруса, такелаж – все маленькое, но такое настоящее. Возможно, на подобном судне ходят лилипуты Свифта.

Серов-старший резко разворачивается и уходит. Видно, как ему неуютно рядом с моделью. Что его беспокоит?

– Жаль, что Коля не разрешил сегодня выставить «Павла», – задумчиво говорит Миша.

– Почему же он против?

– У Коли с Ваней сложные отношения. После того как… А, не буду сплетничать. Захочет, сам расскажет. Ну, идем за стол, а то от Арины достанется.

Глава 16

За столом шумно и весело. По лицу Лины понятно, Алексей – серьезное увлечение. Это первый мальчик, с которым она знакомит семью. Будем считать, начало смотринам положено. Ядвиги Карловны здесь нет, так что назовем ужин репетицией.

У нас с Ваней было иначе. Расписались мы в конце марта сорок первого. В январе и феврале по очереди то и дело уезжали из Москвы, встречи были редкими. В марте Ба пригласила Ивана, усадила нас за стол перед собой, грозно посмотрела и постановила:

– Ничего не хочу слышать. Завтра чтобы пошли в ЗАГС!

Вот такие смотрины и сватовство. С Ядвигой Карловной спорить себе дороже. Я думаю, бабуля пошла против воли Совета. На следующий же день мы подали заявление на Неглинной, где через пару дней нас расписали. Белого платья, фаты, колец и прочего у меня не было. И все же я улыбаюсь, погруженная в прошлое, и упускаю момент, когда гости расходятся. За столом остаются только самые близкие, если не считать Серова-старшего и Настю.

Лина приглушает свет и просит Грин спеть. Неизвестно откуда в руках Алексея появляется гитара. От голоса Настены словно вспыхивают и гаснут звезды, пажи влюбляются в принцесс, рыцари сражаются с полчищами врагов, плывет под алыми парусами «Святой Павел». Волшебство заканчивается так же неожиданно, как и началось. Мы молчим за столом, пока развеиваются грезы.

Миша говорит:

– Господи, Настя, ты могла бы заткнуть за пояс мифических сирен!

Он пока не знает, что Настя и есть молодая Сирена.

Когда очарование рассеивается, Грин прощается и уходит. На часах половина одиннадцатого, она устала после суточного дежурства.

Алексей, которого Лина называет Лешим, беседует с мужчинами. Лина наливает мне кофе и невинным голосом спрашивает:

– Тебе понравился Николай?

Я выговариваю внучке:

– Как так можно! Ты же знаешь, что у нас…

Та смеется и бойко отвечает:

– Бабуль, ты в каком веке застряла? Это Избранник один, а мужчин – сколько захочешь.

– Лина, это неприлично! – шиплю ей, чтобы не услышал Алексей.

– Геля, неприлично и непрактично красивой женщине грустить в одиночестве! – срезает меня внучка.

– Лина, это что за новости? И прекрати называть меня Гелей! – я оскорблена до глубины души.

– Геля, – говорит любимая упрямица с нажимом, – это не новости. Всегда так было. Ты думаешь, у твоей драгоценной Ба после деда никого не было?

Мой мир рушится. Я растеряна и ничего не понимаю. А как же Избранник, он же единственный мужчина? Это все неправда?

Лина смягчается, целует меня:

– Бабуль, ты у нас особенная. Таких больше нет. – И кусает напоследок: – Только ты и Ярославна.

Почему-то сравнение с княгиней из «Слова о полку Игореве» меня не радует. Лина убегает, а ко мне подсаживается Арина. Мы еще пьем кофе. Кручу на блюдце белую чашку. Арина останавливает мою руку, и фарфоровая «карусель» затихает.

– Мам, – она почти шепчет, чтобы не слышали наши кавалеры, – Лина говорит правду. Твое одиночество вызывает вопросы. Многие интересуются тобой.

Похоже, она давно хочет обсудить эту тему, но не находит повода.

– Правда, сколько можно маяться одной. Папа ушел очень давно, а ты болью держишь его душу здесь. Сколько еще будешь мечтать о несбыточном? Ты думаешь, никто не замечает, как ты проваливаешься в прошлое? Мам, мы не знаем, как тебе помочь.

Я-то думала, моя беда никого не волнует, а в ее голосе звучит тревога.

– Арина, мне всегда казалось, что только так и правильно.

– Мам, «правильно» и «неправильно» каждый сам определяет. Но твой выбор угрожает остальным Сестрам и Городу. Я так думаю. Сходи к психологу, как делают люди. Или с Ядвигой Карловной посоветуйся.

Я не рассказываю, что Ба сегодня со мной тоже говорила на эту тему.

– Мам, если будешь так продолжать, или сойдешь с ума, или у тебя сотрут память. Другого не дано.

Рассказываю Арине, что второй день вижу и ощущаю ее отца, о просьбе совета найти Анну Бауэр и о странном Призыве, когда я исцелила Мальчика, а Метка не исчезает.

– Зачем глупым старухам нужна вся эта суматоха? – задаю в конце рассказа почти риторический вопрос. Даже не Арине – себе.

Но Арина отвечает:

– Ну-ну, не такие уж они старые и глупые. Вот, смотри, – дочь водит пальцем по столу, будто рисует схему, – здесь ты, тут папа, вот Серовы и, наконец, Настя. Очевидно, что она – начинающая Сирена.

Киваю. Мне давно так кажется, хотя ее пение сегодня я слышу впервые.

– Теперь смотри вот сюда, – Арина с силой стучит пальцем по квадратику, изначально обозначавшему меня, – ты в центре всего. Все происходит то ли из-за тебя, то ли для тебя.

– Да ладно! Прямо теория всемирного заговора получается, – я откидываюсь на спинку стула.

– Мам, как хочешь. О Сирене не забывай. Сейчас Настя единственная с таким талантом. Конечно, если ее пробудить. Если бы она не была врачом, были бы разные перспективы. А ты ей так капитально мозги поправила, что теперь талант она может тратить только на лечение. Ее голос – маяк для заблудившегося. Ну, и для красоты иногда петь будет, как сегодня.

– Она погибнет в Источнике во время инициации, человек не может этого пережить!

– Как знать, – тихо отвечает Арина.

Мужчины, проводив Алексея, возвращаются к столу. Все, теперь не пооткровенничаешь. Да и домой пора: на часах уже половина первого.

Четвертое декабря. Как обещали синоптики, за окном метет пурга. Ладно, от Пятницкой до моего дома недалеко, минут пятнадцать, пусть двадцать по такой погоде. Ноги ломит нещадно. Я давно не надевала высокие каблуки. Какими бы удобными ни были туфли, долго на пальчиках не проходишь.

Я прощаюсь:

– Хозяева, спасибо за приятный вечер! Пора и честь знать.

Со мной собирается уходить Серов-старший. Не понимаю, о чем они с Мишей спорят у вешалки. Больше всего похоже на сражение за мою дубленку. Выигрывает Николай Кириллович. Обряд надевания даме пальто в его исполнении выглядит куртуазно.

Красная «детка» стоит у входа в галерею. Снег валит крупными хлопьями и тает на проезжей части. Под утро здесь проедут коммунальные машины с антиобледенителем, и днем гадкая жижа выползет на тротуары.

Открываю багажник. Вот оно – мое благословение. Сажусь на край и с удовольствием надеваю мягкие ботиночки. Ноги чувствуют себя как в раю. Если бы не мужчины рядом, я бы стонала от удовольствия.

Ко мне подходит пара элегантных туфель на тонкой подошве. Обувка совсем не по сезону. Поднимаю глаза. Конечно, это Серов-старший. Он протягивает руку, помогает выбраться из багажника. Думаю, что сегодня ему будет трудно добраться до дома: недавно Алексей жаловался на сбой в работе такси.

– Николай Кириллович, давайте я вас подвезу.

Надо хотя бы иногда вести себя по-христиански. Правда, не знаю, где Серов живет, но это неважно. Я немного горжусь собой: аттракцион доброты в полном разгаре.

Мы садимся в машину, он называет адрес. Это в соседнем квартале от меня. Отлично, не нужно будет долго кататься по городу.

Когда выезжаю с парковки, осознаю, что в дороге так или иначе придется разговаривать. А я этого делать не хочу, но будет невежливо молчать.

– Илона Игоревна, спасибо за доброту. Вас, наверное, дома ждут муж и дети, – прощупывает обстановку Серов-старший.

Смирнов, теперь Серов. Далось им всем мое семейное положение.

– Извините, видимо, я сегодня выпил лишнего, – он правильно понимает мое молчание.

– Я вдова.

– Простите, не знал.

– Ничего страшного.

Он представить не может, сколько лет после этого прошло. Разве тоску измерить днями или часами?

– Знаете, Илона Игоревна, мне Миша много о вас рассказывал.

– Не сомневаюсь. Мы практически с детства дружим с его женой.

Не сказала ни слова неправды. Ликуй, Лесная мать.

– А вы как давно Михаила знаете?

– Со второго класса.

Разговор затухает. Зачем-то въезжаю на Чугунный мост11 и ухожу налево на Болотную. Мне так нравилось проходить под ажурными арками его предшественника, так похожего на Крымский.

Смотрю на Водоотводный канал. Как же заливало Замоскворечье, пока его не построили – едва ли не каждый год! На Царицыном лугу, сейчас это Болотная площадь, когда-то казнили Пугачева. Мы с бабулей не ходили, нам не нравились кровавые зрелища. Других, кстати, и не было. Почти.

– В конце восемнадцатого века Брюс распорядился продавать здесь зерно. С его легкой руки на Болотной площади надолго поселился рынок. Ой, это я вслух говорю?

Чувствую улыбку Серова.

– Почему он так распорядился?

– Место пустовало. Вот Яков Александрович и приказал. Удобно было: по каналу баржи подходили, по дорогам продукты подвозили на телегах. Чем только не торговали! Даже каменный Гостиный двор стоял. Лабазы и до войны еще были, до Великой Отечественной. Поговаривали, здесь Центральный рынок построят, но не сложилось.

– Надо же, никогда не думал. Площадь и площадь. А Яков Брюс – тот самый, что Сухареву башню построил?

Смеюсь:

– Не-е-ет! Это его внучатый племянник. К сожалению, последний в роду. А тот, о ком ты, ой, вы говорите, это Якоб Вилимович.

Глажу свою подвеску на цепочке, подарок «того самого» чародея Брюса. Бесценный друг, как часто я тебя вспоминаю! Ба говорит, мы слишком поздно встретились, а были бы хорошей парой. Верю, возможно. Вечная память!

– Слушай, давай уже на ты, – внедряется в воспоминания голос Серова-старшего.

– Да, с одним условием. На работе только по имени-отчеству.

Я уже останавливаюсь перед его домом в Большом Сергиевском переулке, когда он говорит:

– Не могу в пустую квартиру возвращаться, давай на Чистых прудах кофе выпьем. Я неплохое ночное кафе знаю.

В голосе звучит неподдельная мука. Наверное, я тоже бы так говорила, если бы была человеком. Не похоже, что он всегда вот так откровенничает с первой встречной. Неужели Совет усилил боль Серова, чтобы он поделился со мной частью своего душевного груза?

Точность расчета Сестер поражает, древние вороны виртуозно вмешались в отцовские чувства перед встречей со мной. И нам обоим не отказаться. А может, я все выдумываю?

Снова «детка» пробирается по заснеженным улицам. Москве к лицу новенькая белая шубка. Жаль, к утру от зимней свежести ничего не останется.

Нарядная елка у Чистых прудов радостно переливается огнями. Прокат коньков закрылся, прожекторы выключили, но люди продолжают кататься. Я бы прогулялась, но вспоминаю о свежих сугробах и тонкой подошве туфель Серова.

В переулке останавливаюсь перед «Не грусти!». На вывеске приветливо мерцает неоновая чашка с кофе. «Открыто с 23.00 до 06.00. Добро пожаловать полуночникам!» – читаю надпись и улыбаюсь.

Я знаю, почему заведение работает только в это время. Его хозяева и сотрудники – призраки, которым дозволено появляться в реальном мире исключительно ночью. Когда кафе только появилось, из-за близости к Чистым прудам кто-то из посетителей пошутил, что хозяев обязательно должны звать Лиза и Эраст. Единственная официантка и бариста действительно стали носить бейджи с этими именами, и других здесь никто никогда не видел.

И только Сестры знают, что это и есть те самые Лиза и Эраст, о которых писал Карамзин. Лиза утонула в пруду Симонова монастыря далеко от нынешнего бульвара. От пруда ничего не осталось, его засыпали в 1930-х. Не помню, что нынче на его месте – то ли инженерный корпус завода «Динамо», то ли какой-то проезд. Вот призраки и перебрались в центр, где о них помнят. Так что шутка посетителя была правдой, только никто об этом не знает, кроме Сестер Хранительниц памяти.

Мысленно одобряю выбор Николая: местные фантомы меняют посетителям грусть на хорошее настроение. Сейчас для Серова-старшего это кафе – лучшее место.

За тяжелой дубовой дверью тепло, вкусно пахнет кофе и корицей. Мы единственные гости заведения. Серов выбирает уютный столик поближе к горящему камину. Старинные напольные часы показывают начало второго. За окнами огромные белые хлопья торжественно кружатся в декабрьском вальсе. Трещит полено в камине, пламя отражают медные зеркала на стенах.

Лиза приносит большой кофейник. Таким пользовалась Ба в моем детстве. В чашки льется густая ароматная струя. Серов с удовольствием греет руки о горячие бока.

Я подношу чашку к губам, делаю первый глоток. Кофе хорош. Жду, когда Николай начнет говорить. Собственно, за этим он меня сюда привел.

– Знаешь, Илона, мне кажется, ты должна знать…

Слова ему даются трудно. Николай не поднимает глаз, будто на дне чашки скрывается нечто важное.

– Я женился на втором курсе. Мы с Наташей учились в одной группе…

Почти не слушаю, думаю о своем. В этом романе ничего важного для меня нет. Девочка-однокурсница, ах-любовь, ухаживания, свадьба… Видела это тысячи раз.

– …трудно. Наташа едва не умерла…

С этого момента я не пропускаю ни слова. Вычищаю чужие эмоции, мне нужны только факты. Мысленно составляю список и ставлю галочки: трудная беременность – есть, сложные роды – здесь, частые болезни маленького Ивасика – присутствуют, брошенный институт, отсутствие помощи в доме, вечно работающий муж – да, да, да. Женщина захлебывается от усталости, ей не до любви. Выжить и немного поспать – Наташа Серова ничего больше не хотела.

Когда Ивасику исполнилось три года, заботливый муж… Он действительно заботливый, но его внимание больше похоже контроль, чем на помощь. Представляю, как его жена задыхается от опеки. А может, мне это кажется. Так вот, он решает вытащить семью среди зимы на теплое море. Денег теперь хватает, можно позволить самый дорогой отель и две недели каникул.

В мешанине Колиных воспоминаний, слов и чувств мне так и не удается разобрать, что случилось. Он сбивчиво рассказывает, как его Наташа ушла прогуляться по пляжу в темноте. Звуки догоняют друг друга, смешиваются, его душит боль потери. Я так и не уловила, как его жена оказалась в море. Ее тело вынесло на берег через два дня.

– Мы с Ивасиком остались вдвоем. Знаешь, как я боюсь, что…

– Прости, ты больше не женился?

Он качает головой:

– Нет. Как я мог привести в дом чужую женщину? Ты замуж тоже не вышла. Почему?

Мне откровенничать не хочется. Пожимаю плечами:

– Не знаю. Может, не встретила того самого. Так бывает.

– Ладно, ты молодая, может, еще найдешь кого-нибудь.

Смешно, не буду его разочаровывать. Ежели почитай за сотню лет не нашла другого, с чего вдруг он теперь объявится?!

Два часа ночи. Кофе мы выпили, Николай успокоился. К сожалению, об Ивасике я узнала немногое. Может, мне это не считают нужным сообщить. Может, будет еще один вечер откровений. Мы прощаемся перед домом Серова. Он целует мне руку, но меня не волнуют его благодарность и горе.

Глава 17

Дома темно, тихо. Призрак Ивана появляется из ниоткуда:

– Слишком много мыслей. Иди спать, утро вечера мудренее!

В жизни он никогда так не выражался. Это бабулины слова…

Вот сейчас бы заговорить, но он холодным пальцем запечатывает мне губы и лишает желания спорить. Я послушно бреду в спальню, смотрю в окно на крыши бывших Знаменского и Спасского переулков: снег, фонари. Картинка почти как у Блока, только аптеки не хватает. По холодному паркету босиком возвращаюсь к кровати, заворачиваюсь в одеяло и моментально проваливаюсь в Тень.

Жаркое лето. Город розового цвета спускается к бухте. На горизонте солнце садится в море. У пирса – корабли-кораблики. И белые паруса. Ветер приносит запах водорослей.

Этот город – с картины Мальчика, и мы с Иваном гуляем здесь. Белые двухэтажные домики зарумянились от солнца. Всем телом прислоняюсь к теплым стенам: они шершавые от мелких камешков и обломков раковин. Неширокие улицы утопают в зелени. Живые цветы на подоконниках, стенах, между домами, в маленьких палисадниках перед входами.

Улицы передо мной ласково расстилают вытертые тысячами ног мраморные плиты. Они тоже прогрелись за день. Скидываю обувь и шлепаю босиком. Иван крепко держит меня за руку, будто я маленький ребенок. Он ведет меня куда-то. Над городом плывут морской бриз, чайки и едва слышная мелодия.

Открываю глаза с ощущением счастья. Где я… нет, где мы бродили? Что это за место?

В пять я на ногах, собираюсь на работу. В голове складывается план на сегодня: больные, осмотры, отчеты. Жизнь всегда вмешивается в привычный распорядок, но я люблю ежеутреннюю иллюзию контроля над обстоятельствами.

В отделении, как обычно в это время, работа кипит. Тихо прохожу по палатам. Так, Иващенко. Истерзанный выпивкой организм отказывается бороться. Так, пожилая дама. Ее сегодня, пожалуй, сможем перевести.

В соседней палате новая пациентка – женщина лет сорока пяти. Информационный лист гласит: Степанова Нина Владимировна, диагноз «вирусная пневмония», поступила в половине третьего ночи. Открываю историю болезни, проверяю лист назначений. Вроде бы все в порядке, но есть острое ощущение «что-то не то». Нет, если у больной воспаление легких, то лечим мы ее правильно. Отчего же мне кажется, что здесь другое? Помечаю в блокноте вопросы, иду дальше.

Дохожу до Мальчика. Цифры на мониторе радуют: пульс, давление, дыхание. Судя по бегущим разноцветным кривым, Серов-младший пытается дышать самостоятельно. Смотрю на него. Сквозь взрослые мужские черты проглядывает беззащитный спящий малыш. На нем по-прежнему висит Метка. Да что за квест! Ивасик, почему не просыпаешься?! Записываю, что нужно сегодня сделать. Бывает, в первые сутки не все проблемы вылезают. Двигаюсь дальше.

Утренняя «пятиминутка» у главврача, как обычно, затягивается на полтора часа. Потом обходы главных и замов. В это время Мальчик едет на компьютерную томографию. Сопроводить больного с аппаратом искусственной вентиляции легких на исследование – не самая простая задача. Кроме койки с больным, доктор тянет с собой монитор, аппарат, баллоны с кислородом, чемодан с лекарствами и кучу другой мелочевки на всякий случай. Не дай бог по дороге встретить родственников! Помню, какое шоу с рыданиями и падениями на грудь пациента устроила жена, которая на поверку оказалась любовницей.

Звонит Ирочка Соколовская. Она рассказывает, что у Степановой не пневмония – на эхокардиограмме обнаружились проблемы с сердцем. Вот это уже похоже на правду, потому что не сходятся анализы, рентген и клиника, а так не бывает. К обеду будут новые анализы, тогда и решим, куда двигаться. Обсуждаем с докторами дальнейшие шаги до этого момента. Держись, Нина Владимировна!

– Кто-нибудь о ней спрашивал?

– Да, муж, – отвечает Ирочка. – Хочет подъехать после трех. Я ответила: вы будете на месте. Правильно, Илона Игоревна?

– Да, поговорю с ним.

Быстро пробегаю по отделению и ухожу к себе в кабинет писать годовую заявку по препаратам. Но едва успеваю начать, как стук в дверь прерывает мои страдания. Ага, Смирнов собственной персоной. Он, отплясывая, как Фред Астер в «Поющих под дождем», проходит через кабинет и плюхается на подоконник. Честно говоря, в таком состоянии вижу его впервые.

– Ты чего, Андрюха, грибов наелся? – комментирую его поведение.

Не спрашивая разрешения, он открывает окно и закуривает.

– Смирнов, офонарел?!

Он успокаивает меня жестом.

– Илон, я только пару затяжек. Ты представляешь…

– Немедленно потуши! А если кто-нибудь из руководства заглянет?

– Все на совещании у главврача. Сиди на попе ровно.

Сигарету он все-таки гасит и продолжает говорить:

– Я вчера был у Ольги. Так вот, Илона, представляешь, она согласна, чтобы мы расписались!

– Я бы за тебя не пошла.

– Я тебе не предлагаю. Но пришел сказать спасибо. Боялся, что пошлет она меня далеко и надолго.

– А мне-то за что?

– Ну-у… с тобой как-то все становится ясно и просто.

Мы с ним знакомы лет сто. Андрей думает, мы с ним вместе учились. Чего-чего, а внедрить человеку ложную память о Сестре Город умеет. На самом деле мы вместе пришли в эту больницу ординаторами. Он в хирургию, я в анестезиологию. Так и работаем. Смирнов даже пытался за мной ухаживать, когда только познакомились. Не всерьез, скорее развлекаясь. В шутку замуж звал.

Ольга появилась в отделении терапии через год. Андрюха увидел ее на общебольничной конференции. Скромная блондинка произвела эффект разорвавшейся бомбы. Как обычно бывает в больницах, за пламенными отношениями наблюдали все «заинтересованные» отделения.

– Скажи на милость, когда это ты с Ольгой общаться начал?

– Так я и не прекращал. Каждые выходные у них бываю. Почти.

– Ага, так и поверила.

– Правда, ей-ей.

– Ты еще перекрестись, – подначиваю Смирнова.

– Знаешь, я же дурак был, когда…

– С чего поумнел, дон Жуан недоделанный?

Он хмурится, отворачивается:

– Знаешь, я все эти годы к Ольге вернуться хотел.

Все-таки некоторые мужики – безнадежные тупицы в делах сердечных. Вот Смирнов всю жизнь любит одну женщину – свою Ольгу. И это не мешает ему ухлестывать за первой попавшей смазливой мордашкой, доказывая окружающим и себе мужскую состоятельность. Они лезут в горы, носятся на спортивных машинах, отправляются в плавание на деревянных скорлупках. Мальчики, зачем?

– Я серьезно, – он замечает недоверие в моих глазах.

– Андрей, вот скажи мне, зачем ты ушел?

Он ненадолго замирает.

– Дурак был. Думал, не нужен ей. Мы тогда закрутились совсем: работа, дом, дети. Мне праздника захотелось. Ну, идиот, устроил себе фестиваль. Оля не выдержала и выгнала меня. И была права.

Смирнов горько усмехается.

– Где гарантия, что ты и сегодня не повторишь? – спрашиваю его.

– Моим клятвам вряд ли кто-то поверит. Просто хочу попроситься назад. Мне без нее плохо.

Слова искренние, без попытки приукрасить себя. Верю Андрею.

– Илон, я задумался о нас. Мы же друзья, правда?

– Ага.

– Спасибо, – шепчет Смирнов. – Извини, если я, это, что-то не то иногда… В общем, я постараюсь больше не городить чушь.

У него в кармане дребезжит мобильный. Андрей выхватывает телефон, радостно улыбается и со словами «Я тебя слушаю, любимая» покидает мой кабинет. Даже кофе не выпил, только надымил.

Открываю пошире окно. Сегодня пасмурно, но снега нет. К счастью, жирная грязь не расползается по городу. Вдыхаю холодный воздух. Сегодня на душе хорошо, тревога почти ушла. Мысли об Иване всплывают и быстро тонут в потоке текущих дел.

Приходит оповещение: анализы и результаты компьютерной томографии загружены в систему. Возвращаюсь к больным.

Так, Степанова. Как ожидала, вот они, признаки поражения сердца. Так, смотрю в динамике. Да, все как мы не любим. Набираю Ирочку.

– Ира, ты анализы видела?

– Да. На синдром Такоцубо похоже.

– С какой радости?

– Муж говорил, что ей плохо стало после суда.

– Ира, какого еще суда?

– Муж говорил, что она свидетелем по делу проходила. Вызывали для дачи показаний в суде. Степанова сильно нервничала и ходила с температурой на заседания. А в тот день к вечеру ей стало нехорошо, она начала задыхаться. Ее и привезли. Вот.

– Давай вызовем кардиологов. Нам их заключение нужно. А потом по схеме наш любимый препарат поставим, так, лови, я тебе прислала.

Вижу, она прочитала сообщение.

– Ирочка, с дозами аккуратней! У нас его мало, но ей должно хватить.

– Да, поняла, Илона Игоревна.

Так, теперь КТ Мальчика. По заключению, с головным мозгом у него полный порядок. Что же тогда он из комы не выходит? Созваниваюсь с нейрохирургами. Они считают, что сутки у нас еще есть. Завтра определим, на самом ли деле он спит. А пока мне предстоит влить в него порцию своей силы, желательно бескровно.

В палате возле Мальчика никого нет, я беру его за руку и выхожу в Тень. Моя задача – найти его здесь и дать своей силы, а еще лучше – пробудить, вывести в реальность.

Но его нигде нет. Я быстро обегаю ближайшие тропинки, потом останавливаюсь, прислушиваюсь – не раздастся ли его голос?

Странно, раньше в нашем лесу всегда была сумрачная холодная осень с желто-коричневой мертвой листвой, а сейчас я в теплом лете. Над головой посвистывают птицы. Солнце ласково пробивается через зеленую листву. Легкий ветер качает ветки, по моему мраморному лицу пробегают тени.

И еще непривычное – на мягких дорожках нет ни колючек, ни шипов. Бегу дальше. Кусты расступаются. Лес заканчивается, и пологий спуск ведет в розовый город из картин Мальчика. А дальше до горизонта – синее море.

Контакт обрывается, а я пытаюсь понять, что все это значит? Где Мальчик? Он заблудился? Вот почему он не выходит из комы? Но что или кто ему мешает? Он что-то ищет и пока не найдет это, не вернется? На мониторе показатели в норме.

Подходит дежурная сестра, поправляет постель Мальчику.

Я смотрю других пациентов, подписываю бумаги, проверяю назначения. На часах четыре. Через полчаса больница опустеет: уйдут все дневные врачи. В окно вижу служебную парковку. Смирнов выруливает на подъездную дорожку, спешит к своей ненаглядной. Рада за него! Может, прекратится его бесконечный бег по бабам.

Сажусь за компьютер, а когда отрываюсь от экрана, за окном темно, на часах начало седьмого. В отделении тихо, мне можно уходить. Открываю дверь и сталкиваюсь с Серовым-старшим.

– Добрый вечер, Илона, – он спотыкается, – Игоревна!

– Добрый, Николай Кириллович! Вы, как я понимаю, к сыну. Сейчас вас проводят.

Зову Иру, прошу отвести отца в палату к Мальчику, прощаюсь. Надеваю куртку и медленно шагаю по больничному парку, ледок хрустит под ногами. За деревьями приветливо мигает подсветка на высотке, на небе высыпали звезды…

«Детку» с обеих сторон подпирают две пришлые машины. Влезть в нее, конечно, можно. Выехать, если сложить «ушки» зеркал, тоже удастся. Но что-то не хочется мне сейчас заниматься акробатикой, немного подожду. Открываю багажник, сажусь. Ох, как же я устала!

Появляется добрый молодец, удачно блокировавший меня справа, долго извиняется, загружается в своего монстра и отваливает. Сейчас, еще минуток пять, и я тоже поеду.

– Илона!

Бог мой, это опять Серов-старший.

– Твоя машина? – показываю на чудище рядом с «деткой».

Он кивает.

– Зачем?

– Не хотел, чтобы ты уехала. Поговорить надо. – Понятно, вчера он не все рассказал. Хочу я или нет, но сегодня буду слушать продолжение. – Давай поужинаем. Я устал, дома тошно, хочется повеситься.

Соглашаюсь. Это лучше, чем в одиночестве испытывать то, что он так красочно описал. Он называет адрес закрытого клуба недалеко от больницы, освобождает мою дверцу, и мы стартуем.

Окна ресторана выходят на реку и центр города. Мимо проплывает сияющий огнями прогулочный кораблик – островок чужого праздника в центре сумрачной жизни.

Здание новое, и домовые духи не отвлекают от разговора. Раскрываю меню. Замысловатые блюда от шефа, а попроще что тут есть? Ага, пусть будет рыба. И никакого вина: я так устала сейчас, что от него меня может унести в Тень или, наоборот, принести ту меня, что бродит в Лесу. Не самая приятная вещь для неподготовленного собеседника, когда после бокальчика в этом мире на лице «прекрасной» дамы проступает нечеловеческая морда из другой реальности.